Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом

Вопрос смерти и жизни

Душевная боль и скорбь – та цена, которую мы платим за мужество любить других[1].

Dr. Irvin D. Yalom and Marilyn Yalom

A MATTER OF DEATH AND LIFE

Copyright © Dr. Irvin D. Yalom and Marilyn Yalom, 2021

First published by Stanford University Press

Translation rights arranged by Sandra Dijkstra Literary Agency

© Чечина А. А., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Предисловие

Мы оба начали научную карьеру после аспирантуры в университете Джонса Хопкинса, где я окончил ординатуру по специальности «Психиатрия», а Мэрилин получила степень по сравнительной (французской и немецкой) литературе. Мы всегда были первыми читателями и редакторами рукописей друг друга. После того как я написал свою первую книгу, учебник по групповой терапии, я получил стипендию от Фонда Рокфеллера для работы над следующей книгой – «Палач любви» – в центре Белладжио в Италии. Вскоре после переезда Мэрилин рассказала мне, что хочет написать книгу, посвященную женским воспоминаниям о Французской революции. Я согласился, что у нее достаточно превосходного материала. Всем рокфеллеровским стипендиатам давали квартиру и отдельную студию, и я убедил ее спросить директора, не найдется ли кабинета и для нее. Директор ответил, что студия для супруги стипендиата – весьма необычная просьба, и, кроме того, все кабинеты уже распределены. Впрочем, поразмыслив несколько минут, он предложил Мэрилин занять пустующий домик в соседнем лесу, всего в пяти минутах ходьбы от главного здания. Хотя домик находился на дереве, Мэрилин пришла от него в восторг и со смаком принялась за свою первую книгу «Вынужденные свидетели: Воспоминания женщин о Французской революции»[2]. Она была счастлива. С тех пор мы стали коллегами-писателями. Несмотря на четверых детей и преподавательскую деятельность, Мэрилин писала постоянно и написала столько же книг, сколько и я.

В 2019 году у Мэрилин была диагностирована множественная миелома – рак плазматических клеток (лейкоцитов костного мозга, продуцирующих антитела). Врачи выписали ей противоопухолевый препарат ревлимид, который спровоцировал инсульт. Мэрилин чуть не умерла и провела в больнице четыре дня. Через две недели после того, как ее выписали, мы отправились погулять в ближайший парк.

– У меня есть идея для книги, которую мы должны написать вместе, – неожиданно объявила Мэрилин. – В ней я хочу описать все трудности и испытания, которые предстоят нам в ближайшие месяцы. Возможно, наш опыт будет полезен другим парам, столкнувшимся со смертельной болезнью.

Мэрилин часто предлагала темы для книг, которые, по ее мнению, стоило бы написать.

– Хорошая мысль, дорогая, – ответил я. – Идея совместного проекта заманчива, но, как ты знаешь, я уже начал работать над сборником рассказов.

– О нет-нет, об этой книге пока забудь. Ты пишешь книгу вместе со мной! Ты будешь сочинять свои главы, а я – свои, и они будут чередоваться. Эта будет наша книга – книга, не похожая ни на какую другую, потому что ее будут писать два человека, два разума. Только представь: размышления супругов, которые были женаты шестьдесят пять лет! Супругов, которым повезло встретить друг друга и вместе пройти путь, который в конечном итоге ведет к смерти. Ты бредешь, опираясь на свои трехколесные ходунки, а рядом ковыляю я – пока на собственных ногах, но таких слабых, что их силы хватает в лучшем случае на пятнадцать-двадцать минут.

* * *

В своей книге «Экзистенциальная психотерапия»[3], изданной в 1980 году, Ирв писал, что умирать тем легче, чем меньше ты сожалеешь о прожитой жизни. Оглядываясь на нашу долгую совместную жизнь, мы не сожалеем ни о чем. К несчастью, это никак не влияет на телесные недомогания, которые в последнее время мы испытываем изо дня в день, и не смягчает мысли о скором расставании. Как бороться с отчаянием? Как вести осмысленное и значимое существование до самого конца?

* * *

Мы находимся в том возрасте, когда большинство наших современников уже умерли. Каждый день мы просыпаемся с осознанием того, что наше совместное время ограничено и чрезвычайно ценно. Мы пишем, чтобы придать смысл нашему существованию, неотвратимо уносящему нас в темные глубины физического упадка и смерти. Прежде всего эта книга призвана помочь нам успешно преодолеть остаток жизненного пути, не растеряться, сохранить присутствие духа.

Хотя в основе этой книги лежит наш личный опыт, мы рассматриваем ее как часть национального диалога по проблемам добровольного ухода из жизни. Каждый надеется получить лучшую медицинскую помощь, обрести эмоциональную поддержку в семье и друзьях и умереть как можно безболезненнее. Даже мы, несмотря на все наши медицинские и социальные преимущества, не застрахованы от боли и страха надвигающейся смерти. Как и все, мы хотим качественно прожить оставшееся время, даже если для этого приходится терпеть медицинские процедуры, которые иногда значительно ухудшают наше самочувствие. Сколько мы готовы вынести, чтобы оставаться в живых? Как закончить свое земное существование максимально безболезненно? Как достойно оставить этот мир следующему поколению?

Мы оба знаем, что болезнь Мэрилин почти наверняка ее убьет. Вместе мы будем писать этот дневник о том, что ждет нас впереди, в надежде, что наш опыт и наблюдения обеспечат поддержку и утешение не только нам, но и нашим читателям.

Ирвин Д. Ялом

Мэрилин Ялом

Часть I

Глава 1. Спасительная коробочка

Апрель

Снова и снова я, Ирв, невольно прикасаюсь к левой части груди. В прошлом месяце у меня там появился чужеродный предмет – металлическая коробочка размером 5 × 5 сантиметров, которую имплантировал хирург, чье имя и лицо я уже не помню. Все началось с приема у физиотерапевта, к которому я обратился из-за проблем с равновесием. Пощупав мой пульс, врач в ужасе повернулась ко мне и воскликнула: «Мы с вами идем к кардиологу! У вас пульс 30».

Я попытался ее успокоить: «Он медленный уже несколько месяцев и совсем меня не беспокоит».

Мои слова не произвели особого впечатления. Врач отказалась продолжать сеанс физиотерапии и заставила меня пообещать, что я безотлагательно свяжусь со своим терапевтом, доктором У.

За три месяца до этого, во время ежегодного медицинского осмотра, доктор У. отметил мой медленный, неровный пульс и направил меня в Стэнфордскую клинику, специализирующуюся на аритмии. Врачи приклеили мне на грудь холтеровский монитор, чтобы круглосуточно отслеживать мое сердцебиение в течение двух недель. Результаты показали стабильно медленный пульс с периодическими короткими эпизодами фибрилляции предсердий. Чтобы предотвратить попадание тромба в мозг, доктор У. прописал мне эликвис, антикоагулянт. Хотя это лекарство защищало меня от инсульта, у него был один недостаток. Дело в том, что уже несколько лет я испытываю проблемы с равновесием. Прием антикоагулянтов означал, что отныне любое падение может стать смертельным: кровотечение просто не смогут остановить.

Доктор У. осмотрел меня через два часа после приема у физиотерапевта. Он сказал, что мой пульс стал еще медленнее, и договорился, чтобы мне снова поставили монитор, который я должен буду носить две недели.

Через две недели после того, как прибор сняли и отправили данные в лабораторию, произошло еще одно тревожное событие, на этот раз с Мэрилин: мы с ней разговаривали, как вдруг она замолчала. В течение пяти минут она не могла произнести ни единого слова. Затем речь постепенно восстановилась. «Это наверняка инсульт», – подумал я. Два месяца назад у Мэрилин обнаружили множественную миелому и выписали ревлимид – сильнодействующий препарат, который она принимала последние две недели. Вполне возможно, что инсульт вызвал именно он. Я сразу же позвонил терапевту Мэрилин. К счастью, она оказалась поблизости и приехала к нам домой. После беглого осмотра она вызвала «Скорую», и Мэрилин отвезли в больницу.

Следующие несколько часов в приемном покое стали худшими в нашей жизни. Дежурные врачи назначили томографию мозга, которая подтвердила, что Мэрилин действительно перенесла инсульт. Чтобы разрушить сгусток, ей ввели ТПА (тканевой активатор плазминогена). У очень небольшого процента больных развивается аллергическая реакция на этот препарат – увы, Мэрилин оказалась одной из них и чуть не умерла. Постепенно она восстановилась и через четыре дня была выписана из больницы.

Но на этом наши злоключения не кончились. Всего через несколько часов после того, как я привез Мэрилин домой, мне позвонил мой врач и сказал, что мне необходимо имплантировать внешний кардиостимулятор. Я ответил, что Мэрилин только что вернулась домой из больницы, и я должен за ней ухаживать. Я заверил его, что займусь подготовкой к операции в начале следующей недели.

– Нет-нет, Ирв, – ответил мой врач, – речь не об этом. Вы должны приехать в приемное отделение в течение часа. Операцию нельзя откладывать. Результаты ЭКГ показывают, что за две недели у вас был 3291 эпизод предсердно-желудочковой блокады. В общей сложности это 30 часов.

– Что именно это значит? – спросил я. Я изучал физиологию сердца около шестидесяти лет назад и не собирался притворяться, будто разбираюсь в современной медицине.

– Это значит, – сказал он, – что за 14 дней ваше сердце давало сбои более 3000 раз. Электрический импульс от вашего естественного кардиостимулятора в левом предсердии не проходил в желудочек ниже. В результате возникала пауза, которая приводила к хаотичному сокращению желудочка. Это состояние опасно для жизни и требует немедленного вмешательства.

В тот же день я приехал в больницу, где меня осмотрел кардиолог. Через три часа меня вкатили в операционную и установили внешний кардиостимулятор. Через двадцать четыре часа я был уже дома.

* * *

Сейчас бинты уже сняли. В моей груди чуть ниже левой ключицы находится металлическая коробочка. Семьдесят раз в минуту это крошечное устройство заставляет мое сердце сокращаться и будет продолжать это делать без какой-либо подзарядки в течение следующих двенадцати лет. Оно не похоже ни на одно другое механическое приспособление, с которым мне приходилось сталкиваться. В отличие от фонарика, телевизионного пульта или навигатора, которые могут не сработать, эта штуковина не должна сломаться. Ставки слишком высоки: если она отключится, я умру в считаные минуты. Я поражен, насколько в действительности хрупка моя жизнь.

Итак, ситуация такова: Мэрилин, моя дорогая жена, самый важный для меня человек с тех пор, как мне исполнилось 15, страдает от тяжелой болезни, а моя собственная жизнь висит на волоске.

И все же, как ни странно, я спокоен, почти безмятежен. Почему я не боюсь? Снова и снова я задаю себе этот странный вопрос. Большую часть жизни я был физически здоров, но в глубине души всегда мучился страхом смерти. Не сомневаюсь: все, что я писал о страхе смерти, все мои попытки принести облегчение пациентам, столкнувшимся со смертью, питал мой собственный личный страх. Но куда делся этот ужас сейчас? Из какого источника проистекает мое спокойствие, когда смерть становится все ближе?

Идут дни, и наши испытания постепенно отходят на второй план. По утрам мы с Мэрилин сидим рядом друг с другом в нашем дворике. Любуясь деревьями, мы держимся за руки и вспоминаем совместную жизнь. Мы вспоминаем наши многочисленные путешествия: два года на Гавайях (в то время я служил в армии и мы жили на великолепном пляже Кайлуа), годичный творческий отпуск в Лондоне, еще шесть месяцев в Оксфорде, несколько месяцев в Париже, длительные поездки на Сейшельские острова и Бали, во Францию, Австрию и Италию.

Насладившись этими восхитительными воспоминаниями, Мэрилин сжимает мою руку и говорит: «Ирв, я бы ничего не хотела изменить».

Я тоже.

Мы оба чувствуем, что прожили свою жизнь максимально полно. Из всех идей, с помощью которых я пытался унять страх смерти у своих пациентов, ни одна не была более действенной и притягательной, нежели идея жить без сожалений. Мы с Мэрилин не жалеем ни о чем – мы жили полно и смело. Мы не упустили ни одной возможности узнать что-то новое и взяли от жизни все, что могли.

Мэрилин уходит в дом вздремнуть. Химиотерапия истощила ее силы, и большую часть дня она спит. Я откидываюсь на спинку шезлонга. Я думаю о своих пациентах, которые страшились смерти, и о философах, которые храбро смотрели ей в лицо. Две тысячи лет назад Сенека сказал: «Не может быть готов к смерти тот, кто едва только начал жить. Поступать нужно так, будто мы уже довольно пожили»[4]. Ницше, великий кладезь афоризмов, писал: «Жить в благополучии опасно»[5]. На ум приходит и другое изречение Ницше: «Многие умирают слишком поздно, а некоторые – слишком рано. Умри вовремя!»

Хм, вовремя… это имеет смысл. Мне почти 88, а Мэрилин 87. Наши дети и внуки счастливы. Боюсь, я себя исчерпал. Я собираюсь оставить психиатрическую практику, а моя жена тяжело больна. «Умри вовремя». Мне трудно выбросить эту мысль из головы. Я вспоминаю еще одно высказывание Ницше: «Что стало совершенным, все зрелое хочет умереть. Но все незрелое хочет жить. Все, что страдает, хочет жить, чтобы стать зрелым, радостным и полным желаний, – полным желаний далекого, более высокого, более светлого».

И это верно. Зрелость – походящее слово. Зрелость – именно то, что сейчас переживаем мы с Мэрилин.

* * *

Мои мысли о смерти уходят корнями в раннее детство. Помню, я был очарован стихотворением Э. Э. Каммингса «Билли Бизон» и, катаясь на велосипеде, без конца бормотал его себе под нос:

Билли Бизон,

нет его больше на свете

вскочит бывало

на жеребца

блещущего живым серебром

всаживал пули в мишень раздватричетырепять

Иисус милосердный

был первый красавец

и вот что хотел бы я знать

как вы там приняли этого голубоглазого парня

Мистер Смерть [6]

Я присутствовал или почти присутствовал при смерти обоих моих родителей. Отец сидел всего в метре от меня, когда его голова внезапно запрокинулась, а глаза перестали двигаться. Я окончил медицинскую школу всего месяц назад: я подбежал к черному саквояжу моего шурина-врача, схватил шприц и ввел ему в сердце адреналин. Но было уже поздно: он умер от обширного инсульта.

Десять лет спустя мы с сестрой приехали к маме в больницу: у нее был перелом бедра. Мы сидели и разговаривали, пока ее не увезли в операционную. Мы немного прогулялись, а когда вернулись, ее постель была уже убрана. Остался только голый матрас. Так ушла моя мама.

* * *

Сейчас 8.30, суббота. Я, как всегда, проснулся около 7 утра, съел легкий завтрак, прошел 36 метров от дома до своего офиса, включил компьютер и проверил электронную почту. Первое письмо было следующего содержания:

Меня зовут М., я студент из Ирана. Меня долго лечили от панических атак, пока мой врач не порекомендовал ваши книги, в частности «Экзистенциальную психотерапию». В ней я нашел не только ответы на многие вопросы, которые мучили меня с детства, но и объяснения некоторым своим страхам и сомнениям. Перелистывая страницы, я физически чувствовал ваше присутствие. Я читаю ваши книги каждый день, и вот уже несколько месяцев у меня не было ни одного приступа. Мне так повезло, что я нашел вас: в то время у меня не было никакого желания жить. Но ваши книги вселили в меня надежду. Не знаю, как вас благодарить.

На глаза наворачиваются слезы. Подобные письма приходят каждый день – обычно от тридцати до сорока в день, – и я чувствую себя таким счастливым. Я несказанно рад, что имею возможность помочь стольким людям. Поскольку письмо пришло из Ирана, одного из врагов США, оно вдвойне ценно. В такие моменты я ощущаю себя причастным к всемирной лиге специалистов, всеми силами стремящихся помочь человечеству.

Мой ответ иранскому студенту таков:

Я очень рад, что мои книги были вам полезны. Будем надеяться, что когда-нибудь наши страны вновь обретут здравый смысл и проникнутся состраданием друг к другу.

С наилучшими пожеланиями, Ирв Ялом

Меня всегда трогают письма моих читателей, хотя иногда их приходит слишком много. Я стараюсь ответить на каждое письмо и назвать каждого отправителя по имени – так он будет знать, что я точно прочитал его послание. Я храню их в отдельной папке «Читатели», которую завел несколько лет назад. Сегодня она содержит несколько тысяч писем. Это письмо я отмечаю звездочкой – все письма со звездочками я планирую перечитать когда-нибудь в будущем. Уверен, однажды и мне понадобится поддержка.

Десять часов утра. Я выхожу из кабинета на улицу и смотрю на окна нашей спальни. Я вижу, что Мэрилин проснулась и раздвинула занавески. Она все еще очень слаба после сеанса химиотерапии, проведенного три дня назад, и я спешу домой, чтобы приготовить ей завтрак. Но она уже выпила яблочного сока и больше ничего не хочет. Она лежит на диване в гостиной и любуется дубами, которые растут вокруг нашего дома.

Как всегда, я спрашиваю, как она себя чувствует.

Как всегда, она откровенно отвечает:

– Я чувствую себя ужасно. Я не могу выразить это словами. Я будто отстранилась от всего мира… Мое тело разбито и страдает. Если бы не ты, я бы давно ушла из жизни… Я больше не хочу жить… Прости, что постоянно твержу об этом.

Она повторяет это каждый день уже несколько недель. Я чувствую себя опустошенным и беспомощным. Ничто не доставляет мне большей боли, чем ее боль: каждую неделю она ездит в больницу на химиотерапию, которая вызывает у нее тошноту, головную боль и сильную усталость. Она чувствует себя оторванной от своего тела, от всего и от всех. Многие пациенты, которые проходят химиотерапию, приписывают эти ощущения так называемому «химиомозгу». Я призываю ее пройти хотя бы 30 метров до нашего почтового ящика, но обычно слышу отказ. Тогда я беру Мэрилин за руку и пробую утешить ее всеми известными мне способами.

Сегодня, когда она снова упоминает о своем нежелании жить, я реагирую иначе.

– Мэрилин, – говорю я, – мы живем в Калифорнии и уже несколько раз обсуждали закон, дающий врачам право помочь больному уйти из жизни, если он страдает неизлечимой болезнью и испытывает сильные боли. Если ты помнишь, наша подруга Александра именно так и поступила. Сколько раз за последние пару месяцев ты говорила, что живешь только ради меня, что беспокоишься о том, как я справлюсь один. Я много думал об этом. Прошлой ночью, лежа в постели, я размышлял несколько часов. Я хочу, чтобы ты знала: я переживу твою смерть. Я буду продолжать жить – хотя, наверное, не слишком долго, учитывая эту металлическую коробочку у меня в груди. Не стану отрицать, что буду скучать по тебе каждый день… но я буду продолжать жить. Я больше не боюсь смерти… не так, как раньше.

Помнишь, что я чувствовал после операции на колене и инсульта, который навсегда лишил меня чувства равновесия и заставил ходить с тростью? Помнишь, каким несчастным и подавленным я был? Мне самому требовалась психотерапия. Но ты же знаешь, это прошло. Теперь я спокойнее – я больше не мучаюсь, я даже неплохо сплю по ночам.

Я хочу, чтобы ты знала: я переживу твою смерть. Чего я не могу вынести, так это мысли о том, что ты терпишь боль и страдаешь ради меня.

Мэрилин пристально смотрит мне в глаза. Мои слова трогают ее сердце. Мы долго сидим рядом, держась за руки. В моей голове проносится одно из изречений Ницше: «Мысль о самоубийстве – это великое утешение: она помогает пережить множество жутких ночей». Но я держу ее при себе.

Мэрилин ненадолго закрывает глаза, потом кивает:

– Спасибо за эти слова. Ты никогда не говорил этого раньше. Какое облегчение… Я знаю, что эти месяцы стали для тебя настоящим кошмаром. Тебе приходилось делать все: ездить по магазинам, готовить еду, возить меня в клинику и часами сидеть со мной у врача, одевать, обзванивать моих друзей. Кто выдержит такое? Но прямо сейчас ты, кажется, чувствуешь себя хорошо. Ты выглядишь таким спокойным, таким уравновешенным. Несколько раз ты говорил, что охотно принял бы мою болезнь на себя. И я знаю, что ты говоришь искренне. Ты всегда относился ко мне с безграничной любовью и заботой, но в последнее время ты изменился.

– Как?

– Трудно описать. Иногда ты кажешься… умиротворенным. Почти безмятежным. Почему? Как тебе это удалось?

– Интересный вопрос. Я и сам не знаю. Впрочем, есть у меня одна догадка, но она никак не связана с моей любовью к тебе. Ты же знаешь, я люблю тебя с тех самых пор, как мы познакомились подростками. Дело в другом.

– Скажи мне, – Мэрилин садится и пристально смотрит на меня.

– Думаю, дело вот в чем.

Я похлопываю по кардиостимулятору у себя в груди.

– Ты имеешь в виду свое сердце? Но почему умиротворение?

– Эта коробочка, к которой я все время прикасаюсь, подсказывает мне, что я умру от болезни сердца. Скорее всего, это произойдет внезапно и быстро. Я не умру, как умер Джон или все остальные слабоумные старики, которых мы видели, когда приезжали его проведать.

Мэрилин кивает. Она все понимает. Джон был нашим близким другом и под конец жизни страдал тяжелой деменцией. Недавно он умер в доме престарелых. В последний раз, когда я приезжал его навестить, он не узнал меня. Он никого не узнавал: он просто стоял и кричал – часами. Как я ни стараюсь, мне не удается стереть этот образ из своей памяти: это мой кошмар смерти.

– Благодаря тому, что происходит у меня в груди, – говорю я, дотрагиваясь до металлического устройства, – я верю, что умру быстро. Как мой отец.

Глава 2. Болезнь

Май

Каждый день я, Мэрилин, лежу на диване в нашей гостиной и смотрю в окно на дубы и вечнозеленые растения, которые окружают наш дом. Сейчас весна, и я вижу, как на нашем великолепном дубе вновь разворачиваются зеленые листочки. Сегодня утром я видела сову, сидевшую на елке между нашим домом и офисом Ирва. Еще я вижу кусочек огорода, который наш сын Рид засадил томатами, зеленой фасолью, огурцами и тыквой. Он хочет, чтобы, глядя на него, я думала о спелых овощах и о лете, когда мне, вероятно, «станет лучше».

В течение последних нескольких месяцев, с тех пор как мне поставили диагноз множественной миеломы, назначили агрессивные лекарства и положили в больницу после инсульта, я в основном плохо себя чувствовала. Раз в неделю я получаю химиотерапию; за вливаниями неотступно следуют дни, омраченные тошнотой и другими физическими страданиями, от описания которых я избавлю читателя. Большую часть времени я ощущаю себя неимоверно уставшей и разбитой – мне кажется, будто мой мозг набит ватой или будто между мной и остальным миром возникла туманная завеса.

У нескольких моих подруг был рак молочной железы, и только теперь я понимаю, через что они прошли, сражаясь со своей болезнью. Химиотерапия, облучение, хирургия, группы поддержки – все это стало частью их повседневной жизни. Двадцать пять лет назад, когда я писала «Историю груди», рак молочной железы считался «неизлечимым». Сегодня врачи относят его к категории «хронических» заболеваний, которые поддаются лечению. Честно говоря, я завидую пациентам с раком молочной железы: когда у них наступает ремиссия, они могут прекратить химиотерапию. Больные с множественной миеломой обычно нуждаются в продолжении лечения, пусть даже вливания делаются не раз в неделю, как мне, а реже. Снова и снова я спрашиваю себя: а стоит ли игра свеч?

Мне 87 лет. Восемьдесят семь – подходящее время, чтобы умереть. Просматривая колонки некрологов в «Сан-Франциско кроникл» и «Нью-Йорк таймс», я замечаю, что мало кто доживает до 90. Средний возраст смерти в США – 79 лет. Даже в Японии – в стране с самой высокой продолжительностью жизни – средний возраст женщин составляет 87,32 года. Я прожила долгую и счастливую жизнь и не жаловалась на здоровье; так зачем мне продлевать свои дни, если они не приносят ничего, кроме мучений и отчаяния?

Проблема в том, что легкого способа умереть не существует. Если я откажусь от лечения, то в страданиях умру от множественной миеломы скорее раньше, чем позже. В Калифорнии неизлечимо больные могут добровольно уйти из жизни с помощью врача. Возможно, когда придет время, я тоже выберу ассистированное самоубийство.

Но есть и другой, более сложный ответ на вопрос, следует ли продолжать жить любой ценой. На протяжении всего этого мучительного периода я стала лучше осознавать, насколько тесно моя жизнь связана с жизнью других людей – не только моего мужа и детей, но и многочисленных друзей, которые продолжают поддерживать меня в трудную минуту. Друзья пишут мне ободряющие послания, приносят еду, присылают цветы и растения. Подруга из колледжа купила мне мягкий, уютный халат, а другая связала шерстяную шаль. Какая же я все-таки счастливая, что у меня есть такие друзья! В конечном счете я пришла к заключению, что больной продолжает цепляться за жизнь не только ради себя, но и ради других. Хотя эта идея может показаться самоочевидной, я лишь недавно прониклась ею по-настоящему.

Благодаря моим связям с Институтом исследований женщин (которым я официально руководила с 1976 по 1987 год) я создала целое сообщество женщин-ученых, многие из которых стали моими близкими подругами. В течение пятнадцати лет, с 2004 по 2019 год, я вела литературный салон для женщин-писательниц из Пало-Альто и Сан-Франциско, что значительно расширило круг моих друзей. Более того, как бывшая преподавательница французского языка я часто ездила во Францию и другие европейские страны. Меня утешает мысль, что моя жизнь и смерть небезразличны моим друзьям по всему миру – во Франции, Кембридже, Нью-Йорке, Далласе, на Гавайях, в Греции, Швейцарии и в Калифорнии.

К счастью, четверо наших детей – Ив, Рид, Виктор и Бен – живут в Калифорнии: трое в Сан-Франциско, а один в Сан-Диего. Последние несколько месяцев они постоянно присутствовали в нашей жизни: ночевали у нас дома, готовили еду, старались поднять нам настроение. Ив, которая трудится врачом, принесла мне пастилки с марихуаной. Перед ужином я съедаю половинку, чтобы избавиться от тошноты и вернуть аппетит. Кажется, эти штуки работают лучше, чем другие лекарства, и не вызывают заметных побочных эффектов.

В этом году Ленор, наша внучка из Японии, устроилась в одну из биотехнологических компаний Кремниевой долины и все это время жила с нами. Сначала я помогала ей приспособиться к американской жизни – а теперь она заботится обо мне. Она заведует нашими компьютерами и телевизорами и добавляет японскую кухню в наш рацион. Нам будет очень ее не хватать, когда через несколько месяцев она поступит в магистратуру Северо-Западного университета и уедет в Чикаго.

Но больше всего меня поддерживает Ирв. Из него получилась лучшая на свете сиделка – любящая, терпеливая, понимающая, внимательная. Всеми силами он стремится облегчить мои страдания. Вот уже пять месяцев я не садилась за руль. За исключением тех дней, когда у нас гостят дети, Ирв сам ездит по магазинам и готовит. Он возит меня на прием к врачу и сидит со мной несколько часов, пока стоит капельница. По вечерам он изучает телевизионную программу и терпеливо смотрит передачи, которые выбираю я, даже если сам бы предпочел посмотреть что-то другое. Я пишу эти хвалебные слова не для того, чтобы польстить ему или выставить святошей. Это неприкрашенная истина в том виде, в каком она является мне каждый день.

Я часто сравниваю себя с больными, у которых нет любящего партнера или друга и которые вынуждены бороться с болезнью в одиночку. Недавно, когда я сидела в Стэнфордском медицинском центре в ожидании очередного вливания, женщина рядом со мной сказала, что одинока, но нашла поддержку в христианской вере. Хотя ей приходится записываться на прием и переносить тяготы лечения без чьей-либо помощи, она чувствует, что Бог рядом. Сама я неверующая, но я была рада за нее. Многие друзья говорят, что молятся за меня, и это согревает мне сердце. Моя подруга Вайда, которая исповедует бахаи[7], молится за меня каждый день, и если Бог есть, то ее горячие молитвы должны быть услышаны. Из писем других моих друзей – католиков, протестантов, иудеев и мусульман – я знаю, что и они не забывают меня в своих обращениях к Всевышнему. Писательница Гейл Шихи растрогала меня до слез, когда написала: «Я буду молиться за тебя и буду представлять, как ты лежишь на Божьей ладони. Ты такая миниатюрная, что отлично поместишься».

Ирв и я, будучи евреями по происхождению и культуре, не верим, что после смерти сохраним сознание. И все же слова еврейской Библии поддерживают меня: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла» (Псалом 22). Эти слова циркулируют в моем сознании наряду с другими изречениями из религиозных и нерелигиозных источников, которые хранятся в моей памяти.

Смерть! где твое жало? (1-е Коринфянам)

Вещай же нам о бедствии любом: Смерть хуже их, а мы ведь все умрем. (Шекспир, Ричард II)[8]

Еще есть «Суматоха в доме» – чудесное стихотворение Эмили Дикинсон:

Суматоха в доме,

Утро после смерти

Торжество усилий

Плачущей земли.

Выметанье сердца

И любви поместья.

Мы не станем снова

Здесь искать Бессмертье[9].

Все эти поэтические слова приобретают новый смысл в моей нынешней ситуации, когда я лежу на диване и размышляю. Конечно, я не могу последовать совету Дилана Томаса: «Борись, борись против умирания света». Для этого во мне не осталось достаточно жизненной силы. Гораздо больше мне импонируют эпитафии, которые попались нам с моим сыном Ридом, когда мы фотографировали надгробия для нашей книги «Американские места упокоения» (2008)[10]. Одна из них навсегда запечатлелась в моей памяти: «Жить в сердцах тех, кто остается, не значит умереть». Жить в сердцах тех, кто остается… Или как часто говорит Ирв, «оставить след» в жизни тех, кто знал нас лично или через наши произведения. Святой Павел утверждает: «Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я ничто». (1-е Коринфянам 13).

Слова Павла о первенстве милосердия напоминают нам, что любовь, то есть доброта и сострадание к другим, превосходит все остальные добродетели. (Феминистка во мне всегда теряется, когда в Послании к Коринфянам я читаю, что «жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить» и что «если же они хотят чему научиться, пусть спрашивают о том дома у мужей своих; ибо неприлично жене говорить в церкви». Читая это, я хихикаю про себя и вспоминаю множество великолепных проповедей преподобной Джейн Шоу в стэнфордской часовне.)

Генри Джеймс переформулировал слова Павла о милосердии и на их основе вывел следующую формулу:

В жизни человека важны три вещи: первая —

быть добрым, вторая – быть добрым

и третья – быть добрым.

Я стараюсь придерживаться этой максимы в любой ситуации.

* * *

Я знаю многих женщин, которые мужественно встретили свою смерть или смерть своих супругов. В феврале 1954 года, когда я вернулась из колледжа Уэллсли в Вашингтоне на похороны отца, первыми словами моей скорбящей матери были: «Тебе понадобится все твое мужество». Мама всегда была образцом доброты. Прощаясь с папой, с которым они прожили в браке двадцать семь лет, она прежде всего заботилась о дочерях. Папе было всего 54 года; он умер от сердечного приступа во время глубоководной рыбалки во Флориде.

Через несколько лет мама снова вышла замуж и в итоге похоронила четырех мужей! Она видела своих внуков и даже нескольких правнуков. Переехав в Калифорнию, поближе к нам, она мирно скончалась в возрасте 92,5 года. Я всегда думала, что умру в ее возрасте, но теперь знаю, что не доживу до девяноста.

Моей близкой подруге, Сьюзан Белл, до девяноста не хватило совсем чуть-чуть. В своей жизни Сьюзан не раз обманывала смерть: вместе с матерью она бежала из нацистской Чехословакии в 1939 году. Ее отец остался и погиб в концлагере Терезиенштадт. Она и ее родители были лютеранами, но нацисты видели в четырех еврейских бабушках и дедушках достаточный повод, чтобы приговорить к смерти всю семью.

За несколько недель до смерти Сьюзан вручила мне драгоценный подарок – английский серебряный чайник девятнадцатого века. Много лет назад чай из этого чайника придавал нам сил, когда мы работали над нашим сборником «Автобиография, биография и гендер»[11] (1990). Сьюзан стояла у истоков женской истории и продолжила свои исследования в Стэнфордском институте Мишель Клейман, где проработала до конца своих дней. Она скоропостижно скончалась в плавательном бассейне в июле 2015 года. Ей было 89,5 года.

Но, пожалуй, из всех моих знакомых мне больше всего хочется подражать Дайан Миддлбрук. Преподавательница английского языка в Стэнфорде и известный биограф Энн Секстон, Сильвии Плат и Теда Хьюза, Дайан была моей близкой подругой более двадцати пяти лет, вплоть до ее безвременной кончины от рака в 2007 году. Когда мы с Ирвом навестили ее в больнице незадолго до смерти, она сказала, как горячо нас любит, и поцеловала на прощание. Я заметила, как почтительно она обращалась к медсестрам, когда они входили в ее палату. Дайан было всего 68, когда она ушла.

Есть еще один человек, чья смерть произвела на меня неизгладимое впечатление: известный французский ученый Рене Жирар. Рене был моим научным руководителем в конце пятидесятых – начале шестидесятых годов в университете Джона Хопкинса, но я не могла назвать его близким другом и коллегой, пока, несколько десятилетий спустя, он не перевелся в Стэнфорд. Мы подружились с ним и его женой Мартой и поддерживали тесную связь до самой его кончины в 2015 году.

Как ни странно, в последние годы эта связь стала только крепче. Из-за серии инсультов Рене не мог говорить. Я садилась рядом с ним, брала его за руку и смотрела ему в глаза. Ему всегда нравилось домашнее абрикосовое варенье, которое я приносила.

В последний раз, когда я была у них в гостях, Рене увидел в окне кролика и воскликнул по-французски: «Un lapin!» Каким-то образом он смог произнести эти слова, несмотря на повреждение мозга, навсегда лишившее его дара речи. Когда у меня случился инсульт и я несколько минут не могла издать ни звука, я сразу подумала о Рене. Это было очень странно – мозг продолжает думать, но мысли просто не превращаются в слова.

Я так рада, что мои речевые способности полностью восстановились. На самом деле я – прирожденная болтушка. Когда мне было четыре или пять лет, мама водила меня на уроки ораторского мастерства. Мы приседали в реверансе перед мисс Бетти и читали стихи для других детей и их гордых мамочек. С тех пор я всегда получала огромное удовольствие от публичных выступлений, не говоря уже о частных беседах.

Но теперь я устаю от долгих разговоров. Я ограничиваю себя получасом общения с друзьями, которые регулярно приезжают меня навестить. Даже продолжительные телефонные звонки утомляют меня.

Когда меня охватывает отчаяние, я стараюсь убедить себя, что должна быть благодарной. Я по-прежнему могу говорить, читать и отвечать на электронные письма. Я окружена любящими людьми и живу в уютном и красивом доме. Есть надежда, что дозу химиотерапевтических препаратов удастся уменьшить и что я снова смогу жить полунормальной жизнью, хотя прямо сейчас мне не верится, что это когда-нибудь произойдет. Я пытаюсь смириться с жизнью инвалида или, по крайней мере, с жизнью реконвалесцента, как в прошлом вежливо называли таких людей, как я.

Глава 3. Осознание эфемерности бытия

Май

За последние несколько лет я потерял сразу трех очень близких друзей – Херба Коца, Ларри Зароффа и Оскара Додека. Я знал их со старших классов; мы вместе учились в колледже и вместе проводили вскрытия на занятиях по анатомии на первом курсе медицинской школы. Мы были близки всю жизнь. Теперь все трое ушли, и я остался единственным хранителем воспоминаний о нашем совместном прошлом. Хотя я поступил в медицинскую школу более шестидесяти лет назад, они все еще живы в моей памяти. В самом деле, у меня есть странное ощущение, что если бы кто-то открыл нужную дверь и заглянул внутрь, то чудесным образом увидел бы нас четверых. Мы деловито рассекаем сухожилия и артерии. Мой друг Ларри, который уже тогда знал, что станет хирургом, смотрит на результаты моего труда и заявляет, что мое решение стать психиатром – истинное благословение для мира хирургии.

Особенно живо я помню кошмарный инцидент, который произошел в тот день, когда нам предстояло извлечь и препарировать мозг. Сдернув с трупа черный брезент, мы заметили в одной из глазниц большого таракана. Нам всем было противно – но мне больше, чем остальным: я с детства боялся тараканов, которые часто шныряли по полу бакалейной лавки моего отца и нашей квартиры над магазином.

Вернув брезент на место, я уговорил остальных прогулять вскрытие и вместо этого сыграть пару партий в бридж. Мы часто играли за обедом. Следующие две недели наша группа резалась в карты вместо того, чтобы корпеть в анатомичке. Хотя играть я научился неплохо, мне стыдно, что я, посвятивший всю жизнь изучению человеческого разума, прогуливал анатомирование мозга!

Но что действительно меня тревожит, так это то, что эти яркие, осязаемые, насыщенные эмоциями события существуют только в моем собственном сознании. Конечно, это очевидно – все это знают. Но в глубине души я почему-то никогда в это не верил; я не понимал, что никто, кроме меня, не может открыть «нужную» дверь и увидеть анатомичку. В реальности нет ни двери, ни анатомички, ни четверых студентов, склонившихся над телом. Мой прошлый мир сохранился только в нейронах моего мозга. Когда я, единственный оставшийся в живых из нас четверых, умру – пфф! – все испарится, и эти воспоминания исчезнут навсегда. Вдумываясь в это, я чувствую, как земля уходит из-под моих ног.

Но подождите! Вспоминая, как мы играли в бридж в дальнем углу пустого лекционного зала, я вдруг осознаю, что здесь что-то не так. Конечно, это произошло более шестидесяти пяти лет назад! Любой, кто писал мемуары, знает, что память – это непостоянная, неуловимая сущность. Один из нас, Ларри Зарофф, был таким прилежным студентом и так мечтал стать хирургом, что ни за что на свете не променял бы вскрытие на бридж. Я зажмуриваюсь, пристально вглядываюсь в образы и понимаю, что в бридж играли Херб, Оскар, я и Ларри – но не Ларри Зарофф, а Ларри Энет. Я тут же вспоминаю, что на самом деле нас было шестеро: в тот год почему-то возникла острая нехватка трупов, и мы работали в группах не по четыре, а по шесть человек.

Я хорошо помню своего друга Ларри Энета: он был необыкновенно талантливым пианистом, играл на всех наших школьных мероприятиях и мечтал стать профессиональным музыкантом. Однако его родители, такие же иммигранты, как и мои, заставили его поступить в медицинскую школу. Ларри был прекрасным человеком и старался пробудить во мне чувствительность к музыке. К несчастью, все его старания пошли прахом: я был начисто лишен музыкального слуха. Незадолго до того, как мы поступили в медицинскую школу, он повел меня в музыкальный магазин и выбрал для меня шесть классических произведений. Во время учебы я часто слушал эти записи, но, увы, к концу первого курса так и не научился отличать одну от другой.

Ларри решил заняться дерматологией: он рассудил, что именно эта специальность даст ему возможность продолжить музыкальную карьеру. Позже он играл на фортепиано для таких музыкантов, как Диззи Гиллеспи, Стэн Гетц и Кэб Кэллоуэй. Как чудесно было бы предаться воспоминаниям вместе с Ларри! Я ввожу его имя в поисковую строку Google и узнаю, что он умер десять лет назад. Представляю, как бы он веселился, прочитав заголовок своего некролога в «Вашингтон пост»: «Джазовый пианист-виртуоз подрабатывал врачом»!

Шестым студентом в нашей команде был Элтон Герман, которого я знал еще с колледжа, – милый, неуклюжий парень, ходивший на занятия в вельветовых бриджах. Как там Элтон? Где он? Он мне всегда нравился, и я был бы рад снова услышать его голос. Я ищу его в Интернете и обнаруживаю, что и он давно мертв. Его не стало восемь лет назад. Все пятеро моих товарищей мертвы! У меня начинает кружиться голова. Я закрываю глаза, сосредотачиваюсь на прошлом и на мгновение вижу всех нас. Мы стоим рядом и обнимаем друг друга за плечи – умные, сильные, талантливые студенты, которые мечтают об успехе и с надеждой смотрят в будущее. Сегодня пятеро из нас – все, кроме меня, – мертвы и похоронены. От них не осталось ничего, кроме высохших костей. Из нас шестерых я один все еще хожу по земле. Я дрожу, когда думаю об этом. Почему я пережил их? Чистая удача. Я чувствую, что мне несказанно повезло: я по-прежнему могу дышать, думать, наслаждаться ароматами цветов и держаться за руки со своей женой. Но мне одиноко. Я скучаю по ним. Мое время приближается.

* * *

На самом деле у этой истории есть продолжение. Дважды я рассказывал ее своим пациентам и добивался превосходных результатов. Одной из них была женщина, которая за два месяца потеряла мужа и отца – двух самых близких и дорогих ей людей. Она сказала, что уже консультировалась с двумя психотерапевтами, но оба казались такими далекими и безучастными, что она не смогла установить контакт ни с первым, ни со вторым. Я начал опасаться, что скоро она почувствует то же самое ко мне. И действительно, на протяжении всей нашей беседы она казалась сдержанной и недосягаемой. Я ощущал зияющую пропасть между нами. Очевидно, она разделяла это чувство: ближе к концу сеанса она заметила:

– Вот уже несколько недель я чувствую, что все нереально и что я совершенно одна. Мне кажется, будто я еду в каком-то поезде, но все места свободны: других пассажиров нет.

– Я знаю, что вы чувствуете, – ответил я. – Недавно я сам пережил нечто подобное.

И я рассказал ей свою историю: о том, что потерял пятерых друзей, и о том, какое дестабилизирующее влияние эта потеря оказала на мое чувство реальности.

Наклонившись ко мне, пациентка внимательно слушала, и по ее щекам текли слезы.

– Да, да, я понимаю, – наконец сказала она. – Я прекрасно понимаю: я испытываю то же самое. Мои слезы – это слезы радости: оказывается, я в поезде не одна. Знаете, что я сейчас думаю? Что мы оба должны благословлять жизнь и наслаждаться действительностью, пока это еще возможно.

Ее слова ошеломили меня, и мы долго сидели в многозначительной тишине.

Через пару недель я снова рассказал эту историю. Помнится, это была последняя консультация с пациенткой, которая посещала меня еженедельно в течение года. Она жила за полторы тысячи километров от Пало-Альто, и обычно мы беседовали через Zoom. Однако на наш последний сеанс она решила прилететь в Калифорнию, чтобы впервые встретиться со мной лично.

Мы прошли напряженный курс психотерапии, но я так и не смог полностью удовлетворить ее желание отцовской любви. Я старался изо всех сил, но что бы я ни делал, она часто бывала недовольна и критиковала мой подход. Я проводил видеоконсультации много лет и пришел к убеждению, что онлайн-терапия так же эффективна, как очные встречи, но работа с этой пациенткой вызвала у меня определенные сомнения. Спустя какое-то время я узнал, что она осталась недовольна и двумя предыдущими терапевтами, с которыми встречалась лично, причем гораздо дольше, чем со мной. Это принесло мне некоторое облегчение.

Ожидая ее приезда, я размышлял, как это будет. Я не замечу никаких отличий или, наоборот, буду потрясен разницей, увидев ее во плоти? Мы пожали друг другу руки, но наше рукопожатие длилось чуть дольше обычного. Как будто мы оба хотели убедиться в материальности своего визави.

Я сделал то, что обычно делаю на заключительном сеансе. Я просмотрел свои записи и приступил к описанию воспоминаний о наших первых встречах. Я проанализировал основные причины, по которым она обратилась ко мне, и попытался инициировать обсуждение процесса и результатов нашей совместной работы.

Пациентку мало интересовали мои слова. Ее мысли явно занимало что-то другое.

– Доктор Ялом, я тут подумала… мы подписали договор на годовой курс терапии с сеансами раз в неделю, но, по моим подсчетам, мы встречались сорок шесть раз, а не пятьдесят два. Я знаю, что уезжала на месяц в отпуск и вы тоже отсутствовали, но, несмотря на это, мне кажется, что вы должны мне еще шесть сеансов.

Меня это нисколько не смутило. Мы уже обсуждали этот вопрос, и я напомнил ей, что не раз упоминал дату окончания курса.

– В ваших словах я вижу подтверждение того, что наши беседы были важны для вас, и вы хотите, чтобы мы продолжили сотрудничество, – ответил я. – Я уже говорил вам, что восхищаюсь вашим мужеством и упорством, которые вы проявляли даже тогда, когда вам было тяжело. Вы просите о шести дополнительных сеансах; насколько я понимаю, этим вы хотите сказать, как в действительности много я для вас значу. Вы согласны с такой трактовкой?

– Да, вы много значите для меня, и вы знаете, как трудно мне это говорить. Я не хочу вас отпускать. Я знаю, что отныне мне придется довольствоваться вашим образом, который сохранился в моем мозгу. А еще я знаю, что этот образ будет постепенно исчезать. Ничто не вечно, все иллюзорно.

Несколько мгновений мы молчали.

– Все иллюзорно… – задумчиво повторил я. – Ваши слова напоминают мне о моих собственных переживаниях.

Я рассказал о том, как узнал о смерти своих пятерых друзей и как пришел к тому же заключению – что все иллюзорно.

Мы долго сидели в тишине, хотя наш сеанс уже закончился.

– Спасибо, Ирв, что поделились этой историей. Это настоящий подарок.

На прощание она сказала:

– Можно я вас обниму? Пусть это объятие запомнится мне на долгое время. Пусть оно будет неиллюзорным.

Глава 4. Почему мы не переезжаем в дом престарелых

Июнь

Несколько лет назад Ирв и я задумались о возможности переезда в дом престарелых. Самый популярный дом престарелых среди жителей Стэнфорда (если, конечно, они могут себе это позволить) называется «Ви» и расположен всего в нескольких кварталах от Стэнфордского университета. Неподалеку есть два других учреждения: «Ченнинг-Хаус» в центре Пало-Альто и «Секвойи» в восхитительном тихом местечке за чертой города. Все три предоставляют питание и необходимые услуги, начиная помощью в повседневных делах и заканчивая уходом за онкологическими больными. Несколько раз мы обедали в «Ви» и «Секвойях» с нашими друзьями, которые там живут, и убедились, что в таком центре действительно есть свои преимущества. Но поскольку в то время у нас не было серьезных проблем со здоровьем, мы не стали связывать себя обязательствами.

Наша коллега, Элеонора Маккоби, первая женщина-психолог, которую нанял Стэнфордский университет, умерла в «Ви» в возрасте 101 года. Более двенадцати лет она вела еженедельные собрания, посвященные текущим проблемам центра, а в последние годы жизни написала замечательную автобиографию. Мы побывали на великолепно организованной панихиде в ее честь и были рады встрече с другими нашими друзьями, которые все еще живы и чувствуют себя хорошо.

Иногда мы спрашиваем себя: не совершаем ли мы ошибку, отказываясь от помощи? Конечно, круглосуточный уход – это прекрасно, особенно в том, что касается еды и готовки. Но покинуть дом с его зеленым садом и деревьями, в котором мы прожили сорок с лишним лет? Эта мысль отпугивает нас. Мы просто не хотим расставаться с домом и обстановкой, не говоря уже об отдельном офисе, где Ирв пишет и до сих пор консультирует больных.

К счастью, наше финансовое положение позволяет нам не только оставить дом, но и вносить все необходимые изменения. Когда стало ясно, что мне будет трудно подниматься по лестнице на второй этаж, где находится наша спальня, мы установили электрический подъемник. Теперь я езжу вверх и вниз, как принцесса в собственной карете.

Конечно, мы бы не смогли остаться в этом доме, если бы не наша домработница Глория, которая работает у нас уже более двадцати пяти лет. Глория заботится и о нас, и о доме. Она находит наши потерянные очки и сотовые телефоны. Она убирает за нами после обедов и ужинов, меняет постельное белье и поливает растения. Скольким людям в Америке посчастливилось найти кого-то вроде Глории? Очевидно, наша «удача» зависит от нашего материального благополучия, но дело не только в этом. Глория – исключительная. Работая на нас, она вырастила трех сыновей и внучку и даже пережила развод. Мы делаем все, что в наших силах, чтобы сделать ее жизнь комфортной, включая, конечно, хорошую зарплату, социальное обеспечение и ежегодный оплачиваемый отпуск.

Да, мы знаем, что мало кто из американцев может позволить себе домработницу, как и хороший дом престарелых.

Проживание в таком центре, в зависимости от местоположения и услуг, теперь стоит несколько тысяч долларов в месяц. В статье, опубликованной в «Нью-Йоркере» 20 мая 2019 года, Адам Гопник утверждает, что дома престарелых выбирают менее десяти процентов пожилых людей: большинство предпочитают оставаться в своих домах, а у тех, кто хотел бы переехать, просто нет на это средств.

Мы тоже решили остаться дома, но скорее по эмоциональным, а не практическим соображениям. Мы строили этот дом десять лет, беспорядочно добавляя новые помещения, и в конечном итоге создали удобное, привлекательное пространство. Сколько дней рождения, книжных вечеринок, помолвок и свадеб мы отметили в этой гостиной, в этом дворике, на этой лужайке? Из окон нашей спальни на втором этаже мы видим птиц, которые вьют гнезда в ветвях нашего могучего дуба. В других комнатах наверху раньше жили наши дети; сейчас в них спят наши внуки и друзья, когда приезжают к нам с ночевкой. Кроме того, мы всегда приглашаем остановиться у нас знакомых из других городов, когда они оказываются в наших краях.

А еще есть вещи – мебель, книги, произведения искусства и сувениры. Как можно втиснуть все это в гораздо меньшее жизненное пространство? Хотя мы уже начали раздавать кое-какие вещи нашим детям, нам больно с ними расставаться: у каждого предмета есть своя история, которая напоминает об определенном событии или периоде в нашей жизни.

Двух деревянных японских собак, которые стоят в прихожей, мы купили на Портобелло-роуд в Лондоне в 1968 году. Мы уезжали из Англии после годичного творческого отпуска, и на нашем банковском счете оставалось ровно тридцать два фунта. Когда мы увидели собак – самец оскалил зубы, самка закрыла пасть (!) – я заподозрила, что они старые и ценные. Я спросила владельца магазина, что он о них знает, и он ответил, что забрал их у человека, только что вернувшегося из Азии. Мы предложили ему тридцать два фунта, которые еще лежали в банке, и он согласился. Они приехали к нам домой вместе с несколькими другими покупками и с тех пор были неотъемлемой частью нашего внутреннего ландшафта.

На полке в гостиной стоит древняя резная голова из Египта, которой когда-то затыкали канопический сосуд с органами покойного (желудок, кишечник, легкие или печень). Мы купили ее у парижского антиквара лет тридцать пять назад. В сопроводительном свидетельстве говорится, что она олицетворяет Амсета, одного из четырех сыновей Гора, египетского божества-покровителя. Мне нравилось разглядывать ее рыбьи глаза, обведенные черным. Хотя мы с Ирвом вместе никогда не ездили в Египет, несколько лет назад мне посчастливилось побывать там с нашей дочерью Ив и туристической группой из колледжа Уэллсли. Посещение музеев и мечетей в Каире, путешествие на лодке вверх по Нилу, осмотр пирамид и храмов пробудили во мне живой интерес к Древнему Египту.

По всему дому разбросаны материальные свидетельства нашего двухмесячного творческого отпуска на Бали – маски, картины и ткани, которые напоминают о месте, где эстетика – это образ жизни. Над камином висит большая резная маска – с выпученными глазами, позолоченными ушными раковинами и тонким красным языком, торчащим между страшных зубов. У подножия лестницы на второй этаж висит другая деревянная поделка с Бали: крылатый дракон, кусающий собственный хвост. Наверху – несколько балийских пейзажей со стилизованными птицами и листвой. На Бали часто изображают одни и те же сцены: все художники имеют право на один и тот же «оригинал», представляющий собой своеобразную визуальную мифологию.

Кому нужны все эти вещи? Они много значат для нас и хранят наши воспоминания, но это вовсе не значит, что наши дети захотят их повесить у себя. Когда мы умрем, истории, связанные с каждым из купленных нами предметов, исчезнут. Ну, может быть, не совсем. Мы до сих пор храним вещи, унаследованные от наших родителей – «бабушкин стол» или «веджвуд дяди Мортона».[12] Наши дети выросли с этими предметами и помнят их первоначальных владельцев – маму Ирва, Ривку, которая обставила свой дом модными вещами пятидесятых годов, и дядю Мортона, мужа сестры Ирва, страстного коллекционера старинного костяного фарфора, пресс-папье и монет. За «бабушкиным» карточным столом – красно-черно-золотой аномалией в стиле необарокко, которая стоит на нашей застекленной веранде, – сыграно бесчисленное множество партий в шахматы и пинокль. Сначала Ирв играл за ним со своим отцом, а теперь играет со своими сыновьями. Любой из наших трех сыновей будет рад забрать его себе.

Недавно жена нашего сына Бена, Аниса, проявила интерес к некоторым вышивкам, которые мы вставили в рамки и развесили в разных комнатах. Я сказала ей, что мы нашли их на открытом рынке в Китае, когда были там в 1987 году, и такие сокровища можно было купить очень дешево. Аниса и Бен особенно интересуются тканями, поэтому я сказала, что они могут взять их себе. «Только не забудьте сказать детям, что бабушка с дедушкой купили их в Китае давным-давно».

Самая большая проблема – это книги. Их у нас от трех до четырех тысяч. Куда их деть? Все они расставлены по категориям – психиатрия, женские исследования, французский и немецкий языки, романы, поэзия, философия, классика, искусство, кулинарные книги, иностранные переводы наших собственных сочинений. Загляните в любую комнату (кроме столовой) и вы увидите книги, книги, книги. Мы всю жизнь обожали книги, и хотя Ирв теперь читает в основном на айпаде, мы по-прежнему приобретаем издания в их привычном бумажном формате. Каждые несколько месяцев мы отправляем коробки с книгами в местную библиотеку или в другие некоммерческие организации, но это едва ли что-то меняет в книжных шкафах от стены до стены, которые стоят почти в каждой комнате.

Несколько полок занимают книги наших друзей. Некоторых уже нет с нами. Они напоминают нам о нашей дружбе с британским поэтом, романистом и писателем-публицистом Алексом Комфортом, наиболее известным своей книгой «Радости секса»[13]. После инсульта он был прикован к инвалидному креслу и с большим трудом двигал руками и ногами, поэтому мы особенно дорожим коротким посвящением, которое он написал волнистым почерком на форзаце своего сборника стихов. У нас также есть несколько книг Теда Роззака, моего коллеги по университету в Хейворде (Калифорния). Мы помним его как весьма оригинального историка и романиста. Благодаря его книге «Создание контркультуры» (1969) в английском словаре появился новый термин. Анализируя «контркультуру», Тед заставляет нас вспомнить протесты против войны во Вьетнаме, движение «За свободу слова» и все политические потрясения, которые мы пережили в 1960-х годах. Еще у нас хранятся книги стэнфордских профессоров Альберта Джерарда, Джозефа Франка и Джона Фелстинера – друзей, которые много лет украшали нашу жизнь и оставили после себя значимые произведения литературной критики. Альберт был специалистом по английскому роману, Джо – выдающимся исследователем Достоевского, а Джон – переводчиком сочинений Пабло Неруды и Пола Селана. Что нам делать со всеми этими драгоценными произведениями?

Несколько книг стоят отдельно за стеклом: наша коллекция Диккенса. Ирв начал собирать первые издания, когда мы были в Лондоне в 1967 и 1968 годах. Большинство романов Диккенса публиковались частями, по одной в месяц, которые затем переплетали в формат книги. Если Ирв натыкался на роман Диккенса в одном из нескольких каталогов, которые регулярно присылали нам британские книготорговцы, он проверял, есть ли он у нас, а если нет, то заказывал его. Конечно, мы могли себе позволить далеко не все издания. Например, у нас до сих пор нет хорошего экземпляра «Рождественских повестей»: они стоят слишком дорого.

Наш младший сын, Бен, открывал посылки вместе с Ирвом и подолгу разглядывал гравюры еще до того, как научился читать. При виде новой посылки он восклицал: «Пахнет Диккенсом». Все наши дети читали Диккенса, но Бен, театральный режиссер, наверное, любил его больше всех. Само собой, что коллекция Диккенса достанется ему.

Что касается остальных книг, то мы не знаем, кому их отдать. Может быть, книги по искусству заберет Рид, который работает фотографом, а книги по психологии – Виктор, который занимается психологией. Но кому понадобятся мои немецкие книги или книги по женским исследованиям? К счастью, моя хорошая подруга Мари-Пьер Ульоа с кафедры французского языка Стэнфордского университета сказала, что с удовольствием возьмет мою коллекцию книг на французском. Кроме того, мы пригласили нескольких книготорговцев: они придут к нам домой и отберут издания, которые можно перепродать. Остальные наши книги, вероятно, пропадут.

Но пока они по-прежнему стоят в нашем доме и в офисе Ирва. Приятно находиться среди знакомых предметов, когда жизнь клонится к закату. Мы благодарны, что можем остаться в нашем доме, и переедем в дом престарелых только в самом крайнем случае.

Глава 5. Я решаю уйти на покой

Июль

Я с опаской ждал того дня, когда мне придется уйти на покой, а потому начал потихоньку приучать себя к этой мысли еще несколько лет назад. Психотерапия – дело всей моей жизни, и мысль о том, чтобы оставить практику, причиняет мне боль. Свой первый шаг к тому, чтобы выйти на пенсию, я сделал, когда стал сообщать всем новым пациентам, что смогу работать с ними всего один год.

Существует много причин, по которым я не хочу уходить из психотерапии. Во-первых, мне очень нравится помогать другим – и надо сказать, что со временем я научился это делать довольно сносно. Во всяком случае, я верю, что у меня неплохо получается. Другая причина – и я говорю об этом с некоторым смущением – состоит в том, что я буду скучать по откровенным рассказам. Мне свойственна ненасытная жажда историй, особенно тех, которые я могу использовать в своей преподавательской и писательской деятельности. Я с детства люблю увлекательные сюжеты и, если не считать нескольких лет учебы в медицинской школе, всегда читал перед сном. Хотя такие великие писатели, как Джойс, Набоков и Бэнвилл, вызывают у меня искреннее восхищение, на первое место я всегда ставил непревзойденных рассказчиков – Диккенса, Троллопа, Харди, Чехова, Мураками, Достоевского, Остера, Макьюэна.

Позвольте мне рассказать о том дне, когда я понял, что пришло время оставить практику.

Это случилось пару недель назад – 4 июля. Около 4 часов дня я ушел с праздника, который организовали в парке неподалеку от нашего дома, и вернулся в свой кабинет. Я был уверен, что это не займет больше часа – я хотел всего-навсего ответить на несколько электронных писем. Но не успел я сесть за стол, как в дверь постучали. Открыв ее, я увидел привлекательную женщину средних лет.

– Здравствуйте, – поздоровался я. – Я Ирв Ялом. Вы ко мне?

– Меня зовут Эмили. Я психотерапевт из Шотландии. У нас назначена встреча на 16.00.

У меня сжалось сердце. О нет, память опять меня подвела!

– Прошу вас, проходите, – сказал я, изо всех сил стараясь не выдать своего смущения. – Одну минуту, я только проверю свое расписание.

Я открыл записную книжку и был потрясен: в графе «16.00» крупными буквами было написано «Эмили А.». Мне и в голову не пришло проверить свое расписание утром. Будь я в здравом уме – а я явно в нем не был, – я бы ни за что не назначил сеанс на четвертое июля. Все члены моей семьи отмечали праздник в парке, и то, что она застала меня в кабинете, было чистой случайностью.

– Мне очень жаль, Эмили, но сегодня национальный праздник, и я даже не заглядывал в свой ежедневник. Вы проделали долгий путь, чтобы приехать сюда?

– Достаточно долгий. Но у моего мужа дела в Лос-Анджелесе, так что я все равно оказалась бы в этой части света.

Я с облегчением выдохнул: по крайней мере, она ехала из Шотландии не только ради того, чтобы встретиться с человеком, который о ней попросту забыл. Я указал на кресло.

– Пожалуйста, садитесь, Эмили. Я займусь вами прямо сейчас. Но прошу извинить меня: я вынужден отлучиться на несколько минут. Мне нужно предупредить своих близких, чтобы нас не беспокоили.

С этими словами я поспешил домой. Я оставил записку Мэрилин, схватил слуховой аппарат (я не часто им пользуюсь, но у Эмили был тихий голос) и вернулся в свой кабинет. Усевшись за стол, я включил компьютер.

– Эмили, я почти готов, но сначала мне бы хотелось перечитать ваше письмо.

Пока я таращился в монитор, тщетно пытаясь найти письмо Эмили, она заплакала. Я с удивлением повернул голову, но не успел ничего сказать, как она протянула мне сложенный лист бумаги, который достала из сумочки.

– Вот письмо, которое вы ищете. Я распечатала его заранее, потому что в прошлый раз – пять лет назад – вы тоже не смогли найти мою электронную почту.

И она заплакала еще громче. Я прочитал первое предложение ее письма: «За последние десять лет мы виделись два раза (в общей сложности четыре сеанса). Вы мне очень помогли и…» Я не мог читать дальше: Эмили плакала навзрыд, повторяя снова и снова: «Я невидимка, невидимка! Мы встречались четыре раза, а вы меня не помните!»

Потрясенный, я отложил письмо и повернулся к ней. Слезы текли по ее щекам. Она поискала в сумочке платок, но, не найдя его, потянулась к коробке с салфетками, стоявшей на столике рядом с ее креслом. Увы, коробка была пуста. Мне пришлось пойти в туалет и принести ей несколько листов туалетной бумаги, которые еще оставались на катушке. Я молился, чтобы их хватило.

Некоторое время мы сидели молча. В этот момент я по-настоящему осознал, что не в состоянии продолжать практику. Моя память никуда не годилась. Поэтому я сбросил с себя профессиональную маску, выключил компьютер и повернулся к ней.

– Мне очень жаль, Эмили. Какое кошмарное начало!

Она ничего не ответила, и я понял, что должен сделать.

– Эмили, я хочу вам кое-что сказать. Во-первых, вы проделали долгий путь. У вас были определенные надежды и ожидания относительно нашего сеанса. Поверьте, я очень хочу провести следующий час с вами и помочь всем, чем могу. Но из-за того, что я уже причинил вам столько огорчений, я никак не могу принять плату за нашу сегодняшнюю встречу. Во-вторых, я хочу поговорить о вашем чувстве невидимости. Пожалуйста, услышьте меня: то, что я забыл о вас, не имеет никакого отношения к вам – дело во мне. Если позволите, я объясню.

Эмили перестала плакать, промокнула глаза и, наклонившись ко мне, стала внимательно слушать.

– Во-первых, я должен сказать вам, что моя жена, с которой я прожил шестьдесят пять лет, сейчас тяжело больна и проходит крайне неприятный курс химиотерапии. Я чрезвычайно потрясен этим и с трудом могу сосредоточиться на работе. Кроме того, должен признаться, что последнее время я перестал доверять своей памяти и подумываю о том, чтобы отказаться от дальнейшей практики.

Я замолчал и критически проанализировал свои слова: по сути, я говорил, что всему виной стресс, вызванный болезнью жены, – я тут ни при чем. Мне стало стыдно: на самом деле моя память значительно ухудшилась еще до того, как Мэрилин заболела. Несколько месяцев назад я гулял с одним коллегой и поделился своими беспокойствами по поводу памяти. В то утро я, как обычно, зашел в ванную, побрился, но, убирая бритву, вдруг поймал себя на мысли, что совершенно забыл, чистил я зубы или нет. Только потрогав щетку и убедившись, что она мокрая, я понял, что уже пользовался ею. Помню, как мой коллега заметил (на мой вкус, слишком резко): «Итак, Ирв, проблема в том, что вы не фиксируете события».

Эмили, которая внимательно слушала, сказала:

– Доктор Ялом, об этом я и хотела поговорить. Я очень беспокоюсь о тех же самых вещах. Особенно меня тревожит проблема распознавания лиц. Я боюсь, что у меня начинается болезнь Альцгеймера.

– Спешу вас успокоить, Эмили, – улыбнулся я. – Ваше состояние, известное как лицевая слепота или прозопагнозия, не является предвестником болезни Альцгеймера. Возможно, вам будет интересно почитать некоторые работы замечательного невролога и писателя Оливера Сакса, который сам страдал проблемами с распознаванием лиц и блестяще описал свой опыт.

– Обязательно почитаю, – кивнула она. – Я с ним знакома – он замечательный писатель. Особенно мне нравится его книга «Человек, который принял жену за шляпу»[14]. Он ведь англичанин.

– Я тоже его большой поклонник, – подхватил я. – Пару лет назад, когда он был уже смертельно болен, я послал ему письмо, а через две недели получил ответ от его компаньона. Он сообщал, что прочитал мое послание Оливеру всего за несколько дней до его кончины. На самом деле проблемы с распознаванием лиц мучают и меня. Чаще всего я замечаю это, когда смотрю фильмы или телевизор – я постоянно спрашиваю жену «Кто это?». Боюсь, без нее я не смог бы досмотреть ни одного нового фильма. Я не специалист по этому расстройству и думаю, что вам следует обсудить это с неврологом, но будьте спокойны – это не признак раннего слабоумия.

Наш сеанс или, лучше сказать, интимный разговор продолжался в течение пятидесяти минут. Я не был уверен, но подозревал, что мои личные откровения произвели на нее впечатление. Со своей стороны, могу сказать одно: я никогда не забуду эту консультацию, потому что за эти шестьдесят минут принял твердое решение оставить практику.

Весь следующий день Эмили не выходила у меня из головы, и я отправил ей электронное письмо. В нем я принес искренние извинения за то, что был не готов к встрече, а также выразил надежду, что, несмотря на это обстоятельство, наша беседа не прошла даром. Через сутки я получил ответ: она писала, что растрогана моими извинениями и благодарна за все наши сеансы. Пропустив несколько строк, она добавила: «Больше всего меня тронули ваши добрые поступки между встречами: вы одолжили мне тридцать долларов на такси до аэропорта, потому что у меня не было американских денег, в конце одной из встреч разрешили обнять вас, отказались принять оплату за наш последний сеанс, а теперь прислали трогательное письмо с извинениями. Вы относились ко мне не столько как терапевт к пациенту, а скорее как человек к человеку. Это оказало огромное влияние на меня (и на моих собственных клиентов). Отрадно сознавать, что, даже когда мы ошибаемся (ибо все мы люди), мы можем исправить ситуацию благодаря присущей нам искренности и доброте».

Я всегда буду благодарен Эмили за это письмо. Оно помогло мне смириться с мыслью, что пора оставить психотерапию.

Глава 6. Грустные мысли и новые надежды

Июнь

Обычно в июне мы отмечаем сразу несколько семейных праздников: день рождения Ирва 13 июня, День отца 21 июня и годовщину нашей свадьбы 27 июня. Этот июнь особенный – мы празднуем шестьдесят пятую годовщину нашей свадьбы! Это значит, что теперь нас можно считать подлинным анахронизмом: не многие американцы перешагивают этот рубеж. Теперь люди женятся гораздо позже, чем в прошлом, – если женятся вообще. Мы планировали устроить торжество 27 июня, но впоследствии решили отложить празднование до тех пор, пока мне не станет «лучше».

В прошлом месяце я записалась в группу поддержки для пациентов с множественной миеломой. Встреча проходила в Стэнфорде, и к концу собрания я была полна решимости занять более активную позицию в отношении своей болезни. Хотя я восхищаюсь смелостью больных, которые решаются на радикальные способы лечения, такие как трансплантация стволовых клеток и костного мозга, сама я не хочу идти по этому пути. Меня также беспокоит вопрос о чрезмерном употреблении наркотических средств и «универсальных» препаратов, которые, возможно, стали основной причиной моего инсульта в феврале.

Похоже, облегченная химиотерапия, которую я получала в течение последнего месяца, не работает, и мне придется вернуться к более высоким дозировкам. Я боюсь этих изменений: в прошлый раз велкейд вызвал у меня сильные побочные эффекты, а я не хочу страдать в то короткое время, которое у меня осталось. Пока все, на что я готова согласиться, – это вернуться к уровню 2 (уровень 1 – это максимально возможная дозировка). Возможно, этого будет достаточно, чтобы остановить болезнь.

Это было очень сложное время и для меня, и для Ирва. Он всю жизнь проработал психотерапевтом и с трудом привыкает к мысли, что вынужден отказаться от консультирования. Конечно, Ирв будет сильно скучать по своей терапевтической практике, но я знаю, что он обязательно найдет способ сохранить свою профессиональную идентичность. Каждый день он отвечает на десятки электронных писем, по-прежнему проводит разовые консультации и выступает на конференциях терапевтов через Zoom. А главное, он постоянно что-то пишет.

Кроме того, я беспокоюсь о его физическом состоянии. Особенно меня тревожат проблемы с чувством равновесия. Дома Ирв ходит с тростью, а на улице – с ходунками. Меня пугает мысль, что он может упасть и серьезно пораниться.

Хорошенькая пара: я страдаю миеломой, он – проблемами с сердцем и равновесием.

Два старика в последнем танце жизни.

* * *

В День отца наши дети и внуки приготовили любимые блюда Ирва и накрыли стол в нашем дворике. Обед получился сказочный: баклажаны, картофельное пюре, пастернак, жареная курица, салат и шоколадный торт. Нам так повезло, что у нас есть любящие дети, которые заботятся о нас и на которых мы всегда можем положиться. Как и большинство родителей, мы надеемся, что наши дети останутся «семьей» даже после того, как мы уйдем, хотя от нас, конечно, это уже не зависит.

Сейчас у всех наших детей и внуков все в порядке. Наша старшая внучка Лили и ее жена Алейда счастливы в браке, работают и недавно купили дом в Окленде. Я рада, что они живут в Сан-Франциско, где однополые браки разрешены. Наша вторая внучка, Алана, учится на последнем курсе медицинского колледжа в Тулейне и, как и ее мать, собирается стать акушером-гинекологом. Ленор, наша третья внучка, увлекается биологией и планирует поступать в магистратуру в Северо-Западном университете. Наш старший внук, Джейсон, окончил колледж в Японии и работает в архитектурной фирме, которая специализируется на строительстве за рубежом. Десмонд, наш второй внук, только что окончил колледж Хендрикса в Арканзасе и получил степень по математике и информатике. Как бабушка я счастлива, что все они занимаются любимым делом и активно строят карьеру.

И все же мне трудно смириться с тем, что я не успею увидеть, как вырастут мои три младших внука: шестилетний Эдриан, трехлетняя Майя и годовалая Палома – дети Бена и Анисы. С Эдрианом мы подружились благодаря детским стишкам. Я часто читала ему смешные стихотворения; со временем он выучил их наизусть и даже разыгрывал соответствующие сценки. Так и представляю, как он «сваливается во сне» в образе Шалтая-Болтая или убегает, как чашки и блюдца в стишке «Чудеса в решете». Теперь, когда моя жизнь подходит к концу, мне грустно, что я не увижу Эдриана, Майю и Палому подростками. Они забудут меня; в лучшем случае я останусь лишь мимолетным образом на задворках их памяти. Ну, разве что Эдриан, возможно, вспомнит бабушку, когда услышит детский стишок.

* * *

Сегодня я иду на инъекцию велкейда. Ирв, конечно, сам везет меня в больницу и, как всегда, остается со мной. Первым делом у меня берут кровь на анализ – быстрая и в целом безболезненная процедура. Результаты лабораторных исследований позволяют врачу определить точное количество препарата, необходимое для достижения оптимальной концентрации для человека моего роста и веса. Меня успокаивает такой индивидуальный подход, особенно после инсульта, от которого я чуть не умерла.

Инъекцию велкейда проводит медсестра. Сотрудники медицинского центра чрезвычайно расторопны и дружелюбны. Они отвечают на все мои вопросы, заботливо накрывают меня теплым одеялом и дают яблочный сок на случай, если мне захочется пить. Инъекция делается в область живота и длится всего несколько секунд. В кои-то веки я рада, что местами у меня есть лишний жирок.

Потом мы с Ирвом идем обедать в Стэнфордский торговый центр. Во время еды я осознаю, что на самом деле получаю удовольствие! Надеюсь, хорошее самочувствие сохранится как можно дольше.

* * *

Вопреки моим опасениям последствия от введения лекарства оказались незначительными. Одна из причин, по которой велкейд не вызывает ужасных побочных эффектов, состоит в том, что перед инъекцией я принимаю стероиды. Они снимают тревогу и придают бодрость. Правда, у них есть один недостаток – после приема я так плохо сплю, что вынуждена прибегать к мощным снотворным.

Однажды вечером к нам в гости приходят наши соседи Лиза и Герман. Мы едим пиццу, которую они принесли с собой. Десять лет назад у Лизы обнаружили рак молочной железы, и после интенсивного лечения, включавшего мастэктомию, лучевую терапию и химиотерапию, у нее наступила ремиссия. Я с облегчением слышу, что она тоже мучилась бессонницей в те дни, когда принимала стероиды, и прекрасно знает, какое влияние химиотерапия оказывает на мозг и мышление. Ее опыт заставляет мои симптомы казаться «нормальными» – в каком-то смысле даже эфемерными. Сейчас Лизе 65 лет; она продолжает вести полноценную жизнь, пышет энергией и вместе с мужем продолжает работать организационным психологом.

Я снова могу сидеть за компьютером, отвечать на электронные письма и писать. В свободное время я подбираю материал для Стэнфордского архива, в который мы сдаем бумаги и книги вот уже десять лет. Ирв поручил это мне, так как его, похоже, не волнует, что станется с его бумагами. Когда Ирв возражает, что никому эта писанина не нужна, я напоминаю ему, что два человека уже консультировались с его архивами: Сабина Гизигер для своего фильма «Лекарство Ялома» и Джеффри Берман для книги о наследии Ирва[15].

Я беру еще один ящик, набитый бумагами, и мое сердце снова сжимается от мысли, что большая часть нашей жизни умрет вместе с нами. Документы в архивах могут дать лишь ключ к пониманию природы индивидуального бытия. Именно исследователь, историк, биограф или кинорежиссер должен вдохнуть жизнь в материалы, которые бережно хранятся в библиотечных контейнерах. О некоторых документах, вроде двух статей, над которыми мы работали вместе с Ирвом – о чувстве вины и вдовах, – забыли даже мы сами. Когда и зачем они были написаны? Были ли они опубликованы?

Некоторые фрагменты нашего прошлого вызывают у меня улыбку – например, письмо 1998 года от писательницы Тилли Олсен, написанное ее неподражаемым мелким почерком. Тилли участвовала в программе публичных интервью, которые я организовала в Стэнфорде. Впоследствии все они вошли в сборник под названием «Женщины-писательницы Западного побережья»[16], содержащий превосходные фотографии Марго Дэвис. Тилли была невозможной и в то же время необычайно умной и талантливой. Однажды, выступая перед моими учениками в Стэнфорде, она огляделась вокруг и сказала: «В привилегиях нет ничего плохого. Просто они должны быть у каждого».

От многих бумаг давно следовало избавиться. Кому нужны эпитафии с сотен американских кладбищ? И все же мне больно выбрасывать эти документы. Каждая папка посвящена одному из кладбищ, которые мы посетили с моим сыном Ридом, когда путешествовали по США в поисках материала для нашей книги «Американские места упокоения». Миллионы людей воздвигали надгробные плиты над останками своих близких. Есть что-то утешительное в камне, на котором выгравировано имя вашего любимого, ибо камень – вечен. Я рада, что книга до сих пор переиздается.

Сортировка бумаг может вызвать сильные эмоциональные переживания у любого человека. Что касается меня, то я всегда много писала, а потому этот процесс иногда потрясает меня до глубины души. В одном из ящиков я нахожу документ под названием «Что для меня важно», написанный около десяти лет назад для выступления в Стэнфорде. Я ошеломлена. В моей нынешней ситуации содержание этой речи особенно актуально:

Вчера утром я проснулась с мыслью о четырехлистном клевере. Я сразу поняла, что это как-то связано с моим сегодняшним выступлением. Сновидения и грезы часто служат для меня средством заглянуть глубже в себя… Этот образ меня озадачил, потому что я планировала говорить о трех вещах. Если допустить, что их символизируют листья клевера, то что олицетворяет четвертый лист?

1. Главное для меня – это моя семья и мои близкие друзья. В этом смысле я такая же, как почти все люди…

2. Для меня важна моя работа, не столько как профессора, сколько как писательницы, обращающейся к читателям как внутри, так и за пределами академического круга…

3. Для меня важна Природа, другая форма красоты и истины. На протяжении всей моей жизни природный мир был для меня источником наслаждения, утешения и вдохновения.

4. Кажется, я вспомнила, что представляет собой четвертый лист клевера. Он связан с нравственностью, с поиском смысла и жаждой человеческого участия, с нашим отношением к природе. Со всем, что мы понимаем под емким термином «духовность».

Не существует универсального, единого рецепта, который подходил бы каждому; каждый должен найти то, что имеет значение лично для него. К счастью, по пути встречаются подсказки и указатели. Я черпала стимулы для самосовершенствования из многих источников, писаных и неписаных: это английские и американские поэты, Библия, Пруст, Максин Хонг Кингстон, стайка перепелов и распускающийся бутон розы. Я ношу в себе память о своих родителях, учителях и коллегах, которые были образцом великодушия и любви. И я бережно храню в своем сердце строку из 22-го псалма: «Так, благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей». Всеми силами я стараюсь следовать этому завету и надеюсь передать его следующему поколению. Теперь, когда мое земное время подходит к концу, я мечтаю прожить оставшиеся дни в соответствии с этими принципами.

* * *

Несмотря на все разочарования и неприятности, бывают моменты, когда я рада, что жива. Недавно к нам на ужин приезжали наши близкие друзья из Стэнфорда и округа Марин, и я смогла провести с ними три часа. Конечно, отчасти я обязана этим Дэвиду Шпигелю со стэнфордской кафедры психиатрии и Михаэлу Красному, наиболее известному своим шоу «Форум» на радиостанции KQED, которые прелестно рассказывают еврейские анекдоты.

Сегодня, когда некоторые нежелательные симптомы начинают возвращаться, я стараюсь вспомнить, как много я смеялась в компании этих верных, остроумных друзей. Недавно у меня на правом глазу выскочил ячмень. Окулист сказал, что его нужно лечить горячими компрессами и каплями с антибиотиками; он не считал, что это как-то связано с моей болезнью. Но вот появляются еще два, и я начинаю волноваться. Ирв ищет в Интернете «ячмень и множественная миелома». Конечно, ячмень – распространенный побочный эффект велкейда.

Мой терапевт и гематолог говорят, что я должна продолжать делать горячие компрессы, но ни один из них не предлагает отказаться от лекарства. Я снова оказываюсь между двух огней: с одной стороны, этот препарат продлевает жизнь, а с другой – вызывает неприятные побочные эффекты. Как выразился один ученый в книге Кэтрин Эбан «Пузырек лжи»[17] (2019), «Все лекарства ядовиты. Только при самом тщательном контроле они способны принести пользу». Или, как я убедилась после приема ревлимида – химиопрепарата, который спровоцировал мой инсульт, – химиотерапия может продлить вашу жизнь, если только не убьет вас раньше.

Интересно, наступит ли когда-нибудь ремиссия у меня? Или это лето будет последним?

Я вспоминаю слова Экклезиаста: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться и время умирать».

Глава 7. Снова «вглядываясь в солнце»

Август

Сегодня у нас важная встреча с доктором М., врачом-онкологом, который отвечает за лечение Мэрилин. Доктор М. соглашается с тем, что побочные эффекты химиотерапии слишком серьезные, но анализы показывают, что более низкие дозировки неэффективны. Поэтому она предлагает другой метод – иммуноглобулиновую терапию, предполагающую еженедельные инъекции препарата, который непосредственно атакует раковые клетки. Она приводит важные данные: у 40 % пациентов развиваются значительные побочные эффекты – от затруднения дыхания до сыпи, – хотя с большинством из них успешно справляются сильные антигистамины. У двух третей пациентов, которые хорошо переносят лечение, наблюдается выраженная положительная динамика. Меня тревожит скрытый смысл ее слов: если Мэрилин окажется в числе больных, которым такой подход не помогает, то надежды нет.

Мэрилин соглашается на иммуноглобулиновую терапию, но, будучи женщиной прямолинейной, задает смелый вопрос: «Если это лечение окажется невыносимым или неэффективным, вы направите меня в отделение паллиативной помощи, чтобы я могла обсудить процедуру ассистированного самоубийства?»

Доктор М. поражена и несколько секунд колеблется, но затем соглашается на просьбу Мэрилин и направляет нас к доктору С., заведующей отделением паллиативной помощи. Несколько дней спустя мы встречаемся с доктором С., проницательной и чуткой женщиной. Она перечисляет множество способов облегчить побочные эффекты лекарств, которые принимает Мэрилин. Мэрилин терпеливо слушает, но в конце концов спрашивает: «Что может предложить паллиативная медицина, если я буду испытывать такой дискомфорт, что захочу умереть?»

Доктор С. отвечает не сразу. Наконец она говорит, что, если два врача подпишут специальную форму, они могут помочь ей добровольно уйти из жизни. Услышав это, Мэрилин заметно успокаивается и соглашается приступить к месячному лечению иммуноглобулином.

Я ошеломлен, но в то же время восхищен прямотой и бесстрашием Мэрилин. Вариантов становится все меньше, и теперь мы открыто, почти буднично обсуждаем, как Мэрилин покончит с собой. Я покидаю врачебный кабинет угнетенный и растерянный.

Остаток дня мы с Мэрилин проводим вместе: мой первый порыв – не спускать с нее глаз, быть постоянно рядом, держать за руку и не отпускать. Я влюбился в нее семьдесят три года назад, и мы только что отпраздновали шестьдесят пятую годовщину нашей свадьбы. Я знаю, что это необычно – любить другого человека так сильно и так долго. Но даже сейчас, когда она входит в комнату, я оживляюсь. Я восхищаюсь в ней всем – ее грацией, красотой, добротой и мудростью. Хотя в интеллектуальном плане мы совсем разные, мы оба питаем трепетную любовь к литературе и драматургии. Помимо мира науки она отлично разбирается во многих других областях. Всякий раз, когда у меня возникает вопрос в сфере гуманитарных наук, она редко упускает возможность меня просветить. Наши отношения не всегда были безоблачными: и у нас были разногласия и ссоры, но мы всегда были откровенны и честны друг с другом и всегда, всегда ставили наши отношения превыше всего.

Мы прожили вместе почти всю жизнь, но теперь диагноз множественной миеломы заставляет меня думать о жизни без Мэрилин. Впервые ее смерть кажется не только реальной, но и слишком близкой. Страшно представить себе мир без Мэрилин, и мысль о том, чтобы умереть вместе с ней, проносится у меня в голове. В последние несколько недель я говорил об этом с моими ближайшими друзьями-врачами. Один из них признался, что наверняка задумается о самоубийстве, если его супруга уйдет первой. Некоторые из моих друзей приветствовали бы смерть, если бы им грозило тяжелое слабоумие. Мы даже обсудили кое-какие способы покончить жизнь самоубийством, включая морфин, некоторые антидепрессанты, гелий или другие возможности, предлагаемые обществом «Болиголов»[18].

В своем романе «Проблема Спинозы»[19] я пишу о последних днях Германа Геринга в Нюрнберге и рассказываю, как он обманул палача, проглотив цианид. Капсулы с цианидом получили все высшие нацисты, и многие (Гитлер, Геббельс, Гиммлер, Борман) умерли точно так же. Это было семьдесят пять лет назад! А что теперь? Где в наше время можно раздобыть пузырек с цианидом?

Впрочем, стоит мне задуматься над такими вопросами, как в моем сознании тут же всплывают очевидные последствия: влияние моего самоубийства на наших детей и многочисленных знакомых. И на моих пациентов. Я столько лет посвятил индивидуальной и групповой терапии, столько лет помогал вдовам и вдовцам пережить первый мучительный год после смерти супруга! Я так радовался, наблюдая, как они постепенно возвращаются к жизни. Покончить с собой было бы предательством по отношению к ним, предательством по отношению к нашей совместной работе. Я помог им пережить боль и страдания, а затем, оказавшись в их ситуации, решил отступиться. Нет, я не могу этого сделать. Помощь пациентам – главенствующий принцип всей моей жизни: я не могу и не буду его нарушать.

* * *

Прошло уже несколько недель после моей встречи с пациенткой из Шотландии, после которой я принял решение оставить практику. Я по-прежнему предлагаю разовые консультации четыре или пять раз в неделю, но постоянных пациентов у меня больше нет. Это большая утрата для меня, ведь я так долго был психотерапевтом; без работы я чувствую себя потерянным и отчаянно пытаюсь найти себе новое применение. К счастью, я все еще могу писать, и эта книга – наш совместный проект с Мэрилин – эликсир жизни не только для нее, но и для меня. В поисках вдохновения я открываю старый файл под названием «Заметки и идеи», который я пополнял несколько десятилетий.

Файл содержит многочисленные рассказы о моей работе с пациентами. Чем больше я читаю, тем больше увлекаюсь: это отличный материал для обучения начинающих терапевтов. Правда, я всегда очень щепетильно относился к вопросу конфиденциальности. Хотя этот файл предназначен только для моих глаз, я никогда не использовал настоящие имена. Кто были эти люди, которых я лечил давным-давно? Кажется, с конфиденциальностью я переусердствовал: я так ловко скрыл их истинные личности, что теперь не могу вспомнить ни одного лица. Кроме того, полагая, что моя память неуязвима, я не удалял материал, который уже использовал в предыдущих книгах. Будь я более прозорлив, я бы адекватнее отнесся к самому себе – 90-летнему забывчивому старику, перечитывающему этот файл, – и сделал бы особые пометки, например: «Использовалось в 19хх или 20хх в такой-то книге». Но таких пометок нет. Как теперь понять, о каких историях и каких больных я уже писал? И в какой книге? Мне вовсе не хочется, чтобы меня обвинили в плагиате и цитировании самого себя. Это глупо.

Без сомнения, мне необходимо перечитать некоторые из моих собственных книг: я не открывал их уже очень давно. Повернувшись к книжной полке с моими сочинениями, я замечаю томик в ярко-желтой обложке. «Вглядываясь в солнце»[20] – сравнительно новая книга, написанная лет пятнадцать назад, когда мне было чуть за семьдесят. Ключевой тезис состоит в том, что страх смерти играет гораздо большую роль в жизни человека, чем это обычно признается. Сейчас, когда я сам приближаюсь к концу своей жизни, а моя жена смертельно больна и подумывает о самоубийстве, эта книга кажется мне особенно актуальной. Многие годы я помогал пациентам преодолеть страх смерти. Теперь настал мой черед. Поможет ли эта книга мне? Смогу ли я найти утешение в своих собственных словах?

Мне бросается в глаза любопытный отрывок в самом начале – слова Милана Кундеры, одного из моих любимых писателей. «В смерти больше всего страшит не потеря будущего, но потеря прошлого. В сущности, забвение – это форма смерти, которая всегда присутствует в жизни»[21].

Эта мысль несет особый смысл. Я не сомневаюсь в ее истинности – тем более теперь, когда начинаю сознавать, что важные фрагменты прошлого постепенно стираются из моей памяти. Пока меня спасает Мэрилин (у нее великолепная память), но когда ее нет рядом, я поражаюсь пробелам в своих воспоминаниях. Я понимаю, что, когда она уйдет, большая часть моего прошлого умрет вместе с ней. Несколько дней назад, отбирая материалы для архивов Стэнфордского университета, Мэрилин нашла программу курса «Смерть в жизни и литературе», который мы вместе читали в Стэнфорде в 1973 году. Она хотела повспоминать то время, но я не смог разделить ее энтузиазма: курс начисто стерся из моей памяти. Я не помню ни наших лекций, ни лиц наших студентов.

Так что да, Кундера был прав: «В сущности, забвение – это форма смерти, которая всегда присутствует в жизни».

Мне грустно думать о своем исчезающем прошлом. Я единственный хранитель воспоминаний о стольких умерших людях – моих маме и папе, моей сестре, товарищах по играм, друзьях и пациентах, – которые теперь существуют лишь в виде импульсов в моей нервной системе. Они живы только в моем мозге.

Перед моим мысленным взором возникает образ отца. Я вижу его очень четко. Сегодня воскресенье: мы, как всегда, сидим за обитым красной кожей столом и играем в шахматы. Его длинные черные волосы зачесаны назад без пробора. Я копировал его прическу до тех пор, пока не перешел в старшие классы, когда моя мать и сестра наложили на нее официальный запрет. Помнится, большинство шахматных партий выигрывал я, но даже сейчас я сомневаюсь, что он не поддавался мне нарочно. Несколько мгновений я любуюсь его добрым лицом. Затем образ растворяется, и отец возвращается в небытие. Как печально сознавать, что, когда я умру, он исчезнет навсегда. В живых не останется никого, кто бы помнил, как он выглядел. Эта мысль – преходящая природа всего чувственного мира – заставляет меня содрогнуться.

Помню, как однажды я рассказал своему психотерапевту, а позже и другу Ролло Мэю об этих шахматных партиях с папой. В ответ Ролло выразил надежду, что я точно так же сохраню жизнь и ему. Он заметил, что большая часть страха восходит к боязни забвения и что «тревога ни о чем пытается трансформироваться в тревогу о чем-то». Другими словами, страх небытия быстро привязывается к осязаемому, конкретному объекту.

Я черпаю утешение в письмах читателей, которые пишут мне по электронной почте и рассказывают, как сильно мои книги повлияли на их жизнь. И все же в глубине души я сознаю, что все – всякая память, всякое влияние – преходяще. Через поколение, в лучшем случае через два никто не станет читать мои книги. И уж конечно, ни у кого не останется воспоминаний обо мне как о материальном существе. Не понимать этого, не признавать мимолетность бытия – значит жить в иллюзиях.

* * *

Одна из первых глав книги «Вглядываясь в солнце» посвящена «пробуждающему переживанию» – переживанию, заставляющему человека взглянуть в лицо собственной смертности. Я много писал о Скрудже из повести Диккенса «Рождественская песнь», которого посетил призрак «наступающего Рождества». Призрак предлагает Скруджу заглянуть в будущее: он видит свою собственную смерть и реакцию на нее всех тех, кто его знал. Осознав свой эгоистичный и солипсистский образ жизни, Скрудж претерпевает глубокую личностную трансформацию. Другой известный пример пробуждающего переживания восходит к толстовскому Ивану Ильичу, который на смертном одре понимает, что умирает долго и мучительно потому, что жил плохо. Осознание этого факта, даже в самом конце жизни, катализирует глубинную трансформацию.

Подобные изменения я наблюдал у многих пациентов. Но я не уверен, что сам когда-либо испытывал пробуждающие переживания. Если так, то они выветрились из памяти. За время моего обучения я не могу припомнить ни одного своего пациента, который бы умер. Ни я, ни кто-либо из моих ближайших друзей не сталкивались со смертью лицом к лицу. Несмотря на это, я часто думал о смерти – своей смерти, и полагал, что в той или иной степени такие беспокойства свойственны всем людям.

Решив, что психотерапия станет делом всей моей жизни, я поступил в ординатуру в больнице Джона Хопкинса. Это произошло в 1957 году. Признаться, я был одновременно разочарован и озадачен своим первым соприкосновением с психоаналитической школой мысли, особенно ее невниманием к более глубинным проблемам, связанным со страхом смерти. В первый год обучения меня заинтриговала новая книга Ролло Мэя «Экзистенция»[22]. Я прочел ее от корки до корки и понял, что труды многих экзистенциальных философов весьма актуальны и для моей области исследований. Я пришел к выводу, что мне необходимо получить философское образование, и на втором году ординатуры записался на годичный курс по западной философии. Занятия проводились по вечерам, три раза в неделю в здании университета Джона Хопкинса на другом конце Балтимора. Этот курс только разжег мою страсть к философии, и я много читал в этой области. Много лет спустя, получив место в Стэнфорде, я посещал множество философских курсов и по сей день дружу с двумя моими любимыми преподавателями – Дагфином Фоллсдалом и Ваном Харви.

В первые годы работы терапевтом я обращал пристальное внимание на пробуждающие переживания, о которых рассказывали мои пациенты. В книге «Вглядываясь в солнце» я описываю одну из моих пациенток, муж которой умер во время терапии. Вскоре после этого она приняла решение переехать из большого дома, где родились и выросли ее дети, в маленькую двухкомнатную квартиру. Снова и снова она сетовала на то, что ей придется раздать многие вещи, которые хранили воспоминания о муже и детях. Она понимала, что новые владельцы не будут знать историй, связанных с каждой из них. Помню, я проникся к ней необычайным состраданием. Я представлял себя на ее месте. Я знал ее покойного мужа, профессора Стэнфорда, и чувствовал ее боль, когда ей пришлось расстаться со столькими напоминаниями об их совместной жизни.

Впервые я задумался о том, как привнести конфронтацию со смертью в психотерапию, когда перевелся в Стэнфорд. Я лечил многих смертельно больных пациентов и решил организовать для них отдельную терапевтическую группу. В один памятный день ко мне в кабинет вошла Кэти У., замечательная женщина, умиравшая от метастатического рака. Благодаря ее контактам с Американской онкологической ассоциацией мы разработали групповую терапевтическую программу для больных с этим заболеванием. Я, а также несколько моих студентов и коллег вели такие группы многие годы. Хотя сегодня подобные группы достаточно распространены, в 1970 году их, насколько мне известно, еще не существовало. Наша стала первой. Именно в этот период я впервые соприкоснулся со смертью: члены группы умирали от рака один за другим.

Моя собственная тревога по поводу смерти резко возросла, и я решил снова обратиться к психотерапевту. По чистой случайности как раз в это время Ролло Мэй переехал из Нью-Йорка в Калифорнию и открыл кабинет примерно в восьмидесяти минутах езды от Стэнфорда. Я связался с ним, и в течение следующих двух лет мы встречались еженедельно. Он помог мне, хотя, боюсь, мои рассуждения о смерти не раз наносили болезненный удар его психике. (Он был на двадцать два года старше меня.) После окончания лечения я, он, его жена Джорджия и Мэрилин стали близкими друзьями. Много лет спустя Джорджия позвонила и сказала, что Ролло умирает, и попросила нас с Мэрилин приехать к ним домой. Мы бросились туда и вместе с Джорджией сидели у его постели. Ролло скончался примерно через два часа после нашего приезда. Странно, как отчетливо я помню каждую деталь того вечера. Смерть умеет привлекать внимание и навсегда запечатлевается в памяти.

* * *

Я продолжаю читать книгу «Вглядываясь в солнце» и натыкаюсь на рассуждения о встречах одноклассников и однокурсников, которые неизбежно вызывают мысли о старении и, как следствие, смерти. В связи с этим я вспоминаю о событии, которое произошло всего два месяца назад.

Я присутствовал на поминальном обеде в честь Дэвида Гамбурга, бывшего заведующего кафедрой психиатрии в Стэнфорде. Я очень любил Дэвида: он предложил мне мою первую и единственную академическую должность и стал для меня наставником и образцом для подражания. Я ожидал, что на поминальном обеде увижу всех своих старых коллег и друзей. Однако на мероприятии присутствовали только двое психиатров. Оба были довольно пожилыми, но оба поступили на кафедру через много лет после меня. Какое разочарование: я так надеялся повидаться с теми, кто вместе со мной присоединился к кафедре пятьдесят семь лет назад, когда в Пало-Альто только открылась медицинская школа. (До того времени медицинская школа Стэнфордского университета находилась в Сан-Франциско.)

Расспросив присутствующих, я понял, что, кроме меня, все «первопроходцы» мертвы. Я был единственным, кто остался в живых! Я попытался вспомнить их одного за другим: Пита, Фрэнка, Альберту, Бетти, Гига, Эрни, двух Дэвидов, двух Джорджей. Остальных я забыл: их имена и лица выскользнули из моей памяти. В то время мы были молодыми, талантливыми психиатрами, полными надежд и амбиций, и только начинали свою карьеру.

Какая же все-таки мощная это штука – отрицание. Снова и снова я забываю, сколько мне лет, что все мои одноклассники и друзья мертвы, что я следующий в очереди. Я упорно продолжаю отождествлять себя с мальчишеским «я», пока некое печальное событие не возвращает меня обратно к реальности.

Мое внимание привлекает отрывок на 59-й странице. Я описываю интервью с убитой горем пациенткой, Джулией, которая потеряла дорогого друга и развила у себя сильный страх смерти.

– Что больше всего пугает вас в смерти? – спросил я.

– Все то, что я не успела сделать в жизни, – ответила она.

Это кажется мне чрезвычайно важным и представляет собой ключевой элемент моей психотерапевтической работы. Многие годы я был убежден, что существует положительная корреляция между страхом смерти и ощущением непрожитой жизни. Другими словами, чем меньше степень самореализации, тем сильнее страх смерти.

* * *

Смерть близкого человека заставляет нас задуматься о собственной смертности. В одной из первых глав книги «Вглядываясь в солнце» я описываю кошмар, который приснился одной моей пациентке через несколько дней после смерти ее мужа. «Я стою на застекленной веранде небольшого летнего домика и вижу, что недалеко от крыльца притаилось гигантское чудовище с огромной пастью. Мне очень страшно. Я решаю принести жертву, чтобы откупиться от чудовища, и бросаю за дверь мягкую игрушку в красно-зеленую клетку. Чудовище заглатывает приманку, но остается на месте. Его глаза горят. Он пристально смотрит на меня». Смысл сна кристально ясен. Ее муж умер в красной клетчатой пижаме, но сон говорит ей, что смерть ненасытна: следующая жертва – она.

Болезнь моей жены означает, что она, по всей вероятности, умрет раньше меня. Но вскоре наступит и мой черед. Странно, но я не боюсь смерти. Зато мысль о жизни без Мэрилин вызывает настоящий ужас. Да, я знаю, что исследования, в том числе и мои собственные, показывают, что горе конечно: достаточно прожить один год – четыре сезона, дни рождения и годовщину смерти, праздники, все двенадцать месяцев, – и боль утихает. Через два годовых цикла большинство пациентов снова возвращаются к жизни. Так я писал в своих книгах, но я сомневаюсь, что в моем случае это сработает. Я люблю Мэрилин с тех пор, как мне исполнилось 15 лет, и не мыслю жизни без нее. Едва ли мне удастся полностью восстановиться после ее ухода. Я прожил прекрасную, насыщенную жизнь. Все мои мечты и стремления давно реализованы. Мои четверо детей и старшие внуки здоровы и счастливы. Я перестал быть незаменимым.

Однажды ночью мне не дают покоя сны о смерти Мэрилин. Помню только одну деталь: я усиленно выражаю свое недовольство тем, что меня похоронили рядом с Мэрилин (много лет назад мы купили два соседних участка). Вместо этого я хотел, чтобы мы были ближе, чтобы нас похоронили в одном гробу! Когда утром я рассказываю об этом Мэрилин, она заявляет, что это невозможно. Собирая материал для очередной книги, она и мой сын Рид объехали множество американских кладбищ, но ни разу не слышали о гробе на двоих.

Глава 8. Чья это смерть?

Август

Только что прочитала главу Ирва о его книге «Вглядываясь в солнце». Я тронута и одновременно встревожена. Он уже оплакивает мою кончину! Как странно, что именно я, вероятно, умру первой, хотя, по статистике, первым чаще умирает муж. Даже язык отражает эту разницу между полами. Слово «вдовец» образовано от слова «вдова». Обычно все наоборот: форма женского рода образуется от формы мужского рода: герой – героиня, поэт – поэтесса. Но здесь женский корень явно первичен: просто жены переживают своих мужей чаще, чем мужья – жен.

Не могу думать о вдовстве Ирва. Я представляю его одного, и мне становится грустно. Но я не опускаю руки. Сегодня, как, впрочем, и все последние восемь месяцев, я внимательно слежу за своим физическим состоянием. Это главное. Месяцы химиотерапии, которая чуть не убила меня, и разрушительные побочные эффекты второго лекарства, велкейда, пагубно сказались на моем организме. К счастью, новое иммуноглобулиновое лечение не такое изнурительное. Время от времени я даже могу провести несколько счастливых минут с Ирвом, детьми, внуками и друзьями, которые приходят в гости. Но кто знает, будет ли от этого лечения толк?

Мы уже встречались с доктором С., главой отделения паллиативной помощи Стэнфордского медицинского центра, – милой женщиной, на которой лежит огромная ответственность: помогать больным в конце их жизненного пути. Если доктор М. скажет, что иммуноглобулиновые препараты не работают, я, пожалуй, выберу паллиативную помощь и, в конце концов, ассистированное самоубийство. Я не готова к новым испытаниям. Но разве решение только за мной?

* * *

Когда наши дорогие друзья Хелен и Дэвид приносят нам ужин, я говорю им, что паллиативная помощь и ассистированная смерть – лучший выход, если мое нынешнее лечение окажется безрезультатным.

«Одно тело – один голос», – поспешно возражает Дэвид.

Мне приходит в голову, как уже не раз в этом году, что моя смерть, по существу, не только моя. Мне придется разделить ее с теми, кто меня любит, прежде всего с Ирвом, а также с другими членами семьи и близкими друзьями. Несмотря на то что друзья всегда были важной частью моей жизни, я несказанно удивлена заботливым вниманием, которое многие из них проявили, узнав о моей болезни. Какое счастье, что меня окружают такие чуткие и добрые люди!

Когда список телефонных звонков и электронных писем стал слишком длинным, я решила пойти на хитрость и написала коллективное письмо примерно пятидесяти друзьям. Вот оно:

Дорогие друзья,

Простите меня за то, что вместо индивидуальных сообщений я пишу это коллективное письмо. Я искренне благодарна каждому из вас за все, что вы для меня сделали за эти последние шесть месяцев, – за ваши визиты, теплые слова, открытки, цветы, еду и другие выражения любви. Без поддержки семьи и друзей у меня бы ничего не получилось.

По разным причинам мы отказались от химиотерапии и сейчас начинаем новое лечение – иммуноглобулинотерапию, которая не вызывает побочных эффектов химиотерапии, но, возможно, окажется менее эффективной. Насколько хорошо она работает, мы узнаем через пару месяцев.

Если и когда мне станет лучше, я свяжусь с каждым из вас лично, и мы назначим время для телефонного звонка или визита. А пока я хочу, чтобы вы знали: ваши мысли и, в некоторых случаях, молитвы согревают мое сердце и придают мне сил в той нелегкой борьбе за жизнь, которую я веду вместе с врачами из Стэнфордской больницы.

С любовью, Мэрилин

Честно говоря, я чувствую себя немного неловко из-за того, что отправила такое коллективное послание. Тем не менее я получила на него столько откликов, что ничуть о нем не сожалею. Наоборот, я даже рада, что все-таки разослала это письмо: теплые слова, которые пришли в ответ, – еще одна причина всеми силами стараться жить дальше.

Я часто вспоминаю об одном своем друге – французском дипломате. Сейчас он, как и я, тяжело болен. Однажды он сказал мне, что не боится смерти (la mort), но определенно боится умирать (mourir). Я тоже не боюсь самой смерти, но процесс медленного, ежедневного умирания часто бывает невыносим. Вот уже несколько месяцев я приучаю себя к мысли о предстоящей смерти. Раньше мы с Ирвом много размышляли о смерти и часто затрагивали этот вопрос как в нашей совместной преподавательской деятельности, так и в его книгах. Вероятно, именно поэтому я отношусь к этой идее достаточно спокойно. Некоторых друзей мое хладнокровие приводит в недоумение. Впрочем, иногда мне кажется, что спокойствие – это только видимость и что в глубине души я тоже охвачена ужасом.

Недавно мой колодец душевных страданий переполнился и вылился в яркое сновидение. В нем я разговариваю по телефону с подругой, и она сообщает мне, что ее взрослый сын умер. Я начинаю кричать и просыпаюсь, содрогаясь от рыданий.

В реальной жизни у этой подруги нет сына.

Так о чьей же смерти я плачу? Наверное, о своей собственной.

Глава 9. Лицом к лицу со смертью

Август

В 8 часов утра мы с Мэрилин приезжаем в клинику на иммуноглобулиновую терапию, где ей ставят капельницу. Все девять часов я сижу рядом с ней и внимательно наблюдаю за ее состоянием, опасаясь сильной реакции на лекарство. К счастью, она чувствует себя комфортно и большую часть времени спит. Никаких негативных реакций препарат не вызывает.

Мы возвращаемся из больницы и проводим божественный вечер дома. Мэрилин предлагает посмотреть первую серию старого сериала Би-би-си «Мартин Чезлвит» с Полом Скофилдом в главной роли, и я с радостью поддерживаю эту идею. Мы оба любим Диккенса (особенно я – Мэрилин все-таки ставит на первое место Пруста). Раньше я много путешествовал с лекциями. Куда бы я ни поехал – в другой штат или за границу, – я всегда находил антикварный книжный магазинчик и за годы собрал большую коллекцию его первых изданий.

Я внимательно слежу за происходящим на экране. Но, увы, персонажей так много, что я тут же начинаю путаться (последнее время у меня проблемы с распознаванием лиц). Мэрилин терпеливо объясняет, кто есть кто, – без нее я бы ни за что не разобрался. После того как мы выключаем телевизор, Мэрилин идет в гостиную и приносит первую часть «Мартина Чезлвита». (Все главные романы Диккенса были изданы в двадцати частях. Части выпускали раз в месяц и развозили на желтых телегах, которые мгновенно окружала огромная толпа.)

Мэрилин открывает первую часть и с большим воодушевлением начинает читать вслух. Откинувшись на спинку кресла и держа ее за руку, я мурлычу в экстазе, вслушиваясь в каждое слово. Это просто рай: какое счастье иметь жену, которая обожает читать вслух прозу Диккенса. Для меня это момент волшебства. С тех пор как мы были подростками, Мэрилин подарила мне бесчисленное множество таких моментов.

* * *

Но я знаю, что это всего лишь короткая передышка. Смерть никуда не делась. На следующий день я продолжаю искать помощи на страницах книги «Вглядываясь в солнце» и натыкаюсь на фрагмент про Эпикура (341–270 до н. э.), который приводит три ясных и убедительных довода против страха смерти. Первый довод гласит, что, поскольку душа смертна и погибает вместе с телом, после смерти у нас не будет сознания и, следовательно, страха. Согласно второму постулату, поскольку душа смертна и рассеивается после смерти, то смерть в конечном итоге есть ничто. То, что рассеялось, не может ощущаться, а все, что не ощущается, не имеет значения. Отсюда: «Когда наступает смерть, нас уже нет. Зачем бояться того, что мы не сможем почувствовать?»

Хотя оба аргумента кажутся очевидными, самый сильный отклик во мне вызывает третий постулат. Эпикур утверждает, что состояние небытия после смерти тождественно состоянию небытия, в котором человек пребывал до рождения.

На следующей странице приведено описание «волнового эффекта» – идеи о том, что поступки и взгляды каждого человека передаются окружающим, подобно ряби на поверхности пруда. Эта мысль чрезвычайно важна для меня. Делясь с пациентами крупицами своей мудрости, опытом и знаниями, я верю, что каким-то образом они найдут способ передать мой дар другим. Эта вера сопровождала меня с тех самых пор, как я начал практиковать психотерапию более шестидесяти лет назад.

Сегодня я не особо страдаю страхом смерти, то есть страхом собственной смерти. Мне больно от мысли, что я потеряю Мэрилин. Иногда, всего на мгновение, меня охватывает негодование, что именно ей суждено умереть первой. Так намного легче.

Я постоянно нахожусь рядом с ней. Я держу ее за руку, когда мы засыпаем. Я забочусь о ней всеми возможными способами. Я каждый час выхожу из своего кабинета и иду 36 метров до дома, чтобы увидеть ее. Я нечасто позволяю себе думать о собственной смерти, но ради этой книги я дам волю своему воображению. Когда я окажусь лицом к лицу со смертью, рядом со мной не будет Мэрилин. Никто не будет держать меня за руку. Да, мои четверо детей, восемь внуков и множество друзей будут меня навещать, но, увы, они не смогут проникнуть в глубины моего одиночества.

Я пытаюсь примириться с уходом Мэрилин и думаю о том, что исчезнет, а что останется. Я не сомневаюсь, что, когда Мэрилин умрет, она заберет с собой большую часть моего прошлого, и эта мысль приводит меня в отчаяние. Конечно, я побывал во многих местах без Мэрилин – читал лекции, вел семинары, занимался подводным плаванием и дайвингом. Я был с военными миссиями на Востоке и ездил на ретрит в Индию. Но большая часть этих воспоминаний уже поблекла. Недавно мы смотрели фильм «Токийская повесть», и Мэрилин напомнила мне о нашей поездке в Токио. Многие здания и парки, показанные в фильме, мы видели своими глазами. Я не помнил ни одного из них.

– Помнишь, – сказала она мне, – ты три дня консультировал в больнице Куросавы, а потом мы поехали в Киото?

Да, да, теперь все это начало всплывать у меня в памяти – лекции, которые я читал, инсценировка терапевтической группы (роль пациентов играл персонал больницы), изумительные вечеринки. Вот только без Мэрилин я вряд ли бы это вспомнил. Потерять часть своей жизни, когда ты еще жив, – вот это по-настоящему страшно. Без нее острова, пляжи, друзья по всему миру, чудесные путешествия, которые мы совершили вместе, исчезнут, если не считать нескольких выцветших воспоминаний.

Я продолжаю листать «Вглядываясь в солнце» и обнаруживаю раздел, который совершенно забыл. Это отчет о последних встречах с двумя моими наставниками: Джоном Уайтхорном и Джеромом Франком, профессорами психиатрии в университете Джонса Хопкинса. Однажды, когда я уже работал в Стэнфорде, мне позвонила дочь Джона Уайтхорна. Она сказала, что ее отец перенес обширный инсульт, находится при смерти и просит о встрече. Я всегда восхищался Джоном Уайтхорном – он был моим учителем – и поддерживал с ним профессиональный контакт. Но мы никогда, ни разу, не встречались по личным вопросам. Он был чопорным и официальным; несмотря на давнее знакомство, мы называли друг друга не иначе, как доктор Уайтхорн и доктор Ялом. Я никогда не слышал, чтобы другие сотрудники, даже заведующие кафедр, называли его по имени.

Почему я? Зачем ему понадобилось видеть меня, студента, с которым он никогда не был достаточно близок? Впрочем, я был так тронут, что он вспомнил обо мне, что через несколько часов уже летел в Балтимор. В аэропорту я взял такси и направился прямиком в больницу. Когда я вошел в палату, доктор Уайтхорн сразу узнал меня. Я отметил выраженную ажитацию и спутанность сознания. Снова и снова он тихо шептал: «Мне… м-мне страшно, чертовски страшно». Я чувствовал себя беспомощным и жалел, что ничем не могу ему помочь. Мне хотелось обнять его, но никто никогда не обнимал Джона Уайтхорна. Минут через двадцать он потерял сознание. Опечаленный, я покинул больницу. Наверное, я что-то значил для него: возможно, он видел во мне своего собственного сына, погибшего во время Второй мировой войны. Помню его жалобный взгляд, когда он сказал, что его сын погиб в битве при Арденнах, а затем добавил: «Проклятая мясорубка».

Моя последняя встреча с Джеромом Франком произошла при иных обстоятельствах. В последние несколько месяцев жизни Джерри Франк страдал тяжелым слабоумием, и я навестил его в стационаре Балтимора. Он сидел в кресле и смотрел в окно, и я принес стул, чтобы сесть рядом. Джерри был добрым и приветливым, и мне всегда нравилась его компания. Я спросил, как ему теперь живется. «Каждый день – новый день, – ответил он. – Я просыпаюсь и… фьють! – Он провел рукой по лбу. – Вчерашний день исчез, стерт начисто. Я сижу в этом кресле и смотрю, как проходит жизнь. Но это не так уж плохо, Ирв. Это не так уж и плохо».

Это задело меня за живое. Я уже давно боялся слабоумия больше, чем смерти. Но слова «Все не так уж плохо, Ирв» поразили и тронули меня. Мой старый наставник говорил: «Ирв, у тебя есть только одна жизнь. Наслаждайся каждой крупицей этого чуда под названием сознание и не топи себя в сожалениях о том, что у тебя когда-то было!» Его слова благотворно действуют на меня и умеряют мой страх перед слабоумием.

Я нахожу особое утешение и в другом отрывке из книги «Вглядываясь в солнце». В разделе, озаглавленном «Блаженство любви», я рассказываю, как страстная любовь вытесняет все другие проблемы. Стоит только взволнованному ребенку забраться на колени матери, как он тут же успокаивается. Я описал это явление как одинокое «я», растворяющееся в «мы». Боль одиночества утихает, а все неприятности словно испаряются. Полагаю, в этом есть доля истины. Почти всю свою жизнь я прожил в любви к Мэрилин и никогда не чувствовал себя по-настоящему одиноким; без сомнения, значительная часть моей нынешней боли проистекает из боязни остаться одному.

Я представляю свою жизнь после смерти Мэрилин и воображаю одинокие вечера в большом пустом доме. У меня есть друзья, дети и внуки – даже один правнук; меня окружают внимательные добрые соседи, но им всем не хватает магии Мэрилин. Как вынести такое фундаментальное одиночество? Эта задача кажется мне непосильной, и я вновь черпаю утешение в словах Джерри Франка: «Я сижу в этом кресле и смотрю, как проходит жизнь. Это не так уж плохо, Ирв».

Глава 10. Размышления об ассистированном самоубийстве

Август

Утром я еду на третий сеанс иммуноглобулиновой терапии в Стэнфордском медицинском центре. Ирв сопровождает меня и остается со мной все время, с 11.00 до 17.00. Пока он обедает, приезжает моя дорогая подруга Вайда. С тех пор, как я заболела, она заботится обо мне, часто навещает и приносит вкусную еду, которая подходит для моего желудка. Сегодня она приносит курицу, рис и вареную морковь.

Как ни странно, день, который я провожу в больнице, – один из самых легких дней недели, без изнурительных побочных эффектов. Персонал неизменно вежлив, компетентен и расторопен. Я ложусь на удобную кровать и получаю дозу лекарства, которое медленно капает в мою кровь. Когда капельницу снимают, я чувствую себя отдохнувшей и в хорошем настроении. Скорее всего, это из-за стероидов, которые мне вводят перед началом лечения.

Когда мы выходим на улицу, меня трогает мысль о том, что пятьдесят лет назад в этой же больнице (только в другом крыле) родился наш «малыш» Бен. Завтра он, его жена Аниса и трое их детей приедут к нам, чтобы отпраздновать его пятидесятилетие. Мы уже приготовили дополнительные кровати в кабинете Ирва и в моем, и я сделаю все возможное, чтобы не показаться внукам умирающей старухой.

Семья Бена проводит выходные с нами. В субботу мы устраиваем праздник в ближайшем парке, чтобы отметить день рождения Бена. Хотя приглашения были разосланы всего неделю назад, большинство его друзей уже там. Некоторые знают Бена с начальной школы, с другими он учился в старших классах и в колледже, с третьими познакомился на летних каникулах в лагере Тавонга в Сьерре. Приятно видеть всех этих «мальчиков» – теперь уже взрослых мужчин с женами и собственными детьми, от малышей до подростков. Бен всегда был очень дружелюбным и общительным, и я рада, что он и его друзья продолжают поддерживать связь.

Самое большое удовольствие, конечно, мне доставляет время, которое я провожу с детьми Бена и Ани: шестилетним Эдрианом, трехлетней Майей и годовалой Паломой. Маленькие девочки – просто куколки, а Эдриан, когда он в хорошем расположении духа, очарователен. У него есть одно преимущество – или, возможно, недостаток: он необычайно красив. От матери Эдриан унаследовал широко расставленные голубые глаза, светлые волосы и ангельское личико. Кроме того, он очень умный и разговорчивый. К сожалению, когда у него случаются истерики, наш ангелок превращается в пресловутого дьявола. Я восхищаюсь терпением его родителей и их твердым убеждением, что в конце концов он это перерастет. Перед отъездом Эдриан целует меня и говорит: «Увидимся на День благодарения». В глубине души я спрашиваю себя, в каком состоянии я буду на День благодарения. И буду ли вообще.

Как только они уезжают, на меня снова нападают мои старые демоны – тошнота и диарея. Думаю, виновата еда, которую я позволила себе съесть на празднике Бена. Я чувствую себя такой несчастной, что мне хочется просто уйти из жизни мирно и безболезненно – я устала страдать. В такие дни не помогает даже мысль о том, что я больше никогда не увижу своих близких.

В конце концов благодаря лекарству от тошноты мне становится легче. Мое физическое состояние под контролем, но страхи остаются и находят выражение в ужасающем сне, который снится мне после обеда. Я разговариваю по телефону с коллегой, у которой в реальной жизни рак молочной железы. Во время беседы я пытаюсь найти файлы, над которыми мы вместе работаем. Я нажимаю на разные названия, но не могу найти ничего похожего на наш проект. В панике я щелкаю на какую-то иконку и слышу оглушительный писк, который заглушает голос коллеги на другом конце линии. Звук становится все громче и громче, но я не могу его отключить. В отчаянии я пытаюсь выдернуть кабель из розетки, но это не помогает. Звук, кажется, доносится отовсюду. Я выскакиваю из своего кабинета и бегаю по всему дому с криками: «Помогите! Выдерните вилки из розеток!»

Моему мужу-психиатру не требуется много времени, чтобы проанализировать сон и увидеть в нем желание покончить с мучительной жизнью.

* * *

Ирв снова везет меня в больницу на еженедельное вливание иммуноглобулина. Все идет гладко; перед капельницей мне дают бенадрил, и я погружаюсь в сон. Когда я просыпаюсь, Ирв сидит рядом со мной и спрашивает, как я себя чувствую. Обычно я говорю «нормально» или «так себе», чтобы избавить его от ненужных страданий. Но сегодня, в свете нашей завтрашней встречи с доктором М., я решаю быть более откровенной, чем обычно.

– Ну, если ты готов услышать правду, то мне кажется, что я плачу слишком высокую цену за жизнь. Я перенесла девять месяцев химиотерапии, а теперь прохожу лечение иммуноглобулином, которое убивает мой организм. Я просыпаюсь каждое утро и не хочу вставать. Сколько еще я должна прожить, прежде чем мне позволят умереть?

– Но иногда тебе хорошо – например, когда мы сидим на улице, держась за руки, или смотрим телевизор по вечерам.

– Хорошо… c’est beaucoup dire[23]. Если меня не мучают проблемы с желудком, я рада быть с тобой. Ты – главная причина, почему я до сих пор жива. Помнишь, когда мне впервые поставили диагноз множественной миеломы, улыбающиеся врачи сказали, что люди живут с этой болезнью годами. Если, конечно, они положительно реагируют на химиотерапию и другие формы лечения. Они не сказали, что я умираю и что лечение нанесет непоправимый урон моему организму. Со временем я поняла, что уже никогда не буду прежней – что меня ждут дни невыразимых страданий. Мое тело слабеет и угасает, Ирв. Если бы ты мог оказаться в нем всего на несколько минут, ты бы понял.

Ирв долго молчит.

– Но ты жива. Разве этого недостаточно? – наконец говорит он. – Когда ты уйдешь, ничего этого больше не будет. Я не готов отпустить тебя.

– Ирв, за последние девять месяцев я смирилась со смертью. В конце концов, мне 87, и я прожила замечательную жизнь. Если бы мне было 40, 50 или 60 лет, это была бы трагедия, но в 87 смерть – неизбежная реальность. Умру ли я через три месяца или проживу дольше, не имеет значения. Я готова. Хотя, конечно, мне будет грустно расставаться с близкими, особенно с тобой.

* * *

В сочинениях Ирва есть две ключевые идеи, которые сильно повлияли на мое отношение к смерти. Первая касается непрожитой жизни. В этом смысле мне повезло: я умру без сожалений. Конечно, я не испытываю ничего, кроме признательности, по отношению к Ирву, моим детям, моим друзьям, стэнфордским врачам и материальным обстоятельствам, благодаря которым я могу прожить свои последние дни в комфортной обстановке.

Вторая идея, которая постоянно крутится у меня в голове, – это фраза Ницше «умри вовремя». Вот что сейчас занимает все мои мысли. Вовремя – это когда? Имеет ли смысл продлевать жизнь, если она приносит такие мучения? Что, если доктор М. скажет нам, что иммуноглобулиновая терапия не работает? Что, если она предложит какое-нибудь другое лечение? Вот как бы я на это отреагировала: я бы предпочла паллиативную помощь. Я хочу умереть без боли. И я бы попросила ассистированное самоубийство.

Мне кажется, что решать, жить или умереть, в первую очередь должна я сама. И я все чаще прихожу к мысли, что «вовремя» наступит не когда-то в будущем, через много месяцев или лет, а скорее раньше, чем позже. Я уже начала расставаться с дорогими моему сердцу предметами и людьми. В последний раз, когда к нам приезжала наша внучка Лили, я подарила ей очень ценную для меня вещь – страницу из средневекового манускрипта, которую я купила на набережной в Париже, когда жила там студенткой. Алане я отдала совершенно особенный жакет, который всегда вызывал у нее умиление. Аниса получила серебряное ожерелье с сердечком, украшенным крошечными бриллиантами. Оно ей так идет!

Более того, я постепенно отдаляюсь от людей, которых люблю больше всего на свете. Было приятно повидать детей Бена, убедиться, что с ними все будет хорошо. И все же я не хочу слишком беспокоиться о них или о ком-то из членов семьи; Ирв – единственный, о ком следует подумать. Конечно, многое зависит от того, что скажет доктор М., но я знаю: рано или поздно мне придется попросить Ирва не слишком давить на меня. Я не разделяю его убеждение, что жить стоит любой ценой.

Глава 11. В мучительном ожидании четверга

Сентябрь

Каждую среду мы с Мэрилин ездим на несколько часов в больницу. Я сижу у ее кровати, надеясь, что она легко перенесет очередное внутривенное вливание. К моему большому облегчению, у нее не возникло никаких негативных реакций на препарат, и среды проходят довольно мирно. По прибытии в медицинский центр у Мэрилин берут кровь, и мы ждем час, пока не будут готовы результаты анализов. По ним врач определяет оптимальную дозировку. Затем нас отводят в крошечную палату. Мэрилин ставят капельницу, и вскоре она засыпает. Я сижу у ее кровати от четырех до шести часов: просматриваю газеты, пишу электронные письма на ноутбуке или читаю какой-нибудь роман на iPad. («Тэсс из рода д’Эрбервиллей» Томаса Харди[24] так увлекает меня, что время пролетает незаметно.)

В эту среду, пока Мэрилин спит, я решаю посетить медицинскую библиотеку Лейн. Мне хочется почитать последние выпуски психиатрических журналов, чего, стыдно признаться, я не делал слишком давно. За сорок лет, которые я проработал в Стэнфорде, я провел в этой библиотеке бесчисленное множество часов и с удовольствием вспоминаю огромный читальный зал, в котором студенты-медики, интерны и сотрудники могли ознакомиться с последними номерами медицинских журналов.

Мне говорят, что до библиотеки идти минут десять. Фактически библиотека Лейн примыкает к Стэнфордской больнице. Сиделка Мэрилин указывает общее направление, и я отправляюсь в путь. Но теперь в больнице все по-другому: я сразу теряюсь и несколько раз спрашиваю дорогу. Наконец какой-то человек проникается состраданием к старому чудаку с тростью, заблудившемуся в больничных коридорах, и предлагает меня проводить. Перед каждым отделением мы останавливаемся, и я показываю охранникам свое удостоверение сотрудника.

У входа в библиотеку я снова предъявляю свое удостоверение и с трепетом распахиваю дверь, предвкушая возвращение в знакомый читальный зал. Но моим мечтам не суждено сбыться: читального зала нет.

Вместо этого я вижу ряды столов с компьютерами. Я оглядываюсь в поисках библиотекаря. Раньше здесь было много библиотекарей, в любой момент готовых прийти на помощь, но сейчас нет ни одного. Наконец я замечаю суровую женщину в дальнем углу зала, склонившуюся над клавиатурой.

Я подхожу к ней и спрашиваю:

– Не подскажете, как мне попасть в читальный зал? Когда я был здесь в последний раз – правда, это было давно, – он занимал большую часть первого этажа. Мне нужны современные журналы по психиатрии.

Она, кажется, сбита с толку и смотрит на меня так, словно я явился из другого века (что, конечно, так и есть).

– У нас больше нет бумажных журналов. Они все в электронном виде.

– Вы хотите сказать, что во всей этой библиотеке нет ни одного современного психиатрического журнала?

Женщина в замешательстве хмурится.

– Возможно, я видела парочку этажом ниже.

С этими словами она отворачивается и снова смотрит в монитор.

Я спускаюсь вниз, но и там вижу одни компьютеры. К счастью, в глубине зала я замечаю огромные стопки старых переплетенных журналов. Я нахожу раздел с журналами Американской психиатрической ассоциации, но стеллажи стоят слишком близко друг к другу. Проход настолько узкий, что протиснуться в него физически невозможно. Проходит несколько минут, прежде чем я делаю великое открытие: полки двигаются. Я подхожу к одному из стеллажей и со всей силы толкаю его, чтобы он отъехал в сторону. Когда между стеллажами образуется достаточно места, я вхожу в проход и начинаю перебирать журналы. Спустя несколько мгновений я слышу голоса и зловещий скрежет. Полки сдвигаются! Я с ужасом вспоминаю, что возле стеллажей видел (но проигнорировал) большую табличку с надписью: Внимание! Зафиксируйте ролики.

Внезапно до меня доходит смысл этого послания, и я понимаю, что нужно убираться оттуда к чертовой матери. Я выскакиваю из прохода и с помощью другого вежливого гида возвращаюсь к Мэрилин. С тех пор я редко отваживаюсь отходить от ее постели.

* * *

В дополнение к лекарствам Мэрилин дают стероиды, которые помогают ей переносить еженедельные вливания и обеспечивают хорошее самочувствие в течение следующих сорока восьми часов. Но к пятнице у нее неизменно появляются неприятные симптомы, включая тошноту, диарею, дрожь и сильную усталость. Мне кажется, что последние четыре недели тянулись целую вечность. Я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме Мэрилин и нашего предстоящего визита к онкологу. Я чувствую напряжение и подавленность. Мужество Мэрилин не перестает меня удивлять. Она отлично справляется, хотя ее состояние меняется изо дня в день. Однажды, только что вернувшись из магазина, я услышал, как она зовет меня со своего обычного места на диване в гостиной. Она дрожала и попросила теплые одеяла, которые я тут же принес. Через два часа она почувствовала себя лучше и поужинала, как обычно, куриным супом и яблочным соком.

По мере приближения четверга я все больше сомневаюсь в том, что на самом деле сказала доктор М. Кажется, она говорила, что по меньшей мере треть пациентов не переносят новое лечение. К счастью, Мэрилин не оказалась в их числе. Затем, насколько я помню, доктор М. сказала, что из оставшихся больных у двух третей наблюдается положительная динамика. Но как быть с теми, кто не реагирует на лекарство? Что она сказала о них? Подразумевается ли, что других вариантов лечения не существует? Помнится, я решил не задавать этот вопрос в присутствии Мэрилин.

К вечеру вторника, за два дня до приема, моя тревога достигает пика. Я звоню своей дочери Ив и своему другу Дэвиду Шпигелю, которые тоже присутствовали на последней встрече с онкологом, и спрашиваю их, что они помнят. «Доктор М. не говорила, что, если это лечение окажется неэффективным, других вариантов не остается», – утверждают оба, но вспоминают, как Мэрилин перебила ее и сказала, что не станет проходить другую терапию и выберет паллиативную помощь.

На протяжении всех этих испытаний Мэрилин остается внешне спокойной, гораздо спокойнее меня, и при каждой возможности старается унять мою тревогу. Но она снова и снова говорит о самоубийстве с помощью врача. Я думаю, что ассистированное самоубийство невозможно, когда есть эффективные методы лечения, но пока ничего не говорю. Со временем она сама это узнает. Я постоянно напоминаю ей обо всех драгоценных моментах, которые скрашивают наши дни. «Помнишь, – говорю я, – как весело мы провели тот вечер, когда к нам приезжала наша внучка Ленор и мы искали в телевизионных приложениях хороший японский фильм? А те чудесные минуты, когда мы просто держимся за руки? Подумай об этом, подумай о том, как нам повезло. Наше сознание – самое ценное, что у нас есть. Я наслаждаюсь каждой минутой; другого такого шанса не будет. Как ты можешь просто отказаться от него?»

«Ты не слушаешь, – отвечает она. – Я осознаю ценность сознания, но не могу объяснить тебе, насколько плохо я себя чувствую. Ты никогда не испытывал ничего подобного. Если бы не ты, я бы давно нашла способ покончить с этим».

Я слушаю. Неужели она права?

Я вспоминаю времена, когда мне было плохо. Хуже всего было несколько десятилетий назад, когда мы вернулись с Багам, где я подхватил какую-то тропическую инфекцию. Лихорадка изводила меня месяцами. Я обращался к лучшим специалистам по тропической медицине, но все было напрасно. У меня часто кружилась голова, меня тошнило, и я неделями лежал пластом. В конце концов я пошел в спортзал, нашел тренера и буквально заставил себя восстановиться после шести месяцев болезни. Но за все это время я ни разу не подумал о самоубийстве, сказал я Мэрилин. Я верил, что моя болезнь пройдет, а жизнь слишком драгоценна. Многие годы меня мучили приступы головокружения – это было ужасно, – но каким-то образом я выстоял. Теперь я и не вспомню, когда в последний раз у меня кружилась голова. Конечно, глупо сравнивать мою болезнь с ее. Возможно, Мэрилин права; возможно, я недооцениваю степень ее страданий. Я должен смотреть на жизнь с ее точки зрения.

* * *

Наконец-то наступает четверг – день нашей встречи с доктором М. Сегодня мы узнаем, работает ли иммуноглобулиновая терапия. Поскольку я теряю веру в свою способность адекватно воспринимать чужие слова, я прошу наших близких друзей Дэвида Шпигеля и его жену Хелен Блау сопровождать нас. На приеме выясняется, что часть необходимых анализов еще не готова. Я разочарован. Существует два маркера, которые могли бы сообщить нам о реакции Мэрилин. Один маркер оказался положительным, но другой пока не сделали.

Я задаю пару вопросов доктору М. и говорю, что с нетерпением ждал этого дня в надежде узнать, работает ли иммуноглобулин. Правильно ли я делал, что ожидал получить ответ сегодня?

Доктор М. говорит, что я не ошибся, и просит прощения, что не выписала направление на второе исследование. Она обещает сделать это немедленно. После приема мы должны зайти в лабораторию и сдать кровь. Доктор М. заверяет нас, что завтра же позвонит Мэрилин и сообщит результаты.

– И последний вопрос на сегодня, – говорю я. – Если иммуноглобулин не поможет, есть ли другие варианты?

– Несколько, – отвечает доктор М.

Я смотрю на Мэрилин и вижу, что она качает головой. Движение почти незаметно, но я понимаю, что она хочет сказать: «Забудь об этом. С меня хватит. Я больше не буду проходить никакого лечения».

За несколько минут до конца приема Мэрилин рассказывает о том, почему она не боится смерти, и цитирует отрывки из моей книги «Вглядываясь в солнце», включая фразу Ницше «умереть вовремя». Она говорит, что ни о чем не жалеет – у нее была замечательная жизнь. Слушая ее, я чувствую гордость: за нее, за четкость ее формулировок, за ее выдержку. Доктор М. тоже тронута ее словами; на прощание она обнимает Мэрилин и говорит, какая она молодец.

* * *

За последние недели я несколько раз видел сны, но, как ни странно, не могу припомнить ни одного. В ночь после встречи с онкологом я сплю беспокойно и отчетливо помню фрагмент длинного, пугающего сна. Я держу в руках большой чемодан и стою на обочине пустынной дороги. Что-то неприятное предшествовало этому, но что – я не могу вспомнить. Наконец появляется машина. Водитель останавливается и предлагает меня подвезти. В его лице есть что-то отталкивающее, почти дьявольское: я не доверяю ему. Я тайком фотографирую его номерной знак и отправляю снимок на электронную почту знакомого. Я отказываюсь садиться в машину: мы долго молчим, пока он наконец не уезжает. Последнее, что я помню, – я стою один на обочине в полной темноте. Машин нет. Я не знаю, что делать и куда идти.

Чем усерднее я пытаюсь исследовать сон, тем быстрее он выветривается из моей памяти. Но смысл кажется ясным: я одинок, напуган, потерян и жду конца. Приподнимаю шляпу перед создателем снов, который живет в моем разуме.

На следующий день, в пятницу, мы ждем известий о результатах лабораторных исследований, но до самого вечера остаемся в неведении. Это означает, что придется ждать понедельника. Мое волнение тревожит Мэрилин. Она вспоминает, что доктор М. обещала позвонить, когда получит анализы. Я уточняю этот момент у своего друга Дэвида Шпигеля, но его воспоминания совпадают с воспоминаниями Мэрилин. Я теряю уверенность в своей способности слушать и запоминать события.

Я сгораю от нетерпения и в конце концов использую свое удостоверение, чтобы посмотреть результаты на компьютере. Мэрилин, конечно, ничего об этом не знает. Я плохо понимаю, что написано в заключении, но мне кажется, что никаких существенных изменений не произошло. В отчаянии я скрываю это от Мэрилин. В эту ночь я снова сплю плохо, а на следующее утро Мэрилин получает электронное письмо от доктора М., в котором сообщается, что результаты лабораторных исследований весьма оптимистичны. Она прикрепляет скриншот бланка: за последние несколько недель некоторые показатели заметно снизились.

Неправильное истолкование анализов еще раз напоминает мне, что моя степень доктора медицины давно устарела: я врач только номинально и совершенно не способен понять современную медицину или лабораторные исследования. Убеждать себя в обратном просто глупо.

Глава 12. Приятный сюрприз

Сентябрь

Я с нетерпением ждала приезда Айвори, моей давней подруги, которая только что вернулась из Копенгагена. Айвори привезла нам какие-то особенные шоколадные конфеты, которые делают только в Дании. Я знаю Айвори по своему литературному салону для писательниц, который вела много лет. Айвори регулярно приходила на наши встречи как в течение учебного года, так и летом. В летние месяцы мы приглашали не только женщин, но и их партнеров.

Я смакую ореховый шоколад, который Айвори подарила нам с Ирвом. Как же я рада снова видеть эту женщину! Мы познакомились, когда она была беременна первым ребенком. Сейчас ему девять лет. Айвори управляет небольшим издательством, выпускающим электронные книги и бумажные издания по запросу. (Именно благодаря ей моя старая книга «Вынужденные свидетели» о Французской революции обрела новую жизнь на школьных уроках истории и даже принесла кое-какие роялти!)

Айвори рассказывает о новых проектах, которые помогут осуществить ее издательские задумки. Неожиданно раздается звонок. Прежде чем кто-либо успевает подойти к входной двери, она открывается, и я вижу знакомое лицо. Потом еще одно. И еще. Спустя несколько минут в моей гостиной стоят около двадцати членов моего литературного салона! Я bouche bée – просто ошеломлена! Как Айвори сумела организовать эту встречу, о которой я даже не подозревала?

Оказывается, после того, как мне пришлось бросить салон по состоянию здоровья, они регулярно виделись. Этот коллективный визит – символическая замена собранию, которое обычно я проводила в нашем доме в Пало-Альто в конце лета. Но это еще не все.

Айвори протягивает мне красиво оформленную книгу, которая называется «Письма к Мэрилин». Огромные усилия, которые Айвори вложила в создание книги, а также в организацию этого визита, очевидны. Внутри книги – тридцать писем, написанных членами моего салона, включая тех, кто не смог приехать сегодня. Я открываю ее наугад и поражаюсь тому значению, которое придают мне эти женщины. Одно из писем начинается так: «Возможно, вы не знаете, но вы так много для меня значите с тех самых пор, как мы познакомились!» А вот другое: «Какие миры вы мне открыли!» Или: «Мне так повезло, что я познакомилась с вами! Знать вас – большая честь».

Как реагировать на эти признания? Я потрясена. Я благодарна всем сердцем, хотя в глубине души боюсь, что не заслуживаю такой похвалы. За последние месяцы столько людей выразили мне свою любовь и восхищение в виде писем, цветов, еды. И все же эти женщины особенные – писательницы, профессора, независимые исследователи, фотографы и кинематографисты, присутствовавшие в моей жизни более полувека. Стина Качадурян, которую я знаю с 1966 года, начинает свое письмо так: «Подруга, наперсница, наставница, писательница, мудрая женщина, женщина, которая всегда рядом, скала, почти родственница, сестра». От этих писем на мои глаза наворачиваются слезы, и я сохраняю их все, чтобы потом перечитывать снова и снова.

«Письма к Мэрилин» – это «ограниченное издание в одном экземпляре», составленное Айвори Мэдисон и оформленное Эшли Ингрэм. На обложке – моя фотография, сделанная лет тридцать пять назад. На ней я сижу за своим письменным столом. Никогда еще, по моему предвзятому мнению, не существовало более красивой книги, выпущенной ограниченным тиражом. Ни более красивой, ни более значимой для человека, приближающегося к концу своей жизни.

Час пролетает незаметно, но я успеваю поговорить с каждой гостьей. Особое удовольствие мне доставляет посидеть с Барбарой Бэбкок, профессором права из Стэнфордского университета, которая недавно проходила химиотерапию (у нее рак молочной железы). Я всегда восхищалась ее мужеством и стойкостью. Задолго до того, как мне поставили диагноз множественной миеломы, мы регулярно встречались в ресторанах или у нее дома, когда она чувствовала себя нехорошо. Однако с тех пор, как я начала свое лечение, мы не виделись. Мы говорим о наших болезнях, о поддержке и заботе наших любящих мужей.

Я несказанно рада видеть Майру Стробер, мою дорогую подругу и коллегу с тех пор, как в 1976 году она наняла меня в качестве старшего научного сотрудника и администратора в Научно-исследовательский центр по проблемам женщин (Center for Research on Women). Без Майры вторая половина моей жизни была бы совсем другой. Я благодарна за то, что она смогла прийти сегодня, несмотря на недавнюю операцию на бедре и болезнь Паркинсона, которой страдает ее муж.

Барбара и Майра были первыми женщинами, нанятыми Стэнфордской юридической школой (Барбара) и Стэнфордской школой бизнеса (Майра) в 1972 году. За свою долгую карьеру каждая из них стала наставницей для многих других женщин и каждая написала автобиографию, в которой поделилась своим личным и профессиональным опытом.

Я прошу Мэг Клейтон рассказать о ее новом историческом романе «Последний поезд в Лондон»[25], который вскоре выйдет на английском языке и будет переведен на девятнадцать языков! За последние несколько лет Мэг превратилась в выдающуюся писательницу. Мне несказанно повезло – эта трансформация происходила на моих глазах. В своем письме ко мне Мэг цитирует стихотворение «Пусть наступит вечер» Джейн Кеньон. Много лет назад в этой самой гостиной его читал вслух ныне покойный Джон Фелстинер. Это стихотворение, которое я привожу здесь лишь частично, как нельзя более уместно в моей жизненной ситуации:

Пускай лиса в нору вернется.

Пусть вовсе стихнет ветер. Пусть в хлеве

потемнеет. И пусть наступит вечер.

Бутылка, что в канаве, забытая лопата,

лежащая в овсе… Пусть воздух – полной грудью,

Пусть вечер наступает.

Пусть он придет, когда захочет, —

его не испугаюсь. Ведь Бог нас не оставит,

без ласки и любви. Пусть вечер наступает[26].

Когда все уходят, я долго думаю о словах любви, которые услышала и прочитала сегодня. Неужели я действительно была такой доброй и великодушной, как утверждают мои друзья? Если это правда, то этим я обязана маме – самому милому и доброму человеку, которого я знаю. Моя мама была добра ко всем. Даже когда ей было за восемьдесят, она звонила в дверь своим соседям и спрашивала, не нужно ли им принести что-нибудь из магазина. Позже, когда мы поместили ее в дом престарелых в Пало-Альто, она всегда оставляла сладости, которые давали в столовой, и дарила их внукам, когда те приезжали ее проведать. Она воспитала во мне природную общительность и умение «давать, а не брать». Прежде чем что-то сказать или сделать, учила она, подумай, какие чувства вызовут твои слова и поступки у другого человека. Конечно, я не всегда следовала ее примеру. Иногда я вела себя бездумно и даже намеренно эгоистично. К счастью, друзья, которые приезжали сегодня, видели меня только с лучшей стороны.

Эту идиллическую картину омрачает одна-единственная мысль: большая часть хвалебных слов в мой адрес, безусловно, вдохновлена моей болезнью. Едва ли мне осталось так уж долго. Возможно, это был последний раз, когда я видела этих людей. Пришли ли они, чтобы «отдать последнюю дань уважения»? Ну, даже если это и так, я приму ее. Это был прекрасный день, единственный в своем роде, и я буду дорожить им всю оставшуюся жизнь, какой бы длинной или короткой она ни была.

Глава 13. Теперь ты знаешь

Октябрь

Как сообщила нам доктор М. на нашей последней встрече, результаты анализов показывают, что Мэрилин лучше. С тех пор наша жизнь претерпела значительные изменения. Мэрилин снова со мной. Она не умрет в ближайшем будущем – я даже надеюсь, что она и меня переживет. Моя прежняя Мэрилин вернулась ко мне, и мы провели несколько чудесных дней.

Как обычно, в среду я сопровождаю ее в больницу, где ей ставят капельницу с лекарством. На день или два она становится более веселой, более похожей на саму себя. Обычно она неплохо себя чувствует по четвергам, но на этой неделе все по-другому: она в исключительно хорошем настроении. Это та Мэрилин, которую я знал до болезни, та Мэрилин, которую я так давно не видел.

В пятницу, через два дня после сеанса химиотерапии, она все еще чувствует себя достаточно бодро, чтобы пойти ужинать в ресторан. С тех пор как она заболела несколько месяцев назад, мы ужинали в ресторане, пожалуй, всего два раза. Мы выбираем наш любимый ресторанчик, «Fuki Sushi», который находится всего в нескольких кварталах от нашего дома. В меню есть такие блюда, как рисовый суп дзосуи и мисо, с которыми желудок Мэрилин справится без труда. За последние пятьдесят лет мы ужинали там раз пятьсот. Помнится, нам даже подарили набор ножей для мяса как самым преданным клиентам.

На следующее утро, в субботу, Мэрилин просыпается с широкой улыбкой на лице. «Мне приснился восхитительный сон – самый смешной сон за последние месяцы, если не годы, – рассказывает она. – Я нахожусь в нашем доме в Вашингтоне и тайком поднимаюсь в свою спальню с каким-то мужчиной. Его лица я не вижу. Он ложится со мной в кровать. Мы начинаем заниматься любовью, но в самый интересный момент он мочится прямо в постель. Мне нужно встать и сменить простыни. Потом я спускаюсь вниз, чтобы приготовить чай, и, поднимаясь по лестнице, слышу какой-то шум в комнате моей мамы. Я стучу в дверь и слегка приоткрываю ее. Угадай, кого я там вижу? Нашего сына Бена, голого! Он сидит на кровати моей мамы и ухмыляется во весь рот. Мама смотрит на меня и говорит: “Теперь ты знаешь!” Я отвечаю: “В моей спальне тоже кое-кто есть. Теперь ты знаешь”».

Мы оба смеемся над этим абсурдным сном и безуспешно пытаемся найти в нем смысл. Мэрилин снится дом, где она выросла. Но у нее роман с неизвестным мужчиной, страдающим недержанием мочи. Он мочится в постель, что свойственно старикам. В конце сновидения она встречается с матерью – очень милой, заботливой женщиной, которая лежит в постели с нашим взрослым сыном Беном.

Инцест, путешествия во времени, абсурдный юмор, жизненные этапы и бунт против старения – все на месте!

Позже в тот же день Мэрилин говорит мне, что, по ее мнению, сон навеян реальными событиями: она видела, как мы с Беном сидели на моей постели и разговаривали. Естественно, мы обращаемся к фрейдовской интерпретации инцестуальных отношений между матерью и сыном, которые Мэрилин замаскировала, приписав их своей матери. Что касается старого любовника, то это, скорее всего, был я, хотя я еще ни разу не писал в постель.

Весь день Мэрилин пребывает в таком приподнятом расположении духа, что я уже не сомневаюсь: прежняя Мэрилин действительно вернулась! Но, увы, ненадолго: на следующий день снова возникает тошнота и слабость. Мэрилин едва может подняться с дивана. Перемена настолько неожиданная и непостижимая, что я опять чувствую себя беспомощным. Я говорю ей, и говорю искренне, как мне бы хотелось забрать ее болезнь себе – пусть лучше тошнит меня, пусть лучше я ощущаю эту невыносимую усталость и слабость.

На следующий день она снова чувствует себя хорошо, и в целом, кажется, ей становится лучше. Болезнь Мэрилин затмила все остальное, но теперь у меня появилось время подумать о своей собственной жизни. У меня осталось очень мало ровесников – все мои самые близкие и старые друзья умерли. Кроме Мэрилин, только двое друзей из далекого прошлого все еще живут и дышат. Еще у меня есть мой двоюродный брат Джей, который на три года младше меня и которого я знаю с рождения. Он живет в Вашингтоне, и мы созваниваемся по меньшей мере четыре или пять раз в неделю. Правда, ни один из нас не готов к путешествиям, а потому я вряд ли когда-нибудь увижу его снова. Я еженедельно разговариваю по телефону с Солом Спиро, с которым мы вместе работали в больнице Джонса Хопкинса. Он живет в штате Вашингтон, но слишком болен, чтобы приехать ко мне. Только вчера я прочел в Stanford Report, что Стэнли Шрайер – мой давний друг и сосед – умер. Стэнли был профессором гематологии в Стэнфорде; именно он направил нас к доктору М. Из его некролога я узнаю, что ему было 90 лет – на два года больше, чем мне. Еще два года. Вероятно, я могу прожить еще два года. Но если Мэрилин не будет, я бы не хотел оставаться здесь так долго.

Теперь я пенсионер. Я бросил работу, которую люблю всей душой, и очень скучаю по своей терапевтической практике. Прошло всего несколько месяцев с тех пор, как я ушел на покой. Хотя я до сих пор провожу разовые консультации с тремя или четырьмя пациентами в неделю, дело всей моей жизни закончено, и я скорблю о нем. Мне не хватает интимности терапевтического процесса. Теперь никто, кроме Мэрилин, не приглашает меня в самые глубокие и темные тайники своей души.

Пока я размышляю, как лучше описать, что я потерял, и как передать всю глубину моей печали, перед моим мысленным взором возникает лицо одной пациентки. Как странно, что я вспомнил именно эту женщину: я видел ее всего один раз, да и то очень давно. Пару недель назад, просматривая свои старые записи, я наткнулся на ее историю.

В день моего шестидесятипятилетия в мой кабинет вошла Филлис – угрюмая, но привлекательная пожилая женщина. Пациентка явно чувствовала себя крайне неуютно: она по-птичьи примостилась на самом краешке стула, словно в любой момент была готова пуститься наутек.

– Добро пожаловать, Филлис. Я Ирв Ялом. Из вашего электронного письма я знаю, что вы плохо спите и часто испытываете приступы тревоги. Ну что, приступим? Не могли бы вы рассказать об этом подробнее?

Филлис смутилась.

– Мне нужна минута или две – я не часто говорю о себе, о своем скрытом «я».

Она оглядела мой кабинет. Ее взгляд остановился на фотографии с автографом великого нью-йоркского бейсболиста «Янки» Джо Ди Маджо, которая висела на стене.

– Он был одним из героев моего детства, – заметил я.

Филлис расплылась в широкой улыбке.

– Джо Ди Маджо… я знаю его – то есть знаю о нем. Я выросла в Сан-Франциско, в Норт-Бич, недалеко от его дома. Мы жили всего в паре кварталов от той церкви, в которой они поженились с Мэрилин Монро.

– Я много раз бывал в Норт-Бич и часто обедал в ресторане Ди Маджо – кажется, это был ресторан Доминика, его брата. Вы видели, как он играет?

– Только по телевизору. Мне нравилось смотреть, как он бегает между базами. Столько изящества. Я видела его пару раз в Марине. Сейчас он живет там.

Заметив, что она откинулась на спинку стула, я решил, что пора переходить к делу.

– Итак, расскажите о себе, Филлис. Что привело вас ко мне?

– Ну, мне 83 года. Большую часть жизни я проработала помощницей анестезиолога. Вышла на пенсию несколько лет назад. Живу одна. Замужем не была. Если вы подумали, что я веду уединенную жизнь, вы совершенно правы. Семьи у меня нет. Осталась только сводная сестра, но мы практически не общаемся. Меня беспокоят бессонница и тревога.

Она попыталась улыбнуться, но ее губы дрожали. Она как будто просила прощения за то, что заставила меня работать.

– Я вижу, вам нелегко говорить о себе, Филлис. Полагаю, это первый раз, когда вы разговариваете с психотерапевтом?

Она кивнула.

– Скажите, почему именно сейчас? Что заставило вас позвонить мне сейчас?

– Ничего особенного. Просто все только ухудшается, особенно бессонница и одиночество.

– А почему я?

– Я прочла много ваших книг. Мне показалось, что вам можно доверять. Совсем недавно я читала «Лжец на кушетке»[27]. Вы гибкий, добрый и явно не сторонник смирительных рубашек. Но самое главное – вы не осуждаете.

Было ясно, что она испытывает сильное чувство вины.

– Вы правы, – мягко сказал я. – Я не осуждаю. Я на вашей стороне. Я здесь, чтобы помочь.

Наконец Филлис погрузилась в свои воспоминания и начала описывать свое несчастливое детство. Ее отец бросил семью, когда ей было три года. Она никогда больше не слышала о нем, а ее мать никогда больше не упоминала его имени. По словам Филлис, мать была порочной, холодной, самовлюбленной женщиной. Когда один из ее многочисленных мужчин попытался надругаться над девочкой, она убежала из дома. В то время ей было 15 лет. Некоторое время Филлис занималась проституцией, жила с несколькими мужчинами, но впоследствии сумела окончить среднюю школу, колледж и школу медсестер. Всю свою сознательную жизнь она проработала помощницей анестезиолога.

Филлис откинулась на спинку стула, сделала несколько глубоких вдохов и продолжила:

– Вот вкратце вся моя жизнь. Теперь самое трудное. Несколько лет назад моя сестра позвонила мне и сообщила, что у нашей матери поздняя стадия рака легких; она была подключена к аппарату ИВЛ и находилась в коматозном состоянии в хосписе. «Она умирает, – сказала сестра. – Я просидела с ней последние три ночи и падаю с ног. Пожалуйста, Филлис, не могла бы ты приехать и провести с ней эту ночь? Она не в сознании – тебе не придется с ней разговаривать».

Я согласилась – несколько лет назад мы с сестрой восстановили отношения и даже встречались раз в пару месяцев. Я согласилась, но сделала это ради сестры, а не ради матери. Я не видела свою мать много лет, и, как я уже говорила, мне было на нее наплевать. Я согласилась посидеть с ней только для того, чтобы сестра могла немного отдохнуть. Около трех часов ночи – я помню это так ясно, как будто это было вчера, – дыхание моей матери стало неровным и прерывистым, а на губах выступила пена. У нее был отек легких. Я видела это у многих больных и знала, что конец близок. Я была уверена, что она умрет с минуты на минуту.

Филлис склонила голову. Она помолчала несколько секунд, а потом, взглянув на меня, прошептала:

– Я должна кому-то сказать. Я могу вам доверять?

Я кивнул.

– Я отключила подачу кислорода… отключила его перед самым последним вдохом.

Некоторое время мы сидели молча.

– Я все спрашиваю себя: это была жалость или месть? – пробормотала Филлис.

– Может, и то, и другое, – предположил я. – А может, пришло время оставить этот вопрос. Представляю, как вам было тяжело держать это в себе столько лет. Но вы правильно сделали, что поделились. Что вы сейчас чувствуете?

– Мне слишком страшно даже говорить об этом.

– Примите это как данность. Я ценю, что вы доверили мне свою ужасную тайну. Чем я могу быть полезен? Возможно, у вас есть какие-то вопросы ко мне? Могу ли я что-то сказать или сделать, чтобы вам стало легче?

– Я не убийца. Я много раз видела смерть. У нее оставался только один вдох. Самое большее – два.

– Позвольте мне сказать, что я думаю…

Филлис встрепенулась и посмотрела мне прямо в глаза – как будто от моих следующих слов зависела ее жизнь.

– Я думаю о маленькой девочке, о беспомощной, обиженной, слабой девочке, которая вынуждена подчиняться капризам судьбы и других людей. Как трагично, что именно вам пришлось стать свидетельницей последних минут жизни вашей матери. И совершенно естественно, что у вас возникла потребность утвердить свои позиции.

Хотя до конца сеанса оставалось еще двадцать минут, Филлис собрала свои вещи, встала, положила чек на стол, одними губами произнесла «спасибо» и вышла. Больше я ее не видел и ничего о ней не слышал.

* * *

Этот сеанс воплощает все то, чего мне будет не хватать до конца моих дней: чувства вовлеченности, доверия, обмена откровениями с другим человеком и, самое главное, возможности ему помочь. Я жил терапией. И я буду скучать по своей практике. Слишком велик контраст с пассивной жизнью, в которой мне помогает сиделка, – жизнью, которая, боюсь, уже не за горами.

Мэрилин спрашивает меня, почему я выбрал эту историю, а не любую другую из моих многочисленных записей. Я даю тот же ответ – она олицетворяет все те интимные встречи с пациентами, которых больше не будет. Мэрилин предполагает, что эта история, возможно, имеет какое-то отношение к старению и смерти, к моменту, когда человек наконец выдергивает штепсель из розетки. Возможно, она права.

Глава 14. Смертный приговор

Октябрь

Вчера позвонила доктор М. и сказала, что иммуноглобулиновую терапию можно прекратить. Последние анализы показывают, что она не работает, и, как ни странно, я чувствую облегчение. Значит, мне больше не придется мучиться от побочных эффектов лекарств, которые я принимала с начала этого года. На этой неделе я чувствовала себя хуже обычного и все время спрашивала себя: «Стоит ли продлевать жизнь такой ценой?» Конечно, я не знаю, какая боль ждет меня впереди, если болезни позволят идти своим чередом. Врачи, занимающиеся паллиативной медициной, уверяют меня, что сделают все возможное, чтобы облегчить страдания, но я даже представить себе не могу, на что это будет похоже. Не хочу об этом думать. Достаточно того, что я знаю, что скоро умру.

Смерть в возрасте 87 лет – это не трагедия. Многие умирают гораздо раньше. На этой неделе, например, скончалась репортер Коки Робертс. Ей было 75. Я чувствовала с ней особую связь: мы обе удостоились звания выдающихся выпускников колледжа Уэллсли. Мой портрет висит в общем зале рядом с ее портретом и портретами многих других известных выпускников, таких как Хиллари Клинтон и Мадлен Олбрайт. Я горжусь, что тоже была частью феминистского движения, боровшегося за права женщин в течение последних двух поколений. Это было мое время. То, что произойдет после моей смерти, уже не в моей власти.

Наверное, я так долго размышляла о смерти, что не нахожу в этом известии ничего удивительного. К настоящему времени все мои дети проинформированы о моей скорой кончине, и их любовь придает мне сил. Мой сын Рид и его жена Лоредана приезжали к нам на выходные и оставили для меня большой запас куриного супа и яблочного компота. Ив примчалась из Беркли и помогла нам пережить плохие новости. Виктор проведет с нами завтрашнюю ночь, а Бен приедет ближе к концу недели.

Если получится, я поеду с Ирвом и Ив на новую постановку Бена в Сан-Франциско. Спектакль называется «Дионис был таким хорошим человеком»[28]. Каким-то образом Бену удалось сохранить свою театральную компанию и открыть двадцать первый сезон. «Сан-Франциско кроникл» опубликовала великолепную рецензию. Я так рада за него! Мне бы очень хотелось посмотреть эту пьесу, но все зависит от моего состояния. Последнее время я придерживаюсь новой формулы: главное – это я и мои повседневные потребности. Остальные позаботятся о себе сами.

Конечно, я очень беспокоюсь за Ирва. Вот уже несколько месяцев он ухаживает за мной день и ночь, и я боюсь, что он просто измотает себя. У него есть собственные проблемы со здоровьем, и помощь ему не помешает. Наша подруга Мэри, которая заботилась о своем умирающем муже более трех лет, рассказывала, как это тяжело. В конце концов она записалась в специальную группу, чтобы разделить свое бремя с другими. Даже сейчас, спустя два года после смерти мужа, она регулярно встречается с этими женщинами.

Маловероятно, что Ирв когда-нибудь воспользуется такой системой поддержки, не говоря уже о том, что в случае Мэри все члены группы были женского пола. Уже много лет Ирв каждую неделю встречается с группой психиатров. Обычно они обсуждают личные проблемы; полагаю, это идет ему на пользу. Хотя разумом Ирв понимает, что я умираю, в глубине души он это отрицает. Когда я вслух поинтересовалась, успею ли я встретить Рождество, он недоверчиво посмотрел на меня – ну разумеется, я буду председательствовать на семейном собрании, как всегда. Даже не знаю, что лучше: попытаться растолковать ему, что мне осталось недолго, или оставить в иллюзиях.

* * *

Мысль о смерти меня не пугает. Я не верю в загробную жизнь помимо «слияния с космосом» и спокойно отношусь к идее, что больше не буду существовать. Мое тело в конце концов растворится в земле. Моя мама, которая умерла более двадцати лет назад, похоронена на кладбище Альта-Меса в нескольких минутах ходьбы от нашего дома. Рядом с ее могилой мы приобрели два участка и для себя. Я часто ходила на это кладбище; вместе с сыном Ридом мы даже написали книгу «Американские места упокоения», в которой предложили совершенно новый взгляд на погребение и кремацию.

Сегодня в Америке кремация более популярна, чем традиционное захоронение. Постепенно на первый план выходят экологические соображения. Например, в штате Вашингтон человека можно похоронить таким образом, чтобы его тело превратилось в компост. В Калифорнии одна компания скупает лес; еще при жизни человек может выбрать себе дерево, чтобы после смерти стать для него удобрением. Мне нравится идея быть похороненной в простом деревянном гробу в нескольких минутах ходьбы от нашего дома, прямо напротив школы, в которой учились наши четверо детей. В будущем, если они придут навестить мою могилу, их будут окружать детские воспоминания.

Я чувствую, что моя жизнь подходит к концу. Как мне проститься с моими друзьями? Во время болезни они все так переживали и заботились обо мне! Я не хочу исчезнуть из их жизни, не сказав, как много они для меня значили. Я могу попрощаться с ними по телефону, но это отнимает слишком много сил. Письма кажутся мне более солидными, но хватит ли у меня времени и энергии их написать? В книге Иланы Займан[29] я прочла об одной любопытной еврейской традиции: перед смертью больной пишет прощальное письмо близким; в нем он рассказывает о своих чувствах к каждому из них и делится мудростью, которую хочет передать потомкам. Какой бы опыт я ни приобрела за свою жизнь, мне едва ли удастся изложить его в коротком письме. Надеюсь, что смогу, по крайней мере, умереть так, чтобы причинить своей смертью как можно меньше боли другим… и себе.

Мое прощание с друзьями, вероятно, ограничится вечерней чашкой чая. Я уже встретилась с некоторыми из моих близких друзей, а с остальными планирую увидеться в ближайшие недели. Надеюсь, у меня будет время лично попрощаться со всеми, кто обогатил мою жизнь и поддерживал меня в эти последние трудные месяцы.

Странно сознавать, что, если хочешь что-то сделать, стоит поторопиться. Мне приходит в голову, что неплохо бы завести специальную коробку для каждого из детей и сложить в нее предметы, которые могут представлять интерес для них, их детей или внуков.

Представляю, как эта коробка валяется на чьем-то чердаке, пока ее не находит какой-нибудь далекий отпрыск. К тому времени мы с Ирвом всего лишь имена в генеалогическом древе. Что он скажет о «значке школьного братства, принадлежавшем Ирву и подаренном Мэрилин в 1948 году»? Будет ли он в восторге от альбома с фотографиями, сделанными на нашу пятидесятую годовщину свадьбы? А от рецензий на мою книгу «История груди», изданную в 1997 году?

Мне трудно свыкнуться с мыслью, что все книги, бумаги и предметы, которые сопровождали меня всю жизнь, не будут иметь никакого значения для моих детей и внуков. На самом деле они, вероятно, станут для них обузой. Я знаю, что окажу им услугу, если заранее избавлюсь от большей части этого «барахла».

* * *

Когда мы с Ирвом приходим на последний прием к доктору М., я задаю ей два вопроса: сколько еще мне осталось жить и как организовать ассистированное самоубийство.

На первый вопрос она отвечает: «Точно сказать нельзя, но я предполагаю, что около одного-двух месяцев».

Я потрясена. Не думала, что это случится так скоро. Получается, я едва ли успею еще раз повидаться со всеми близкими друзьями и реализовать идею коробок со значимыми предметами.

К счастью, мы уже запланировали «праздник» через две недели. Мы хотели отметить шестидесятилетие нашего сына Виктора, а также трех других членов семьи, родившихся в октябре, – трех жен наших сыновей, Мари-Элен, Анисы и Лореданы. Теперь я называю это мероприятие «четыре дня рождения и похороны», как в известном фильме. Это помогает сохранить чувство юмора.

Что касается ассистированного самоубийства, то для него требуется согласие двух врачей. Главное условие – пациент должен быть неизлечимо болен и близок к смерти. Я верю, что доктор М. из гематологии и доктор С. из отделения паллиативной медицины не откажутся помочь мне в последние недели моей жизни. Я с удивлением узнаю, что смерть будет вызвана глотанием большого количества таблеток, а не инъекцией или даже одной таблеткой.

Что ж, пока я относительно спокойна. После десяти месяцев мучений я испытываю облегчение, зная, что моим страданиям скоро наступит конец. Странным образом я чувствую, что сполна «расплатилась» за все грехи и проступки, совершенные мной в течение жизни. Религиозная концепция высшего суда и награды после смерти трансформировалась в моем сознании в свой светский эквивалент: мне кажется, что я уже достаточно страдала физически. И кто знает, что ждет меня, прежде чем я поцелую Ирва в последний раз?

Глава 15. Прощай, химиотерапия – и надежда

Октябрь

Я с ужасом ждал того дня, когда мы должны будем встретиться с доктором М. и обсудить прекращение лечения. Доктор М. принимает нас в назначенный час и отвечает на все наши многочисленные вопросы – подробно и терпеливо. Я спрашиваю, почему Мэрилин не отреагировала на лечение: у стольких наших знакомых и знакомых наших знакомых была множественная миелома, но они жили с ней годами, даже десятилетиями. Ее глаза наполняются печалью; она отвечает, что медицина не знает, почему одни пациенты не реагируют на лечение, а у других, как у Мэрилин, развиваются такие побочные эффекты, что продолжение терапии становится невозможным.

Мэрилин – женщина не из робкого десятка; она тут же подключается к обсуждению и спрашивает в лоб: «Сколько у меня времени? Как долго мне осталось жить?»

Я потрясен и в глубине души сочувствую доктору М. – сейчас мне бы не хотелось оказаться на ее месте. Впрочем, этот вопрос, кажется, ее ни капли не смущает. Он отвечает прямо: «Точно сказать нельзя, но я предполагаю, что около одного-двух месяцев».

У меня перехватывает дыхание. У нас обоих: мы-то надеялись, что у нас есть от трех до шести месяцев! Странно, как тревога искажает восприятие. Я настолько ошарашен, что мой разум самовольно переключает передачи, и я начинаю задаваться вопросом, как часто доктору М. приходится отвечать на подобные вопросы. Я смотрю на нее: передо мной сидит привлекательная, обходительная, чуткая женщина. Надеюсь, ей есть с кем поговорить о том стрессе, которому она подвергается каждый день. Я поражаюсь гибкости своей психики, пытающейся меня защитить: стоило мне услышать слова «один-два месяца», как я тут же переключил внимание на что-то другое и начал размышлять о чувствах врача. Мой разум беспомощно мечется от одного к другому: мысль, что моя Мэрилин может прожить не больше месяца, невыносима.

Сама Мэрилин кажется невозмутимой. Она обсуждает с доктором М. ассистированное самоубийство, а затем интересуется, согласится ли та быть одним из двух врачей, которые должны подписать разрешение. Я окончательно выбит из колеи. Я не могу мыслить связно. Я узнаю, что она собирается умереть, проглотив таблетки, и это меня сильно беспокоит. Я всегда думал, что это происходит через внутривенную инъекцию. Если я могу без труда проглотить целую горсть таблеток, то Мэрилин может проглотить только одну таблетку за раз, да и то приложив к этому сознательное усилие. Что будет, когда придет время? Я представляю, как толку таблетки в ступке и делаю из порошка эмульсию; она подносит эмульсию к губам, но это слишком ужасно, и образы расплываются.

По моим щекам текут слезы. Я всегда заботился о Мэрилин – когда мы познакомились семьдесят четыре года назад, она была метр пятьдесят ростом и весила 45 килограммов. Я представляю, как вручаю ей смертельные таблетки и она запихивает их в рот, одну за другой. Усилием воли я выкидываю эту ужасную сцену из головы, но на смену ей тут же приходят другие образы: я вижу, как Мэрилин стоит на сцене и произносит прощальную речь – сначала в одной школе, в которой мы вместе учились, потом в другой. Я был больше и сильнее, я был причастен к миру науки и всегда, всегда заботился о ней, всегда защищал ее и оберегал. И все же сейчас я с содроганием воображаю, как держу целую горсть этих убивающих пилюль и протягиваю их ей одну за другой.

На следующий день я просыпаюсь в 5 утра. «Неужели ты не понимаешь, – говорю я себе, – что смерть – это не будущее. Это наше настоящее: Мэрилин уже умирает». Она ест очень мало и выглядит постоянно уставшей. Я даже не могу заставить ее пройти пять минут до почтового ящика перед нашим домом. Мэрилин умирает сейчас. Смерть придет не через два месяца – она уже пришла. Иногда я воображаю, что принимаю таблетки и умираю вместе с ней. Так и вижу, как мои друзья-психотерапевты обсуждают между собой, не следует ли поместить меня в психиатрическую больницу из-за суицидальных мыслей.

Глава 16. От паллиативной медицины к хоспису

Ноябрь

Доктор М. больше ничем не может помочь Мэрилин и отправляет ее к специалистам по паллиативной помощи – отрасли медицины, которая фокусируется исключительно на уменьшении боли и создании максимально комфортных условий для пациентов. Я, Мэрилин и наша дочь Ив долго беседуем с доктором С., внимательной и ласковой женщиной, которая заведует отделением паллиативной помощи Стэнфордского медицинского центра. Она изучает историю болезни, проводит медицинский осмотр и выписывает лекарства от постоянной тошноты, кожных высыпаний и крайней усталости.

Мэрилин терпеливо отвечает на все ее вопросы, но вскоре возвращается к главенствующей в ее сознании теме: ассистированному самоубийству. Доктор С. обстоятельно и доброжелательно отвечает на все вопросы, но ясно дает понять, что не одобряет этот шаг. Она подчеркивает, что ее работа – следить за тем, чтобы пациенты не страдали и безболезненно умерли по естественным причинам.

Более того, доктор С. замечает, что ассистированное самоубийство – сложная процедура, требующая кучи «бумажек». Она сообщает нам, что смерть наступает от приема смертельных пилюль, которые больной должен проглотить самостоятельно: врач не имеет права помогать пациенту принять эти пилюли. Когда я упоминаю, что Мэрилин испытывает проблемы с глотанием, доктор С. говорит, что таблетки можно измельчить в ступке и смешать с напитком. Впрочем, она признает, что у нее очень мало опыта в таких вопросах: она присутствовала только при одной ассистированной смерти.

Мэрилин, однако, настаивает и спрашивает доктора С., согласится ли она быть одним из двух врачей, которые подпишут разрешение. Доктор С. глубоко вздыхает и колеблется. Наконец она соглашается, но выражает надежду, что в этом не будет необходимости. Затем она поднимает вопрос о хосписе. Она объясняет, что персонал хосписа будет регулярно приходить к нам домой и следить за тем, чтобы Мэрилин было не больно. Она обещает связаться с двумя ближайшими хосписами: каждый пришлет своего сотрудника, который подробно расскажет о доступных услугах. После этого мы сможем выбрать один из двух.

Оба представителя хосписа, которые приезжают к нам домой, хорошо информированы и очень внимательны. Как выбрать между ними? Мэрилин узнает, что муж ее близкой подруги наблюдается в хосписе «Mission» и очень доволен. Поэтому мы выбираем его. Вскоре нас навещают медсестра и социальный работник, а через два дня – доктор П., врач хосписа. Он проводит с нами полтора часа и производит на нас хорошее впечатление. Я считаю его одним из самых заботливых и сочувствующих врачей на свете и втайне надеюсь, что в свое время он позаботится и обо мне.

Примерно через пятнадцать минут после приезда доктора П. Мэрилин не может сдержаться и снова поднимает вопрос об ассистированном самоубийстве. Ответ доктора П. поразительно отличается от всех, с которыми мы сталкивались ранее: он очень симпатизирует этой идее, хотя и предпочитает термин «ассистированная смерть». Он заверяет Мэрилин, что, когда придет время, он будет рядом и сам приготовит эмульсию из таблеток, которую она сможет выпить через соломинку. Он говорит нам, что принимал участие в более сотни ассистированных смертей и полностью согласен с таким выбором, если пациент испытывает сильные боли и не может надеяться на выздоровление.

Его слова оказывают успокаивающее действие на Мэрилин – на нас обоих, – но в то же время делают ее смерть более реальной. Мэрилин скоро умрет. Мэрилин скоро умрет. Мэрилин скоро умрет. Эта мысль слишком тяжела для меня, и я продолжаю упорно выталкивать ее из сознания. Я отрицаю эту возможность. Я отвожу взгляд. Я не хочу и не буду думать об этом.

* * *

Проходит несколько дней. У нас ночуют двое наших детей: дочь, Ив, и младший сын, Бен. Я просыпаюсь рано утром, иду в свой кабинет и два часа просматриваю редакторские правки к новому изданию учебника по групповой терапии. Около 10.30 я возвращаюсь домой. Мэрилин сидит за столом, потягивает чай и читает утреннюю газету.

– А где дети? – спрашиваю я.

Действительно, дети! Моей дочери 64 года, а сыну 50. (Двум другим моим сыновьям 62 и 59 лет.)

– О, – говорит Мэрилин спокойным, деловым тоном, – они в похоронном бюро, а потом поедут на кладбище, проверят наши места. Мы будем лежать рядом с моей мамой.

К своему удивлению, я начинаю плакать. Слезы текут несколько минут. Мэрилин обнимает меня, пока я тщетно пытаюсь взять себя в руки.

– Как ты можешь так легкомысленно говорить об этом? – всхлипываю я. – Мысль о твоей смерти мне невыносима. Я не могу смириться с тем, что буду жить один, без тебя.

Она обнимает меня крепче:

– Ирв, не забывай, что я уже десять месяцев живу в муках и страданиях. Я говорила тебе, что не могу больше так жить. Я приветствую смерть, я приветствую избавление от боли и тошноты, от отравленного химией мозга, от постоянной усталости, от вечного недомогания. Пожалуйста, пойми меня! Я уверена: если бы ты прожил все эти месяцы в моем состоянии, ты чувствовал бы то же самое. Я живу только ради тебя. Мне больно от мысли, что я должна оставить тебя. Но, Ирв, мое время вышло. Ты должен меня отпустить.

Я слышу эти слова не первый раз. Но, возможно, это первый раз, когда я позволяю им проникнуть в свой разум. Возможно, я впервые по-настоящему осознаю, что если бы я прожил последние десять месяцев так, как прожила их Мэрилин, то чувствовал бы себя так же! Если бы я жил с такой мукой, я бы приветствовал смерть.

На мгновение, только на мгновение, мне хочется возразить: тебе не обязательно страдать. У нас есть морфин от боли, у нас есть стероиды от усталости, у нас есть… у нас есть… Но я не могу заставить себя произнести такие неискренние слова.

Мы обнимаем друг друга и оба плачем. Мэрилин впервые говорит о моей жизни после ее смерти:

– Ирв, все будет не так уж плохо. Тебя будут навещать дети. Твои друзья. Если тебе станет слишком одиноко в этом большом доме, ты всегда можешь попросить Глорию, нашу домработницу, и ее мужа переехать в мой кабинет. Это даже удобно: если что-то случится, они будут рядом.

Я перебиваю ее: я поклялся себе, что никогда не возложу на Мэрилин бремя беспокойств о моей жизни без нее. Я обнимаю ее и в тысячный раз говорю, как сильно я ее люблю и что всеми своими успехами обязан только ей.

Мэрилин, как обычно, возражает. Она говорит о моем таланте, о моих произведениях, в которых я создал столько удивительных миров.

– В тебе это было изначально. Творческий потенциал. Я просто помогла вытащить пробку.

– Мои успехи – заслуга моего мозга, моего воображения, – да, я знаю это, дорогая. А еще я знаю, что это ты открыла для меня дверь в мир творчества. Если бы не ты, я бы поступил точно так же, как все мои друзья по медицинской школе: я бы начал практиковать в Вашингтоне. Хотя это была бы хорошая жизнь, ни одна из моих книг никогда бы не увидела свет. Ты познакомила меня с великой литературой – если ты помнишь, я окончил колледж всего за три года. Ты была моей единственной связью с классикой, с литературой, с философией: ты расширила мой узкий взгляд на мир. Ты познакомила меня с величайшими писателями и мыслителями.

* * *

Вечером нас навещают наши близкие друзья Денни и Джози. Они приносят домашнюю еду, и мы ужинаем все вчетвером. Денни – мой коллега, один из лучших психотерапевтов, которых я когда-либо знал, и великолепный джазовый пианист. Когда мы с Денни выходим на прогулку, я выкладываю то, с чем столкнулся. Он прекрасно знает, что значит для меня Мэрилин и какую огромную роль она играет в моей жизни (как и его жена для него). Я знал, что он одобрит ее решение добровольно уйти из жизни: он часто высказывался в поддержку права неизлечимо больных в любой момент прекратить свои страдания.

Я говорю ему, что для меня наступает ужасное время, что Мэрилин больше не получает никакого лечения и что ее множественная миелома вот-вот активизируется снова. Что день за днем я со страхом жду, когда это произойдет. Что я никогда не забуду, как однажды ночью меня разбудили ее крики. Мэрилин кричала от боли в спине: миелома привела к перелому одного из позвонков.

Денни непривычно молчалив, что для него нехарактерно: он один из самых отзывчивых, красноречивых и умных людей, которых я знаю. Его молчание пугает меня: боюсь, я слишком много на него взвалил.

На следующее утро, когда мы с Мэрилин завтракаем, она мимоходом упоминает, что почувствовала боль в спине. Я беззвучно ахаю: я тут же вспомнил о сломанном позвонке и ужасной боли – первом симптоме множественной миеломы. Я чувствую, как меня охватывает леденящий ужас: я боюсь, что миелома снова прогрессирует. Неужели мои худшие опасения начинают сбываться? Я не проводил физических обследований десятки лет, но я мог бы легко положить руки ей на спину, слегка надавить на каждый из позвонков и определить источник боли. И все же я не могу заставить себя это сделать. Ни один любящий муж не должен находиться в таком положении. Скоро приедет моя дочь, тоже врач, и я попрошу ее осмотреть спину Мэрилин. Как ужасно думать, что от ее боли нет никакого лекарства, кроме морфина… и смерти.

Я начинаю ругать себя. В конце концов, я работал со столькими людьми, потерявшими близких, и подавляющее большинство из них пережили то же, что я переживаю сейчас. Да, без сомнения: в глубине души я считаю, что мне тяжелее, чем им. Я постоянно подчеркиваю уникальность моей ситуации – я слишком долго и сильно любил свою жену.

По опыту я знаю, что восстановление происходит медленно – обычно это занимает от одного до двух лет, – но рано или поздно улучшение обязательно наступит. И все же я невольно саботирую любые попытки самоутешения, тут же сосредоточиваясь на многочисленных «отягчающих обстоятельствах» – моем возрасте, проблемах с памятью, нарушении равновесия, из-за которого мне трудно ходить без трости. Впрочем, я знаю, что ответить моему темному «я». «Ирв, господи, у тебя масса преимуществ! – говорю я себе. – Ты понимаешь, как работает разум, и много знаешь о преодолении болезненных моментов. У тебя отличная группа поддержки – четверо любящих детей и восемь внуков, ни один из которых не откажет тебе ни в чем. А сколько у тебя друзей! Твое материальное положение стабильно: ты можешь остаться в своем прекрасном доме или переехать в любой дом престарелых. А самое главное – ты, как и Мэрилин, ни о чем не жалеешь. Ты прожил долгую и счастливую жизнь. Ты добился гораздо больших успехов, чем мог себе представить. Ты помог многим пациентам, продал миллионы экземпляров своих книг, переведенных на тридцать языков, и каждый день получаешь десятки писем от поклонников».

«Так что, – говорю я себе, – хватит ныть. Почему ты преувеличиваешь свое отчаяние, Ирв? Это мольба о помощи? Или ты все еще пытаешься показать Мэрилин, как сильно ее любишь? Ей-богу, она уже это знает. От твоей печали ей только хуже». – «Да, да, – отвечаю я сам себе. – Я знаю, она не хочет, чтобы я впал в отчаяние, она хочет, чтобы я был счастлив. Она не хочет, чтобы я умер вместе с ней. Я не должен показывать свою боль. Пора взять себя в руки».

Повидать Мэрилин приходит столько друзей и знакомых, что я вынужден взять на себя обязанности хронометриста. Чтобы она не переутомилась, я стараюсь ограничивать визиты тридцатью минутами. Посетителей так много, что недавно моя дочь создала специальный сайт, на котором друзья Мэрилин могут узнать последние новости о ее состоянии.

Мэрилин не сдает позиций. Когда к нам на ужин приходят друзья, я не устаю ею восхищаться: она ведет оживленную беседу, искренне интересуется их жизнью и всячески старается, чтобы всем было весело. Я много работал со студентами и пациентами, но ее социальные навыки не имеют себе равных. Дети часто нас навещают и иногда остаются на ночь. Я всегда радуюсь их приезду: мы дискутируем, играем в шахматы или пинокль.

Но как бы я ни любил наших детей, я очень дорожу вечерами, которые мне удается провести наедине с Мэрилин. В течение нескольких месяцев я нес полную ответственность за наше питание: желудок Мэрилин чрезвычайно чувствителен, и каждый день она ест одну и ту же простую пищу – куриный бульон с рисом и морковью. Я готовлю себе простой ужин или заказываю из ресторана. Потом мы смотрим по телевизору новости: всякий раз Мэрилин говорит, что мечтает дожить до того счастливого дня, когда Трампу будет объявлен импичмент. После новостей мы часто смотрим какой-нибудь фильм. Правда, выбрать его – нелегкая задача, потому что у Мэрилин слишком хорошая память и пересматривать картины она не любит. Обычно мы смотрим только половину фильма, а вторую оставляем на следующий день.

Сегодня после ужина мы с удовольствием смотрим фильм «Мышьяк и старые кружева» с Кэри Грантом и Рэймондом Мэсси. Мы держимся за руки. Я не могу не прикасаться к ней. Отвернувшись от экрана, я с изумлением смотрю на Мэрилин и думаю о том, как мало у нас осталось времени. Я знаю… мы знаем… что она скоро умрет, скорее всего в течение ближайших четырех недель. Это кажется сюрреалистичным. Мы просто ждем, когда множественная миелома разрушит ее улыбку и тело. Я боюсь за нее и поражаюсь ее спокойствию и мужеству. Я ни разу не слышал, чтобы она говорила, что напугана или обескуражена своей болезнью.

Лично я прекрасно осознаю, что старею. Я часто путаюсь в расписании и смотрю не на ту страницу в своем ежедневнике. Например, сегодня я ждал, что пациентка придет в три, а она пришла в четыре. Я думал, что у нас запланирована конференция в Zoom, а она явилась лично. Я чувствую, что начинаю сдавать. Я чувствую себя беспомощным. За одним исключением: когда я консультирую, я будто вновь становлюсь прежним. Мне кажется, что каждому пациенту я даю нечто ценное, пусть даже у нас был всего один сеанс.

Мое чувство равновесия, моя способность ходить и моя память быстро ухудшаются. И вот теперь я впервые начинаю сомневаться, смогу ли я жить в этом доме один, без Мэрилин. Как жаль, что мы не можем умереть вместе. Где и как я буду жить, как я недавно узнал, наши дети обсуждают уже давно. На днях моя дочь Ив сказала, что хочет поменять газовую плиту на электрическую: она боится, что я случайно оставлю горелки включенными и сожгу дом. Мне не понравилось, что она обращалась со мной как с ребенком и принимала решения относительно моей кухни, но какая-то часть меня была с ней согласна. Когда она и все остальные мои дети говорят, что я не должен оставаться в доме один, я раздражаюсь и ощетиниваюсь – но не слишком сильно, потому что они правы. Проблема не в одиночестве, а в безопасности.

Я не заглядывал так глубоко в свое будущее и всерьез не думал о том, чтобы нанять кого-то жить со мной. Думаю, я воздерживаюсь от размышлений об этом, потому что считаю это предательством по отношению к Мэрилин. Я поговорил об этом с друзьями, и все они поддерживают мое желание остаться в доме, который я так люблю. Я жил и работал в этом районе много десятилетий, я окружен семьей и друзьями. В настоящее время я полон решимости остаться в своем доме. Я говорю себе, что благодаря моим друзьям и детям у меня будет компания три вечера в неделю, а остальное время я охотно побуду один.

В принципе я не очень общительный человек – эту роль в семье всегда выполняла моя жена. Я помню свою первую встречу с Мэрилин: я был подростком и играл с ребятами в боулинг (точнее, я делал ставки; у меня действительно была склонность к азартным играм – ее остатки сохранились до сих пор). Кто-то, не близкий друг и довольно сомнительный парень, предложил пойти на вечеринку к Мэрилин Кёник. Там было так людно, что войти можно было только через окно. Посреди битком набитой гостиной стояла Мэрилин и приветствовала гостей. Я бросил на нее один-единственный взгляд и стал протискиваться сквозь толпу, чтобы поздороваться. Это был в высшей степени необычный поступок с моей стороны: никогда ни до, ни после я не был так дерзок в обществе. Но это была любовь с первого взгляда! Я позвонил ей на следующий же вечер. До того дня я ни разу не звонил девушкам.

Когда я думаю о жизни без Мэрилин, меня охватывают печаль и тревога. Мой разум мыслит примитивно: как будто думать о будущем без Мэрилин – это предательство, вероломный поступок, который может ускорить ее смерть. «Предательство» – подходящее слово: когда я строю планы на жизнь после смерти Мэрилин, это похоже на предательство. Я должен думать о ней, о нашем прошлом, о нашем совместном настоящем, о нашем слишком коротком будущем.

Внезапно на меня нисходит озарение. Я пытаюсь представить, что было бы, если бы все было наоборот. Предположим, это я умираю, а Мэрилин с любовью заботится обо мне, как всегда. Предположим, я знаю, что мне осталось жить всего несколько недель. Стану ли я беспокоиться о том, как Мэрилин будет жить без меня? Безусловно! Я бы очень беспокоился о ней и от души желал бы ей счастья. Терапевтическая мысль. Я уже чувствую себя намного лучше.

Глава 17. Хоспис: программа амбулаторной помощи

Ноябрь

Хоспис. Это слово всегда ассоциировалось у меня с последними вдохами умирающего больного. И тем не менее вот она я – разговариваю с врачами из хосписа. Я по-прежнему могу ходить. Принимать ванну. Читать и писать. Вести связную беседу. Несмотря на постоянную усталость, я все еще функционирую.

Визит доктора П., врача из хосписа «Mission», обнадеживает. Это очень чуткий и знающий человек, с которым исключительно легко разговаривать. У него большой опыт ухода за умирающими больными. Его задача – максимально облегчить страдания с помощью различных лекарств и других способов, включая медитацию и массаж. Если у меня не будет невыносимых болей, думаю, что смогу с достоинством продержаться до конца. Я доверяю ему: он лично присутствовал при ассистированном самоубийстве около ста пациентов и заверил меня, что обо всем позаботится. Отдавая себя в его руки, я чувствую себя комфортно и уверенно.

Мы также встречаемся с медсестрой и социальным работником, которые будут следить за моим состоянием. Отныне медсестра будет приходить раз в неделю, чтобы осмотреть меня и узнать, насколько быстро прогрессирует болезнь. Она тоже очень умная и чуткая, и мысль о ее еженедельных визитах действует на меня успокаивающе. Позже звонит волонтер и предлагает прийти к нам домой и сделать массаж. Поскольку я очень люблю массаж, я сразу же говорю «да» и назначаю время. Честно говоря, мне любопытно познакомиться с человеком, который безвозмездно помогает в хосписе. Хотя это даже неловко: 87-летнее умирающее тело едва ли заслуживает столько внимания, особенно если учесть, что многие вообще не получают никакой помощи.

Окружающие, включая Ирва, продолжают восхищаться моей способностью сохранять спокойствие. Да, в основном я чувствую себя спокойно. Лишь изредка, во сне, моя тоска прорывается наружу. В целом я смирилась с тем, что скоро умру. Печаль – великая печаль прощания с семьей и друзьями – не мешает мне проживать каждый свой день в достаточно хорошем расположении духа. Это не показное: после девяти месяцев почти непрекращающихся физических мучений, вызванных побочными эффектами лекарств, я наслаждаюсь этой передышкой, какой бы короткой она ни была.

Один из самых уважаемых стэнфордских профессоров в области гуманитарных наук Роберт Харрисон назвал смерть «кульминацией» жизни. Возможно, он понимает «кульминацию» в католическом смысле примирения с Богом и совершения последнего обряда. Но какой смысл несет идея кульминации для неверующего? Если я смогу избежать невыносимых физических страданий, если я смогу наслаждаться простыми радостями жизни изо дня в день, если я смогу попрощаться с моими самыми дорогими друзьями – лично или письменно, – если я смогу выразить свою любовь к ним и с благодарностью принять свою судьбу, тогда, возможно, момент смерти действительно будет своего рода кульминацией.

Я мысленно возвращаюсь к тому, как человек относился к смерти на протяжении всей истории – по крайней мере, той истории, которая известна мне. В первую очередь на ум приходит египетская Книга мертвых, о которой я писала в своем исследовании «Влюбленное сердце»[30]. Более трех тысяч лет назад древние египтяне представляли себе переход от жизни к смерти весьма живописным образом. Сердце, считавшееся вместилищем души, взвешивали на весах. Если оно было чистым и весило меньше пера истины, умерший получал доступ в загробный мир. Если же его сердце было отягощено злыми деяниями, оно перевешивало перо, и покойного сжирало чудовище.

Что ж, даже если я не верю буквально в такого рода вещи, я верю, что умирающие люди – если у них есть время поразмыслить – склонны оценивать прожитую жизнь. Несомненно, это мой случай. Хотя я вовсе не хочу показаться самодовольной в негативном смысле этого слова, я чувствую, что не причинила никому вреда и умираю, почти не испытывая ни сожаления, ни чувства вины. Многочисленные электронные письма, открытки и бумажные послания, которые я получила, подсказывают мне, что я сумела быть полезной многим людям. Это, безусловно, одна из причин, по которой большую часть времени я чувствую себя относительно спокойно и могу надеяться на «достойную смерть».

Стремление умереть достойно восходит к греческим и римским авторам – Сенеке, Эпиктету и Марку Аврелию. Каждый пытался осмыслить вселенную, в которой существование всякого человека рассматривалось как крошечная щель света между двумя вечностями тьмы, до жизни и после нее. Советуя жить как социально, так и рационально, эти философы хотели, чтобы мы не боялись смерти, но приняли ее неизбежность в великом порядке вещей.

Хотя со временем воззрения этих «языческих» писателей вытеснили христианские видения Бога и загробной жизни, идея достойной смерти сохранялась на протяжении веков и продолжает влиять на наше мировоззрение. Об этом свидетельствуют названия современных книг – например, «Искусство умирать» (2019) Кэти Батлер[31] или «Как мы умираем: Размышления о последней главе жизни» (1995) Шервина Нуланда[32]. Последняя книга представляет собой откровенный и сострадательный рассказ о том, как жизнь покидает тело.

Конечно, как напоминает мне д-р П., смерть всегда индивидуальна; нет такой смерти, которая подходила бы всем, даже людям с одной и той же болезнью. Я могу постепенно слабеть, или один из моих органов выйдет из строя, или, если мне понадобится сильное обезболивающее, мое сердце может остановиться, и тогда я безболезненно умру во сне. Поскольку у меня есть возможность добровольно уйти из жизни, пока я еще в сознании и способна выражать свои желания, я могу сама назначить дату своей смерти. Помимо врача и медсестры из хосписа я попрошу, чтобы в этот момент рядом со мной были мой муж и дети.

Тем временем я всецело полагаюсь на персонал хосписа, который очень чутко относится к нуждам умирающих. Врачи и медсестры, кажется, предвосхищают мои вопросы еще до того, как я их задаю, и, основываясь на своей работе с другими, помогают сформулировать ответы. Я могу позвонить в хоспис в любое время дня и ночи, чтобы узнать, как принимать лекарства, которые уже лежат в моем шкафчике и в холодильнике. В случае крайней необходимости они пришлют кого-нибудь домой. Мы уже закончили оформление документов, в которых я категорически отказываюсь от реанимационных процедур. Каков бы ни был мой конец, я хочу иметь определенный контроль над тем, что со мной происходит.

Даже если я не боюсь самой смерти, я чувствую глубокую печаль от скорой разлуки с моими близкими. Несмотря на все философские трактаты и на все усилия врачей, от того простого факта, что мы должны расстаться, нет лекарства.

Глава 18. Сладкая иллюзия

Ноябрь

Прошло уже шесть недель с тех пор, как доктор М. предположила, что Мэрилин осталось жить не больше одного-двух месяцев. Несмотря на это, Мэрилин держится бодро и выглядит очень даже живой. Недавно наш сын Бен разослал всем родственникам электронное письмо следующего содержания: «Всем привет! Похоже, наша дорогая мамочка все-таки будет с нами на День благодарения! Она просит, чтобы мы все собрались в Пало-Альто и отпраздновали этот день вместе».

Сейчас Мэрилин слушает запись лекции о Марке Аврелии. Неделя выдалась отличная: ее почти не тошнило, улучшился аппетит, появилась энергия. Большую часть дня она по-прежнему проводит на диване в гостиной: дремлет или любуется гигантским дубом за окном. И дважды на этой неделе она выразила желание пройти тридцать метров до почтового ящика.

Из-за болезни Мэрилин я стал критически относиться к собственным поступкам. Я кое-что покупаю на Amazon – батарейки, беруши, сахарозаменитель – и выбираю те же большие упаковки, что и прежде. Перед тем как нажать кнопку «Купить», я упрекаю себя: «Ирв, зачем тебе вторая упаковка из 30 батареек или 1000 пакетиков сукралозы? Ты слишком стар, ты умрешь раньше, чем используешь их все». В итоге я делаю более скромный, более экономный заказ.

Для меня не существует большего удовольствия, чем держать Мэрилин за руку. Я не могу насытиться ею. Так было всегда, еще со школы. Помню, одноклассники все время подшучивали над нами – мы держались за руки даже во время обеда, в школьной столовой, – но вот прошло семьдесят лет, а мы делаем это до сих пор. Я с трудом сдерживаю слезы, когда пишу эти слова.

* * *

Я слышу, как Мэрилин и наша дочь Ив смеются и болтают в одной из свободных спален. Мне интересно, чем они занимаются, и я присоединяюсь к ним. Они перебирают украшения Мэрилин – кольца, ожерелья, броши – и решают, кому из наших детей, внуков, родственников и близких друзей они достанутся после ее смерти. Обе явно наслаждаются процессом.

Хотя сейчас только 10 утра, я чувствую усталость и пристраиваюсь на одной из кроватей. Через несколько минут я начинаю дрожать. Несмотря на то что в комнате 20 градусов, я натягиваю на себя одеяло. От того, что сейчас происходит, мне становится жутко: не могу представить, чтобы я с такой легкостью мог расстаться со всеми этими памятными вещицами, в которых заключена история моей жизни. Мэрилин помнит, откуда взялось каждое изделие – где она его купила или кто его подарил. Мне кажется, что все исчезает. Смерть пожирает всю жизнь, все воспоминания.

В конце концов меня охватывает такая грусть, что я вынужден покинуть комнату. Спустя несколько минут я уже сижу за компьютером и печатаю эти слова, как будто они могут остановить бег времени. А впрочем… разве вся эта книга не подчинена той же цели? Я пытаюсь заморозить время: я рисую картину настоящего в надежде, что смогу перенести ее с собой в будущее. Все это иллюзия. Но такая сладкая.

Глава 19. Французские книги

Ноябрь

Я в своем кабинете, смотрю на пустые полки. На этих полках раньше хранились мои французские книги – не меньше шестисот томов, которые стояли в два ряда от пола до потолка. Сколько я себя помню, мы с Ирвом всегда были книголюбами. Подростками мы сблизились на почве книг и с тех пор не мыслили жизни без них. Наш дом полон книг. Кажется, я единственная, кто знает, где стоят большинство из них, но, как говорится, «и на старуху бывает проруха».

Вчера Мари-Пьер Ульоа, моя подруга с кафедры французского языка Стэнфордского университета, приехала со своим мужем, упаковала мои французские книги и увезла. Все они найдут новый дом в ее библиотеке и будут доступны ученым и студентам. Хорошо, что они не пропадут.

И все же мне грустно. Эти книги – часть моей истории, живое напоминание о семидесяти годах изучения французской литературы и культуры. Самая старая книга – экземпляр «Сирано де Бержерака», подаренный мне учительницей французского языка Мари Жирар в 1950 году, когда я окончила школу. Она даже подписала ее:

À Marilyn, avec des souvenirs affectueux du passé et de très bons voeux pour l’Avenir.

Мэрилин с нежными воспоминаниями о прошлом и добрыми пожеланиями на будущее.

Эту книгу я не отдала. Именно мадам Жирар предложила мне поступить в колледж Уэллсли, известный превосходной кафедрой французского языка, а также задуматься о карьере преподавателя. В то время ни она, ни я и представить не могли, что однажды я получу степень по сравнительному литературоведению и большую часть своей жизни буду учить студентов французскому языку.

Мои книги были расставлены в хронологическом порядке, начиная со Средневековья (верхние полки) и заканчивая писателями ХХ века (нижние полки), включая Колетт, Симону де Бовуар, Виолетту Ледюк и Мари Кардиналь. Если более старые книги были написаны в основном мужчинами, то большую часть полок с современной литературой занимали женские произведения – не только в силу моего собственного вкуса, но и в силу возросшего значения авторов-женщин.

Помню, какая полемика разгорелась вокруг нового перевода «Второго пола» Симоны де Бовуар, сделанного моими друзьями Констанцией Борд и Шейлой Маловани-Шевалье. Некоторые критики сочли этот перевод «слишком буквальным», и я посчитала своим долгом выступить в его защиту, написав открытое письмо в «Нью-Йорк таймс». Этот перевод с дарственной надписью – еще одна книга, с которой я не смогла расстаться.

Что касается остальных, то теперь все они исчезли, оставив зияющую пустоту на полках и в моем сердце. И все же мысль о том, что благодаря Мари-Пьер эти произведения станут доступными для общего пользования, вселяет надежду, что они оставят значимый след в жизни других людей. Мари-Пьер предложила идею с экслибрисом «Из личной библиотеки Мэрилин Ялом», и я поручила Ирву заняться его дизайном и изготовлением.

Что будет с другими моими книгами, в том числе с женскими исследованиями, жизнеописаниями, книгами по немецкому языку и шахматам? Я позвоню кое-кому из коллег и попрошу их взять все, что они захотят. С оставшимися придется разбираться Ирву и детям. Все чаще и чаще я напоминаю себе, что, когда я умру, у меня не будет ни сознания, ни права голоса.

* * *

Моя любовь к Франции, книгам и моим французским друзьям вылилась в нечто совершенно неожиданное. В прошлом году, когда я была в Париже, я встретилась с моими добрыми друзьями Филиппом Мартиалем и Аленом Бриотте. Оба пережили Вторую мировую войну во французской деревне: Филипп в Нормандии, оккупированной немцами, а Ален в так называемой «свободной зоне» на юге. Недавно Ален опубликовал мемуары о том, как после перемирия 1940 года его отец-офицер попал в немецкий лагерь для военнопленных.

Я предложила написать книгу под названием «Невинные свидетели», в которую вошли бы наши собственные воспоминания о Второй мировой войне, а также воспоминания моих знакомых и коллег. Детская память редко фокусируется исключительно на ужасах и лишениях. Дети помнят, что они ели – или чего не ели. Они помнят муки голода. Они помнят доброту незнакомцев, которые давали им приют, и редкие игрушки, подаренные на день рождения или на Рождество. Они помнят, как играли с другими детьми, некоторые из которых навсегда исчезли из их жизни из-за переезда или смерти. Они помнят вой сирен, взрывы и яркие вспышки, освещавшие ночное небо. Детские глаза подмечают мельчайшие детали войны; воспоминания о них помогают остальным увидеть ее жестокие реалии.

В «Невинных свидетелях» собраны рассказы о детстве шести человек – моих коллег и друзей. Все они написаны от первого лица и родились из наших бесед длиной в несколько десятилетий. Во время войны мы не встречались. Я познакомилась с ними уже во взрослом возрасте и всегда ими восхищалась: они не только сумели вырваться из тисков прошлого, но и стать вдумчивыми и успешными мужчинами и женщинами. На основе их воспоминаний можно строить предположения об обстоятельствах, которые помогли им выжить. Кто вселял в них чувство безопасности и надежду в самые тяжелые времена? Какие личные качества позволили им стать полноценными взрослыми? Как они справлялись с травмирующими воспоминаниями о войне? Теперь, когда некоторые из этих людей умерли – а остальные, несомненно, уйдут в ближайшее время, – я чувствую, что рассказать их истории – мой долг.

Вернувшись в Калифорнию, я немедленно приступила к работе над рукописью. Удивительно, но я довольно далеко продвинулась, несмотря на диагноз множественной миеломы и химиотерапию. Решив отказаться от лечения, я отправила рукопись моему агенту Сэнди Дайкстра, чтобы узнать ее мнение.

Все произошло так быстро! Сэнди отправила материал в издательство Стэнфордского университета, и в течение недели я получила ответ – они предлагали издать не только «Невинных свидетелей», но и книгу, которую мы пишем вместе с Ирвом. Вот это подарок! Единственное, что от меня сейчас требуется, – это оставаться в живых как можно дольше, чтобы все успеть. Мой редактор, Кейт Вал, уже прочитала рукопись и высказала много любопытных замечаний. Надеюсь, я справлюсь. Кроме того, до Дня благодарения осталось всего две недели. На праздник соберется вся семья, и я должна беречь силы: они мне очень понадобятся и для наших детей, и для моих двух литературных проектов.

Глава 20. Конец близок

Ноябрь

Большую часть утра я провожу в своем кабинете, в трех минутах ходьбы от дома, а потом захожу в кабинет Мэрилин. Я потрясен. Половина ее книжных полок пуста. Меня об этом не предупредили. Передать книги в студенческую библиотеку – прекрасная идея, но я знаю, что ни за что на свете не смог бы сделать то, что сделала она. Я просто не хочу быть свидетелем того, как исчезают самые значимые для меня вещи. После моей смерти – пожалуйста, но только не до.

Это главная причина, по которой я буду всячески сопротивляться переезду в жилье поменьше: расставаться с книгами слишком больно. Я оставлю эту задачу моим детям: уверен, они смогут принять рациональное и разумное решение. Вернувшись в свой кабинет, я поворачиваюсь на стуле и задумчиво смотрю на книжные стеллажи. В моем кабине семь стеллажей по семь полок каждый. На каждой полке умещается порядка тридцати книг – всего около 1500 томов. Хотя на первый взгляд кажется, будто книги расставлены бессистемно, это не так. Треть томов расположена в алфавитном порядке по автору. Остальные сгруппированы по темам, о которых писал я: несколько полок сочинений о Ницше, полки о Шопенгауэре, полки о Спинозе, экзистенциальной психотерапии, групповой терапии. Глядя на них, я вспоминаю не только свое душевное состояние, но и точное место, в котором была написана каждая книга. Создавая рассказы и романы, я переживал ярчайшие моменты своей жизни. Воспоминания о том, где возникли те или иные идеи, до сих пор живы в моем сознании. Например, «Когда Ницше плакал» я писал на Сейшельских островах, а «Палача любви» – на Бали, Гавайях и в Париже. Мой учебник по групповой терапии родился в Лондоне. Над книгой «Шопенгауэр как лекарство» я работал в Австрии и Германии.

Самообладание Мэрилин при виде пустых полок так типично для нее. Нет никаких сомнений в том, что она испытывает гораздо меньше страха смерти (и вообще меньше беспокойства), чем я, и я почти уверен, что его источник кроется в нашем детстве. Позвольте мне рассказать историю нашей жизни – историю, которая, как мне кажется, проливает свет на происхождение тревоги.

Отец Мэрилин, Самуил Kёник, и мой отец, Бенджамин Ялом, эмигрировали в США после Первой мировой войны. Оба были родом из маленьких еврейских поселений в России, и оба открыли небольшие продуктовые магазинчики в Вашингтоне, округ Колумбия. Отец Мэрилин попал в Америку в конце подросткового возраста. Проучившись год или два в США, он долгое время путешествовал по стране, пока не женился на матери Мэрилин, Селии, которая иммигрировала в США из Польши. Мой отец приехал в США в возрасте 21 года и не получил никакого светского образования.

Оба наших отца много работали и редко покидали свои лавки. Мой отец продавал не только продукты, но и спиртное: наш магазин был открыт ежедневно до 10 часов вечера, а по пятницам и субботам – до полуночи.

Отец Мэрилин, который адаптировался лучше, его жена и трое дочерей поселились в благопристойной и безопасной части Вашингтона, примерно в двадцати минутах езды от магазина. Мой отец решил, что мы (моя мать, моя семилетняя старшая сестра и я) должны жить в маленькой квартирке прямо над магазином, хотя в то время это был захолустный и криминальный район. Принимая это решение, мои родители исходили из практических соображений. В любой момент мама могла сменить папу – например, если он хотел поесть или отдохнуть. Иногда, когда в магазине собиралась очередь, он звонил ей наверх, и она прибегала через пару минут.

Хотя жить над магазином было удобно, для меня это обернулось катастрофой: на улицах я редко чувствовал себя в безопасности. По субботам и на школьных каникулах я помогал в магазине – не потому, что меня просили об этом родители, а потому, что, кроме чтения, мне больше нечем было заняться. Вашингтон тогда был расово сегрегирован, и мы были единственной белой семьей в округе, если не считать владельцев других магазинов. Один из них, живший в пяти кварталах от нашего дома, был близким другом моих родителей и перебрался в Америку из того же еврейского поселения в России. Все мои друзья были чернокожими, но мои мама с папой не разрешали им входить в дом. Что же касается белых детей, то их с малых лет учили антисемитизму. Каждый день я шел пешком восемь длинных и опасных кварталов до начальной школы, которая находилась на границе белой части города. Помню, как знакомый парикмахер, мимо которого я проходил, часто приветствовал меня криком: «Эй, еврей, как дела?»

Через несколько лет отец отказался от бакалеи и стал продавать только пиво и спиртное. Хотя торговля стала приносить больше прибыли, в наш магазин частенько заходили весьма сомнительные личности. Я и забыл, сколько раз нас грабили! В конце концов отец нанял вооруженного охранника. Когда мне было 15, мама настояла на переезде в более спокойный район. Там все было по-другому: хорошая школа, безопасные улицы, дружелюбные соседи. И самое главное, я познакомился с Мэрилин. Это случилось в девятом классе. Хотя с того момента моя жизнь кардинально изменилась, даже сейчас, восемьдесят лет спустя, меня все еще преследует тревога, порожденная в те ранние годы.

Детство Мэрилин было совсем другим. Она выросла в безопасной, красивой части города. Ни Мэрилин, ни ее сестры, ни мать никогда не переступали порога магазина. Более того, Мэрилин посещала школу ораторского искусства и занималась музыкой. Ее постоянно хвалили, и за всю свою жизнь она ни разу не сталкивалась с антисемитизмом и угрозами.

Всего через несколько месяцев после нашего знакомства мы с Мэрилин выяснили, что магазины наших родителей находятся всего в квартале друг от друга. Магазин моего отца находился на пересечении Первой улицы и улицы Ситон, а магазин ее отца – на пересечении улицы Ситон и Второй Улицы. Ребенком и подростком я, должно быть, тысячу раз проходил мимо магазина моего будущего тестя! А сколько раз проезжал на велосипеде! Наши отцы, однако, не были знакомы и никогда не видели друг друга до тех пор, пока не отошли от дел и не встретились на нашей помолвке.

Со стороны наше детство кажется похожим: и мои родители, и родители Мэрилин эмигрировали из Восточной Европы и открыли продуктовые магазины всего в квартале друг от друга. Но это только видимость: мы выросли в совершенно разных условиях. Многие исследователи в моей области – Зигмунд Фрейд, Анна Фрейд, Мелани Кляйн, Джон Боулби – пришли к выводу, что травма, пережитая в раннем детстве, часто накладывает неизгладимый отпечаток на внутреннее спокойствие и самооценку взрослого человека.

Глава 21. Смерть

Ноябрь

Наступает самое трудное время. Смерть Мэрилин уже маячит на горизонте, с каждым днем становясь все ближе и пронизывая каждое решение, большое и маленькое. Она пьет чай «Эрл Грей»; я замечаю, что осталось всего два пакетика, и иду в магазин, чтобы купить еще. Но сколько? Кроме нее, в доме никто не пьет чай. В каждой коробке по двадцать пакетиков. Боюсь, она проживет не больше нескольких дней, и все же я покупаю две коробки – сорок пакетиков. Вдруг тогда случится волшебство и она побудет со мной еще немного?

Мэрилин просыпается утром, жалуясь на боль в спине. Любое движение причиняет ей сильную боль, и я делаю все возможное, чтобы помочь ей найти удобное положение. Она ужасно страдает, а я чувствую себя совершенно беспомощным.

Интересно, почему она больше не говорит о том, чтобы добровольно уйти из жизни? Раньше она часто рассуждала об этом, хотя тогда боли были гораздо слабее. Может, она передумала? Она знает, что в любой момент может положить конец своим страданиям: два дня назад доктор П. потратил целый час, чтобы съездить в ближайшую аптеку, где продавалась смертельная лекарственная смесь, и привез ее нам. Он положил ее в маленький шкафчик в нашей ванной комнате, в самый дальний угол – пакетик с большими восклицательными знаками.

Боль в спине настолько сильная, что Мэрилин больше не может спускаться на первый этаж, даже на электрическом подъемнике. Медсестра из хосписа полагает, что наша мягкая двуспальная кровать может только усиливать болевые ощущения, и настаивает, чтобы Мэрилин перебралась на более жесткую кровать в маленькой спальне напротив. В эту ночь Мэрилин спит лучше, но я сплю плохо: я так беспокоюсь, что она почувствует боль и позовет меня, а я не услышу, что почти всю ночь лежу без сна и вслушиваюсь в каждый шорох. На следующий день мы с детьми затеваем перестановку мебели и переносим маленькую жесткую кровать в нашу спальню. Мы ставим ее рядом с нашей двуспальной кроватью, а огромный книжный шкаф относим в другую комнату.

Становится очевидно, что Мэрилин не сможет отпраздновать День благодарения в кругу семьи. Боль такая сильная, что медсестра каждый час вкалывает ей небольшую дозу морфина, чтобы ей было легче. После первых двух доз она погружается в сон и спит почти весь день. Всякий раз, когда я пытаюсь поговорить с ней, она успевает пробормотать всего несколько слов, а потом снова засыпает. Хотя я рад, что она не страдает, я плачу, когда понимаю, что этот разговор, возможно, был последним. Я вижу смятение и замешательство моего сына Бена. Он согласился отредактировать «Невинных свидетелей» – книгу с ее детскими воспоминаниями о Второй мировой войне, – но не знает, какая из версий последняя. Он несколько раз порывается спросить Мэрилин, где хранится рукопись на компьютере, но она слишком слаба и не отвечает.

Мэрилин часто страдает недержанием. Несколько раз в день моя дочь и мой младший сын Бен (у которого трое маленьких детей и большой опыт по части грязных подгузников) помогают вымыть ее и переодеть. В такие минуты я выхожу из комнаты: я хочу сохранить память о моей прекрасной безупречной Мэрилин. Весь остальной день я провожу рядом с ней, с ужасом думая о том, что мы, возможно, уже сказали друг другу последние слова.

Ближе к вечеру она вдруг открывает глаза, поворачивается ко мне и говорит: «Пора, Ирв. Пора. Пожалуйста! Я больше не могу. Я не хочу жить».

«Вызвать доктора П.?» – спрашиваю я дрожащим голосом.

Она энергично кивает.

Доктор П. приезжает через полтора часа, но приходит к выводу, что Мэрилин слишком одурманена морфином, чтобы осознанно проглотить смертельные лекарства, как того требует закон Калифорнии. Он велит снизить дозу морфина и сообщает нам, что он и его медсестра вернутся на следующее утро в 11 часов. Он оставляет нам свой номер телефона и говорит, что мы можем звонить в любое время.

На следующий день Мэрилин просыпается в 6 утра очень встревоженной и снова умоляет нас вызвать доктора П. Мы звоним ему, и он приезжает через час. Раньше Мэрилин просила, чтобы при ее смерти присутствовали все наши дети. Трое наших детей ночевали в нашем доме, но четвертый сейчас в Марине, в часе езды от нас.

Когда он приезжает, доктор П. наклоняется к Мэрилин и тихо спрашивает:

– Что бы вы хотели?

– Умереть. Я хочу умереть.

– Вы уверены, что хотите уйти из жизни сейчас? – уточняет он.

Хотя Мэрилин очень слаба, она твердо кивает в ответ.

Сначала доктор П. дает ей какое-то лекарство, чтобы предотвратить рвоту, а затем готовит смертельные лекарства в двух стаканах. Лекарства в первом стакане достаточно, чтобы остановить сердце. Во втором стакане – смесь обезболивающих и успокоительного.

Доктор П. выглядит встревоженным. В каждый стакан он вставляет по соломинке и озвучивает свои опасения:

– Надеюсь, ей хватит сил выпить оба стакана. Закон требует, чтобы больной был в сознании и мог самостоятельно проглотить лекарство.

Мы помогаем Мэрилин сесть. Она берет соломинку в рот и высасывает лекарство. Доктор П. тут же подносит к ее губам второй стакан. Хотя Мэрилин слишком слаба, чтобы говорить, она с готовностью сосет жидкость через соломинку. Выпив второй стакан, она ложится, закрывает глаза и глубоко дышит. У ее кровати стоят доктор П., медсестра, наши четверо детей и я.

Я наклоняюсь к голове Мэрилин; все мое внимание приковано к ее дыханию. Я наблюдаю за каждым ее движением и молча считаю вдохи. После четырнадцатого слабого вдоха она перестает дышать.

Я целую ее в лоб. Ее плоть уже остыла: смерть пришла.

Моей Мэрилин, моей милой, любимой Мэрилин больше нет.

* * *

Меньше чем через час приезжают двое мужчин из похоронного бюро, и мы все ждем внизу. Пятнадцать минут спустя они спускают ее на первый этаж. Прежде чем они выйдут из парадной двери, я прошу расстегнуть верхнюю часть савана, чтобы увидеть ее еще раз. Я наклоняюсь к ее лицу и касаюсь губами щеки. Ее плоть твердая и очень холодная. Этот ледяной поцелуй я не забуду до конца моих дней.

Глава 22. Прощание и похороны

Ноябрь

После того как тело Мэрилин забирают, я остаюсь в состоянии шока. Мои мысли постоянно возвращаются к нашему писательскому проекту, который теперь стал моим писательским проектом. Запомни эту сцену, говорю я себе. Запомни все, что происходит, все мысли, которые проносятся в твоем разуме, чтобы потом написать об этих последних часах. Снова и снова я слышу, как шепчу себе: я больше никогда ее не увижу, я больше никогда ее не увижу, я больше никогда ее не увижу.

Похороны назначены на послезавтра. Хотя меня окружают четверо моих детей, невестки и множество внуков, я никогда в жизни не чувствовал себя таким одиноким. Я поднимаюсь по лестнице и большую часть дня провожу в одиночестве в своей спальне. Я беззвучно плачу и пытаюсь унять свою боль, анализируя деятельность собственного разума. Время от времени в моей голове возникают определенные повторяющиеся мысли, навязчивые и нежелательные образы. В своем воображении я вижу сцены ужасной бойни на площади Тяньаньмэнь и наблюдаю, как огромные танки давят протестующих студентов. Действительно, мысль подобна танку. Я не могу избавиться от нее. Она грохочет у меня в голове и не подчиняется моему контролю.

Почему именно эта сцена? Я озадачен. Я не думал о восстании на площади Тяньаньмэнь с тех пор, как оно произошло, а это случилось лет тридцать назад. Возможно, эти образы как-то связаны с недавними студенческими беспорядками в Гонконге, о которых говорили по телевизору. Возможно, это зрительное выражение жестокой неумолимости смерти. Я не знаю. Одно можно сказать наверняка: эти мысли нежелательны – я не хочу, чтобы они загрязняли мой разум. Я тщетно ищу выключатель, но безрезультатно: одна и та же сцена вновь и вновь возникает в моем сознании. Я потратил бесчисленное количество часов на беседы с пациентами c навязчивыми мыслями, но сейчас, в этот самый момент, я гораздо более полно осознаю их внутреннюю борьбу. До сих пор я не понимал, насколько в действительности нежелательны и непреодолимы обсессии. Я пытаюсь выкинуть эти жуткие образы из головы с помощью дыхательного упражнения – на вдохе я говорю себе «Покой», а на выдохе «Легкость». Но, увы, от него никакого проку. Я поражаюсь собственному бессилию: не успеваю я сделать пять или шесть вдохов, как снова вижу танки, безжалостно давящие студентов.

Я чувствую себя измученным и ложусь в постель. Моя дочь и невестка входят в комнату и ложатся рядом со мной. Я просыпаюсь три часа спустя – пожалуй, это первый раз, когда я так долго спал днем, причем на спине! Я оглядываюсь, но их уже нет.

Несколько часов спустя, готовясь ко сну, я чувствую себя потерянным и оторванным от действительности. Это будет моя первая ночь без Мэрилин. Первая из всех моих одиноких ночей, которые еще остались на мою долю. Разумеется, за свою жизнь я провел много ночей без Мэрилин – например, когда читал лекции в других городах или когда она была в Париже. Но это первая ночь, когда Мэрилин вообще нет, когда она больше не существует. Я погружаюсь в неестественно глубокий сон и сплю девять часов подряд. Когда я просыпаюсь, то понимаю, что из последних двадцати четырех часов проспал двенадцать. Пожалуй, я еще никогда не спал так долго и так крепко.

Не спрашивая меня, мои четверо детей берут на себя все обязанности по организации похорон, включая обсуждение деталей в похоронном бюро, встречу с раввином, выбор ораторов, а также все вопросы, касающиеся поминок, которые решено провести у нас дома. Это существенно облегчает мне жизнь, и я им очень благодарен. Впрочем, часть меня – обидчивая, детская часть – недовольна: она не любит, когда ее игнорируют. Я чувствую себя забытым, старым, ненужным, выброшенным.

* * *

День похорон. Кладбище находится прямо напротив средней школы, в которой учились все мои дети, примерно в двадцати пяти минутах ходьбы от моего дома. Хотя я пишу эти слова всего через несколько дней после смерти Мэрилин, в моей памяти сохранилось относительно мало воспоминаний о похоронах. Мне приходится расспрашивать своих детей и друзей, чтобы вернуть воспоминания в сознание. Вот оно, травматическое вытеснение в действии: еще один интересный психологический феномен, который описывали многие пациенты, но который сам я никогда не испытывал прежде.

Начну с того, что я помню хорошо. Кто-то (не помню, кто именно, но подозреваю, что это была моя дочь, которая весь день не отходила от меня ни на шаг) везет меня в часовню на кладбище. Мы приходим за десять минут до начала службы, но почти все места уже заняты. Раввин Патриция Карлин-Ньюман, с которой мы познакомились несколько лет назад, когда нас с Мэрилин пригласили выступить в центре Гиллеля в Стэнфорде, открывает церемонию. Трое моих детей (Бен, Ив и Рид) и двое наших ближайших друзей (Хелен Блау и Дэвид Шпигель) произносят короткие речи. Я точно помню, что все пять великолепно продуманы. Особенно меня поразило выступление моего сына Рида. Рид превосходный фотограф, но только в прошлом году я узнал, что он пишет стихи и прозу (он показал мне несколько произведений о его детстве и юности). Ясно, что у него большой талант. Это все, что я помню о заупокойной службе. Никогда прежде я так тщательно не стирал события из своей памяти.

Мое следующее воспоминание – я сижу возле могилы. Как я попал сюда из часовни? Неужели я шел пешком? Или мы ехали на автомобиле? Не помню. Позже я спрашиваю дочь, которая говорит, что мы пришли вместе. Я помню, что мы с детьми сидели в первом ряду и молча смотрели, как гроб Мэрилин медленно опускают в глубокую яму. Всего в нескольких шагах от ее могилы находится могила ее матери.

Я был как в тумане и сидел неподвижно, словно статуя. Лишь очень смутно я припоминаю, как все присутствующие выстроились вокруг могилы. Читая молитву, они по очереди брали лопату и бросали на гроб землю. Конечно, я знал об этой традиции и не раз сам принимал в ней участие, но в тот день она приводит меня в ужас. Я ни за что не стану бросать грязь на гроб Мэрилин. Поэтому я просто сижу на своем месте и жду, когда все закончится. Не знаю, заметил ли кто-нибудь мой отказ соблюсти обычай, а если и заметил, то, надеюсь, объяснил это тем, что мне трудно ходить и стоять. Вскоре после этого дети увозят меня домой.

На поминках присутствуют многие из тех, кто пришел на службу. Они беседуют, пьют шампанское и пробуют блюда, которые заказали мои дети. Не помню, чтобы я что-то пил или ел. Кажется, я долго разговаривал с двумя близкими друзьями, но все остальные детали приема словно испарились. В одном я уверен: я не был радушным хозяином, не заботился о гостях, не приветствовал наших друзей; на самом деле я не помню, чтобы вообще вставал со стула. Сидя рядом со мной, два друга обсуждают предстоящие вечерние лекции, организованные Стэнфордским университетом и посвященные рассказам девятнадцатого и двадцатого веков. Один из них говорит, что я должен непременно прослушать этот курс.

«О да, так я и сделаю», – решаю я. Возможно, именно так и начнется моя жизнь без Мэрилин.

Невольно я начинаю представлять ее в гробу. Но я прогоняю эту мысль. Я знаю: на самом деле Мэрилин в гробу нет. Ее нигде нет. Она больше не существует – разве что в моей памяти и в памяти всех тех, кто ее любил. Когда-нибудь я осознаю это по-настоящему? Смогу ли я когда-нибудь смириться с ее смертью? А с тем, что мне самому осталось не так уж долго?

К счастью, мне не приходится переживать смерть Мэрилин в одиночестве: после похорон четверо моих дорогих детей остаются со мной. Моя дочь Ив, которая работает гинекологом, берет отпуск на три недели и заботится обо мне. Наконец я говорю ей, что готов остаться один, но в ночь перед ее отъездом мне снится настоящий кошмар – впервые за много лет. Дело происходит ночью: в кромешной темноте я слышу скрип. Дверь спальни медленно открывается. Я поворачиваю голову и вижу красивого мужчину в темно-серой фетровой шляпе. Каким-то образом я знаю, что он гангстер и хочет меня убить. Я просыпаюсь с колотящимся сердцем.

Единственный очевидный посыл этого сна заключается в том, что вскорости мне тоже предстоит встреча со смертью. Что же касается серой фетровой шляпы, то ее носил мой отец. И мой отец был красив. Но далеко не гангстер. Он был добрым и мягким человеком и умер более сорока лет назад. Почему мне приснился мой отец? Я редко думаю о нем. Возможно, его послали не убить меня, а сопроводить в царство мертвых, где мы с Мэрилин будем жить вечно.

Сон подсказывает мне, что я еще не готов к тому, что моя дочь уедет, не готов остаться один. Но я ничего ей не говорю: она и так уже отменила слишком много консультаций. Пора ей вернуться к собственной жизни. Мой сын Рид, вероятно, догадывается о моих чувствах и приезжает провести со мной выходные. Мы много играем в шахматы – точь-в-точь как в те времена, когда он был маленьким.

Только на следующей неделе я наконец провожу свой первый уик-энд в одиночестве. Мэрилин нет с нами уже целый месяц. Вспоминая ее похороны, я поражаюсь собственному спокойствию в тот день. Мое сердце будто онемело. Возможно, это как-то связано с тем, что я был рядом, когда она умирала. Я сделал все, что было в моих силах. Я редко отходил от нее и считал ее последние вдохи. И этот последний поцелуй в ледяную щеку – именно тогда я по-настоящему сказал «прощай».

Часть II

Держимся за руки на нашей помолвке.

Мы не забудем

Прощание с Мэрилин Ялом

22 ноября

Ив Ялом, дочь

Когда мама только начала курс химиотерапии, она получила множество писем со словами любви и поддержки. Именно тогда она поняла, что «человек живет не только для себя». До того, как в наш дом постучалась беда, мама не осознавала, какую важную роль играла в вашей жизни – в жизни людей, которых она наставляла, опекала, подбадривала, вдохновляла и любила всем сердцем.

Это осознание глубоко тронуло ее и скрасило последние месяцы ее жизни. Она хотела лично попрощаться с каждым из вас и сказать, как сильно она вас любит.

Я – ее дочь, а потому считала само собой разумеющимся, что на столе всегда найдется место для еще одной тарелки, а на ее миниатюрных коленях – место для еще одного ребенка, нуждающегося в ласке и внимании. Я чувствовала себя любимой и нужной. И да, во мне, как и во всех своих детях, мама стремилась развить только самые лучшие качества.

Как мне повезло, что моя мама была такой феминисткой! Как повезло всему моему поколению: мы не только убедились, что это возможно, но и под ее мудрым руководством смогли сделать мир чуточку лучше. Она утешала, наставляла и поддерживала многих моих товарищей по играм, а также моих детей и их друзей.

Я работаю акушером, и моя задача состоит в том, чтобы помочь новому человеку родиться на свет. Но сейчас я здесь не для того, чтобы встретить жизнь, а для того, чтобы ее проводить. Мне кажется, это правильно.

Рид Ялом, сын

Мэрилин любила землю,

любила, стоя на коленях, сажать

в жирную глинистую почву помидоры

и собирать клубнику.

Нам будет не хватать ее абрикосового варенья.

Мэрилин любила свежий воздух.

Любила природу и

долгие прогулки.

Я помню,

как собирал чернику в Гейдельберге

и упивался ее голубым ароматом.

Я помню, как они с Ирвом

стояли на гавайском пляже и,

держась за руки, любовались закатом.

Я вижу, как она закрывает глаза

и вдыхает

соленый воздух.

Она любила огонь

и все теплое.

Когда зимой в камине потрескивали дрова,

Мэрилин всегда подсаживалась ближе.

Я помню неделю, что три поколения нашей семьи

провели на Сильвер-Лейк.

Мы гуляли, купались, разговаривали

и пели песни у костра,

и жарили зефир,

пока он не подрумянивался

со всех сторон.

Мэрилин любила красоту,

но это был не просто гедонизм.

Она видела в ней живительную силу,

символ доброты и человечности.

Душевная щедрость

была ее главным секретом,

ее религией.

Она искала ее в своих исследованиях

и делилась ею с миром

в своих книгах,

а с детьми —

в повседневных делах.

Перед ужином мы наслаждались

«Временами года» Вивальди

и пили херес.

Слушая ее рассказы,

мы переносились в Шартр

и будто своими глазами видели его чудесные витражи.

Но самое главное,

ее всегда окружали удивительные друзья,

ученики, коллеги

и, конечно, мы – ее семья:

Ирв, мои братья и сестры, наши жены и

теперь уже восемь внуков.

Она призывала всех нас

продолжать ее дело, искать добро

в других культурах и религиях,

в человечестве.

Друг в друге.

Мне будет очень ее не хватать.

Она держала факел, что освещал наш путь,

но я не думаю, что он погаснет;

напротив, он разгорится только ярче.

Он озарит ночное небо,

подобно сонму ярких звезд,

пылающих в бесконечной Вселенной.

Теперь этот свет сияет в каждом из нас.

Наша свадьба. Вашингтон, округ Колумбия. Июнь 1956.

Семейное собрание, 1976. Наша дочь Ив и наши сыновья Рид, Виктор и Бен (на полу).

Бен Ялом, сын

У моей матери был особый взгляд на мир. Полагаю, наибольшее влияние на него оказали поездки во Францию. La façon ou manière correcte de faire les choses. Правильный способ делать вещи. Он касался всего на свете: от вежливости и хороших манер до расчесывания волос, мытья рук и даже надевания приличной рубашки к ужину. Помимо воспитания детей знание правильного способа делать вещи, хотя и немного неуместное в конце двадцатого века в Калифорнии, придавало ей уверенность в окружающем мире, чувство направления, о котором многие из вас упомянули в ваших замечательных воспоминаниях и мемуарах.

Одной из крайностей этого мировоззрения был постулат, которым она часто потчевала меня в юности, а именно что «детей должно быть видно, но не слышно». К ее большому неудовольствию, я не был тихим, вежливым ребенком. Напротив, я был упрямым, капризным и очень разговорчивым. Лично я не помню, чтобы со мной было так уж тяжело, но все уверяют, что было.

Я осознал это только в последнее время, когда увидел, как она управляется с моим шестилетним сыном Эдрианом. Не скрою, он своенравный и упрямый ребенок. Чуть что, Эдриан начинает кричать, швырять вещи и уверять меня, что я худший отец на свете. Неудивительно, что он – мой сын. Очевидно, это кара за все мои детские шалости, и кара заслуженная.

И все же, когда он спокоен, он милый и лучезарный мальчик. Раньше я боялся, что мама будет шокирована его поведением, ибо оно весьма далеко от la façon correcte de faire les choses — обычно Эдриана и видно, и слышно одновременно. Но я напрасно волновался. Мэрилин быстро нашла к нему подход. «Il est très attachant», – говорила она мне каждый раз, когда мы приезжали к ней в гости. К нему быстро привязываешься.

Вместе они часами читали детские стишки Матушки Гусыни – про Шалтая-Болтая и сорок семь сорок, но чаще всего вот это:

Играет кот на скрипке,

На блюде пляшут рыбки,

Корова взобралась на небеса.

Сбежали чашки, блюдца,

А лошади смеются.

– Вот, – говорят, – какие чудеса![33]

На последнем слове Эдриан обычно сползал на пол и начинал заливисто хохотать.

Пятидесятая годовщина нашей свадьбы (Гавайи)

Ее терпение, теплота и нежность напоминают мне, что на самом деле моя мама вовсе не была суровой или строгой, хотя иногда я думал иначе. Она усмиряла упрямое чудовище во мне не криками и наказаниями, но спокойными, тихими и мудрыми словами.

Я знаю, что в эти последние месяцы она много разговаривала со своими детьми и друзьями, делясь самыми дорогими воспоминаниями. В понедельник вечером, когда мы разговаривали в последний раз, она сказала мне: «Ты мой малыш и будешь им всегда».

Мы будем помнить

Читают Ив Ялом и ее дочери Лили и Алана

Повторяют все присутствующие

Вдыхая аромат лаванды с полей Прованса,

Мы будем помнить о ней.

Листая умную и увлекательную книгу,

Мы будем помнить о ней.

Рассуждая о Боге в его женском обличье,

Мы будем помнить о ней.

Садясь за стол и рассказывая, что у нас на душе,

Мы будем помнить о ней.

Благоговея перед историей, но осуждая патриархат,

Мы будем помнить о ней.

Слыша звон колоколов Сен-Сюльпис,

Мы будем помнить о ней.

Любуясь абрикосами в цвету,

Мы будем помнить о ней.

Смотря, как день сменяет вечер,

Мы будем помнить о ней.

Вставая из-за стола,

Мы будем помнить о ней.

Услышав мудрую цитату,

Мы будем помнить о ней.

Поднимая бокал шампанского,

Мы будем помнить о ней.

Ощущая смущение, печаль, восторг и радость,

Мы будем помнить о ней.

Пока мы живы, она будет с нами.

Она часть нас.

Мы будем помнить о ней.

На лекциях в России

Глава 23. Моя новая жизнь

40 дней спустя

Каждый день я гуляю по сорок пять минут, иногда с друзьями или соседями, но в основном один. Несколько часов я посвящаю работе над этой книгой, а также много разговариваю по телефону с моим хорошим другом и соавтором Молин Лесц, с которой мы пишем и редактируем последние главы предстоящего шестого издания «Теории и практики групповой психотерапии». Большую часть времени я чем-то занят и не особо рад гостям. Я так увлечен этой книгой, что по утрам мне не терпится скорее попасть в свой кабинет. Обычно я усаживаюсь за письменный стол довольно рано, около 8 часов. Я счастлив, когда пишу, но что будет, когда я закончу работу? Боюсь, на меня снизойдет глубокая печаль.

Пока я держусь. Признаться, я не ожидал, что справлюсь. Почему меня не убила моя утрата? Я никогда не сомневался в своей любви к Мэрилин: уверен, ни один мужчина никогда не любил женщину сильнее. Сколько раз, видя, как она страдает, я говорил ей: «Уж лучше бы заболел я». И это была чистая правда: я бы отдал за нее жизнь.

Я снова и снова прокручиваю в памяти последние тридцать шесть часов ее жизни. Я ни на секунду не отходил от нее и бесчисленное множество раз целовал ее в лоб и щеки. Она почти не реагировала на мои поцелуи, но это не имело значения. Ее смерть стала избавлением для нас обоих: для нее – от постоянной тошноты, боли, усталости, прощания с друзьями и близкими; для меня – от беспомощного наблюдения за ее страданиями. Последние тридцать шесть часов были для меня самыми тяжелыми: морфин и лоразепам, которые она принимала, даже в небольших дозах, затуманивали ее сознание и мешали говорить. Всякий раз, когда Мэрилин на несколько мгновений открывала глаза, я пытался что-то сказать, но она только улыбалась, с трудом произносила пару слов, а потом снова засыпала. Помню, как я злился на медсестру за то, что она дала слишком много морфина, тем самым лишив меня возможности поговорить с Мэрилин в последний раз.

В памяти неожиданно всплывает еще одна прощальная сцена из далекого прошлого, о которой я давно забыл. В то время я работал с пациентами с терминальной стадией рака. Иногда больные чувствовали себя настолько плохо, что не могли присутствовать на групповом собрании, и просили меня приехать к ним домой. Разумеется, я соглашался. Однажды с подобной просьбой ко мне обратилась Ева – пожилая женщина, умиравшая от рака яичников. Прежде она редко пропускала групповые встречи. Я приехал на следующий же день после ее звонка. Сиделка впустила меня в дом и провела в спальню. Увидев меня, Ева широко улыбнулась и слабым хриплым голосом попросила оставить нас. Сиделка вышла из комнаты.

Она выглядела изможденной и хрупкой, а ее некогда мощный голос стал не громче шепота. Врач предупредил, что жить ей осталось недолго, и посоветовал лечь в больницу, но она отказалась, предпочитая умереть дома. Она повернулась ко мне, взяла меня за руку и, глядя прямо в глаза, сказала: «Ирв, последняя просьба. Пожалуйста, лягте рядом со мной».

Я не мог ей отказать – я бы никогда себе этого не простил, – хотя меня преследовала мысль о том, как я буду оправдываться перед мрачными и суровыми членами комиссии по медицинской этике. Не снимая обуви, я лег на спину рядом с ней. Держась за руки, мы проговорили минут двадцать пять и попрощались. Я горжусь тем, что смог хоть немного утешить эту милую женщину.

Когда это воспоминание испаряется, мои мысли возвращаются к Мэрилин, лежащей в своем гробу глубоко под землей. Но я не могу, не хочу думать о кладбище или о ее могиле – я знаю, что моей дорогой Мэрилин на самом деле там нет.

Я чувствую, как печаль отступает. Возможно, я уже испил свою чашу отчаяния до дна. Но вскоре я получаю электронное письмо от Пэт Бергер. С ее мужем Бобом Бергером мы были самыми близкими друзьями во время и после учебы в медицинской школе, но три года назад он умер. Ближе к концу его жизни мы вместе написали книгу «Я позову полицию» о том, как он выживал в Венгрии во время Холокоста. К письму приложена восхитительная фотография Мэрилин, сделанная три года назад под цветущим стеблем магнолии. Глядя на снимок, я вспоминаю те счастливые времена. Эти воспоминания вновь разжигают мою боль и возвращают меня к реальности. Я не сомневаюсь, что мне предстоит еще много страданий.

* * *

Хотя мне уже идет восемьдесят девятый год, мне еще многое предстоит узнать о жизни – в основном о том, что значит быть независимым, самостоятельным взрослым. Я так много сделал в своей жизни – стал врачом, заботился о пациентах, учил студентов, писал книги, стал отцом и воспитал четырех любящих, щедрых и творческих детей, – но я никогда не жил один! Да, это шокирует, но это правда. Я сам себе удивляюсь и все время повторяю: я никогда не жил самостоятельно.

Мы с Мэрилин познакомились в старших классах школы и были неразлучны, пока она не села на поезд и не уехала в колледж Уэллсли в Массачусетсе. Я остался в Вашингтоне, округ Колумбия. В то время я посещал подготовительные курсы в университете Джорджа Вашингтона и жил с родителями. Целыми днями я только и делал, что учился.

На самом деле у меня были веские основания для беспокойства: в те годы во всех медицинских школах США была принята фиксированная 5-процентная квота для студентов-евреев. Где-то я слышал, что выдающихся студентов медицинские школы принимают после трех, а не четырех лет обучения в колледже. Для меня это было важно: мне не терпелось поскорее жениться на Мэрилин. Честно говоря, я страшно боялся студентов Гарварда, которые могли предложить ей гораздо больше – утонченность, богатство, статус. Естественно, я ухватился за возможность сократить нашу разлуку и был полон решимости поступить в медицинскую школу годом раньше. Если за три года учебы в колледже у меня будут все пятерки, рассудил я, им придется принять меня на первый курс. Именно так и произошло.

Все это время мы с Мэрилин поддерживали тесную связь: каждый день писали друг другу письма, а иногда даже разговаривали по телефону. (Междугородные телефонные звонки из Вашингтона в Новую Англию в те дни стоили дорого, а у меня не было никакого дохода.)

Я поступил в медицинскую школу имени Джорджа Вашингтона, но, проучившись в ней всего год, перевелся в медицинскую школу Бостонского университета, чтобы быть ближе к Мэрилин. В Бостоне я снял комнату в доме на Мальборо-стрит, где жили еще четыре студента-медика. Все выходные я проводил с Мэрилин. Мы поженились, когда я был на третьем курсе, и прожили вместе всю оставшуюся жизнь: сначала в Кембридже, потом год в Нью-Йорке, где я стажировался, потом три года в Балтиморе, недалеко от университета Джонса Хопкинса, а затем два года на Гавайях, где я служил. В конце концов я получил место в Стэнфорде, и мы перебрались в Пало-Альто, Калифорния.

И вот теперь, в возрасте 88 лет, когда Мэрилин умерла, я впервые живу один. Сколько же привычек мне предстоит изменить! Если я смотрю увлекательную телепрограмму, я жажду рассказать о ней Мэрилин. Снова и снова мне приходится напоминать себе, что никакой Мэрилин нет и что эта программа, этот кусочек жизни, все равно представляет интерес. Подобные вещи случаются со мной очень часто. Недавно звонит какая-то женщина и просит позвать к телефону Мэрилин. Когда я сообщаю ей, что моя жена умерла, женщина начинает плакать и говорит, как сильно ей будет не хватать Мэрилин и как много она для нее значила. Я кладу трубку и напоминаю себе, что и этот опыт принадлежит только мне. Я не смогу поделиться им с Мэрилин.

Дело не в чувстве одиночества. Я должен понять, что некое событие или переживание может быть ценно, интересно и важно, даже если я единственный, кто о нем знает, – даже если я не могу рассказать о нем Мэрилин.

* * *

За пару дней до Рождества вся моя большая семья собирается в моем доме – мои четверо детей, их супруги, шесть внуков и их супруги – всего около двадцати человек. Все спальни заняты; те, кому не хватило места, оккупировали гостиную и наши с Мэрилин кабинеты. Дети обсуждают вечернее меню, и вдруг я замираю: я слышу их, но не могу пошевелиться. Я чувствую себя статуей, и дети начинают волноваться: «Папа, ты в порядке? Папа, что случилось?»

Я плачу и с большим трудом пытаюсь сказать: «Ее нет здесь, ее нигде нет. Мэрилин никогда, никогда не узнает обо всем, что происходит здесь сегодня». Мои дети, кажется, в шоке: никогда прежде они не видели, чтобы я плакал.

Все остро ощущают отсутствие Мэрилин. Нас так много, что в канун Рождества мы заказываем еду из китайского ресторанчика. В ожидании ужина я играю в шахматы с Виктором. Наступает некоторое затишье, и я снова порываюсь что-то сказать Мэрилин. Конечно, ее здесь нет. Я увлекся игрой с сыном, но теперь, когда партия закончилась, я вдруг почувствовал себя опустошенным. Семьдесят лет я проводил сочельник с Мэрилин – за исключением одного года, когда она училась во Франции. Семьдесят лет! У меня сохранились невербальные воспоминания обо всех других рождественских праздниках, которые мы провели вместе, – елках, подарках, угощениях. Но в этом году все иначе: мало веселья и нет елки. Мне так зябко и холодно, что я включаю обогреватель и встаю под струю горячего воздуха. Я всех очень люблю – меня окружают мои дети и внуки, – но я чувствую пустоту. Центр отсутствует.

На Рождество моя дочь готовит утку по-пекински, но она совершенно не сочетается с тем, что приготовили другие. Все знают, что, если бы Мэрилин была жива, нам бы никогда не сошла с рук еда навынос или блюда, которые не подходят для празднования Рождества. Более того, перед праздничным ужином Мэрилин всегда произносила какую-нибудь торжественную речь или читала Библию. В это первое Рождество без нее мы все чувствуем себя потерянными. Вступительная речь отменяется: мы просто садимся и едим. Я скучаю по церемониальному чтению: я принимал его как должное, как, впрочем, и многое другое, что делала моя драгоценная жена.

Последние десять лет – с тех пор как моей внучке Алане исполнилось шестнадцать – мы с ней печем на Рождество печенье кихелах по рецепту моей матери. Алана уже взрослая: она учится на четвертом курсе медицинской школы, помолвлена и руководит нашей маленькой пекарней. Накануне вечером мы готовим муку, дрожжи и масло, а ранним утром раскатываем поднявшееся тесто и добавляем изюм, орехи, сахар и корицу. Получается около тридцати сочных коржиков. На этот раз мы готовим их с грустью. Как жаль, что Мэрилин никогда их не попробует – они бы ей понравились.

Семья так разрослась, что вот уже два года мы тянем жребий, и каждый покупает подарок кому-то одному. Но в этом году мы отказываемся от подарков: нынешний праздник проникнут печалью, и процесс вручения подарков не вызывает особого интереса.

В ближайшие дни дети будут со мной, так что одиночество меня не страшит. Мы много разговариваем, едим вкусную еду, играем в шахматы, скрэббл и пинокль. Наконец все дети разъезжаются, и в новогоднюю ночь я остаюсь один. Как ни странно, это оказывает на меня благотворное действие. Моя интровертность побеждает одиночество. Когда приближается полночь, я включаю телевизор и смотрю торжества по всему миру – от Таймс-сквер до Сан-Франциско. Я вдруг понимаю, что за семьдесят лет это всего лишь второй Новый год, который я встречаю без Мэрилин. (Первый раз это случилось, когда она училась во Франции.) По телевизору я вижу, как люди, собравшиеся на Таймс-сквер, смеются и аплодируют, но убавляю звук. Мэрилин больше нет, и настоящая жизнь кончена. Мне тяжело и грустно, и я знаю, что никто не может это исправить. Мэрилин умерла. Я представляю ее разлагающееся тело в гробу. Теперь она живет только в моем сознании.

Глава 24. Один дома

43 дня спустя

Где бы я ни находился, я везде нахожу напоминания о Мэрилин. Я вхожу в нашу спальню и вижу ее лекарства на прикроватной тумбочке. Завтра попрошу Глорию, мою домработницу, убрать их куда-нибудь подальше. Чуть позже в комнате с телевизором я обнаруживаю очки Мэрилин: они лежат на подлокотнике кресла, в котором она всегда сидела. Еще несколько пар оказываются в ванной. Почему у нее было так много очков? На столике у дивана, где Мэрилин провела большую часть своих последних дней, рядом с бесконечными пузырьками и упаковками таблеток я замечаю ее айфон. Что со всем этим делать? Последнее время я просто не способен принимать решения и перекладываю эту проблему – как, впрочем, и все прочие – на плечи детей.

Прошло много недель, прежде чем я решился открыть дверь ее кабинета. Даже сейчас, через шесть недель после ее смерти, я все еще не отваживаюсь заходить в комнату и стараюсь не смотреть на ее стол. Я не хочу прикасаться к вещам Мэрилин. Не хочу их хранить, не хочу их выбрасывать. Я вообще не хочу ими распоряжаться. Да, я веду себя по-детски, но мне все равно. Много лет я консультировал пациентов, потерявших близких; у многих не было большой семьи, которая могла бы ликвидировать все следы умершего. Когда я думаю о них, мне становится стыдно.

Портрет Мэрилин стоит в углу гостиной, лицом к стене. Я увидел эту великолепную фотографию в ее некрологе в «Вашингтон пост», и она мне так понравилась, что я разыскал негатив и попросил моего сына Рида, опытного фотографа, распечатать его. Он вставил портрет в рамку и привез мне на Рождество. Первые несколько дней я часто смотрел на фотографию, но всякий раз без исключения испытывал такую боль, что в конце концов повернул портрет лицом к стене. Время от времени я подхожу к нему, делаю глубокий вдох и смотрю прямо на Мэрилин. Как же она прекрасна! Ее губы словно произносят: «Не забывай меня… Ты и я навсегда… Не забывай меня». Я отворачиваюсь, мне больно. Так больно, что мое сердце разрывается. Я плачу навзрыд. Я не знаю, что делать.

Как мне поступить: осознанно избавить себя от этих страданий или, наоборот, продолжать смотреть на снимок и плакать? Я знаю, что придет время, когда я повешу эту фотографию на стену и смогу разглядывать ее с большим удовольствием. Наши глаза встретятся; мы оба будем преисполнены любовью и благодарностью за то, что смогли прожить эту жизнь вместе. Когда я печатаю эти строки, по моим щекам текут слезы. Я останавливаюсь, промокаю глаза и смотрю в окно на ветви нашего дуба, тянущиеся к ясному голубому небу.

За последнее время произошло множество вещей, которыми я мечтаю поделиться с Мэрилин. Я узнаю, что «Максимарт», маленькая аптека по соседству, которой мы покровительствовали более сорока лет, только что закрылась навсегда, и тут же представляю, как сообщаю эту новость Мэрилин. Конечно, она бы очень огорчилась. А недавно, во время рождественских каникул, два наших старших сына, которые годами отказывались играть друг с другом в шахматы, охотно сыграли несколько партиек. Один из них – прежде ярый противник пинокля – теперь изучает правила и время от времени не прочь перекинуться в картишки со своими братьями или со мной. И шахматы, и пинокль – все это говорит о том, что мы стали ближе. Горе сплотило нашу семью. О, как бы мне хотелось рассказать об этом Мэрилин! Она была бы так рада.

Читая о других скорбящих людях, я убеждаюсь, что им свойственны крайне разнообразные модели поведения. На днях я наткнулся на одну короткую статью, автор которой регулярно прослушивает старое голосовое сообщение от жены, сохранившееся в его телефоне. Я вздрагиваю, когда читаю его откровения: мне было бы слишком больно слушать голос Мэрилин. Боюсь, это может привести к зацикливанию на чувстве утраты и помешать ему начать новую жизнь. Впрочем, не исключено, что я слишком суров. Каждый переживает горе по-своему.

В другой статье была приведена неутешительная статистика: оказывается, что у мужчин, недавно потерявших своих жен, риск умереть в течение следующих четырех лет гораздо выше, чем у остальной части мужского населения. Особенно пугающе выглядит прогноз для вдовцов, которые сильно зависели от покойной супруги в плане удовольствий или самооценки. И все же меня это не беспокоит: странно, как мало я теперь думаю о смерти. Раньше я часто – даже слишком часто – мучился страхом смерти. До сих пор помню ночные кошмары, которые снились мне много лет назад, когда я работал с пациентами, умирающими от рака. Но теперь от этого страха не осталось и следа. Меня совершенно не волнует мысль о собственной кончине.

Глава 25. Секс и горе

45 дней спустя

Кажется, будто прошла целая вечность с тех пор, как мне не давали покоя кошмарные образы танков, давящих студентов на площади Тяньаньмэнь, хотя на самом деле это было уже после смерти Мэрилин. Настойчивость этих образов позволила мне лучше понять природу и власть навязчивого мышления. Впрочем, через несколько дней танки и площадь Тяньаньмэнь исчезли, и в моем разуме воцарилось относительное затишье.

Увы, в последнее время в мои мысли вторглась новая навязчивая идея: всякий раз, когда я пытаюсь ни о чем не думать, например когда ложусь спать и выключаю свет, меня посещают сексуальные мысли, связанные с женщинами, которых я знаю или видел недавно. Эти образы отличаются необычайной яркостью и возникают постоянно. Я пытаюсь блокировать их, выбросить из сознания, направить мысли в другое русло. Но через несколько минут они возвращаются и снова захватывают мое внимание. Меня переполняют желание и стыд. Я содрогаюсь от такого вероломства по отношению к Мэрилин, похороненной всего несколько недель назад.

Анализируя последние несколько недель, я также обнаруживаю весьма любопытную вещь, которая тем не менее сильно меня смущает: повышенный интерес к женской груди, особенно к большой. Не знаю, замечали ли это многочисленные подруги Мэрилин, которые приходят к нам в дом, но мне приходится постоянно напоминать себе, что надо смотреть в лицо, а не на бюст. На ум приходит мультяшный образ (понятия не имею, когда я впервые увидел его, возможно, в подростковом возрасте): женщина поднимает подбородок мужчины и говорит: «Ау, я здесь!»

Интерес к груди иногда сопровождается сценой из прошлого, которая произошла примерно семьдесят пять лет назад и которая в последнее время часто всплывает в моей памяти. Мне десять или одиннадцать лет; я зачем-то вхожу в спальню моих родителей и вижу наполовину раздетую маму. Вместо того чтобы прикрыться, она стоит с обнаженной грудью и смело смотрит мне в глаза, как бы говоря: «Ну что ж, рассмотри все хорошенько!»

Помню, как много лет назад я посвятил этому воспоминанию несколько сеансов с Олив Смит, моим аналитиком. Поступив в ординатуру, я должен был подвергнуться психоанализу, который в общей сложности занял более 600 часов. Очевидно, сейчас я испытываю сильный стресс, а потому моя регрессия не случайна. Как ребенок, я отчаянно ищу материнской поддержки. На ум приходит фраза, которую я использовал в одной из своих книг: «Фрейд ошибался не во всем».

От этих сексуальных мыслей мне не по себе. В моей голове продолжается нравственная борьба. Как я мог так опозорить себя и свои чувства к Мэрилин? Неужели моя любовь так мелка? Но, с другой стороны, разве моя главная задача не в том, чтобы выжить, начать новую жизнь? И все же мне очень стыдно за то, что я запятнал память Мэрилин. Впрочем, не исключено, что повышенная сексуальность совершенно естественна для того, кто всю жизнь был в паре и вдруг остался один.

Я решаю изучить литературу, посвященную сексуальности и утрате супруга. Читатель, возможно, помнит, что я не большой знаток современных медицинских исследований. Я пишу письмо эксперту по медицинской литературе – той самой женщине, которая помогала мне и Молин Лесц в нашей работе над пятым и шестым изданием учебника по групповой терапии, – и поручаю ей найти статьи на эту тему. Через день она сообщает мне по электронной почте, что искала несколько часов, но ничего не нашла. Она приносит свои извинения и, поскольку ей нечего предъявить, отказывается принимать плату за свой труд. «Ерунда», – отвечаю я и настаиваю на оплате. Отсутствие материалов само по себе ценная информация.

Затем я обращаюсь к младшему научному сотруднику Стэнфордского университета, которого мне настоятельно рекомендовал мой близкий друг и коллега, и прошу его потратить несколько часов на изучение того же вопроса. Все повторяется: он практически ничего не находит в медицинской и психологической литературе и отказывается принимать плату за потраченное время. Я настаиваю.

В последующие дни оба специалиста все-таки присылают мне несколько клинически обоснованных статей о горе из более популярных изданий – например, статью «5 вещей, которые вы не знаете о горе»[34], опубликованную в журнале Psychology Today в ноябре 2015 года (автор: Стефани Саркис, практикующий клиницист). Пятый пункт явно относится к сексуальности:

Сексуальное влечение может возрасти. В одних случаях скорбь снижает сексуальное влечение, в других – усиливает его. Это может вызвать внутренний конфликт у тех, кто недавно потерял супруга или партнера. Повышенная сексуальность помогает скорбящему избавиться от чувства онемения и придает жизненные силы в то время, когда борьба со смертью становится частью повседневной жизни.

Эти строки задели меня за живое, особенно утверждение о том, что мысли о сексе помогают что-то почувствовать. Слово «онемение» в точности описывает мои ощущения: я разговариваю, ужинаю, смотрю телевизор, но делаю это автоматически, не придавая происходящему особого значения. В глубине души я словно дистанцировался от всего мира. Сексуальные мысли, напротив, кажутся более реальными, жизнеутверждающими. Они пробуждают меня и отвлекают от озабоченности смертью.

Я беседовал с несколькими опытными коллегами, которые работают с людьми, пережившими утрату супруга. Все они подтверждают, что повышенная сексуальность гораздо более распространена, нежели это принято считать. Чаще всего усиление полового влечения наблюдается у мужчин, хотя, без сомнения, встречается и у женщин. Большинство клиницистов согласны с моим наблюдением, что на сеансах пациенты редко инициируют обсуждение своей сексуальной жизни. Однако если психотерапевт прямо спросит о проблемах, связанных с сексуальностью, многие ответят утвердительно. Очевидно, некоторые люди стыдятся и сознательно избегают этой темы. Как следствие, многие личные рассказы о горе не затрагивают сексуальный аспект или содержат лишь косвенные намеки на возросшую сексуальность.

Я с некоторым облегчением заключаю, что мое возбужденное состояние разума не редкость: безусловно, сексуальное желание играет значительную роль в горе. Более того, пожилым людям нелегко открыто говорить о своей внутренней сексуальной жизни или делиться такими переживаниями с семьей и друзьями. Своими откровениями они боятся поставить других в неловкое положение. Мне повезло, что у меня есть группа терапевтов, с которыми я регулярно встречаюсь вот уже несколько десятилетий. Наши дискуссии помогают умерить мой дискомфорт.

Глава 26. Дереализация

48 дней спустя

Мой сын Бен приехал со своими тремя детьми – шести, четырех и двенадцати лет. Однажды вечером я увидел, как трое моих внуков сидят перед телевизором и смотрят какой-то кровавый мультфильм с монстрами и чудесными спасениями. Мне стало так противно, что я взял пульт и попытался найти другую передачу. По одному из каналов показывали анимированную постановку «Щелкунчика». Несмотря на стоны и жалобы внуков, я решил, что эта вещь нам подходит. Через несколько минут, mirabile dictu, стоны прекратились, и все трое с большим интересом наблюдали за происходящим на экране. Обрадованный и жаждущий поделиться этим с Мэрилин, я на несколько секунд выключил телевизор и нажал кнопку записи, чтобы Мэрилин могла посмотреть сама.

Только через пару минут я осознал, что произошло. Я был ошеломлен. Что я делаю? Записываю мультфильм для Мэрилин? Мэрилин умерла, напоминаю я себе. Подобное случается со мной постоянно.

* * *

Недавно один друг сказал мне, что книжный магазин в центре Пало-Альто выложил мои книги и книги Мэрилин на столик у главного входа. На следующий день я остановился у магазина и решил сфотографировать их для Мэрилин. Только у самого входа я вспомнил, что она никогда не увидит эти снимки. Мэрилин умерла.

* * *

Как-то раз, за пару месяцев до смерти Мэрилин, мы с ней прогуливались по нашей улице и увидели нового соседа – почтенного седовласого старичка, явно инвалида, которому помогала сесть в автомобиль молодая темнокожая женщина. Очевидно, это была его сиделка.

На следующий день после Рождества эти новые соседи (с которыми я еще не был знаком) пригласили меня на ужин и рождественские песнопения. Оба радушно встретили меня на пороге своего дома. Вскоре я узнал, что старичок был врачом на пенсии, а «сиделка» имела медицинское образование и степень доктора наук! Более того, она была не его сиделкой, а его женой! Она была восхитительна и пела великолепно! И снова моя первая мысль: что будет, когда я расскажу об этом Мэрилин! Даже сейчас я жалею, что не могу с ней этим поделиться.

* * *

Вчера вечером я узнал, что начался третий сезон сериала Нетфликс «Корона». Первый и второй сезоны мы с Мэрилин смотрели пару лет назад. Я начал смотреть третий сезон и увлекся. Мне понравились первые две серии, но третья показалась странно знакомой. Я все тщательно перепроверил – оказалось, что я смотрел вовсе не третий сезон, а первый, который уже видел. Разумеется, мне захотелось рассказать об этом Мэрилин, но я тут же вернулся к действительности: Мэрилин никогда не узнает об этом. Скорее всего, она бы огорчилась: ее беспокоила, а иногда и раздражала моя пористая память. С другой стороны, я мог живо представить ее изумление и смеющиеся глаза: подумать только, я смотрел фильм и только через три часа понял, что уже видел его. Печатая эти слова, я чувствую, как что-то сжимается у меня в груди. Я отдал бы все… все… лишь бы увидеть ее улыбку.

* * *

Я получаю письмо, в котором мой агент напоминает мне, что некоторое время назад мы разрешили одному румынскому сценаристу написать сценарий по моему роману «Проблема Спинозы». Эта задумка вылилась в десятичасовой телесериал и 400-страниц сценария, который нужно было разбить на эпизоды. И снова моя первая мысль: «О, не могу дождаться, когда расскажу об этом Мэрилин». Через несколько секунд я возвращаюсь в мрачную реальность – печальный и одинокий. Как будто только Мэрилин может сделать происходящее по-настоящему реальным.

Я был исследователем, наблюдателем и целителем разума на протяжении шестидесяти лет, и мне трудно смириться с тем, что мой собственный ум порой ведет себя иррационально. Мои пациенты обращались ко мне по самым разным вопросам – у одних были проблемы во взаимоотношениях, другие стремились к большему самосознанию, третьих беспокоили депрессии, мании, тревоги, одиночество, гнев, ревность, навязчивые идеи, безответная любовь, ночные кошмары, фобии, ажитация. Я врачевал весь спектр психологических трудностей – я помогал своим клиентам познать себя, прояснить их страхи, сновидения, прошлые и настоящие отношения с другими людьми, их неспособность любить, их гнев. В основе моей работы лежит трюизм, что человек способен к рациональному мышлению и что понимание в конечном счете приносит облегчение.

Неудивительно, что моя периодическая иррациональность сильно меня беспокоит. Какая-то часть моего сознания упрямо продолжает верить, что Мэрилин жива. Это одновременно изумляет и тревожит. Я всегда скептически относился к иррациональному мышлению, ко всем этим мистическим представлениям о рае, аде и загробной жизни. В моем учебнике по групповой терапии представлен рациональный подход, основанный на двенадцати терапевтических факторах. Моя книга по индивидуальной терапии «Дар психотерапии» содержит восемьдесят пять четко сформулированных советов для терапевтов. Мой учебник по экзистенциальной терапии построен вокруг четырех основных экзистенциальных факторов – смерти, свободы, изоляции и смысла жизни. Рациональность и ясность – главные причины, по которым мои книги пользуются успехом по всему миру. Но вот он я – мыслю иррационально вопреки всему, что сам же написал!

Я делюсь своими беспокойствами по поводу иррационального мышления с моим бывшим учеником, ныне профессором психиатрии и нейробиологом. Он говорит, что память больше не считается унитарным феноменом; скорее, она состоит из отдельных систем, которые могут работать независимо и даже конфликтовать друг с другом. Он описывает дихотомию между эксплицитной (или «декларативной») и «имплицитной» (или «процедурной») памятью.

Эксплицитная память носит сознательный характер и зависит от медиальных структур височной доли, а также от коры головного мозга. Она включает в себя формирование и сознательное извлечение воспоминаний о событиях (например, «Я знаю, что Мэрилин умерла»). Имплицитная память в значительной степени бессознательна и лежит в основе навыков, привычек и других автоматических форм поведения. За нее отвечают совсем другие участки мозга: базальные ганглии – за навыки, миндалевидное тело – за эмоциональные реакции. Таким образом, мое эксплицитное воспоминание о том, что Мэрилин умерла, анатомически отделено от моего имплицитного процедурного и эмоционального импульса «рассказать Мэрилин».

Две разновидности памяти могут работать независимо и даже конфликтовать друг с другом. Эта точка зрения, как утверждает мой коллега, отражает нормальные аспекты человеческого поведения, на которые полагаемся все мы, и не подразумевает, что мое поведение иррационально. Было бы очень странно, если бы после шестидесяти пяти лет брака у меня не возникло желания рассказать жене о наших книгах, хотя я знаю, что ее больше нет.

* * *

Не все мужчины всегда гордятся своими женами. В этом плане я скорее исключение. Независимо от ситуации я всегда гордился своей женой. Я так горжусь тем, что был ее мужем. Я всегда воспринимал изящество и знания Мэрилин как данность. Что бы она ни делала – обращалась к большой аудитории или выступала в нашей гостиной на литературных вечерах, – она была изумительна, прекрасна. Она преуспевала во всем – в любой обстановке, при любой конкуренции.

Мэрилин была замечательной матерью, обожала своих четверых детей и всегда, всегда была добра и щедра к ним. За всю свою жизнь я не припомню ни одной существенной ссоры между нею и детьми или, если уж на то пошло, между нею и кем-либо еще. Бывало ли мне когда-нибудь скучно? Был ли я недоволен нашими отношениями? Никогда! Все это я принимал как должное и только сейчас, когда она умерла, в полной мере осознал, как мне повезло прожить свою жизнь с ней.

После ее смерти прошли недели, но моя тоска не стала меньше. Я постоянно напоминаю себе, что исцеление будет медленным и что каждого скорбящего пациента, которого я видел, ждали несколько тяжелых месяцев. Правда, я никогда не встречал мужа и жену, которые познакомились в таком раннем возрасте и были так близки, как мы.

Я начинаю беспокоиться. Судя по всему, мой прогноз не самый благоприятный.

Глава 27. Оцепенение

50 дней спустя

Внутреннее онемение сохраняется – я по-прежнему ничего не чувствую. Когда приезжают дети, мы вместе гуляем, готовим еду, играем в шахматы и смотрим фильмы по телевизору. И все же я пребываю словно в каком-то оцепенении. Играя в шахматы с моими сыновьями, я переставляю фигуры механически, безучастно. Победа или поражение утратили свое значение.

Вчера вечером нас с Ридом пригласили сыграть в покер. Это был первый раз, когда я играл с одним из сыновей в компании моих приятелей. Я всегда любил покер, но так и не смог избавиться от странного чувства отчужденности. Похоже на депрессию, я знаю. Впрочем, Рид выиграл тридцать долларов, и это доставило мне удовольствие – он был счастлив! На обратном пути я представлял себе, как хорошо было бы вернуться домой, увидеть Мэрилин и рассказать ей о покерных успехах нашего мальчика.

На следующий вечер я решаю провести эксперимент: я ставлю портрет Мэрилин на видном месте и усаживаюсь смотреть телевизор с сыном и его женой. Но через несколько минут я чувствую такую тяжесть в груди, что снова убираю фотографию с глаз долой. Фильм не вызывает у меня никаких эмоций. Примерно через полчаса я понимаю, что уже видел эту картину – кажется, мы смотрели ее с Мэрилин несколько месяцев назад. Я теряю всякий интерес к происходящему на экране, но, вспомнив, что Мэрилин этот фильм понравился, решаю досмотреть до конца. Я чувствую, что просто обязан это сделать.

Я замечаю, что по утрам внутреннее онемение не такое сильное – в первой половине дня я обычно пишу эту книгу или консультирую пациентов. Сегодня ко мне на прием приходит женщина лет тридцати.

– Я влюблена в двух мужчин, в моего мужа и еще в одного мужчину, с которым встречаюсь уже целый год, – сообщает она. – Проблема в том, что я не знаю, какая любовь настоящая. Когда я с мужем, я уверена, что моя настоящая любовь – это он. А на следующий день я чувствую то же самое по отношению к другому мужчине. Я будто жду, когда кто-то другой решит этот вопрос за меня.

Она долго и подробно описывает свою дилемму. В середине сеанса женщина смотрит на часы и сообщает, что видела некролог моей жены.

– Спасибо, что согласились встретиться со мной в столь трудный для вас период. Мне очень неловко, что я обременяю вас своими проблемами.

– Я благодарен за эти слова, но не беспокойтесь, – отвечаю я. – Прошло уже некоторое время, и я нахожу, что чувствую себя гораздо лучше, если могу быть полезен другим. Кроме того, бывают моменты, когда мое душевное состояние оказывается существенным подспорьем в психотерапевтической работе.

– Неужели? – восклицает она. – Вы думаете о чем-то, что может помочь мне?

– Пожалуй, я не совсем точно выразился. Видите ли… Я сознаю, что попытки проникнуть в вашу жизнь временно отвлекают меня от моей собственной. Вы сказали, что не знаете своего настоящего «я» и не можете понять, кого из двух мужчин оно любит по-настоящему. Я все думаю о том, какой смысл вы вкладываете в слово «настоящее». Возможно, это не имеет прямого отношения к делу, но я все-таки доверюсь инстинкту и расскажу, какие мысли вызвала во мне наша беседа.

Долгое время события обретали для меня реальность только тогда, когда я делился ими со своей женой. Хотя с ее смерти прошло уже несколько недель, мне по-прежнему кажется, будто реальность не станет «реальной» до тех пор, пока о ней не узнает моя супруга. Конечно, это совершенно иррационально, потому что моей жены больше не существует. Я не знаю, как выразить это более или менее ясно, поэтому скажу как есть: я, и только я, должен взять на себя полную ответственность за определение реальности. Скажите, это имеет для вас какое-то значение? Вы понимаете, о чем я говорю?

Моя пациентка долго думает, а потом кивает:

– Мне кажется, да. Вы правы, если хотите сказать, что я не могу доверять своим чувствам и хочу, чтобы реальность идентифицировали другие, – возможно, один из двух мужчин или вы. Мой муж слаб и всегда полагается на мои наблюдения, мое чувство реальности. Мой любовник сильнее; он успешен и уверен в себе. С ним я чувствую себя в большей безопасности и доверяю его чувству реальности. Но я также знаю, что он страдает алкогольной зависимостью. Последнее время он посещает группу анонимных алкоголиков, но ведет трезвую жизнь всего несколько недель. Думаю, истина в том, что ни один из них не должен определять реальность за меня. Ваши слова заставляют меня понять, что определение реальности – моя задача. Моя задача и моя ответственность.

Ближе к концу сеанса я высказываю предположение, что она пока не готова принять решение, и советую продолжить терапию. Я рекомендую ей двух замечательных терапевтов и прошу написать мне через несколько недель о том, как идут дела. Она глубоко тронута моими откровениями и говорит, что наша беседа была настолько содержательной, что ей не хочется уходить.

Глава 28. Целебный Шопенгауэр

60 дней спустя

Я сознаю, что впереди меня ждет тяжелое время. За годы индивидуальной и групповой психотерапевтической работы с людьми, потерявшими близких, я вывел следующее правило: прежде чем наступит заметное улучшение, пациенту необходимо пережить все основные события года без своего супруга – дни рождения, Рождество, Пасху, Новый год, первый выход в свет в качестве одинокого мужчины или женщины. Некоторым пациентам требуется второй год, второй цикл. Когда я анализирую свою ситуацию, особенно продолжительность и близость моих отношений с Мэрилин, я понимаю, что мне предстоит самый мрачный и трудный год в моей жизни.

Время словно остановилось – однообразные серые дни медленно тянутся один за другим. Хотя мои дети, друзья и коллеги не забывают обо мне, число посетителей уменьшилось, а сам я не ищу общества других – на это у меня нет ни желания, ни сил. Каждый день, прочитав входящие письма, я приступаю к работе над этой книгой и большую часть дня провожу за письменным столом. Признаться, я боюсь думать о том, что однажды она закончится – не знаю, чем ее заменить. Хотя иногда я ужинаю с друзьями или с кем-то из детей, я все чаще ем в одиночестве и коротаю вечера один. На ночь я непременно читаю какой-нибудь роман. Недавно я взял «Выбор Софи» Уильяма Стайрона, но через пару часов понял, что события второй части книги разворачиваются в Освенциме. Читать о Холокосте перед сном мне вовсе не хочется.

Я откладываю «Выбор Софи» и ищу другой роман. Как ни странно, мне приходит в голову любопытная мысль: возможно, настало время перечитать некоторые из моих собственных книг. Я подхожу к книжному шкафу, в который Мэрилин аккуратно составила все написанные мной книги. Я беру четыре произведения – «Когда Ницше плакал», «Шопенгауэр как лекарство», «Лжец на кушетке» и «Проблема Спинозы» – и не спеша перелистываю страницы.

О, с каким удовольствием я писал эти книги! Зенит моей карьеры! Я пытаюсь вспомнить, как и где была задумана и написана каждая из них. Первым на ум приходит Силуэт – маленький островок Сейшельского архипелага, где я написал первые главы «Когда Ницше плакал». Потом я вспоминаю Голландию. После моих лекций по групповой терапии мы с Мэрилин отправились в небольшое путешествие. Мы посетили библиотеку Спинозы в Рейнсбурге и уже возвращались в Амстердам, когда у меня в голове возник сюжет «Проблемы Спинозы».

Я вспоминаю место рождения Шопенгауэра, его могилу и статую во Франкфурте, но понимаю, что о книге «Шопенгауэр как лекарство»[35] помню относительно мало – гораздо меньше, чем о других своих сочинениях. Я решаю перечитать ее – впервые за все время: раньше я никогда не перечитывал своих книг.

Первые страницы производят на меня сильное – и довольно приятное – впечатление. В центре повествования – терапевтическая группа. Мое внимание сразу же привлекает главный герой – 66-летний психотерапевт Джулиус, который, узнав, что у него смертельная меланома, анализирует свою жизнь. (Только вдумайтесь: я, 88-летний старик, читаю то, что написал о 66-летнем старике, стоящем на пороге смерти!)

Книга имеет двойную направленность: в чередующихся главах я рассказываю историю терапевтической группы и историю жизни Шопенгауэра, который был человеком мудрым, но неуравновешенным. Я описываю современную психотерапевтическую группу; один из ее членов, Филипп, – философ-мизантроп, который не только преподает учение Шопенгауэра, но и очень на него похож. Таким образом, книга не только знакомит читателя с жизнью и творчеством Шопенгауэра, но и пытается ответить на вопрос, мог ли Шопенгауэр, легендарный пессимист и скептик, извлечь пользу из современной групповой терапии.

Книга «Шопенгауэр как лекарство» оказывает на меня мощное терапевтическое действие. Чем больше я читаю, тем больше успокаиваюсь. Предложения складные, слова удачно подобраны. Я уверен, что увлек читателя. Как мне это удалось? Человек, который написал эту книгу, намного умнее меня и гораздо больше знает о философии и психотерапии. От некоторых фраз у меня перехватывает дыхание. Неужели их сочинил я? Конечно, по мере чтения возникают и кое-какие критические замечания: например, зачем я процитировал столько антирелигиозных диатриб Шопенгауэра в первых главах? Почему я так стараюсь шокировать религиозных читателей?

Я с изумлением сознаю, как часто в этом романе описываю свой собственный опыт. Я наделил Джулиуса, группового психотерапевта, не только многими из моих личных качеств, но и моим собственным прошлым. В детстве у него, как и у меня, были трудности с межличностными отношениями. Кроме того, он любил играть в азартные игры и устраивал бейсбольные тотализаторы, как и я в старших классах. Ему даже нравились те же бейсболисты, что и мне, – Джо Ди Маджо и Микки Мантл. Одной из женщин в терапевтической группе я приписал свой опыт общения с Гоенкой – выдающимся наставником випассаны, с которым познакомился во время десятидневного ретрита в Игатпури. Эта часть романа полностью автобиографична и содержит подробное описание моего путешествия в Индию. В то время оно произвело на меня глубочайшее впечатление. Я не могу припомнить ни одной другой поездки, которая бы так ясно сохранилась в моей памяти.

Я хочу растянуть удовольствие и перед сном читаю только по одной главе. Теперь каждый вечер я с нетерпением жду чтения. Моя стареющая память впервые оборачивается преимуществом: я так мало помню эту книгу, что события каждой главы удивляют и развлекают меня. Мне кажется, что этот роман – неплохое учебное пособие. Оно показывает, как распознать, прояснить и устранить межличностные проблемы членов группы. Насколько я помню, Мэрилин не очень нравилась эта книга из-за акцента на преподавании групповой терапии. Я также припоминаю, что Молин Лесц, мой хороший друг и соавтор пятого и шестого изданий учебника по групповой терапии, руководила инсценировкой этой конкретной терапевтической группы с моим сыном Беном и другими членами его актерской труппы на ежегодном собрании Американской ассоциации групповой терапии. Какое это было восхитительное представление!

Продолжая вечернее чтение, я с изумлением обнаруживаю на странице 285 следующие исповедальные строки. Они принадлежат Джулиусу, руководителю группы, который обращается к своим пациентам:

Я знал Мириам со школы, мы поженились, когда я был студентом. Десять лет назад она погибла в автомобильной катастрофе в Мехико. Я очень страдал – по правде говоря, я от этого так и не оправился. Так вот, тогда я неожиданно стал замечать, что мои страдания принимают весьма странную форму: я вдруг почувствовал необычайный прилив сексуальности. Тогда я еще не знал, что повышенная сексуальность – довольно частая реакция на смерть: с тех пор я встречал немало людей, которые, пережив трагедию, становились возбудимее. У меня были пациенты, пережившие серьезные сердечные приступы; они рассказывали мне, что по дороге в больницу пытались щупать медсестер[36].

Эту книгу я написал почти двадцать лет назад. «Прилив сексуальности» и «возбудимость» полностью совпадают с тем, что я испытал после смерти Мэрилин и что я и мои помощники-исследователи обнаружили после длительных поисков в психотерапевтической литературе. В то время я вел терапевтические группы для пациентов, потерявших супруга; тем не менее, когда пришел мой черед столкнуться с горем и вытекающей из него повышенной сексуальностью, оказалось, что эта книга полностью выветрилась из моей памяти.

Чем больше я читаю, тем больше осознаю, что не только сочинил увлекательную историю, в которой теперь нахожу значительную поддержку, но и написал одно из своих лучших учебных пособий по групповой психотерапии. Я видел в этой книге поучительный роман, который подойдет как для начинающего философа, так и для студента-терапевта. Прототипом проблемного пациента Филиппа стал Шопенгауэр. Филипп, преподаватель философии, решает сменить сферу деятельности и заняться философским консультированием. Участие в терапевтической группе – один из элементов его программы обучения. Как и реальному Шопенгауэру, Филиппу были свойственны шизоидные наклонности, отчужденность и замкнутость. Неудивительно, что особые сложности у него вызывали две вещи: чувственная сфера и взаимоотношения с окружающими. Всякий раз, когда Филиппа спрашивали о его чувствах, он отрицал, что вообще испытывает что-либо. Джулиус, руководитель группы, справлялся с этим с помощью одной из моих любимых уловок – он спрашивал Филиппа: «А если бы ты все-таки мог что-то почувствовать, какие именно чувства вызвала бы у тебя эта ситуация?»

Роман переведен на тридцать языков и хорошо продается. Я тщетно пытаюсь вспомнить, где именно я его написал. Если бы Мэрилин была жива, она бы сразу назвала место.

Глава 29. Отрицание

63 дня спустя

Прошло уже девять недель с тех пор, как Мэрилин умерла, а я так и не преодолел печаль и скорбь. Если бы я пришел к себе на терапию, я бы сказал, что у Ирва Ялома глубокая депрессия. Он вял, чувствует внутреннее оцепенение, большую часть времени находится в состоянии уныния, теряет вес, не получает удовольствия от жизни, боится оставаться один и в целом мало продвинулся в примирении со смертью жены. Он понимает, что по меньшей мере год будет чувствовать себя ужасно. Он чувствует себя необычайно одиноким. Он знает, какую важную роль играет общение, но не ищет компании других. Он ничему не радуется и не испытывает большого желания жить. У него плохой аппетит, он питается заморожеными полуфабрикатами и в основном равнодушен к еде. Он всегда любил теннис, но в последнее время видел по телевизору только пару матчей австралийского Большого шлема, и как только его фаворит, Роджер Федерер, проиграл, перестал смотреть. Он знает очень мало молодых теннисистов, но не проявляет особого интереса к знакомству с ними.

Таковы мои объективные наблюдения за собой. Я и правда сильно подавлен, но верю, что со временем исцелюсь. Я сопровождал многих вдов и вдовцов через эти стадии отчаяния и имею некоторое представление о том, чего ожидать. Я не склонен к самоубийству, хотя и не очень-то боюсь смерти. Скорее всего, я умру от внезапного инфаркта и должен признаться, что значительная часть меня была бы этому рада.

В настоящее время я читаю «Записки вдовца» Джонатана Сантлоуфера[37] – весьма любопытные мемуары мужа, потерявшего жену. Оказывается, у нас с автором много общего. Через несколько недель после смерти жены он впервые «выходит в свет» и, к своему изумлению, сталкивается с неприкрытым флиртом со стороны сразу нескольких женщин. Он осознает, как ему повезло: желанные вдовцы встречаются редко, тогда как вдов всегда в изобилии. И все же он в замешательстве: если он ответит на эти авансы, не будет ли это предательством его отношений с покойной женой? Я понимаю его дилемму и мысленно перебираю всех женщин, с которыми контактировал после смерти Мэрилин.

Однажды Марша, француженка на седьмом десятке и давняя подруга Мэрилин, пригласила меня на ужин в ресторан. Мы с Мэрилин часто встречались с Маршей и ее мужем, и я был удивлен (и обрадован), что она пришла в ресторан одна. Ее муж, как я узнал, уехал на Восточное побережье. Наш разговор был чрезвычайно интимным: она рассказала о себе много такого, чего я никогда не знал.

Марша всегда вызывала у меня симпатию, даже восхищение: это была умная и чрезвычайно красивая женщина. Во время ужина я поймал себя на мысли, что восхищаюсь ею больше, чем когда-либо. Стыдно признаться, но ее многочисленные прикосновения (во время ужина она часто прикасалась к моим рукам) вызвали во мне приятное – даже очень приятное – возбуждение. Я приехал в ресторан на такси, поскольку больше не езжу по вечерам, и она настояла на том, чтобы отвезти меня домой, хотя сама жила совсем в другой части города. Всю дорогу домой я боролся с желанием пригласить ее к себе… и… и… и кто знает, что могло бы случиться? Но, слава Богу, после оживленной внутренней борьбы я отказался от этой затеи.

Позже, когда я уже лежал в постели и вспоминал пережитое за вечер, на меня снизошло озарение: «Ты отождествляешь себя с Джонатаном Сантлоуфером, – сказал я себе. – Но не забывай: когда он впервые попал в мир одиноких людей, ему было слегка за 60, а тебе 88. Ни одна женщина, особенно та, которая счастлива в браке и на двадцать пять лет тебя моложе, не станет заигрывать с тобой – да и с любым другим мужчиной, которому осталось жить всего ничего. Где это видно, чтобы женщин привлекали 88-летние старики!»

Женщины, очевидно, должны понимать, что мои дни сочтены. Сколько у меня времени, в мои-то 88 лет? Год, два – может, три. В моей семье восемьдесят восемь – это очень много. Моя мать умерла в 90 лет, но, кроме нее, я, безусловно, самый долгоживущий Ялом. Почти все мои родственники по мужской линии умерли относительно молодыми. Мой отец чуть не умер от обширного инфаркта в пятьдесят лет, но дожил до 69. Два его брата умерли в середине шестого десятка. Я хожу с палочкой, у меня нарушено чувство равновесия, а мое сердце бьется исключительно благодаря кардиостимулятору. И я верю, что женщины в возрасте шестидесяти-семидесяти лет заигрывают со мной? Глупости! Это сущий бред, иллюзия. Вот он, механизм отрицания в действии. Я поражен своей наивностью. Конечно же, движущей силой отрицания является страх смерти – страх, который я исследовал и о котором писал столько лет.

Глава 30. Выход в свет

88 дней спустя

Грядет необыкновенная неделя! Подумать только – у меня расписаны все дни! Все это, конечно, не моя инициатива – я просто принял несколько приглашений. Думаю, об истинном улучшении можно будет говорить тогда, когда я сам начну организовывать мероприятия.

Понедельник начинается со следующего приглашения, которое я получаю по электронной почте:

Приветствуем всех!

Ждем вас на нашем следующем обеде для пожилых людей, который состоится 11 февраля в 13:00.

Наш адрес: Кафе Corner Bakery, 3375 Эль Камино Реал, Пало-Альто

Скидка для пожилых посетителей: 10 %.

Я живу в этом районе почти шестьдесят лет и никогда не получал такого приглашения. Предполагаю, что это будет собрание вдов и вдовцов. Благодаря какому-то неизвестному мне механизму я оказался в списке. Обычно я слишком застенчив, чтобы посещать подобные мероприятия в одиночку, но теперь я официально один, так что… почему бы и нет? Возможно, это будет интересно. Обед для пожилых! Не может быть никаких сомнений в том, что я пожилой. В свои 88 я, вероятно, буду самым пожилым из всех присутствующих. Едва ли в такие места ходят 90-летние старики.

Честно говоря, я немного удивлен своим решением присутствовать, но надеюсь, что потом мне будет о чем написать в этой книге. В любом случае это лучше, чем в одиночестве жевать полуфабрикаты.

Кафе Corner Bakery находится всего в нескольких кварталах от моего дома. За столиками сидят около двадцати человек – пятнадцать женщин и пятеро мужчин. Все очень дружелюбны и приветствуют меня так тепло, что я начинаю чувствовать себя комфортно уже через несколько минут – быстрее, чем можно было ожидать. Все очень по-соседски. Разговоры интересные, еда хорошая.

Я рад, что поехал, и, скорее всего, не откажусь побывать здесь в следующем месяце. Не исключено, что я встречу тут некоторых своих знакомых, которых регулярно вижу во время ежедневных прогулок в парке. Это похоже на первый шаг в новый мир.

Во вторник я, как обычно, встречаюсь со своей мужской группой, а после этого Рэнди, один из ее членов и мой хороший друг, везет меня в стэнфордский книжный магазин на выступление выдающегося гарвардского психиатра и антрополога Артура Клейнмана. Д-р Клейнман говорит о неравнодушии и отзывчивости (и их полном отсутствии в современной медицине) и рассказывает о своей новой книге «Soul of Care», в которой описывает личный опыт: восемь лет он ухаживал за женой, страдавшей редкой и неизлечимой разновидностью деменции. Мне понравилось его выступление, его изящные и вдумчивые ответы на вопросы.

Я покупаю его книгу и встаю в очередь за автографом. Когда я подхожу, он спрашивает, как меня зовут. Я отвечаю. Он долго смотрит на меня и пишет в моей книге следующие слова: «Ирв, вы всегда были для меня образцом заботы и участия. С благодарностью, Артур Клейнман».

Я тронут и горд. Я никогда не встречал его раньше – это я точно помню. Он упомянул, что учился в Стэнфордской медицинской школе с 1962 по 1966 год. Возможно, он был в одном из моих классов – когда он был студентом, я вел несколько психологических групп для студентов-медиков. Может быть, я напишу ему по электронной почте и спрошу.

В среду я обедаю со своим коллегой и давним другом Дэвидом Шпигелем в Стэнфордском клубе для сотрудников. Я не был там, по крайней мере, год – с тех пор, как заболела Мэрилин, – и уже забыл, как там хорошо и уютно. Сорок пять лет назад я услышал выступление Дэвида на конференции по психиатрии и был настолько впечатлен его знаниями и острым умом, что всеми силами содействовал его переводу в Стэнфордский университет. Все эти годы мы были очень близкими друзьями.

В четверг я снова обедаю в клубе – на этот раз с Дэниелом Мейсоном, молодым членом кафедры психиатрии и великолепным романистом. По ошибке я приезжаю на час раньше и захожу в книжный магазин, где с огромным удовольствием просматриваю новые книги. Я чувствую себя Рипом ван Винклем, очнувшимся после 20-летнего сна. Вечером ко мне домой заезжает наша старая подруга Мэри Фелстинер. Мы вместе ужинаем и смотрим баскетбол. Играет «Голден Стэйт Уорриорз».

В пятницу я обедаю с другим приятелем.

В субботу я иду на первое занятие в стэнфордском тренажерном зале. Вечером приезжает моя дочь Ив.

В воскресенье меня навещает сын Рид, чтобы сыграть несколько партий в шахматы.

Это, безусловно, моя самая активная неделя за последнее время. Работая над книгой, я вдруг осознаю, что не видел Мэрилин уже несколько дней. Я немедленно прекращаю писать и прохожу 36 метров от своего кабинета до дома, чтобы взглянуть на ее фотографию. Она стоит на полу в гостиной, по-прежнему лицом к стене. Я беру портрет в руки и вглядываюсь в лицо Мэрилин. Я восхищен ее красотой. Даже если вокруг меня будет тысяча женщин, я не увижу никого, кроме нее.

Так что, возможно, эта неделя пошла мне на пользу. Я меньше мучил себя. О Мэрилин я думал гораздо реже. И, что самое важное, я перестаю верить, что она знает, что я думаю о ней реже.

Я просматриваю заметки, которые написал всего через двадцать дней после смерти Мэрилин:

В пятницу ко мне придет сотрудник хосписа, который работает с людьми, потерявшими близких. Может быть, существуют определенные ритуалы, которые могут мне помочь, но которыми я не воспользовался? Например, в книге Джоаны Дидион «Год магического мышления»[38] рассказывается о ритуале раздачи одежды. Ни в чем таком я не участвовал. Я поручил это своей дочери и невесткам и даже не знаю, что именно они делали. И не хочу знать. Я отгородился от таких вещей. Возможно, мне следовало принять участие в раздаче одежды, книг и украшений, вместо того чтобы избегать всего, что связано с мертвой Мэрилин. Снова и снова я захожу в гостиную и пристально смотрю на ее портрет. Слезы наворачиваются на мои глаза и текут по щекам. Я ощущаю пронзительную боль в груди и понимаю, что ничего не изменилось. Я тону в том же потоке страданий. Зачем я мучаю себя? Все кажется каким-то нереальным. Образ Мэрилин не покидает мое сознание. Я никак не могу заставить себя понять, что она действительно умерла. Ее больше не существует. Эти слова по-прежнему ошеломляют меня. В глубине души я в них не верю.

Читая эти строки сейчас, через восемьдесят восемь дней после смерти Мэрилин, я смотрю на портрет и снова поражаюсь ее красоте. Я хочу обнять ее, прижать к своей груди, поцеловать. Но слез уже меньше; я не чувствую ни мучительной раны в груди, ни жгучей боли. Да, я знаю, что больше никогда ее не увижу. Да, я знаю, что смерть ждет меня, что смерть ждет всякое живое существо. Но с тех пор, как умерла Мэрилин, мысли о собственной кончине даже не приходят мне в голову. Хотя мне тяжело об этом думать, я не охвачен страхом. Такова природа жизни и сознания. Я благодарен за то, что у меня было.

Глава 31. Нерешительность

90 дней спустя

Как и многим другим вдовцам, мне свойственна вопиющая нерешительность. Я старательно избегаю любых решений. Я живу в Пало-Альто почти шестьдесят лет. Лет тридцать назад я купил небольшую квартиру в Сан-Франциско и принимал в ней пациентов по четвергам и пятницам. В пятницу вечером ко мне присоединялась Мэрилин, и мы проводили выходные вместе. С тех пор как Мэрилин заболела, мы ни разу не были в Сан-Франциско. Моя квартира пустовала, если не считать того, что время от времени ею пользовался кто-то из наших детей.

Что мне делать со своим кабинетом и квартирой в Сан-Франциско? Этот вопрос частенько приходит мне на ум. Даже сейчас, спустя три месяца после смерти Мэрилин, я по-прежнему не покидаю Пало-Альто. Мне не хочется ехать в Сан-Франциско (да и вообще куда бы то ни было). Почему-то мне кажется, что эта поездка – выше моих сил. Я больше не чувствую себя в безопасности, когда еду по шоссе, хотя, конечно, я мог бы добраться туда на такси или на поезде. Сам дом построен на вершине холма, и я сомневаюсь, что смогу самостоятельно взобраться наверх, а потом спуститься. Интересно, как бы я отнесся к идее съездить в Сан-Франциско, если бы у меня не было проблем с равновесием? Я представляю эту ситуацию и подозреваю, что все равно бы медлил. Это так нехарактерно для меня: я всегда был легок на подъем.

Собственность в Сан-Франциско дорого обходится, и меня это беспокоит. Я продолжаю платить взносы и налоги, но утешаю себя тем, что все расходы компенсируются повышением стоимости квартиры. Как и в большинстве случаев, я выкидываю эту мысль из головы – не хочу принимать никаких решений.

То же самое и с автомобилями. В моем гараже стоят две машины, обе пятилетней давности: «Ягуар» моей жены и мой «Лексус» с откидным верхом. Я знаю, глупо платить налоги и страховку за две машины, которые практически не используются. Я больше не езжу по ночам и теперь сажусь за руль только днем – навестить друзей или купить продукты. Возможно, мне следует продать обе машины и купить новую, с большим количеством функций безопасности, например с системой контроля слепых зон. Такая система могла бы предотвратить серьезную аварию, в которую я попал три года назад. На днях я обедал с двумя моими старыми приятелями по покеру, которых знаю уже лет тридцать. Один из них владеет дюжиной автомобильных салонов. Я попросил его оценить мои машины и посоветовать мне новую. Надеюсь, он примет решение за меня.

С тех пор как Мэрилин заболела, я ни разу не ходил в кино. За этот год я не побывал ни на одном спектакле, ни на одном концерте, ни на одном мероприятии – ну разве что изредка захаживал в свой любимый книжный магазин. А ведь я обожал театр. Недавно я узнал, что в соседнем округе идет любопытный спектакль, и надумал сходить на него вместе с дочерью. Пока я собирался, пьеса закончилась. К сожалению, это не единственный пример моей склонности к прокрастинации. Таких случаев множество.

На днях я получаю электронное письмо из Стэнфорда с перечислением курсов дополнительного образования. Два из них представляют интерес: «Смысл жизни: Кьеркегор, Ницше и другие» и «Мастера американской литературы». Последний курс читает мой друг Михаэл Красный. Я бы хотел прослушать оба курса. Но как я туда доберусь? Что, если к зданию нельзя подъехать на машине? Долго ходить я не могу. Я говорю себе, что все разузнаю. Правда, велика вероятность, что я буду все откладывать и откладывать и в итоге не попаду ни на один.

Я будто жду, что меня кто-то спасет. Я чувствую себя беспомощным ребенком. Возможно, всему виной так называемое магическое мышление – в глубине души я верю, что моя беспомощность каким-то образом вернет мне Мэрилин. Я не думаю о самоубийстве, но понимаю и сопереживаю менталитету потенциального самоубийцы, как никогда раньше.

Неожиданно в моем сознании возникает образ одинокого старика, который любуется пылающим закатом. Он восхищен и поглощен окружающей его красотой. Я ему завидую. Как бы мне хотелось быть похожим на этого человека!

Глава 32. «Все мы творения на день»

95 дней спустя

Меня снова охватывает мрачное настроение. Поскольку чтение книги «Шопенгауэр как лекарство» оказало столь благотворное действие, я решаю прочесть еще одно свое сочинение. Я подхожу к книжной полке и просматриваю корешки. Как ни странно, книга, о которой я почти ничего не помню, – одна из последних. Она называется «Все мы творения на день»[39] и представляет собой сборник психотерапевтических рассказов, изданный всего пять лет назад. Я следую той же схеме, что и раньше: один вечер – одна история. Как и прежде, чтение производит значительный лечебный эффект, и я хочу максимально растянуть удовольствие. Учитывая, что сборник содержит введение, послесловие и двенадцать рассказов, я надеюсь, что буду избавлен от приступов тревоги и депрессии по меньшей мере на следующие две недели.

В первую очередь мое внимание привлекают отзывы от выдающихся людей, мнение которых я очень уважаю. Они напечатаны на обложке, с обеих сторон. Признаться, я никогда не думал, что в этой книге собраны мои лучшие произведения, но это самые лестные отзывы, которые мне доводилось получать. Читая третий рассказ, «Арабеск», в котором я описываю психотерапевтическую работу с Наташей, колоритной русской балериной, я оказываюсь в замешательстве: я совершенно ее не помню. Поначалу я прихожу к заключению, что этот рассказ – переработанная история Сони, румынской балерины, близкой подруги Мэрилин. Однако по ходу рассказа становится ясно, что Наташа существовала в реальности и действительно была русской балериной. Я видел ее всего три раза и помогал оправиться от былой любви.

Один отрывок ближе к концу рассказа производит на меня особенно сильное впечатление. На последнем сеансе я спрашиваю Наташу, есть ли у нее ко мне какие-то вопросы.

Она задает дерзкий вопрос:

– Как вы справляетесь с тем, что вам восемьдесят и вы чувствуете, что конец все ближе и ближе?

– Шопенгауэр как-то сравнил любовную страсть с ослепляющим солнцем, – отвечаю я. – Когда оно меркнет с годами, мы вдруг замечаем прекрасное звездное небо, прежде скрытое от нас солнечным сиянием.

На следующей странице я читаю: «Да, я сознаю, что мое существование приближается к концу, но конец был неизбежен с самого начала. Зато сейчас я дорожу радостями полной осознанности и счастлив разделять их с моей женой, которую знаю почти всю жизнь»[40]. Читая эти строки сейчас, я в очередной раз убеждаюсь, что моя нынешняя задача – научиться дорожить осознанностью самостоятельно, без Мэрилин.

Хотя я помню большинство подробностей работы с Наташей, ее лицо абсолютно стерлось из моей памяти. Многие годы я лелеял идею, что человек по-настоящему умирает только тогда, когда никто уже не может вспомнить его лицо. Для нас с Мэрилин это означает, что мы будем жить до тех пор, пока живы наши младшие внуки. Возможно, это одна из причин моей печали: когда я больше не могу вспомнить лицо пациента, которого знал когда-то давно, мне становится грустно. Как будто я отпускаю его руку, тем самым позволяя ему уплыть в небытие.

Другой рассказ, «Спасибо тебе, Молли», начинается с описания похорон моей давней помощницы Молли. На похоронах я встречаю Элвина – моего бывшего пациента, который лечился у меня в течение года и тоже сотрудничал с Молли. Молли проработала у меня около десяти лет, и ее лицо четко запечатлелось в моей памяти, но лица Элвина я не вижу. То же самое верно в отношении персонажей остальных десяти рассказов. Я не помню лиц, хотя сюжет мне знаком, и развязка возникает в моем сознании задолго до того, как я переворачиваю последнюю страницу.

В рассказе «Спасибо тебе, Молли» я натыкаюсь на абзац о первой встрече Элвина со смертью. В седьмом классе вместе с Элвином учился мальчик-альбинос; у него были «большие уши, непокорные, всегда стоящие торчком волосы, яркие голубые глаза, полные любопытства». Он отсутствовал в школе несколько дней, а потом учительница сказала, что он умер от полиомиелита. Я наделил главного героя, Элвина, частицей своего собственного прошлого: впервые я столкнулся со смертью именно в седьмом классе, когда умер мой одноклассник – мальчик-альбинос по имени Л. Э. Пауэлл. Удивительно, но до сих пор, семьдесят пять лет спустя, я ясно вижу его образ и все еще не забыл его имя (хотя мы были едва знакомы). На обед он всегда ел бутерброды с огурцом, которые ему готовила мама. Я никогда не слышал о бутербродах с огурцом ни до, ни после. Других своих одноклассников я не помню – ни одного. Несомненно, мои воспоминания о Л. Э. Пауэлле тесно связаны с моими первыми попытками совладать с понятием смерти.

Седьмой рассказ носит броское название: «Оставь надежду на лучшее прошлое». Эта фраза, разумеется, принадлежит не мне, но я не знаю другого емкого выражения, которое имело бы столь непосредственное отношение к терапевтическому процессу. Этот рассказ трогает меня до глубины души: в нем я работаю с очень талантливой писательницей, которая многие годы скрывала свое творчество и свой талант.

Большая часть восьмого рассказа «Заведите себе собственную смертельную болезнь. В память об Элли» выветрилась из моей памяти, и я перечитываю его с большим интересом. У Элли был метастатический рак; в конце первого сеанса она глубоко вздохнула и спросила: «Могли бы вы встречаться со мной, пока я не умру?» История Элли напоминает мне о том времени, когда меня самого преследовал страх смерти. Оглядываясь назад, я поражаюсь, как мало внимания уделил ему в своей собственной терапии. За все шестьсот часов анализа этот вопрос не поднимался ни разу. Скорее всего, мой 80-летний аналитик, Олив Смит, сама избегала этой темы. Двадцать лет спустя, когда я начал работать с пациентами, умиравшими от метастатического рака, мой страх заметно усилился. Примерно в то же самое время я начал курс терапии с Ролло Мэем. Мы много говорили о страхе смерти, но эти обсуждения носили поверхностный характер, хотя Ролло всегда побуждал меня «копать глубже». Через много лет, уже после того как мы с ним стали близкими друзьями, он признался, что во время нашей терапии я вызвал сильный страх смерти и у него.

У Элли была агрессивная форма рака, и я искреннее восхищался ее способностью противостоять смерти с помощью целого арсенала идей, лишенных даже намека на отрицание. Например, она говорила:

Жизнь временна – всегда, для всех.

Моя работа – жить, пока я не умру.

Моя работа – примириться с моим телом и любить его,

целиком и полностью, чтобы из этой стабильной

сердцевины я могла действовать с силой и щедростью.

Вероятно, я могу стать кем-то вроде первопроходца

в умирании для моих друзей, братьев и сестры.

Я решила стать примером для своих детей – примером

того, как надо умирать.

От ее мужества и слов захватывает дух. Меня не было с ней, когда она умерла: я был в трехмесячном творческом отпуске на Гавайях и писал книгу. Мне кажется, я упустил исключительную возможность глубже проникнуть в мир женщины большой души. Теперь, будучи сам охвачен горем и скорбью, я чувствую себя ближе к собственной смерти и нахожу многие замечания Элли весьма актуальными. О, как бы я хотел оживить ее, восстановив в памяти ее лицо!

Глава 33. «Семь уроков повышенной сложности по терапии горя»

100 дней спустя

Друзья знают, что я нахожусь в постоянном поиске хороших романов. В последнее время мне поступило много интересных предложений, но, желая и дальше наслаждаться терапевтическим эффектом чтения собственных книг, я беру в руки «Мамочку и смысл жизни»[41] – книгу рассказов, которую написал двадцать лет назад и с тех пор не открывал. Перелистывая оглавление, я с изумлением читаю название четвертого рассказа: «Семь уроков повышенной сложности по терапии горя»! Вот что значит, когда тебе 88 лет! Как я мог забыть эту историю, столь уместную в моем теперешнем состоянии? Это, безусловно, самый длинный рассказ в книге. Я немедленно начинаю читать. Первые несколько строк пробуждают воспоминания, и вся история мгновенно проносится перед моим мысленным взором.

Рассказ начинается с описания телефонного разговора между мной и одним моим близким другом и коллегой. Он просит меня поработать с Айрин – хирургом из Стэнфорда. Недавно у ее мужа обнаружили рак мозга; к сожалению, опухоль оказалась неоперабельной. Я очень хочу быть полезным своему другу, но идея лечить его знакомую кажется мне не самой удачной: согласившись, я окажусь в щекотливой ситуации, которую стремится избежать всякий опытный терапевт. Я слышу сигнал тревоги, но убавляю громкость. Дело не только в дружбе. Я знаю, почему он попросил именно меня. В то время я активно занимался изучением влияния групповой терапии. В моем исследовании приняли участие восемьдесят супругов, переживших тяжелую утрату. Мы оба – мой друг, да и я тоже – не сомневались: мало кто разбирается в этом вопросе лучше меня. В довершение ко всему Айрин сказала, что я «единственный психиатр, достаточно разумный, чтобы с ней работать». Это становится вишенкой на торте моего тщеславия – я соглашаюсь[42].

На первом же сеансе Айрин берет быка за рога и рассказывает поразительный сон, приснившийся ей накануне нашей встречи:

– Я хирург, но одновременно с этим аспирантка факультета английского языка. Мне надо было прочитать два разных текста – древний и современный с одним и тем же названием. Я не прочитала ни одного, поэтому не готова к семинару. Особенно волнуюсь, что не прочитала старый, первый текст, который бы подготовил меня к чтению второго.

– Вы сказали, что тексты назывались одинаково. Вы помните, как именно? – спрашиваю я.

– Да, ясно помню, – тут же отвечает она. – Обе книги, и старая и новая, назывались «Смерть невинности».

Этот сон был амброзией для ума, даром богов – мечтой детектива-интеллектуала, ставшей реальностью.

– Вы говорите, что первый текст подготовил бы вас ко второму. Есть ли у вас какие-нибудь предположения, что могли бы означать эти два текста применительно к вашей жизни? – спрашиваю я.

– Едва ли это можно назвать предположениями. Я совершенно точно знаю, что они значат.

Я жду продолжения. Но она молчит. Наконец я не выдерживаю:

– И эти два текста, Айрин, это…

– Смерть моего брата, когда мне было двадцать. Это древний текст. Смерть моего мужа подходит все ближе – это современный текст.

Мы много раз возвращаемся к этому сну о «смерти невинности» и ее стремлению избегать боли любой ценой. После гибели брата Айрин приняла решение разорвать все близкие отношения и больше не пускать никого в свое сердце. В конце концов, правда, она позволила себе полюбить мужчину, которого знала с четвертого класса. Она вышла за него замуж, но теперь он умирал. На первом же сеансе она ясно дает мне понять – своей немногословностью, холодностью, скрытностью, – что я ничего для нее не значу.

Через несколько недель, уже после смерти мужа, Айрин пересказывает еще один сон – самый яркий и жуткий сон, который я когда-либо слышал от пациента:

– Я – в этом кабинете, на этом стуле. Но какая-то странная стена в середине комнаты между нами. Я вас не вижу. Но прежде всего я не могу как следует разглядеть эту стену… Я вижу клочок ткани – красной шотландки, потом различаю чью-то руку, потом ступню и колено. И я понимаю, что это за стена – она состоит из тел, наваленных друг на друга.

– Красная шотландка, стена из тел между нами, – что вы об этом думаете, Айрин? – подсказываю я.

– Все ясно… Это та самая пижама, которая была на Джеке в ту ночь, когда он умер… Этот сон говорит, что вы не видите меня по-настоящему из-за всех этих трупов, из-за всех этих мертвых. Вы не можете себе представить. С вами никогда ничего не случалось! У вас в жизни не было трагедий.

На следующем сеансе она добавляет:

– Как вы можете меня понять? Вы живете ненастоящей жизнью – теплой, уютной, невинной. Вы – в кругу своей родни, все живете в одном городе… Да что вы на самом деле можете знать о потерях? Думаете, вы бы справились лучше? А если бы ваша жена или кто-то из детей должен был умереть прямо сейчас? Что бы вы сделали? Даже эта ваша щегольская рубашка в полоску – я ее ненавижу! Каждый раз, когда вы ее надеваете, я содрогаюсь. Я ненавижу то, что она сообщает.

– Что же она сообщает?

– Она говорит: «Я все свои проблемы решила. Расскажите мне о своих».

Айрин рассказывает мне о своих знакомых, потерявших супругов.

– Понять это могут только люди, которые сами прошли через это. Это безмолвное тайное сообщество… Людей, которые действительно знают – все они выжили, потеряв своих близких, лишившись их. Все это время вы убеждали меня отделиться от Джека, повернуться лицом к жизни, найти новую любовь – и все это было ошибкой. Это ошибка самодовольства, ошибка таких, как вы, которые никогда никого не теряли.

Несколько недель она продолжает рассуждать в том же духе, пока наконец я не теряю самообладание:

– Значит, только потерявшие близких могут лечить потерявших близких?

– Те, кто сам прошел через это, – спокойно отвечает Айрин.

– Я слышу эту чепуху с тех пор, как начал работать терапевтом! – взрываюсь я. – Только алкоголики могут лечить алкоголиков? Или наркоманы – наркоманов? И нужно страдать расстройством пищевого поведения, чтобы лечить анорексию, или быть депрессивным или маниакальным, чтобы лечить аффективные расстройства? Может, нужно быть шизофреником, чтобы лечить шизофрению?

Позже я рассказываю ей о своих исследованиях. Я говорю, что все вдовы и вдовцы постепенно отдаляются от своих умерших супругов. Фактически мы обнаружили, что у супругов, которые были счастливы в браке, этот процесс происходит легче, чем у тех, кто был недоволен семейной жизнью: последние оплакивают не только смерть близкого человека, но и свои впустую потраченные годы.

Айрин пропускает мои слова мимо ушей и спокойно замечает:

– Мы, потерявшие близких, научились отвечать так, как нужно исследователям.

Так продолжается месяцами. Мы боремся, мы спорим, но мы остаемся вовлеченными. Состояние Айрин постепенно улучшается.

В начале третьего года терапии она встретила мужчину, которого полюбила, и впоследствии вышла за него замуж.

Глава 34. Мое образование продолжается

110 дней спустя

В субботу я просыпаюсь рано утром от сильной боли в шее. Я вылезаю из постели. Шея ноет и не поворачивается. Ничего подобного со мной прежде не случалось. Боль сохраняется в течение целой недели, несмотря на шейный ортез, обезболивающие, миорелаксанты, горячие и холодные компрессы. Каждый в моем возрасте мучается телесными недугами, но я сталкиваюсь с такой постоянной, усиливающейся болью впервые.

В понедельник я иду на прием к неврологу, у которого наблюдаюсь из-за проблем с равновесием. Наиболее вероятная причина нарушения равновесия – небольшое кровоизлияние в мозг, хотя несколько рентгеновских снимков не позволили поставить окончательный диагноз. В дополнение к проблемам с равновесием невролог обращает внимание на ухудшение памяти, которое меня сильно беспокоит, и дает мне пятнадцатиминутный письменный тест. Мне кажется, что я хорошо с ним справился, но я рано радуюсь. «А теперь, – говорит невролог, – повторите те пять слов, которые я просил вас запомнить». Я не только забыл все пять, но и забыл, что он вообще просил меня что-то запомнить.

Врач, похоже, недоволен моими результатами и записывает меня на всестороннее четырехчасовое обследование в нейропсихологической клинике, которое я должен пройти через три месяца. Больше всего на свете я боюсь слабоумия, и теперь, когда я живу один, мой страх только усилился. Я не уверен, что хочу пройти это обследование, ведь деменция все равно не лечится.

Кроме того, невролог выражает беспокойство по поводу того, что я до сих пор вожу машину. Мне не нравится, что он так говорит, но отчасти я с ним согласен. Я прекрасно осознаю свои ограничения: я легко отвлекаюсь, часто чувствую себя некомфортно за рулем. По этой причине я больше не езжу по шоссе и в темное время суток. Я подумывал продать и свою машину, и машину Мэрилин и купить новую, более безопасную, но после посещения врача меняю свое решение. Едва ли мне еще долго предстоит водить машину; поэтому я отказываюсь от идеи купить новую. Вместо этого я решаю продать машину Мэрилин, которую она водила последние шесть лет и очень любила. Я звоню своему другу, которому принадлежат несколько салонов по продаже автомобилей, и вечером машину Мэрилин забирают.

На следующий день я надеваю неудобный шейный ортез, но несколько раз снимаю его, чтобы приложить к шее горячие и холодные компрессы. Я продолжаю размышлять о встрече с неврологом и надвигающемся слабоумии. Я выхожу на улицу и вижу свой полупустой гараж – гараж, в котором больше нет машины Мэрилин. Это огорчает меня гораздо больше. Что же я наделал! Меня охватывают такие печаль и тоска, что вечером я думаю о Мэрилин больше, чем за последние несколько недель. Я так жалею, что продал ее машину. Расставание с ней разбередило мою рану, и она снова начала кровоточить.

Этот ядовитый коктейль – сильная физическая боль, нарушенное равновесие, бессонница, вызванная дискомфортом в шее, страх потери памяти, исчезновение машины Мэрилин – приводит меня в отчаяние. На пару дней я погружаюсь в глубочайшую депрессию. Достигнув самого дня, я подолгу сижу совершенно неподвижно: в таком состоянии я не способен ничего делать, даже горевать.

Я просто сижу, ничего не делаю, ни о чем не думаю. Так продолжается часами. Мой друг должен заехать за мной, чтобы отвезти на ужин, организованный стэнфордской кафедрой психиатрии, но в последний момент я звоню ему и отменяю поездку. Я перебираюсь за стол и пытаюсь писать, но в голове царит пустота, и я убираю свои записи. У меня плохой аппетит, и я часто забываю о еде: за последние несколько дней я похудел на два килограмма. Теперь я по-новому смотрю на свои прежние рассуждения о сексуальных навязчивых идеях – уж лучше они, чем вообще ничего. «Ничего не чувствую» – вот самое меткое описание моего душевного состояния в последние дни. К счастью, Бен, мой младший сын, приезжает и проводит со мной целые сутки. Его энергия и забота оживляют меня.

Массаж явно идет мне на пользу. Спустя несколько дней боль в шее утихает, и к концу недели я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы продолжить работу над книгой.

* * *

С тех пор как Мэрилин умерла, прошло уже много времени. Оглядываясь назад, я понимаю, что за эти недели многому научился. Мне довелось на себе испытать три состояния, с которыми так часто сталкиваются психотерапевты.

Во-первых, у меня были навязчивые идеи, которые я не мог контролировать: повторяющиеся мысли о бойне на площади Тяньаньмэнь, мысли о женской груди и мысли о сексе. Все эти образы теперь исчезли, но я никогда не забуду ощущения бессилия, которое я пережил, тщетно пытаясь от них избавиться.

Во-вторых, я испытал безутешное, всепоглощающее горе. Хотя оно больше не обжигает, оно никуда не делось и может легко воспламениться вновь – достаточно одного взгляда на портрет Мэрилин. Я плачу, когда думаю о ней. Я пишу эти строки 10 марта, в день рождения Мэрилин, спустя сто десять дней после ее смерти.

И, наконец, я впал в глубокую депрессию. Не думаю, что когда-нибудь забуду это ощущение неподвижности, омертвения, инертности и безнадежности.

После всего, что со мной произошло, я иначе смотрю на свою пациентку Айрин. Я помню нашу встречу так, будто это было вчера – особенно ее замечания о том, что моя теплая, уютная, счастливая жизнь мешает мне полностью осознать боль ее многочисленных потерь. Теперь я воспринимаю эти слова более серьезно.

Знаете, Айрин, вы были правы. Вы сказали «теплая и уютная» – так оно и было. И если бы я встретил вас сейчас, уже после смерти Мэрилин, уверен, результаты нашей совместной работы были бы другими – лучше. Не могу точно сказать, что бы я сказал или сделал, но одно я знаю наверняка: я отнесся бы к вам иначе и обязательно нашел бы более искренний и действенный способ вас поддержать.

Глава 35. Дорогая Мэрилин

125 дней спустя

Моя дорогая Мэрилин!

Я знаю, что нарушаю все правила, но я приближаюсь к концу нашей книги и не могу удержаться, чтобы не поговорить с тобой в последний раз. Ты поступила мудро, предложив написать эту книгу вместе… нет, нет, не так: ты не предложила, ты настояла, чтобы я отложил уже начатую книгу и вместо нее писал эту. Я благодарен тебе за настойчивость – этот проект помогает мне жить с тех самых пор, как сто двадцать пять дней назад ты умерла.

Конечно, ты помнишь, что мы писали главы по очереди, пока за две недели до Дня благодарения ты совсем не ослабла и не сказала, что заканчивать книгу мне придется самостоятельно. Вот уже четыре месяца я пишу ее один – по сути, только и делаю, что пишу, – и наконец приблизился к финалу. Я несколько недель крутился вокруг этой последней главы и убедился, что не могу закончить ее, не обратившись к тебе в последний раз.

Сколько из того, что я написал и собираюсь написать, ты уже знаешь? Мой зрелый, научный, рациональный ум уверен, что ничего – ноль, но мое сердце, мое нежное, плачущее, израненное, эмоциональное сердце хочет услышать, как ты говоришь: «Я знаю все, мой дорогой Ирв. Все это время я была рядом с тобой – каждый день, каждую минуту».

Мэрилин! В первую очередь я должен избавиться от мучительного чувства вины. Прости меня, пожалуйста, что я не смотрю на твой портрет чаще. Он стоит на нашей застекленной веранде, но… к моему стыду… я повернул его лицом к стене! Какое-то время он стоял правильно, но каждый раз, когда я видел твои прекрасные глаза, горе пронзало мое сердце, и я плакал. Сейчас, по прошествии четырех месяцев, моя боль только-только начинает утихать. Почти каждый день я на несколько минут переворачиваю твою фотографию и смотрю в твои глаза. Боль утихла, и теперь меня снова наполняет тепло любви. Потом я смотрю на другую твою фотографию, которую нашел совсем недавно. На этом снимке ты меня обнимаешь. Я закрываю глаза и переношусь в то счастливое время.

И еще одно признание: я ни разу не был на твоей могиле! Мне не хватило смелости: одна мысль о ней вызывает невыносимую боль. Зато дети ходят туда каждый раз, когда приезжают в Пало-Альто.

С тех пор как ты в последний раз видела нашу книгу, я написал еще сто страниц и сейчас работаю над заключительными абзацами. У меня не поднялась рука изменить или вычеркнуть ни одного написанного тобой слова, поэтому твои главы вычитывала Кейт, наш редактор. В конце я описываю твои последние недели, дни, даже твой последний вдох. Все это время я был рядом, держал тебя за руку. Потом я написал о твоих похоронах и обо всем, что случилось со мной с тех пор.

Когда тебя не стало, я погрузился в пучину беспросветной печали и скорби – да и как могло быть иначе, если я любил тебя с тех самых пор, как мы были подростками? Даже сейчас, когда я думаю о том, как мне повезло прожить свою жизнь с тобой, я сам себе не верю. Как это произошло? Как получилось, что самая умная, красивая и популярная девушка в нашей школе решилась связать свою судьбу со мной? Я слыл занудой и ботаником, играл в школьной команде по шахматам и, вероятно, был самым социально неуклюжим ребенком в мире! Ты любила Францию и французский язык, а я, как ты часто замечала, за всю жизнь не произнес правильно ни единого французского слова. Ты любила музыку и так красиво, грациозно танцевала, а я был напрочь лишен музыкального слуха: в начальной школе меня даже просили не петь на уроках музыки – я портил весь хор. Что же касается танцев, то, как тебе прекрасно известно, партнер из меня никудышный. И все же ты всегда говорила мне, что любишь меня и видишь во мне огромный потенциал. Я никогда, никогда не смогу отблагодарить тебя за все, что ты для меня сделала. Слезы текут по моим щекам, когда я печатаю эти строки.

Последние четыре месяца без тебя были самыми тяжелыми в моей жизни. Несмотря на бесчисленные звонки и визиты наших детей и друзей, я был подавлен и чувствовал себя очень одиноким. Я медленно восстанавливался, пока три недели назад не продал твою машину. На следующее утро, увидев пустое место в нашем гараже, я пришел в отчаяние. Я был сломлен. Я связался с замечательным психотерапевтом и встречался с ней еженедельно. Она мне очень помогла, и я продолжу с ней работать.

Затем, примерно месяц назад, вспыхнула эпидемия коронавируса, поставив под угрозу весь мир. Ни с чем подобным мы раньше не сталкивались. В этот самый момент в США и почти во всех европейских странах, включая Францию, введен двадцатичетырехчасовой карантин. Это невероятно – все жители Нью-Йорка, парижане, немцы, итальянцы, испанцы должны оставаться в своих домах. Все, за исключением продовольственных магазинов и аптек, закрыто. Только представь – закрыт даже огромный Стэнфордский торговый центр! Елисейские поля в Париже и Бродвей в Нью-Йорке опустели. Вопреки всем мерам вирус распространяется, а вместе с ним и общий карантин. Вот заголовок в сегодняшнем выпуске «Нью-Йорк таймс»: Индия, день 1: Беспрецедентные меры – 1,3 млрд индийцев велено оставаться дома».

Я знаю, как бы ты переживала: видя, как наш мир рушится, ты бы постоянно волновалась за меня, за наших детей и наших друзей по всему миру. Я рад, что тебе не пришлось пройти через это: ты последовала совету Ницше – ты умерла вовремя!

Три недели назад, в самом начале эпидемии, наша дочь решила временно переехать ко мне. Как ты знаешь, Ив вот-вот выйдет на пенсию. Когда твои дети уходят на покой, ты понимаешь, как на самом деле стар. К счастью, в эти последние недели руководство разрешило ей работать из дома. Ив – настоящий подарок. Она заботится обо мне, и моя тревога и депрессия постепенно ослабевают. Думаю, она спасла мне жизнь. Она следит за тем, чтобы мы соблюдали все меры безопасности, и ни с кем не контактирует. Гуляя в нашем парке, мы надеваем маски, как и все сейчас, и старательно держимся на расстоянии двух метров от других людей. Вчера, впервые за целый месяц, я сел за руль. Мы поехали в Стэнфорд и прошли от Гуманитарного центра до Овала. Даже там было безлюдно, если не считать нескольких случайных прохожих. Все они были в масках и соблюдали дистанцию. Все пусто – книжный магазин, наш клуб, библиотеки. Я не видел ни одного студента – университет полностью закрыт.

За последние три недели никто, кроме Ив и меня, не входил в наш дом – абсолютно никто, даже Глория, наша домработница. Я буду продолжать платить Глории, пока она не сможет вернуться. То же самое с садовниками, которым правительство рекомендовало оставаться в своих домах и не выходить на работу. Люди моего возраста чрезвычайно уязвимы, и, возможно, я могу умереть от этого вируса, но сейчас, впервые с тех пор, как ты ушла, я думаю, что могу сказать: «Не беспокойся обо мне: я снова начинаю возвращаться к жизни». Ты здесь, со мной, все время.

Сколько раз, Мэрилин, я тщетно напрягаю память: пытаюсь вспомнить какого-то нашего знакомого, какое-то место, куда мы ездили, какую-то пьесу, которую мы смотрели, какой-то ресторан, в котором мы ужинали, но ничего не получается. Я не только потерял тебя, самого дорогого для меня человека, – вместе с тобой исчезла часть моего прошлого. Помнишь, я говорил, что, когда ты уйдешь, ты заберешь с собой большую часть моего прошлого? Мое предсказание сбылось. Например, на днях я вспомнил, как несколько лет назад мы ездили в какое-то уединенное место. Из книг я взял с собой только «Размышления Марка Аврелия» – чтобы уж точно прочесть их целиком. Помню, как я читал, перечитывал и смаковал каждое слово. Но куда мы ездили? Этого я не могу вспомнить. На какой-то остров? В Мексику? Куда? Конечно, это не важно, но все же неприятно думать, что такие чудесные воспоминания исчезают навсегда. Помнишь все те отрывки, которые я тебе читал? Помнишь, я говорил, что, когда ты умрешь, ты заберешь с собой большую часть моего прошлого? Так и случилось.

Другой пример: как-то вечером я перечитывал «Проклятие венгерского кота», заключительный рассказ в моей книге «Мамочка и смысл жизни». Ты, наверное, помнишь, что главный герой этой истории – говорящий венгерский кот, который с ужасом осознает, что приближается к концу своей девятой и последней жизни. Пожалуй, это самый причудливый и странный рассказ в моей писательской биографии, но я понятия не имею, откуда в моей жизни, в моей памяти взялась эта история. Что навеяло ее? Может, это было как-то связано с моим венгерским другом Бобом Бергером? Я представляю, как спрашиваю тебя о том, что вдохновило меня написать эту необычную историю – в конце концов, кто еще писал о психотерапевте, работающем с венгерской говорящей кошкой? Не сомневаюсь, ты помнишь, как родился этот рассказ. Сколько раз, Мэрилин, я тщетно пытаюсь вспомнить… Я не только потерял тебя, самого дорогого человека на свете, – вместе с тобой исчезла часть моего мира.

Я уверен, что приближаюсь к концу своей жизни, и все же, как ни странно, мысль о смерти почти не тревожит меня. Я ощущаю необычное душевное спокойствие. Думая о смерти, я думаю о «воссоединении с Мэрилин». Возможно, не следует подвергать сомнению идею, которая проливает столь целительный бальзам на мою душу, но я – скептик, и ничего с этим не поделаешь. Если уж на то пошло, что на самом деле означает воссоединение с Мэрилин?

Помнишь, однажды я сказал, что мечтаю быть похороненным с тобой в одном гробу? Ты возразила, что за годы работы над книгой об американских кладбищах ни разу не слышала о гробе на двоих. Для меня это не имело значения: я сказал, что хочу лежать с тобой в одном гробу – мои кости рядом с твоими костями, мой череп рядом с твоим черепом. Эта мысль успокаивала меня. Да, да, конечно, разум подсказывает мне, что нас с тобой там не будет: то, что остается, – лишь мертвая, бездушная, разлагающаяся плоть и кости.

И все же идея, а вовсе не реальность, дарует утешение. Я, ярый материалист, заглушаю голос разума и беззастенчиво лелею совершенно фантастическую мысль, что общий гроб может спасти нас от вечной разлуки.

Конечно, это нереально. Конечно, я никогда не смогу воссоединиться с тобой. Ты и я больше не будем существовать. Это сказка! С 13 лет я не принимал всерьез никаких религиозных или духовных взглядов на загробную жизнь. И все же тот факт, что я, убежденный скептик и ученый, тем не менее нахожу успокоение в мысли, что однажды смогу воссоединиться со своей умершей женой, свидетельствует о сильнейшем стремлении к постоянству и страхе, который мы, люди, испытываем перед забвением. В последнее время я проникся особым уважением к успокоительному влиянию магического мышления.

Когда я писал последние строки, мне пришло электронное письмо от читателя, который прочел мою книгу «Как я стал собой». Какое удивительное совпадение! Вот заключительные строки его письма:

Но почему, доктор Ялом, смерть вызывает такой страх? Тело умирает, но сознание подобно реке, бегущей сквозь время… Когда приходит смерть, приходит время попрощаться с этим миром, с человеческим телом, с семьей… Но это еще не конец.

«Это еще не конец» – как сильно, как страстно мы, люди, цеплялись за эту мысль с незапамятных времен. Каждый из нас боится смерти, и каждый из нас должен найти способ справиться с этим страхом. Мэрилин! Я очень хорошо помню твои слова, которые ты повторяла так часто: «В смерти 87-летней женщины, которая ни о чем не жалеет, нет ничего трагического». Эта идея – чем полнее ты живешь, тем легче умирать – кажется мне очень убедительной. Во всяком случае, я в это верю.

Аналогичной точки зрения придерживаются многие из наших любимых писателей. Помнишь, как жизнелюбивый Зорба Казандзакиса призывал: «Пусть смерти не останется ничего, кроме выгоревшего дотла замка». А помнишь тот отрывок из автобиографии Сартра, который ты мне читала: «Я безропотно шел навстречу концу… убежденный, что последний удар моего сердца будет записан на последней странице моих трудов и что смерть заберет только мертвеца». Я знаю, что буду существовать в эфирной форме в умах тех, кто был знаком со мной или читал мои сочинения, но через поколение или два любой, кто некогда знал меня из плоти и крови, исчезнет.

Я закончу нашу книгу незабываемыми вступительными словами из автобиографии Набокова «Память, говори»: «Колыбель качается над бездной, и здравый смысл говорит нам, что жизнь – только щель слабого света между двумя вечностями тьмы». Этот образ одновременно тревожит и утешает. Я откидываюсь на спинку стула, закрываю глаза и успокаиваюсь.

Примечания

1

Sanford Ragins, L’chol Z’man v’Ei: For Sacred Moments – New Rabbi’s Manual, CCAR Press, 2015. (Здесь и далее – примечания переводчика.)

2

Ориг.: «Compelled to Witness: Women’s Memoirs of the French Revolution».

3

На русском языке книга вышла в издательстве «Класс» в 2004 году.

4

Пер. С. Ошерова.

5

Здесь и далее высказывания Ницше цитируются по книги Ирвина Ялома «Когда Ницше плакал», пер. А. Петренко. На русском языке книга вышла в издательстве «Эксмо», 2007 год.

6

Пер. В. Британишского.

7

Самостоятельное религиозное течение, зародившиеся в середине XIX века. Объединяет в себе идеи христианства, иудаизма и ислама.

8

Пер. Н. Холодковского

9

Пер. Е. Айзенштейн.

10

Ориг.: «The American Resting Place».

11

Ориг.: «Revealing Lives: Autobiography, Biography, and Gender».

12

«Веджвуд» – британская компания по производству керамики, основана в 1759 году Джозайем Веджвудом.

13

Обновленная версия на русском языке вышла в 2020 году в издательстве «Бомбора».

14

На русском языке книга вышла в издательстве АСТ в 2010 году.

15

Berman, J. Writing the Talking Cure.

16

Ориг.: «Women Writers of the West Coast».

17

Eban, K. Bottle of Lies.

18

Американская организация, отстаивавшая право человека на смерть и ассистированное самоубийство и существовавшая с 1980 по 2003 год.

19

На русском языке книга вышла в издательстве Эксмо в 2012 году.

20

Книга вышла на русском языке в издательстве Эксмо в 2011 году.

21

Пер. А. Петренко.

22

Книга выходила на русском языке в издательстве Эксмо в 2001 году.

23

Это сильно сказано (франц.).

24

На русском языке книга вышла в издательстве Эксмо в 2018 году.

25

На русском языке книга вышла в издательстве «Азбука» в 2020 году.

26

Пер. В. Чижика.

27

Книга вышла на русском языке в издательстве Эксмо в 2010 году.

28

Ориг.: Dionysus Was Such a Nice Man.

29

Ориг.: Elana Zaiman, The Forever Letter.

30

Ориг.: «The Amorous Heart».

31

Ориг.: Katy Butler, The Art of Dying Well.

32

Ориг.: Sherwin Nuland, How We Die: Reflections on Life’s Final Chapter.

33

Пер. С. Маршака.

34

Ориг.: «5 Things They Don’t Tell You About Grief».

35

Книга вышла на русском языке в издательстве Эксмо в 2006 году.

36

Пер. Л. Махалиной.

37

Ориг.: The Widower's Notebook: A Memoir.

38

Ориг.: The Year of Magical Thinking.

39

Вышла на русском языке в издательстве «Бомбора» в 2019 году.

40

Здесь и далее «Все мы творения на день» цитируется в пер. Е. Перовой.

41

Книга вышла на русском языке в издательстве Эксмо в 2006 году.

42

Здесь и далее «Мамочка и смысл жизни» цитируется в пер. Е. Климовой.

Content

Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом
Вопрос смерти и жизни

Предисловие

Часть I

Глава 1. Спасительная коробочка

Глава 2. Болезнь

Глава 3. Осознание эфемерности бытия

Глава 4. Почему мы не переезжаем в дом престарелых

Глава 5. Я решаю уйти на покой

Глава 6. Грустные мысли и новые надежды

Глава 7. Снова «вглядываясь в солнце»

Глава 8. Чья это смерть?

Глава 9. Лицом к лицу со смертью

Глава 10. Размышления об ассистированном самоубийстве

Глава 11. В мучительном ожидании четверга

Глава 12. Приятный сюрприз

Глава 13. Теперь ты знаешь

Глава 14. Смертный приговор

Глава 15. Прощай, химиотерапия – и надежда

Глава 16. От паллиативной медицины к хоспису

Глава 17. Хоспис: программа амбулаторной помощи

Глава 18. Сладкая иллюзия

Глава 19. Французские книги

Глава 20. Конец близок

Глава 21. Смерть

Глава 22. Прощание и похороны

Часть II

Мы не забудем

Глава 23. Моя новая жизнь

Глава 24. Один дома

Глава 25. Секс и горе

Глава 26. Дереализация

Глава 27. Оцепенение

Глава 28. Целебный Шопенгауэр

Глава 29. Отрицание

Глава 30. Выход в свет

Глава 31. Нерешительность

Глава 32. «Все мы творения на день»

Глава 33. «Семь уроков повышенной сложности по терапии горя»

Глава 34. Мое образование продолжается

Глава 35. Дорогая Мэрилин

Примечания