Далия Трускиновская

Вологодские заговорщики

Пролог

— Деньги, деньги, деньги… — Его величество вздохнул. — Каждый день только одно и слышу — деньги, деньги, деньги… Что скажешь, сэр Роберт?

Король сидел за письменным столом в расстегнутом лиловом дублете, ослабив тугие подвязки, только что не в спущенных чулках изысканного жемчужно-серого цвета, принимая своего любимого министра по-свойски, по-приятельски, без церемоний.

На королевском столе стояли серебряные кубки, кувшинчик с гипокрасом[1], блюдо с бисквитами — суховатыми, которые так хороши, если чуточку размочить в вине. Стопки бумаг сдвинуты в сторону. Король был искренне рад старому другу и хотел, чтобы их беседа была приправлена лакомствами.

Министр сидел напротив на раскладном табурете, стараясь держаться как можно более прямо. Он все еще немного стеснялся горба и хромоты. Немного выручал широкий короткий плащ. Его темный дублет был застегнут на все пуговицы. Модные короткие штаны-буфы с прорезями и чулки — черные.

Сэр Роберт Сесил был болен и догадывался, что жить ему недолго. Он в последнее время сильно похудел, можно сказать — отощал, и на осунувшемся лице прежними остались лишь выразительные темные глаза, а ноги… Ноги стали, как две трости, и когда слуга помогал туго натягивать чулки, сэр Роберт только вздыхал. Ему ведь еще и пятидесяти не было, король моложе всего на три года — а бодр, статен и чувствует себя порой юным искателем приключений.

Вот ведь говорит о делах — а пальцы играют с двумя довольно крупными изумрудными сережками. Надо полагать, когда министр откланяется, в кабинет войдет фаворит и получит эти изумруды в дар. Рыжий красавчик, бывший конюх, серьги ему, несомненно, будут к лицу… но как же от него избавиться?..

Министр вздохнул — не этот фаворит, так другой, и умирать нельзя — тогда красавчики совсем обнаглеют, и долгой жизни не суждено…

Но поговорить сэр Роберт хотел вовсе не о фаворите, на которого король тратит огромные деньги, а о вещах более серьезных.

— Рад бы обрадовать ваше величество чем-то таким, что не связано с деньгами. Но не получается. — Горбун усмехнулся. — Ко мне приходили наши коммерсанты. Слава Господу, не все сразу, лишь трое. И они сильно обеспокоены.

— Все еще сражаются с тобой из-за твоих таможенных нововведений?

— С этим они, кажется, смирились.

— Ну так чего же им нужно?

— Они сильно обеспокоены судьбой польского принца, ваше величество.

Король расхохотался.

— Значит, не деньги, а политика? Это что-то новенькое!

— Это деньги, ваше величество. Речь шла о «Московской компании». Что сейчас происходит там, у московитов, понять невозможно — сведения доставляются с большим опозданием. Но мои коммерсанты в подробностях не нуждаются.

— Так, значит, сегодня ты не станешь толковать о своем замечательном «Великом контракте»?

— Боюсь, что я поспешил с «Великим контрактом», ваше величество. — Сэр Роберт Сесил вздохнул. — Палата общин его попросту не поняла. Она почему-то вдруг принялась защищать давние королевские прерогативы. О том, что выплачивать вашему величеству ежегодную точно определенную субсидию из поступлений от земельного налога — гораздо удобнее, эти господа и слышать не желают.

— Я же обещал тебе, что проучу их. До сих пор я был небрежен, когда речь шла о платежах королю по его давнему праву. Сейчас я им эти платежи еще и увеличу! Пей гипокрас, мой друг. Это хорошее гасконское вино, в нем и корицы, и имбиря, и перца, и гвоздики, и меда — всего в меру, и мой гипокрас выстаивался добрых два дня. Мой доктор считает его средством от всех болезней, кроме пустого кошелька. Твое здоровье, друг.

Это было сказано не ради пустой любезности. Король не раз убеждался в преданности министра — еще при покойной королеве сэр Роберт, бывший тогда членом Коронного совета и Государственным секретарем, вступил с Иаковом Шотландским в тайную переписку. Почти сразу они поняли, что имеют одну цель — не допустить в случае смерти королевы (а смерть не за горами) беспорядков и обеспечить спокойную передачу власти наследнику. За это сэр Роберт Сесил получил в 1603 году, когда Яков Шотландский стал также и Английским, титул барона Эссиндена, потом прибавились и другие. А в ноябре 1605 года он при помощи лорда Монтгила раскрыл заговор — если бы заговорщикам повезло, половина Лондона от пороха, спрятанного в подвале под зданием парламента, взлетела бы на воздух, и король отправился бы прямиком на небеса.

Король и его министр сделали по несколько глотков гипокраса.

— Отменно, — похвалил сэр Роберт.

Домашние, зная про болезнь, пичкали его вонючими и горькими микстурами, ароматный гипокрас стал роскошью.

— Так что ты хотел сказать про польского принца? Уж не тот ли он, про кого писал нам из Московии еще Томас Смит? Он еще пошутил тогда, что это стоило бы представить на сцене — вышла бы комедия не хуже, чем у Плавта или Теренция.

— Нет, тот давно погиб. И, если бы знать, сколько бед принесет его авантюра, следовало бы заранее подослать к нему надежного человека с пузырьком подходящего средства. Тот был доподлинным самозванцем, выдавшим себя за московского принца, который якобы чудом спасся от убийц. Но он привел в Московию поляков. И вот теперь от этих поляков наши коммерсанты ожидают себе большой беды. После смерти самозванца московиты выбрали себе нового царя, потом с ним не поладили, отправили его в монастырь, потом…

— Выбрали себе царя… — повторил Иаков. — Да что у них там — Афины времен Перикла?

— Я буду краток. Поляки — в Москве, польский король убедил московитов избрать царем своего сына, принца Владислава. Если это дело они доведут до конца, вся московская торговля с Францией и прочими странами потечет через Польшу. А наша «Московская компания», которая уже полвека шлет корабли в северный порт московитов, город в честь некого архангела, останется не у дел. Плаванье долгое, опасное, путь по суше выйдет короче, тем более что поляки могут предложить свои порты на Балтийском море. И наши коммерсанты сильно обеспокоены.

— Сколько себя помню, «Московская компания» процветала…

— Не все у нее шло гладко… Московию открыли нидерландские купцы и сильно не хотели уступать нам свою добычу. Так что имелись убытки. Но мы были нужны русскому царю — он тогда собирался воевать с Ливонией и брать ее под свою руку. Он хотел достойного союза, был готов жениться на нашей королеве или хоть на ее племяннице. А нашим коммерсантам хотелось сбывать английские товары московитам и открывать для короны новые земли на севере. Они и теперь готовы служить вашему величеству. Но польский принц…

— Я понял… Сэр Роберт, потолкуй с теми, кто бывал на севере Московии, кто бывал в столице, кто завел там важные знакомства. Это важное дело, когда добудешь побольше сведений…

Король посмотрел в глаза министру, министр едва заметно кивнул.

— И я понял, ваше величество.

Мысль зародилась у обоих одна и та же.

— Сейчас их у тебя еще нет, но дня через три-четыре будут. Разберись, что к чему.

— Там творится непонятное. Поляки московитам надоели, все мечтают выгнать их из Москвы, кто это сделает — предсказать невозможно.

— Но желают все?

— Так я понял. Война и разлад не могут длиться слишком долго. А у них там разлад начался много лет назад. К тому же неурожай, голод… Думаю, он уже настолько всем надоел, что давние противники готовы объединиться и покончить с безобразиями.

— Объединиться… Ты хорошо сказал. Сдается мне, это будет для твоих коммерсантов очень выгодное дело. Хотя сперва им придется немного раскошелиться.

— Зато они получат ценный приз. И ваше величество — также.

— Московское царство? Погоди, что-то я об этом уже слышал, — сказал король. — Дай вспомнить…

— Ваше величество имеет в виду план немца Штадена, который он пытался навязать всем — и германскому императору, и шведскому королю. В конце концов он подумал, что Англии сделать это будет удобнее, чем всем прочим.

— Но это было довольно давно…

— Да, ваше величество, в то время Московское царство было сильнее, чем теперь. Я читал записки Штадена — тридцать лет назад он полагал, что для захвата и удержания Московского царства потребуются всего лишь две сотни кораблей с провиантом, две сотни полевых орудий и сто тысяч солдат.

— По-твоему, мой друг, сто тысяч — это мало? Или у тебя есть алхимик, который сотворит в колбе семена, чтобы бросить их в землю — и вырастут солдаты, как в древности у Кадма из зубов дракона?

Сэр Роберт улыбнулся и наклоном головы дал понять, что оценил и шутку короля, и его познания в преданиях древних эллинов.

— Речь о покорении государства, которое по меньшей мере в пять раз больше Англии. Но Штаден — вояка, он не понимал, что настоящее завоевание выглядит иначе. Получив торговые пути, мы уже не имеем нужды захватывать пустоши и непроходимые чащобы. Зачем тратить деньги понапрасну на товар, который через несколько лет сам без шума и суеты окажется в наших руках?

Король усмехнулся.

— Ты сам понемногу становишься коммерсантом, сэр Роберт.

— Но ведь и вашему величеству приходится беспокоиться о деньгах. Времена рыцарей Круглого стола давно миновали — и я всегда удивлялся, как они пускались в странствия без единого шиллинга в кошельке.

Король сам наполнил кубки.

— Пей гипокрас, мой друг, — ласково сказал он. — И передай коммерсантам — их король будет думать о них. Твое здоровье, друг!

Глава 1

«Отпусти хлеб свой по водам…»

Бывший подьячий Старого Земского двора Иван Андреич Деревнин никак не мог вычитать вечернее правило. Следовало бы, пожалуй, впредь звать внука Гаврюшку, чтобы по молитвослову следил и, чуть что не так, подсказывал. Ослабел глазами подьячий Деревнин, пелена перед ними туманная появилась, потому и пришлось уйти с Земского двора. Кабы знал заранее — весь молитвослов бы назубок затвердил. А теперь — спотыкайся, как хромая кобыла, мучительно вспоминая нужные словеса…

Да еще мысли. Совсем худые мысли. Неладно на Москве…

Уж до того неладно, что за изголовьем у бывшего подьячего лежит большой нож-подсаадачник, а на столе, где, казалось бы, совсем недавно сличал и перебелял взятые на ночь в приказе столбцы, вместо чернильницы и перьев — кистень. В углу же прислонен бердыш, с которым Деревнин смолоду научился управляться.

Кистень непростой — в свое время был взят у собственноручно убитого лесного налетчика. Оружие в ближнем бою понадежнее пистоля, опять же — заряжать его нет нужды. Но и пистоли в хозяйстве есть…

— Дожили! Полон дом оружия! Словно Мамаева нашествия ждем… — проворчал Деревнин.

Помолиться следовало о многом. О том, чтобы Господь многочисленное семейство милостью своей не оставил. О здравии раб Божиих Прокопия с дружиною и иерея Гермогена. И чтобы кончилась наконец смута — хоть чем-нибудь да кончилась! Слыханное ли дело — патриарх в узилище! Сам патриарх! И, сказывали, оттуда ухитряется рассылать грамотки — чтобы народ поднимался на борьбу с польскими панами, захватившими Москву.

И еще о том помолиться, чтобы послал наконец Господь государя. Сколько ж можно без него?

Летом бояре скинули с престола ими же избранного царя Василия, роду Шуйских, насильно постригли его в монахи. Порешили: сперва править царством совместно, хотя такого на Руси до сих пор, кажется, не бывало, а потом созвать Земский собор и избрать нового государя.

А Земский собор — это выборные от всех городов, а городов в Московском царстве много. Пока собирались протрубить сбор, к Москве подошли два войска. Одно — царя Димитрия, коего теперь все звали не иначе как Расстригой и уже не понимали, как вышло, что он опять оказался жив, хотя вроде и убили, и сожгли, и пеплом пушку зарядили, и в польскую сторону выстрелили? Второе — польского короля Сигизмунда. Тот хитер, догадался, что легко может взять бесхозное царство.

Под Смоленском ловкие бояре, поняв, что деваться некуда, уговорились с польским гетманом Жолкевским, чтобы венчать в Москве на царство Сигизмундова сына Владислава. И чуть ли не сразу же появились на Москве копейки с именем царя Владислава Сигизмундовича… Жолкевский приехал, принял у москвичей присягу новому царю. И вроде бы пора появиться королевичу в Кремле, получить благословение от патриарха, быть коронованным в Успенском соборе, а он все не едет да не едет. И, как говорили, наотрез отказался принимать православие. А как же русскому царю без православной веры?

Меж тем бояре, опасаясь, что Расстрига, словно бы восставший из пепла, со своим войском возьмет Москву, впустили в город для защиты польское войско, ночью тайно отворили ему ворота Кремля. И оказались москвичи в положении мышей, которые для защиты от крыс впустили в свое мышиное царство котов…

Объяснять Господу, в какую беду попала Москва, Деревнин не стал — Господь сам сверху все видит. Молитв подходящих в молитвослове все равно не было, и Деревнин сказал так:

— Не прогневайся, Господи, что я не по-писаному, а как скверный язычишко ляпнет, и в грех мне не вмени… За раба Твоего Прокопия с дружиною прошу — чтобы пришел и выгнал полячишек окаянных. Сил никаких уж нет! Шатаются пьяные и по Кремлю, и по Зарядью, драки затевают, девок портят. Хуже тараканов — тараканов хоть выморозить можно, а этих как впустили вместе с Расстригой и его польской бабой, так и не можем толком избыть. А вот раб твой, Господи, Прокопий войско собрал, казаки к нему примкнули, князь Трубецкой с ним, прочие князья и воеводы… Облегчи ему пути, Господи, пусть поскорее к Москве будет. Пусть дружина его верна будет, пусть побольше народу к ней пристанет, от всех городов…

Деревнин замолчал, припоминая — кто вместе с рязанским воеводой Ляпуновым идет вызволять Москву. Точно не знал — а слухи ходили, вести попадали в Москву и передавались из уст в уста. То, что вместе с Ляпуновым идет со своими ратными людьми зарайский воевода Пожарский, было очень радостной вестью — Пожарского на Москве уважали за стойкость и полную неспособность перед кем бы то ни было вилять хвостом. Он не признал русским царем королевича Владислава, сказав, что присягу приносил царю Василию, Василий жив — так что отменить ее может лишь Господь Бог.

— И за казанскую дружину прошу, и за свияжскую дружину прошу, и за чебоксарскую дружину прошу, и за рязанскую, и за владимирскую… Устал я, Господи, при каждом шорохе за нож хвататься. Полон дом бабья, Господи, всех наверх, в горницы загнал, сам вот внизу сижу… Да какой из меня защитник-то, Господи?..

Старый подьячий вздохнул. Очень хотелось выговориться — и Господь там, на небесах, именно в этот миг, как потом выяснилось, отверз слух для жалобы и просьбы.

— Баб страшно на улицу выпускать. А есть ведь что-то нужно, Господи, семейка-то немалая… деточки, внуки, дворовые люди… А то и едим, что по первопутку из деревеньки привезли, на торг не ходим… Крупы кончаются, Господи, хорошо, капусты полторы бочки есть, гороха полмешка, еще толокно… А внучки пряничка просят… Яблочки моченые-то кончились… Пасха скоро — разговеться нечем, и в Светлую седмицу будет все тот же пост… Не дай помереть голодной смертью, Господи! Пошли нам спасение, Господи!

Молитва была до того искренней, что Иван Никитич вдруг понял: услышана!

Сторож Антип ходил вокруг двора с колотушкой, пусть все слышат — двор охраняется не одним лишь брехливым псом. Вдруг колотушка замолчала, зато пес залаял. Прервав молитву, Деревнин поднялся с колен и пошел к постели. В расписном изголовье поверх важных бумаг лежали две пистоли. Биться на саблях подьячий не мог, да и никогда не умел, а выстрелить на слух, пожалуй, сумел бы. И потом — взяться за кистень…

— Последние дни настали, — пробормотал он. — Последние… К тому и шло…

И точно — как оказался на престоле всеми проклинаемый Бориска Годунов, так Московское царство и пошло вразнос. И неурожай, и бунты, и поляки, разве что потопа не случилось…

И князья с боярами словно умом повредились.

Постучалась ключница Марья.

— Батюшка наш, к тебе человек!

— Что за человек?

— А не ведаю! Антипка впустил, стало, человек нужный.

— Проси.

И в опочивальню подьячего вошел осанистый чернобородый купчина в огромной волчьей шубе.

— Челом, Иван Андреич. — Он поклонился в пояс. — Я ненадолго. Меня на дворе приказчик Сенька с санями ждет. Угощенья не надобно — да и какое сейчас угощенье… Я вот зачем пришел на ночь глядя, тайно. Помня твою ко мне доброту… Ну, словом, прямо скажу: решили мы с братьями съезжать с Москвы. Окончательно. Пока еще можно.

— Добро пожаловать, Мартьян Петрович. Так ты прощаться, что ли, пришел? — удивился Деревнин.

Время было не самое подходящее для хождения в гости, и купец это понимал.

— Нет. — Гость сел на лавку, полы шубы разошлись чуть ли не на сажень, Деревнин увидел подвешенный к поясу большой нож в ножнах и красную кисточку ножа-засапожника на левом голенище. — Давно мы не видались, ну да ты уж меня прости. Я о тебе не забывал. И слушай. Живет у нас на дворе божий человек, зима — а он босой по снегу ходит и в снегу сидит, и ничего — здоров! Сперва наши бабы где-то его на паперти подобрали, прикормили, потом в подклете ему место устроили, войлок постелили, стали обноски отдавать. Нам-то с братьями что, куска хлеба да миски постных щей для него жалко? А звать себя велел Васяткой. И сперва бабы подметили… Он молиться горазд, многие молитвы назубок знает, встанет на коленки и бормочет. Но бывает — вдруг громко заговорит, и тогда к нему прислушаться нужно. Так-то он однажды возьми да и брякни брату Степану: приказчик-де твой, Петрушка, тебя обманывает! А он того Петрушку в глаза отродясь не видывал и имени даже не слыхал. Степан бы не поверил, да его баба, Аксиньица, принялась, как бабы умеют, каждый день одно твердить: прогони да прогони Петрушку! И рассказала, как дорогую серьгу из уха потеряла, плакала, огорчалась, а Васятка ей вдруг: под сундуком, раба Божья, погляди. И дальше молится. Степан, чтобы баба отвязалась, стал за Петрушкой следить, одного из молодцов подговорил. И точно — так Петрушка с деньгами мудрил, что сразу и не догадаешься. Сестрица моя Танюшка только его и слушает, он ей, хворенькой, женихов обещает. Может, и впрямь сбудем девку с рук? Засиделась наша болезная…

— На все воля Божья, — еще не понимая цели Мартьянова прихода, сказал бывший подьячий.

— Вчера наш Васятка голос поднял. Да так завопил — мы перепугались. Бегите, кричит, бегите, на Москве будет глад и мор, и огнь пожирающий! Бегите, кричит, деточек спасайте! А мы и сами видим — ничем хорошим это польское сиденье в Москве не кончится. Да и верные люди донесли — как пойдет на Москву наша, русская, рать, будет тут шумно… Не оказаться бы вместе с панами в осаде, не дошло бы до того, что дохлая крыса за лакомство станет. А пойдет, на то вся надежда. А у брата Кузьмы в Вологде уже дворишко, там склады с нашим товаром. Мой Иван уже там, при нем, в приказчиках. Вологда теперь — вторая Москва, все именитые купцы туда перебежали, не знал? На Москве теперь — какая торговля? Только съестное покупают, сукон и даже холстов не берут. Иван Андреич! Ты меня в большой беде выручил! Ты, как в Писании, хлеб свой по водам отпустил, вот по прошествии дней его и обрел. Поезжай с нами, пока еще можно! У тебя дочки на выданье, внучки подрастают, невестка еще в самом соку да и женка твоя… И внучек любезный! Их увозить надобно, пока и впрямь заваруха не началась.

— Погоди-ка, подумать дай…

— Некогда думать. Мы этой ночью добро собираем, на другую ночь уходим. С воротниками сговорились, заплатили, выпустят нас перед рассветом, как паны угомонятся… Спешим, чтобы никто не пронюхал. Решайся, Иван Андреич.

В опочивальне горели одна лишь лампадка перед образом Николы-Угодника да свечка на столике. Деревнин прищурился — да нет, не поглядеть уж в глаза Мартьяну Гречишникову, как в старое время, когда ловили вора, что повадился через подкоп таскать товары из купеческих лавок, когда, по следу вора спеша, угодили в доподлинное разбойничье гнездо. Тогда-то Деревнин, в ту пору еще крепкий телом, еще сорока ему не стукнуло, благословил грабителя, что собрался ткнуть ножом молодого, горячего Мартьяна дубинкой по башке, тогда-то они глазами и встретились.

А теперь Мартьяну самому за сорок, купец суконной сотни, брадат, женат, детьми Бог благословил…

— Да как же двор оставить, Мартьян Петрович? — спросил старый подьячий.

— А так и оставить — чтобы дворишко твой всю твою семью не сгубил. Все одно не уцелеет… Да и наши с братцами дворы не уцелеют. Да что дворы! В лесу деревьев много, новые дома поставим, новыми заборами обнесем.

— А жить в той Вологде на что?

— В дороге я вас прокормлю. Там твоего Гаврюшку на службу пристроим. Сколько ему, тринадцать? И ведь грамоте знает. Так что пора. Там столько теперь именитого купечества — сыщем ему место. Ты его сколько кормил — теперь пусть он тебя кормит. Так что завтра, в эту же пору, я за тобой людей пришлю на двух санях. И вот что скажу — сам, коли хочешь, сиди тут хоть до морковкина заговенья, ешь дохлых крыс, а девок твоих, невестку и внуков я, уж не обессудь, увезу. И будем Пресветлую Пасху справлять в Вологде — там-то будет чем разговеться!

Как будто деревнинские мысли купец подслушал, право!

Ушел купчина Гречишников, а Деревнин крепко задумался. Что ж у него было, окромя двора да всякой рухляди? Деревенька-кормилица? Так там, поди, поляки уже все разорили. Были денежки прикоплены — дочкам на приданое, денежки можно взять, были книги, образа, посуда, в том числе и дорогая, перины с одеялами… то, что за годы приказной службы скоплено…

Да уж из того приданого начал понемногу таскать — по рублику, по полтине. Пришлось — раньше после того, как оставил службу, племянники помогали, надеялся — с их благостыней дожить до того дня, когда внучка возьмут в приказ младшим писцом, дадут жалованье. Но в Филипповский пост старший из племянников, Данила, угодил в драку с панами, полуживого домой принесли, неделю всего и помучился. Младший же племянник куда-то подался вместе с родней жены, и проститься-то не пришел.

— Марья! — крикнул Деревнин. — Не таись, знаю, что ухо наставила. Зови ко мне Настасью с Авдотьей. Да не ложись — будем узлы вязать. Все короба, сколько в подклетах есть, тащите наверх.

Настасья, вдова его старшего, Михайлы, была взята шестнадцатилетней, в восемнадцать родила Гаврюшку, потом Дарьюшку и Аксиньюшку. Сейчас ей исполнился тридцать один. И, так уж вышло, не знала она настоящей свекровиной науки, когда невестку понемногу приучают к хозяйству, жена Деревнина, Агафья, померла за семь лет до свадьбы сына.

Когда она скончалась, Деревнин лет пять ходил вдовцом, пока не получил нагоняй от духовника, отца Карпа. Тот приказал жениться, чтобы грешными страстями не распаляться. Про страсти, надо полагать, он в подробностях узнал от попадьи, а та — от второй грешницы, Марьи. Но Марья в жены не годилась. И за то пусть благодарит, что ей подарков немало перепало, и потом — со двора не согнали, ничем никто никогда не попрекнул.

И так совпало, что свахи подыскали Деревнину невесту, Авдотью, что сыграна была не слишком шумная свадьба, Авдотья сразу забрюхатела; молодые, Михайла с Настасьей, поселились тут же, родился у них Гаврюшка, потом Дарьюшка. Полгода спустя после Дарьюшкиных крестин семью позвали к крестинному столу — у племянника Данилы дочь родилась. А там стряпухи недосмотрели — после того крестинного стола человек с десяток животами маялись, да как еще! Был среди них Михайла, все исцелились, а он помер. Настасья тогда брюхата ходила Аксиньюшкой, но сама о том еще не ведала…

Второй выживший сын от Агафьи, Алешенька, был неудачный, сущеглупый, его отдали в обитель, где он также скончался.

Молодая жена Авдотья родила двух девок, потом отчего-то рожать больше не стала. И так получилось, что продолжателем деревнинского рода остался внук Гаврюшка. Вся надежда — на него.

Гаврюшку лелеяли и баловали, Деревнин готовил внука к тому, чтобы получил высокий чин, был на виду у того государя, которого Бог пошлет. И не подьячим видел он любимца, а дьяком по меньшей мере. Главное — начать, с младых ногтей закрепиться в приказе, и славно было бы, коли в самом Посольском. Когда Гречишников стращал войной, гладом и мором, подьячий не о дочках подумал — о любезном внуке. Вот кого следовало в первую голову спасать…

Жена и невестка переполошились, пришлось на них прикрикнуть. На голоса прибежали из своих покойчиков дочки, внучки и Гаврюшка, еще шуму добавили.

Наконец старый подьячий угомонил свое бабье царство.

— Двумя санями поедем, — сказал он. — Лишнего брать не можем. Пусть Антип в погребе яму роет, что сумеем — закопаем. Да не ревите, дуры!

Внучек Гаврюшка был в полном восторге: ехать! ночью! невесть куда! и ведь ему тоже пистоль в руки дадут! саблю прадедову дадут! А главное — хоть ненадолго избавиться от учения. Дед для чтения такие книги выбирал, что и сам в них, сдается, мало что разумел, а от внука требовал. Полегче было, когда дед приказывал читать себе и Авдотье главы из рукописного «Домостроя» — там хоть почти все понятно было.

Отроком Гаврюшка был обыкновенным, в меру ленивым, в меру шкодливым, любителем медовых пряников, левашей, пастилы и прочих сладких заедок, удачливым игроком в свайку, причем метал в кольцо не палочку с заостренным кончиком, а самый настоящий ножичек-засапожник. Кидать ножи детям запрещали — старшие сердито рассказывали, что был-де маленький царевич Митенька да, играя в свайку, на ножик свой напоролся и помер. Так то — малым детям, не отрокам, которые через год-другой пойдут на службу в приказы. Ножичек свой Гаврюшка выменял сложным и не совсем честным путем. Дед и мать о нем не знали.

Засапожник был хорошо спрятан в щели за лавкой, и Гаврюшка первым делом подумал: непременно нужно взять это оружие с собой, да так, чтобы старшие не заметили.

Дочки Деревнина, Аннушка и Василиса, красавицы-близняшки, тоже переполошились из-за своих сокровищ. Обеим — пятнадцатый годок, обе, считай, невесты, и сваха Марфа осенью заглядывала в гости к Авдотье Марковне — посидеть, выпить горячего сбитенька, закусить пирогом, полакомиться редкой в нынешней Москве пастилой, потолковать, кто на ком венчаться собрался, опять же — кремлевские новости обсудить. О женихах пока речи вроде и нет, но обе, сваха и мать, к разговору были готовы, а уж Аннушка и Василиса, что подслушивают за дверью, — тем паче.

Замуж им очень хотелось. Понимали, что так рано их не отдадут, еще год, а то и поболее, в девках маяться, но кто запретит исподтишка поглядывать на статных молодцов? Из-за одного чуть девичья драка не случилась: вот на кого он в церкви поглядывал и подмигивал, крутя ус, на Аннушку или на Василисушку?

Но Марфа уж который месяц носу не казала, жива ли, нет ли — неведомо.

Внучки, Дарьица и Аксиньица, подняли рев — и им много чего хотелось взять в дорогу. А сани-то невелики, в первых поедут сам Деревнин с женой и дочками, во вторых — Настасья с Гаврюшкой и дочками. И сколько же там останется пустого места для узлов и коробьев?

Умнее всех оказалась Авдотья Марковна.

— А третьи сани негде, что ли, раздобыть? — спросила она мужа. — Спосылай Антипа к Смолке, у Смолки непременно есть.

— Сани добыть можно, где возника взять?

— За деньги и возника сыщем.

— Времени нет.

— Отпусти меня, Андреич, к ранней обедне, глядишь, раздобуду.

— Возника — в Божьем храме? — Деревнин, обычно хмурый, даже рассмеялся. — Слыхал я, что на Флора и Лавра коней к церквам приводят и молебен служат, чтобы им благословение получить. Так то, кажись, в Успенский пост. И не в церковь же их заводят.

Но жену к ранней обедне он отпустил. И то — сколько же можно сидеть дома безвылазно? И храм Божий вроде не так уж далеко. И перед дорогой хорошо было бы службу отстоять. Только велел одеться в смирное платье да вынуть из ушей дорогие висячие серьги. Но, поскольку бабе в нынешнее время опасно выходить из дому одной, он послал с ней ключницу Марью и мамку внучек, Степановну.

Авдотья Марковна шла замуж не по любви, а родители приказали. Любила же она всей душой соседа, Никиту Вострого, и он ее любил, и даже летом в саду тайно встречались и целовались. Убежала бы Авдотья к Никите, но его в то время в Москве не случилось — он с царским посольством уехал невесть куда, к хану Тевеккелю, принимать того со всем его народом в русское подданство. Вернулся — а на любушке уже бабья кика…

После того они ухитрялись встречаться. Грешить — не грешили, а так — недолго поговорить в закоулке и рукой руки коснуться. И то уж — счастье! Никите высватали богатую невесту, женили его, а все равно тянулся к Авдотье, и она к нему тянулась.

Деревнин жену не обижал, но и не слишком баловал. Только порядка в делах требовал — такого, какой расписан в «Домострое». Ключница Марья вместо свекрови приучала ее к хозяйству; хорошо, жена подьячему попалась сообразительная, научилась дешево и в срок покупать припасы, сама возилась на поварне, помогая стряпухе Нениле. Невестку Деревнин к закупкам не допускал, держал в строгости, за ворота выйти — только со старшими, на ней лежала вся тряпичная казна — что залатать, что сшить, и работы хватало — дети растут быстро, из рубашонок своих вырастают — хоть каждый месяц новые шей. И она же, Настасья, учила Аннушку с Василисой тонкому рукоделию.

Жили мирно, многим на зависть. Только была в семействе некая ревность: Авдотья ревновала мужа к внукам. Она полагала, что ее дочек нужно в первую голову наряжать, а не книги Гаврюшке покупать. И до того даже дошла, что стала следить за невесткой Настасьей: баба-то еще молодая, в ее годы жить без мужа тяжко, а она и не думает свах привечать, стало быть, есть у нее кто-то… Сыскался бы тот «кто-то» — и донесла бы о нем Авдотья мужу, и кончилось бы его благоволение к невестке. Но Настасья себя блюла, много занималась дочками и рукоделием.

Авдотья, хоть всю ночь и собиралась в дорогу, не ложась, пошла к ранней обедне. Она знала, в котором храме могла встретить мамку Никиты, Анну Петровну, — в Харитоньевском. Той полюбилась недавно срубленная деревянная церковь — служивший там батюшка доводился ей какой-то дальней родней, и она любила после службы заглянуть к попадье, матушке Марфе. Анна Петровна, вторично овдовев и не сумев найти третьего мужа, сделалась богомольна, что не мешало ей посредничать при тайных встречах питомца с Авдотьей. В свое время она очень хотела, чтобы они повенчались. Да и теперь рассуждала так: Деревнин не вечен, ему седьмой десяток, Никитушкина Анна хилых деток рожает, не живут они, да и только. Коли бы Анна согласилась мужа освободить и в девичьей обители постриг принять, то дельце бы и сладилось. И не беда, что Авдотья уже двух дочек родила. Обе — здоровенькие, значит, и новому своему мужу тоже здоровых нарожает.

Анна Петровна уже намекала на это Авдотье и даже имела с ней беседу о тайных женских делах. Жена подьячего не совсем прямо, но призналась: не было в последние годы той причины, от которой дети родятся. Конечно, слукавила: причина случалась, хотя и редко. Да и не желала она еще детей от Ивана Андреича — вот от любезного Никитушки хоть дюжину бы родила…

До Харитоньевского храма было недалеко — Деревнины жили тут же, в Огородниках, перебрались подальше от Кремля и Китай-города, когда Ивану Андреевичу пришлось оставить приказ.

В храме Божьем Авдотья сразу прошла налево, на женскую сторону, а у Анны Петровны там было любимое местечко возле канунника. Народу с раннего утра набралось много — время такое, что польские безобразники еще спят, так можно выйти из дому без опаски. Авдотья сумела так замешаться в толпу, что оказалась рядом с Анной Петровной и шепотом ей все обсказала. Та побожилась, что сразу передаст питомцу, а уж что он предпримет — того она знать не может. Но заметила, что Никитушка о своей былой любе сильно беспокоится и будет рад, коли она с Москвы съедет, хоть бы и в Вологду.

Молитвы, какой она должна быть, в то утро у Авдотьи не получилось. А, вернувшись домой, села она за разоренный столик, где уже не было зеркальца, и задумалась: хороша ли еще собой? Румянец навести недолго, очи насурьмить она умеет, но, если будет милостив Господь и вернет ей Никитушку, не разочарует ли его Авдотьино бабье тело? В меру в нем дородства, и грудь крепка, и серые глаза все еще хороши… и руки горячи, а это также много значит… и косы!..

Косы Авдотья берегла, туго не плела, мыла в отварах трав. Давным-давно старая нянька научила: в длинных волосах кроется великий соблазн.

Хорошо было бы сейчас велеть истопить мыльню. Путь долгий, когда сумеешь умыться толком — одному Богу ведомо. И дочкам велеть вымыться впрок…

Но муженек от такой затеи онемел: какая еще мыльня?.. Муженек сам рыл в погребе яму, чтобы спрятать добро, и любимое свое ненаглядное узорное изголовье — первым делом.

После ссоры Авдотья пошла жаловаться Настасье. А той было не до жалоб — следовало всю детскую одежонку поплотнее увязать, да и свою тоже: когда еще на новом месте появятся деньги, чтобы принарядиться. И она же, Настасья, всех усадила за работу — чинить подбитые мехом чулки. Без них зимой в санях нельзя.

Но случилась и радость — когда уже смеркалось, сторож Антип вызвал Авдотью во двор.

— Вот возника с санями мужик привел, — сообщил он. — Кто таков — не сказался. Велел тебя покликать.

— Ах!.. — И Авдотья залилась румянцем. Отрадно было знать, что милый так скоро отозвался на ее нужду.

Накинув на плечи шубу, она помчалась к тому замечательному мужику, чтобы сказать: благодари, мол, того, кто тебя послал, да скажи — ввек его не забуду и встречи ждать буду!

Крепкого вороного возника ввели во двор, а за санями шел человек, которого Авдотья бы признала, даже когда бы он явился в святочной харе и тулупе мехом наружу. Сейчас же он был всего-навсего в войлочном колпаке до бровей и армяке, таком грязном, будто его десять лет не чистили.

— Ахти мне… — прошептала Авдотья, и стало ей страшно: милый проститься пришел, не постеснялся явиться на двор Авдотьиного законного мужа, и броситься бы ему на шею, да нельзя, нельзя, и грешно, и люди смотрят.

Она быстро подошла к саням, Никита шагнул навстречу.

— Любушка моя, — сказал он. — Бог даст, еще увидимся. Коня там, в Вологде, продайте. Корм для него — в санях. А еще к тебе просьба.

— Все для тебя исполню, мой свет…

— Когда с Божьей помощью приедете, первым делом надобно молебен отслужить. Сделай так, чтобы в Успенском соборе, что в самом Насон-городе. Или же сама как можно скорее до него добеги. Вологда невелика, добежишь быстро. Там спроси певчего Матвея и отдай ему грамотку…

Оглянувшись, не видит ли кто, Никита вложил в руку Авдотье туго свернутые и окутанные сперва лубом или берестой, а поверху холстинкой столбцы.

— …и скажи — для Ивана. Запомнила?

— Запомнила, а что за грамотка?

— Грамотка из Посольского приказа. Дело тайное, никому не сказывай и не показывай. Гонца посылать, как в старину, — не доедет, на дорогах шалят. А вы поедете целым обозом, при нужде отобьетесь.

Авдотья держала сверточек, Никита все еще его из правой руки не выпускал, а потом и вовсе, позабыв всякий страх, накрыл обе их руки одной своей, левой.

И это было более, чем то, что случалось между Авдотьей и Иваном Андреевичем, когда она по его слову покорно снимала с шеи нательный крест и ложилась на кровать; с крестом-то — грех, а без него — все благообразно.

— Жить без тебя не могу, — прошептала Авдотья.

— Да и я…

Так они и стояли, двое грешников, и вдруг опомнились, и Авдотья, покраснев, как девка на выданье, кинулась прочь и налетела на Антипа.

— Антипушка, родненький, распряги возника, — сказала она. — Задай ему корма, в санях мешок с овсом, сено.

— Откуда такой красавец? — спросил Антип.

— Мир не без добрых людей. Крестный мой прислал, — соврала Авдотья, зная, что никто не побежит искать этого крестного у Никитских ворот.

Деревнин задал тот же вопрос. И получил тот же ответ.

Стали думать: кого брать с собой, кого оставить на Москве. Ключница Марья решила, что пойдет жить к двоюродной сестре. Стряпуха Ненила решила поселиться у замужней дочери. Мамка Степановна могла пригодиться на новом месте — она работы не боялась. Сенная девка Феклушка также — да и нельзя ее, дуру, одну оставлять, пропадет. Антип должен был править вороным возником. Больше дворни у старого подьячего теперь не было.

Оставалось только снести во двор коробья с узлами да заколотить двери и окошки.

Маленькие внучки с перепугу даже не плакали — жались к матери. Аннушка с Василисушкой всплакнули — им было страшно. Гаврюшка храбрился и обещал перестрелять всех налетчиков из пистоли, которую только этим вечером и выучился заряжать.

Ждали во дворе чуть ли не до третьих петухов. Беспокоились, мерзли. Хорошо, нашлись в подклете две преогромные старые епанчи из толстого грубого сукна, в них закутали внучек и Василису с Аннушкой, одни носы торчали. Деревнин в длинной шубе и в войлочном колпаке, подбитом овчиной, расхаживал взад-вперед, время от времени пытая жену с невесткой: оловянные мисы не забыли ли, Николу-угодника в серебряном окладе хорошо ли завернули, и рукомойник, рукомойник медный! Не забыли со стены снять-то?!

Когда прибыли двое саней Мартьяна Петровича, семейство помолилось и, перекрестясь, двинулось в дорогу.

Глава 2

Семейство в раю

Обоз собрался в Красном Селе, несколько жителей которого, богатых купцов, тоже решили ехать в Вологду. Почтенный был обоз — пять десятков саней, при них два десятка молодцов на крепких конях, да каждый кучер вооружен и саблей, и плетью с зашитым в кончик кусочком свинца; уезжали из Москвы к новой жизни людно, конно и оружно. Везли жен, детей, стариков; везли товары, припасы, корм для возников; вели и дюжину заводных коней.

Ехали, дав порядочный крюк, проселками, чуть ли не волчьими тропами. Чуть что — молодцы хватались за оружие. Первый долгий отдых дали себе и коням в селе под названием Рогожа. А потом уж отдыхали в Ярославле.

Старый подьячий Деревнин был истинный москвич — то есть полагал Москву единственно достойным местом для проживания, а на прочие города глядел свысока, считая, что живут там по давней поговорке: в лесу родились, пню молились. О Вологде он знал очень мало, а его семейство — и того менее.

По дороге Мартьян Гречишников взял его в свои сани ради приятного разговора, а в деревнинские сани сослал свою глухую бабку, которая не понимала, за какие грехи ее тащат зимней дорогой через страшные леса.

Купец глядел на Вологду со своей, купецкой точки зрения. И, как полагается толковому купцу, помнил все, что могло мешать или способствовать торговле. Тем более Вологда считалась городом хлебным. В недавние голодные годы цена на хлеб подскочила здесь в несколько раз, но он все же был, хотя и пришлось подъесть все старые запасы.

— Вот толкуют — был-де покойный государь Иван Васильевич великий грешник, — говорил купец. — А в Вологде его чуть ли не за святого почитают. Город-то при нем благоденствовать стал. А все из-за английской торговли. Три судна послал английский король — или королева?.. Тремя судами английские купцы шли новые земли открывать, попали в бурю, одно уцелело, спаслось в устье Двины. С того пошла вся торговля! И они, англичане, через Вологду к нашему царю ездили, и он их великой милостью пожаловал — велел торговать в наших краях. И вот уж сколько годов каждое лето у Николо-Карельской обители их суда пристают, и к Новому Холмогорскому городку тоже идут. Там Архангельская обитель, вокруг нее поставлен острог, и там же пристань при нем. Бывает, до девяти зараз! А оттуда водой везут товары в Вологду, а из Вологды уже дальше. И отменные сукна к нам везут, и мы им свои сукна сбываем. И бархаты везут, и шелка, и тонкое полотно. Погоди, доедем, мешки и тюки развяжем — я твоим дочкам по семь аршин подарю.

— И долог ли путь? — спросил Деревнин.

— Ох, долог… Речка Вологда петляет, что твой заяц, и речка Сухона, в которую она впадает, не лучше. А иного пути летом нет — кругом болота да топи. Коли идти на струге — две недели. По зимнику можно за восемь дней добежать.

— А теперь англичане с нами торгуют?

— Вот то-то и оно, что друзья познаются в беде, — со вздохом ответил Гречишников. — Они нас не бросили. У них на Москве был свой двор, туда и товары свозили, всякий мог прийти, о дельце своем потолковать. У них служили отличные толмачи, да что толмачи! Когда кому выгода нужна, и по-китайски, и по-персидски заговорит. Сами английские купцы уже наловчились по-нашему объясняться. Иных детьми привезли, они у нас выросли, даже наше платье часто носят. А как иначе? Зимой в коротких кафтанишках не побегаешь, зимой длинный кафтан нужен и шуба до пят.

— А у них короткие, как у поляков? — полюбопытствовал Деревнин. Он, служа в приказе, англичан видел, но не приглядывался; к тому же у них хватало ума в холода надевать длинные шубы.

— Что поляки! У них кургузые кафтанишки и срама не закрывают! Как раз зимой все свое хозяйство поморозишь. Хотя… Иван Андреич, в Вологде я тебя насмешу — покажу англичанина в английских портах. Уж не знаю — шерстью их, что ли, набивают? Делаются круглые, вот такущие, плотные, ножом не проткнешь, сзади поглядишь — баба бабой! Прямо рука тянется ущипнуть.

— А для чего? — удивился старый подьячий.

— А их спроси. Портки, стало быть, вот по сих пор, а дальше — длинные чулки. Это, сам понимаешь, тоже не для нашей зимы. И обувка — вроде наших ичедыгов, легонькая, но с пряжечками, с ленточками. Ну да бог с ними, пусть хоть в персидском платье ходят, не наша печаль. Главное — они нас не бросили, не сбежали за море. А как впустили в Москву поляков, как стало видно, что от поляков нашей с англичанами торговле ждать беды, так они всем своим двором перебрались в Вологду. А Вологда, коли что, от поляков отобьется. Особливо теперь, когда все наши северные города — заодно и друг дружке могут помощь прислать. Прошло то время, когда поляков в города впускали! Еще царь Василий Иванович, когда в Вологде скопилось великое множество товара, оттого что купцы боялись везти его в Москву, велел воеводам все сделать, чтобы город оборонить. И тут английские купцы вместе с нашими вошли в совет, чтобы всем в этом деле быть заодно, и ратным людям, и нам, торговым, и городским головам.

— Немало англичан в нашем войске служит, — вспомнил Деревнин. — И немцев также.

Вот тут уже он мог рассказать Мартьяну Петровичу, как в пору, когда царь Иван Васильевич собрался Ливонию воевать и одерживал победы, было взято в плен немало немцев, служивших в польском войске, и им предложили перейти на службу к русскому царю, и они согласились.

— Когда с ханом Девлет-Гиреем воевали, от тех резвых немцев немалая польза была. Их посылали в тыл к ханским отрядам для особого промысла. Наши так ходить по вражьим тылам не были обучены, а эти — умели.

— Служба у них такая, — согласился Гречишников. — А что, и англичане тогда нашему царю служили?

— И эти у нас завелись. Только в приказных столбцах их писали: «немчины английской земли». Тогда для нас все, что не по-нашему лопочет, — немчин! Потом уж разобрались. А они, англичане, к нам попали случайно. Сам я при осаде Везенберга не был, мне тестев кум рассказал. Мы сидели в крепости…

И как же иначе сказать-то? Именно «мы».

— …А шведы прислали брать Везенберг войско, что навербовали невесть где. И оказались там природные немчины и те, кого мы тогда звали немчинами скотской или шкотской земли. Что ты хохочешь? Кум сказывал — сами себя они так звали. И вот те и эти немчины меж собой передрались, даже из пушек палили. Природные немчины оказались сильнее скотских, и скотские к нам в крепость перебежали. Вот как раз среди них были англичане. Тем осада и кончилась. А они стали служить нашему царю…

Беседа эта была приятна Деревнину уже и потому, что в последние месяцы он из лиц мужского пола видел только Гаврюшку и Антипа, служившего и сторожем, и дворником, и истопником, а с ними особо не потолкуешь — оба глупы и малознающи. Выбирался в храм Божий с внуком, оставив дома Антипа, но там особо не поговоришь. Да и не с кем — давние товарищи-подьячие да писцы в Огородники не забредают.

Он истосковался по правильной и неторопливой мужской беседе.

По дороге во время остановок, чтобы дать отдых лошадям, женщины пересаживались из саней в сани — для забавы. Авдотья с Настасьей расспрашивали про божьего человека Васятку, им отвечали: да, точно, и пропажи находил, и правду всем в глаза говорил.

— Что ж его с собой не взяли?

— А не пожелал. Сказал: желаю видеть великий пожар, в коем многие грешники сгинут. Мы ему: так и ты ведь сгинешь! А он нам: так я и есть самый великий грешник. Что тут скажешь… Хлеба ему оставили, ключ от кладовых дали — там еще припасы есть. Он за нас молиться обещал. А у него молитва — крепкая!

Обоз продвигался не слишком резво, дабы коней не изнужить. Если бы ехать так, как едут зимой купцы, меняющие коней в известных местах, то от Москвы до Вологды можно за шесть, даже за пять дней добежать. Когда везут стариков с детьми да двух брюхатых баб, да еще коней берегут, то дней требуется одиннадцать, в чем Деревнин сам и убедился.

— Ну, Вологда уж близко, — сказал Антип, успевший сдружиться с прочими кучерами, которые научили его приметам. — Вон, вишь, по правую руку колокольня? То Покровская церковь в Козлене. Когда она вот этак выглядывает — до Насон-города и пяти верст не будет. А вон там луковки — то Успенский собор. Он в самом вологодском кремле стоит, над рекой.

— Слава те, Господи! — воскликнул Деревнин. Не видел он ни креста на Покровском храме, ни пяти луковок — серые пятна стояли в глазах. Но радость Антипа чистосердечно разделил.

Кони пошли шагом. Обоз медленно втягивался в Верхний посад, в Каменье и дальше, где поселилось немало московских купцов и с ними — Кузьма Гречишников. Там они поставили амбары для товаров, сторожей наняли местных. Понемногу то полдюжины саней, а то и десяток уходили в переулки. Наконец остались только гречишниковские — с людьми и с товаром.

Семейство Деревнина только вертело головами: что за жизнь, что за счастье! Дети по улицам носятся, их выпускают за ворота, не боясь беды. Девки молодые в стайки собираются и гуляют без всякого страха. А вот сани прокатили, в санях веселые нарядные бабы — хотя веселиться и наряжаться грех, Страстная неделя вот-вот начнется. И отпускают их мужья, зная, что никакого дурна от пьяных панов не приключится.

А вот и молодцы!

Деревнинские дочки наконец-то поняли: прав был батюшка, что увез их из Москвы в этот прекрасный город. Женихи-то по улицам — толпами, толпами! Вот один верхом на сером аргамаке проехал, шапочка с отворотами набекрень, бородка золотистая, а очи соколиные!

— Скорее бы в храм Божий, — шепнула Аннушка Василисушке.

Там, в храме, не только Господу молятся да в грехах каются, там свести знакомство можно — но не с молодцом, а с его сестрицами. Батюшка-то опять велит дома сидеть да рукодельничать, а матушка выпросится с дочками в церковь, матушка все понимает! А скоро им уже пятнадцать, самые жаркие годы начинаются.

— Ну, считай, мы уже дома, — сказал Деревнину Мартьян Петрович.

С особой радостью и Деревнин, и его дочки перекрестились на деревянный храм — хорошо, что есть где благодарственный молебен отслужить. Когда Мартьян Петрович велел останавливаться у крытых ворот, Аннушка с Василисой обрадовались — до храма-то идти всего-ничего, улочку перебежать, и строгий батюшка, может, даже без присмотра отпускать будет. Рай, сущий рай эта Вологда!

Привез деревнинское семейство Гречишников на двор к брату Кузьме, а двор был в Кобылиной улице, вблизи от высокого речного берега, из окошек горниц все Заречье видать. Тот таких гостей не ожидал — Мартьян Петрович додумался вывезти из Москвы своего благодетеля в последний, можно сказать, миг. Но не выставлять же на улицу. Кузьма Петрович позвал супругу и приказчика Ивана, своего племянника, велел спешно разузнать, где можно снять за разумные деньги жилье. Позвал также конюха Никанора — посмотреть вороного возника; если Никанор одобрит, то себе оставить, а Деревнину заплатить, если не одобрит — велеть продать.

Супруга, Анна Тимофеевна, тут же забрала к себе Настасью и Авдотью с детьми, мамку Степановну и Феклушку. А внучек любезный, Гаврюшка, был оставлен при деде и слушал беседу старших с большим любопытством.

— Дивно! — сказал Деревнин. — Уж сколь по Вологде проехали — ни единого польского словечка не слышали. Как в рай попали!

— И не услышите, — ответил Кузьма Гречишников. — Я как раз был в Вологде, когда сдуру и с перепугу впустили сюда тушинцев. Да сами их потом и истребили. Полюбилась им, вишь, Вологда! У кого Вологда — у того и все Поморье, иного пути туда, пожалуй, и нет. Опять они приходили — и опять их выпроводили.

Не слишком докапываясь, как так вышло, что убиенный царевич оказался жив, деловитые северяне (и торговые гости, и монахи в обителях, и зажиточные крестьяне, и рыбацкие артели) поспешили подтвердить у нового царя свои стародавние права и льготы, чтобы никто не согнал с земель и не мог увеличить налоги. Тот прислал им воеводу — Федора Нащокина, который оказался большим негодяем. Дал он им и дьяка Ивана Веригина, который додумался до глупости: запечатать в амбарах и на складах все купеческие товары. Купцы ему этого не позволили. Вскоре вологжане, претерпев от неслыханных поборов новой власти, разобрались, что к чему, раскаялись в своей опрометчивой присяге и вернули себе прежнего воеводу — Никиту Михайловича Пушкина, а также прежнего дьяка — Романа Макаровича Воронова. Потом они взяли приступом дом Булгаковых, где сидел тушинский воевода, захватили всех тушинцев и оказавшихся в городе поляков, в том числе пленных. Сгоряча всех их перебили, а трупы скинули с горы в реку Золотицу, она же потащила их в реку Вологду, и там они сгинули. Таким несложным способом вологжане перешли на сторону Москвы и заново присягнули в верности московскому царю. Царь Василий Иванович особой грамотой благодарил их, и более вологжане в политику не лезли. Воевода Скопин-Шуйский прислал им немного войска и своих воевод — Григория Бороздина да Никиту Вышеславцева. И это вологжане от души одобрили.

Храм, который краем глаза приметил Деревнин, был Ильинским, при Ильинской обители. Рядом был и другой — в честь Варлаама Хутынского, также деревянный. Вот туда и послали Гречишниковы парнишку за батюшкой — Ильинский-то холодный, его на зиму запирают, а Варлаамовский теплый, там и молебен служить.

Кузьма Петрович так был рад, что брат с семьей благополучно до Вологды добрался, что позвал гостей — иные, московские беглецы, с Мартьяном Петровичем были знакомы, иные, вологодские жители, покамест нет. Первым пришел тот, за кем было послано, отец Амвросий, и с ним купец Кондратий Акишев, на чьи средства с прошлого лета обустраивалась небогатая обитель. И тут же пришел сосед, купец Рыбников.

Заговорили о строительстве Успенского Софийского собора, начатого еще при государе Иване Васильевиче, который все еще не был толком завершен. Комнатные женщины меж тем накрывали стол, и Деревнин с Гаврюшкой только что слюнки не роняли: в Москве и до Великого поста питались чуть ли не как иноки-постники, в дороге немногим лучше, а тут с поварни прилетали сладостные запахи доброй горячей еды — хорошая стряпуха такой тебе постный пирог испечет, что пальчики оближешь.

С церковного строительства речь перескочила на покойного царя.

— Иван Васильевич великий затейник был, — сказал Кузьма. — Приехал как-то сюда на Пасху и был недоволен, что город как-то лениво укрепляют. И тут же, в великий пресветлый день, во всех храмах с амвонов объявили: всем, где бы кто ни находился, хоть ты князь, хоть ты воевода, и с женами вместе, из церкви домой не заходя и платья на смирное не переменив, идти таскать дубовые сваи к городскому рву, что потребны для укрепления городовой стены. И что тут поделаешь? Бабы взвыли — но пошли.

— Суров был государь, — согласился Деревнин и подумал: вот такого бы сейчас, чтобы погнать прочь панов без всякого сожаления.

— А то мне еще покойный батюшка рассказывал, — добавил Акишев, — что суров он был не только к людям. Поставили в Насон-городе у архиерейского дома Успенский храм. Что за город, коли в нем Успенского храма нет? Вот церковь готова, вот наш государь входит в нее, чтобы обозреть, и тут ему на голову с потолка что-то валится. Скорее всего, это был кусок штукатурки, и немалый — лицо оцарапал. Тут наш великий государь возмутился и велел новехонькую церковь разобрать. Все взмолились, насилу отговорили. Но еще долго храм стоял неосвященный — царь не велел.

— Ишь ты, вон оно как… — пробормотал Деревнин.

— А еще была большая беда из-за телят, — добавил Рыбников. — Когда стены Насон-города строили, людишки государевы оголодали и ничего иного купить себе не могли, кроме как телят. Зарезали, съели, но когда государь узнал — велел их за то казнить.

— Телятину есть — грех, — согласился отец Амвросий. — Но я иначе слыхал — будто это были не государевы людишки, а пленные поляки, им их вера дозволяет.

— Когда на Москве хозяйничал Расстрига, он тоже телятину ел, — вспомнил Деревнин. — И многим это не нравилось.

Гаврюшка слушал все эти речи с огромным любопытством. Новые знакомцы ему пришлись по душе — веселые, улыбчивые, добрые. Его растил дед, бывавший не в меру угрюм, других взрослых мужчин, кроме сторожа Антипа, Гаврюшка почитай что и не знал. Да и кого он знал? Матушку, что потихоньку баловала? Теток Аннушку и Василису, которым еще и пятнадцати не стукнуло? А соседские ребятишки — они и есть ребятишки, что с них возьмешь.

Мужское общество Гаврюшке страх как полюбилось. Дед ему толковал, что вот пойдет на службу — заведет себе друзей среди приказных и сам во благовременье женится на дочке приказного. Но коли они все таковы, как дед, — купцы лучше, с купцами веселее! Вон как красиво расселись за столом — все дородные, плечистые, белозубые, пышнобородые, в нарядных полосатых зипунах — кафтаны скинуты, потому что горница жарко натоплена.

А на Москве-то все мерзли, дрова берегли…

Первым о Гаврюшке вспомнил Кузьма Петрович.

— А что, братцы, нет ли у кого на примете места для отрока? — спросил он. — По всему выходит, что Гаврюша должен стать кормильцем.

— В приказную избу бы, — высказал пожелание Деревнин. — Отрок у меня грамоте знает, читает бойко, писать обучен.

Купцы посовещались — куда бы пристроить. Внутри стоявшего над рекой Насон-города были места, где мог бы пригодиться знающий грамоте отрок: в съезжей избе кто-то должен писаниной заниматься, в дьячьей избе при избе воеводской — также. Имелась еще писчая избушка, в которой сидели площадные подьячие; на Москве они околачивались в Кремле на ивановской площади, а тут имели свою крышу над головой. В тюрьме вроде бы писарь не требовался. При восьми амбарах, государевых житницах, наверняка бумажными делами ведали свои люди. Неподалеку от Пятницких ворот в губной избе сидели губные старосты, ведающие всякими безобразиями, воровством, грабежами, убийствами. И рядом были еще две избы — казенная и таможенная.

Купцы все эти места перебрали, и стоило кому заикнуться о казенной избе, вроде там место освободилось, тут же выяснялось, что место держат для кого-то из своих.

— В Насон-город не так просто пробиться, — ответил Рыбников. — Разве что пристроиться к площадным подьячим, но от них денег не жди, только науку — выучат, как кляузы писать. Отец Амвросий, что присоветуешь?

— Покажись-ка, отрок, — велел батюшка.

Гаврюшка вышел из уголка, где смиренно сидел, и встал перед священником.

— Молитвы знает, — торопливо добавил Деревнин. — Сам обучал. Псалмы хорошо вычитывает…

— Лет ему сколько?

— Тринадцать, четырнадцатый пошел. Да Господи! Скоро ж ему четырнадцать стукнет! Его на Гавриила-архангела крестили! — вспомнил Иван Андреевич.

— Вот и славно. Ну, что иерей Божий может присоветовать? В пономари, — сказал батюшка. — Пусть Богу послужит, а там, глядишь, другое место ему выйдет. Я узнаю и своего Насонка пришлю сказать. Другого ничего вроде и нет…

На том и порешили.

Гаврюшка и рад бы возразить, но как перечить старшим?

Беда была в том, что он плохо знал церковную службу. Конечно, и мать его водила, и тетка Авдотья, и дед приказывал себя сопровождать, но все это случалось редко — боялись москвичи лишний раз нос на улицу высунуть. У князей и бояр — домовые церкви либо выстроены переходы, чтобы, почти наружу не выходя, со своего двора до самого ближнего храма добежать. Богатый человек может и домой попа зазвать — отслужить молебен, может и не то что крестовую палату — домовую церковь у себя завести. А отставной подьячий, что каждой полушке счет ведет, — не может.

Так что молитвы из Молитвослова Гаврюшка знал, многие даже назубок, и все псалмы не по одному разу прочитал, и Четьи-минеи — когда дед приказывал, а о службе имел смутное понятие…

Пришли еще гости, сели за стол, начался пир. Деревнин забеспокоился — как там дочки и внучки? Кузьма Петрович сказал: им кушанье наверх понесут. И вскоре старый подьячий с отвычки захмелел. Его, посмеиваясь, разули и уложили на лавку, Гаврюшке дали войлок — постелить на пол. Укрыли москвичей их же собственными шубами. Было жестковато, но Гаврюшка не жаловался — во-первых, тепло, шуба — лишняя, во-вторых, брюхо набито, в-третьих, мысли на грани яви и сна какие-то сладостные: будет служба, будут денежки, будут медовые пряники, будут новые друзья-приятели, с которыми можно обойти весь город, бегать на торг, играть в свайку…

На мечтах о своих будущих победах в свайку Гаврюшка наконец заснул.

На следующий день Анна Тимофеевна спозаранку пошла в Варлаамовский храм Божий и повела туда Авдотью с Настасьей и детей. А что такое богомольный поход? Это не только богослужение, это перед службой и после нее — встречи, разговоры, новости. На сей раз нужно было приискать московским гостям жилье. И жилье нашлось довольно скоро, через два дня, тоже в Верхнем посаде, в Коровиной улице, — хоть и не самое лучшее, одна светлица и еще сени на все немалое семейство, зато свое крылечко, печь годная, хозяева обещались поделиться дровами. Ну да для начала и такое сгодится, тем более что денежки нужно беречь.

Был у деловитой купчихи Анны Тимофеевны и другой замысел — красавиц-дочек Авдотьи показать. Пусть бы по Вологде прошел слух, что две красы писаные приехали. Девицам скоро пятнадцать, пора думать о женихах, а в смутное время молодец-вологжанин — жених завидный, лучше всякого москвича.

Опять же — батюшка стар, помрет — не будет им защиты и опоры. А отдать в хорошую семью — тут и защита, и опора, и Авдотью которая-нибудь из дочек к себе заберет век доживать — так рассуждала Анна Тимофеевна, не зная, что у Авдотьи совсем иное на уме…

После службы пришли мужчины — Деревнин и братья Гречишниковы, был отслужен благодарственный молебен. Потом Анна Тимофеевна повела Авдотью, Настасью и девиц по городу — людей посмотреть, себя показать. Зашли к куме, там просидели дотемна. Другой день посвятили делам богоугодным — Страстная неделя, нужно и утром, и вечером службу отстоять, исповедаться и причаститься.

А потом уж перевозили имущество деревнинского семейства в новое жилье. Добрые люди, зная, каково устраиваться на новом месте, принесли скамейки, суконные полавочники, два табурета, большой ушат, корыто, даже большие пяльцы взамен забытых в Огородниках. Нужно было заводить свое хозяйство. Соседки взяли с собой на торг Авдотью и мамку Степановну, с ними пошел Антип, прихватив два мешка. Ближний торг был на Ленивой площадке, что у Воскресенского храма, его еще называли малым торжком.

Там Авдотья и мамка Степановна убедились: доподлинно в рай попали. И чего там только не было! После полуголодного московского житья, когда на торг выбирались редко, женщины ошалели от изобилия рыбы — и мороженой, и соленой, и даже рыбьей муки — в щи добавлять. И осетрина тебе копченая, и семжина, и икра всякая! Авдотья не удержалась — хоть денег муж дал немного, взяла всем детям по прянику. И она была готова защищать эти пряники перед мужем до победного конца. Там же, на Ленивой площадке, кроме рыбы взяли муки, круп, сушеных грибов, горшочек меда, того-сего по мелочи. И мороженого мяса взяли, и коровьего масла, и яичек, и творога, — надо же пасочки приготовить, яички покрасить и во благовременье разговеться.

Деревнин в это время сидел на крыльце, слушал шум незнакомого города. Где-то корова замычала, где-то мужики затеяли глупую перебранку. Рядом скучал Гаврюшка. И туда же, на крылечко, взбежал к нему гость.

— Иван Андреевич, челом! Меня батюшка прислал, — сказал попович Насонко, долговязый парень лет шестнадцати, с молодой, можно сказать, новорожденной хилой бородкой и бойкими черными глазами. — Место твоему внуку сыскалось, да еще какое!

— Так быстро? — удивился Деревнин.

— Так батюшка после проповеди к прихожанам обратился: кто, мол, может — помогите. И сразу же к нему вдова подошла, шорника Пантелея вдова, ее все знают. Она богомольная, как возьмется все храмы обходить — внуки с ног собьются, пока найдут и домой приведут. Все слухи соберет, надолго хватит кумушкам рассказывать. Вот она и сказала идти в Успенский храм, там-де один из пономарей сильно захворал. Батюшка велел мне бежать, узнавать. И точно — пономарь нужен! Так батюшка велел твоего внука сразу туда вести.

— Он не обучен, — вдруг испугавшись, сказал старый подьячий. — Не справится, осрамится.

— Обучат! Сперва подсказывать будут, потом запомнит. Я сам алтарничаю, знаю!

Вот и вышло, что счастливый Гаврюшка вместе с длинноногим Насонком, едва за ним поспевая, помчался к Успенскому собору.

— Что имя-то у тебя такое? — спросил Гаврюшка.

— А что? Обычное имя. У нас пол-Вологды Насонов.

— Отродясь такого не слыхивал.

— Мало ли — не слыхивал он. Вологда наша — Насон-град, вот и мы — Насоны.

— Да что за святой такой?

Насонко даже остановился от неожиданности.

— Ты что, Святого Писания не читал? Апостолов поименно не знаешь?

— Знаю! — возмутился Гаврюшка. — Всех двенадцать!

— А Насон — он от семидесяти! Ты у отца Памфила спроси — он тебе про семьдесят апостолов растолкует. И отчего Вологда так зовется. Насон и Сосипатр — вот как их звали, и когда справляли их память — в тот самый день крепость заложили, и царь ей так зваться велел. А было это вскоре после Муромской. Может, ты и про Муромскую Богородицу не слыхал?

— Отчего же не Сосипатр-град?

— Оттого, что натощак не выговорить!

Чтобы попасть к храму поскорее, Насонко повел Гаврюшку речным берегом. Там довольно высоко была проложена подходящая тропинка, что вела к кремлю, к Софийским воротам.

— Что за река, как звать? — спросил Гаврюшка.

— То наша Вологда. У вас град Москва и река Москва, у нас — так же. Запоминай, сам тут ходить будешь.

— Коли возьмут…

— А чего не взять? Ты же не дурак.

— И куда ваша Вологда впадает?

— А в Сухону.

— А Сухона — куда?

— Да в самое море, поди… — неуверенно ответил попович. — У нас суда строят да к морю их отправляют. И идут они долго, купцы сказывали, и Вологда петляет, и Сухона. А что с моря к нам везут — так тоже по рекам.

Речка Вологда по зимнему времени использовалась вовсю — по ней были проложены санные колеи, бабы-мовницы заставили мужиков пробить проруби для полоскания белья. Сверху были видны очертания устроенной на Крещенье купели, которую давно затянуло льдом. Как полагается, на берегу стояли бани, и из других прорубей, что выше по течению, туда таскали ведра с водой. И там же баловались дети — съезжали с крутого берега на лед кто на салазках, а кто и на собственной заднице. Гаврюшка только вздохнул: он сам себя почитал уже взрослым, а страх как хотелось съехать хоть на клоке рогожи и пронестись чуть ли не до другого берега.

— Запоминай дорогу, — сказал попович. — Я тебя всякий раз водить не стану.

Кремль, который вологжане звали Насон-городом, как ему и полагается, стоял на возвышенном месте. Гаврюшка только фыркнул: далеко ему до московского, хоть стены каменные, но башни — деревянные. Сам невелик, а башен, как оказалось, двадцать три. Вошли Гаврюшка с Насонком через Софийские ворота — и сразу оказались возле собора.

— Вот Соборная площадь, а там у нас Торговая площадь, — сказал Насонко. — Слышишь, как галдят? С первых же денег сбегай, найди пряничный ряд, там посмотри, в которой лавке лучшая яблочная пастила, попроси отведать. Она у нас знатная!

Увидев храм, Гаврюшка удивился. Ему два или три раза доводилось бывать в Московском кремле с дедом — когда тот видел получше. И запомнил Гаврюшка московский Успенский собор. Тут же глазам не поверил: словно кто-то взял его и перенес в Вологду. Точно такие же пять глав-луковиц на толстых шеях, и окна — узкие и длинные, и соразмерность всех его частей. Но здешний храм обнесен каменной оградой с железной решеткой.

— Его еще прежний государь поставить велел, сам место указал, — похвастался Насонко. — Он ведь живал тут у нас. Сказал звать так: соборная Софийская церковь во имя Успения Пресвятыя Богородицы.

— Должно быть, много тут попов служит…

— А немного. Храм-то построили, снаружи все чин чином, внутри — и конь не валялся… ох, прости Господи! Один лишь Иоанновский придел в божеский вид привели, и там службы идут. Там и будешь пономарничать.

Принял Гаврюшку в храме старенький отец Памфил.

— Говоришь, службе не навычен? Хорошо, что сразу повинился, — сказал батюшка. — И хорошо, что пришел. Тебя Господь направил — чтобы в Светлую седмицу ты уже служил. Я тебя беру. Вот первое послушание — канунник в порядке содержать, огарочки прибирать, вон для них ведерко. Потом — лампадки возжигать на иконостасе и у чтимых образов. Прибираться будешь в алтаре…

— Как, батюшка?

— Ты что, не видал, как бабы полы моют и пыль стирают? Вот точно так же, чадушко. Не баб же в алтарь пускать. Так что и в алтаре, и в ризнице. Освоишься, начнешь понимать службу — тут тебе доверю кадило, чтобы загодя готовил и вовремя подавал. Потом плат будешь подавать — причастникам уста утирать. Тебя ведь ко мне сам Господь привел, я тебя научу Церковь любить. Сам знаешь — кому Церковь не мать, тому Бог не отец.

— Благословите идти, батюшка, — сказал Насонко. — Меня дома ждут.

— Отцу Амвросию кланяйся. Ступай, чадо.

Гаврюшке было стыдно спрашивать о плате. И он думал, что о деньгах должны договариваться старшие. Но отец Памфил сам повел об этом речь.

— Миряне платят за требы, чадо, и с каждых крестин, с каждого венчания и отпевания пономарю копеечка перепадает. А требы у нас часты. Вологда — город большой, и женятся люди, и помирают… Есть и еще приработок. Пойдем-ка в алтарь, там у меня большая Псалтирь лежит.

Впервые в жизни Гаврюшка оказался в этом святом месте. Даже встал на пороге, не решаясь войти. Но батюшка напомнил: вот тут и придется труждаться, порядок блюсти, полы мыть. Потом он наугад раскрыл Псалтирь и велел читать.

Дед выучил внука читать четко, не частить, чтобы каждое слово звучало веско и вразумительно. Гаврюшка знал, что не опозорится. Ему попался сороковой псалом.

— Блажен разумеваяй на нища и убога, в день лют избавит его Господь. Господь да сохранит его, и живит его, и да ублажит его на земли и да не предаст его в руки врагов его. Господь да поможет ему на одре болезни его…

Гаврюшка был потрясен тем, что вот он — в алтаре, и читает такой замечательный псалом, и вдруг он понял, что это не царь Давид говорил Господу о каких-то давних делах, а он, Гаврюшка Деревнин, просит великой милости в неведомой беде.

Отец Памфил дослушал до конца и сказал:

— Лепота! Не думал, что отрок с таким дивным понятием читает. Ну, с голоду ты не помрешь. Когда придут ко мне сговариваться насчет отпевания, я тут же тебя выведу. Ты ведь знаешь — над покойником всю ночь Псалтирь читать надобно. К утру, знамо дело, будешь носом клевать, но заплатят хорошо, и если срядиться за десять алтын, могут и алтын сверху накинуть.

Обнадеженный Гаврюшка взялся чистить канунник, стараясь сделать его как можно опрятнее, чтобы заслужить доверие отца Памфила.

Два дня он живмя жил в храме. Ему там понравилось — народу много, певчие поют сладкогласно, дед — далеко, Авдотья и ее дочки со своими дурными разговорами — тоже далеко, чего ж не жить? Опять же — долг скопившийся Господу отдал: отец Памфил исповедал его и допустил до причастия. Домой Гаврюшка прибегал поздно, мать наскоро кормила его, и он растягивался на полу, на толстом войлоке.

На третий день случилось неожиданное.

Видно, такова была Божья воля, что Гаврюшка увидел нечто странное.

Состоял в причте здоровенный детина Матвей — на том Матвее целину бы поднимать, пустоши распахивать, а он на клиросе басом поет и втихомолку с певчими бранится. Гаврюшка не то чтобы его невзлюбил — а несколько побаивался, хотя Матвей на него вовсе внимания не обращал. Уж больно огромен был тот Матвей.

Утром, после того как отец Памфил после причастия обратился к пастве с проповедью и отпустил всех с миром, несколько богомолиц осталось. Ничего в этом удивительного вроде не было — не успели свечек к образам понаставить, хотят с батюшкой о требе уговориться. Одна, про это Гаврюшка уже знал, ждала мужа-певчего, чтобы увести домой, пока не увеялся с приятелями пьянствовать. Гаврюшка, получив приказ протереть пол и шествуя с ведром воды в алтарь, и не взглянул бы на них, кабы не услышал голос.

Женщина спрашивала Ивановну, горбатую бабку, что по доброте душевной помогала следить за порядком в храме, о певчем Матвее, который-де, как его узнать, и Гаврюшка признал голос. Он удивился, искоса глянул на богомолицу — это была Авдотья. Правда, не нарядная, как полагалось бы, идя в церковь, пусть даже и в Страстную неделю, а вовсе в черном плате на голове, так низко надвинутом — не то чтобы ее лицо кто мог разглядеть, но и сама она видела лишь тот пятачок церковного пола, по которому ступала.

Очень удивившись, для чего бы ей вдруг понадобился верзила Матвей, Гаврюшка отошел в сторонку и стал исподтишка наблюдать. О всех делах семьи, связанных с церковью, он знал — и не понимал, зачем бы деду посылать Авдотью, когда передать на словах, что нужно, мог внук.

Тем более, что благодарственный молебен уже отслужил отец Амвросий, и других треб у семейства не предвиделось…

Авдотья же, быстро подойдя к Матвею, что-то ему шепнула, он кивнул, и тогда она, оглянувшись, передала ему некий сверточек. А потом без лишних разговоров вымелась из храма.

Гаврюшка чуть ведро не выронил.

Авдотья не была знакома с Матвеем, завести знакомство не желала, все, что ей требовалось, — сверточек передать.

Не понимая, что бы это значило, Гаврюшка решил сперва все рассказать деду, потом передумал: дед женат на Авдотье, нажалуешься на нее — и сам же потом виноватым окажешься. Такое с ним в детстве случалось. И потому он в тот же вечер обо всем рассказал матери.

Настасья никакого греха в передаче сверточка сперва не усмотрела — мало ли, кто-то из московских соседей попросил об услуге. Задумалась она уже потом. Ведь ни с кем из соседей деревнинское семейство, спешно собираясь в дорогу, и словом не обмолвилась, никто на двор не забегал, хотя, хотя…

Она вспомнила: Антип вызывал Авдотью на двор, когда привели возника с санями. Не Ивана Андреевича, а Авдотью. Она сказала потом, что смогла, выпросившись в церковь, передать весточку крестному. Может, в церкви ей кто-то и дал тот сверточек в холстинке?

Но ее размышлениям помешали доченьки — уже вроде помолились и спать легли, а вдруг поссорились из-за серебряного наперстка.

Поскольку Гаврюшка приходил довольно поздно, Настасья кормила его ужином отдельно. И их разговора никто не слышал.

Утренняя трапеза была рано — так Деревнин семейство приучил. И за этой трапезой Аннушка с Василисушкой принялись чирикать, как два милых воробушка: им, вишь, охота совершить богоугодное дело, малое паломничество, обойти все вологодские храмы. Настасья посмеивалась — ей была ясна причина такого богомольного усердия. И она понимала девиц: в Москве они всю зиму просидели взаперти, так хоть в Вологде погулять, размять ноженьки.

Авдотья также просила мужа за дочерей. На пасхальную службу весь город в церквах собирается — а им одним, что ли, дома сидеть?

— Да и я с ними пойду, — сказала она. — Я ведь тоже ничего тут еще не видела, только торг да Варлаамовский храм. Вчера там молилась, а ведь тут, сказывают, в кремле знатный храм есть, Успенский.

Она по привычке называла крепость посреди Вологды кремлем — ведь в каждом городе есть свой кремль, вологжане же чаще называли ее Насон-городом.

Гаврюшка знал, что Авдотья и соврет — недорого возьмет. Он невольно посмотрел на нее с любопытством, не понимая, к чему такое странное вранье. И взгляды встретились.

Никто не заметил этого поединка взглядов.

Авдотья даже рот приоткрыла — словно для беззвучного «ах». И глаза у нее округлились. Но тут же она с собой совладала.

Гаврюшка понял: Авдотья сообразила, что он ее видел в храме. Но почему из этого нужно делать великую тайну — он не понял. Настасья также поймала Авдотью на вранье, но промолчала: глупо встревать в чужие дела, свекор, может, и поругает Авдотью, да потом с ней помирится, а виноват окажется тот, кто правду сказал. И она под столом тихонько наступила сыну на ногу: молчи, мол!

И Гаврюшка промолчал.

Он был отрок сообразительный. В доме, где считали и берегли каждую получку, он тоже многое измерял деньгами. И он решил: было бы очень хорошо, кабы Авдотья заплатила за молчание. Деньги за пономарскую службу придется отдавать деду, а то, что даст Авдотья, — матери, на сестриц. Она уж вздыхала, что ножки у них растут, новая обувка вот-вот потребуется, не в лаптях же с онучами их водить.

Но Авдотья, поев, куда-то исчезла, и Гаврюшка, быстро собравшись, убежал в Успенский храм.

Глава 3

Настасьино счастье

Женщины пытались устроиться поудобнее в небольшой светлице. Все, что не требовалось сей же час, снесли вниз, в подклет. Первым делом пристроили в углу образа. Другой угол, дальний и теплый, отвели Деревнину, там поставили для него лавку. Всем прочим пришлось до лучших времен привыкать спать на полу. Отдельно приготовили место для Авдотьи с дочками, отдельно — для Настасьи с дочками, ближе к дверям — для Гаврюшки, мамки Степановны и Феклушки. Антип же уговорился, что будет пока ночевать на конюшне у Гречишниковых, там можно в тулуп завернуться да в сено зарыться. Опять же — весна на носу, пусть и потеплеет позже, чем обыкновенно в Москве. А летом спать на сеновале — удовольствие.

Деревнин был недоволен — не так он себе представлял купецкое гостеприимство. Он догадался, что выдворение гостей в съемную горницу — затея Анны Тимофеевны, которой вовсе не хочется держать в своих покоях лишних детей и женщин. И он привык жить в комнате один — не только во время постов, когда муж и жена спят раздельно, а во всякое время. Тут же одиночество отменялось, и надолго.

А Мартьян Гречишников, что бы Деревнин ни бурчал о нем, сидя в своем уголке, как раз заботился о своем благодетеле, которого сманил в Вологду.

Он при помощи Кузьмы немедленно принялся восстанавливать старые знакомства и заводить новые. Три дня ходил по лавкам, был и на Торговой площади, и в Гостином дворе, не говоря уж о том, что под боком, — Ленивой площадке, смотрел цены, сравнивал товары, задавал вопросы. Вечером братья Гречишниковы и сами в гости ходили, и гостей принимали, разговоры велись все те же — о товарах и ценах. Но не только.

На четвертый день, когда уж смеркалось, Мартьян Петрович заявился к деревнинскому семейству.

Настасья как раз была в подклете, разбирала узлы и ужасалась: сколько же всего нужного оставлено в Москве…

— Заходи, Мартьян Петрович, — сказал Деревнин. — Прости, что у нас тут словно Мамай прошел. Все в одной комнате ютимся, и тут же доченьки мои играют. И усадить-то тебя некуда.

В голосе был явный упрек.

— Я с доброй вестью, Иван Андреич, — ответил Гречишников. — Живет в Вологде черной сотни купец Анисимов. Хоть и черной, а богатство у него немеряное. Его приказчики дорогие меха скупают, он своих людей за рыбьим зубом посылает, их на Двинской губе все поморы знают, они с самоедскими князьками поладили. Поморы для него ходят к Мангазее, туда остяки и тунгусы провозят ясак и много чего на продажу, так они это берут.

— Мангазея?.. — спросил Деревнин.

— Да, там теперь и острог, и свой воевода. Не на пустое же место тунгусы с самоедами ясак везут. Анисимовские люди еду на Пустоозеро, там сходятся с самоедами, сделки ведут без денег, выменивают у самоедов соболей на сукно, холсты, сало, кольчуги, толокно. Артемий Анисимов — он оборотистый. Он один из первых с Москвы прибежал. Купил двор, осенью ему пристройки поставили, четыре сруба на подклетах, и наверху светлицы, живет хорошо, нам бы не хуже. А у него молодая жена Ефимья, и он ей угождает. Сам знаешь, как это делается. Мониста и серьги уж в укладки не вмещаются.

— Уж знаю… — проворчал Деревнин. Он уже не умел так угождать Авдотье, как хотя бы десять лет назад, и, чтобы жена не дулась, покупал спокойствие в доме подарками — пока еще мог делать подарки.

— Так вот, приехал сюда Анисимов со всем двором, опричь хором, и, понятно, притащил всех комнатных баб своей дуры. И что бы ты думал, Иван Никитич? Одна вдовушка в Москве за столько лет жениха не сыскала, а в Вологде огляделась, подцепила, повенчалась и ушла к нему жить. Другая и вовсе померла. Анисимовская женка шумит: все ей не так, ходить за ней некому! А вологодскую бабу не желает — они-де так лопочут, что не разобрать. Врет, конечно. Вот я и подумал о твоей Настасье. Сперва с самим Анисимовым переговорил: есть-де чистая вдова, примерного поведения, говорит на московский лад — не придерешься. Потом моя Терентьевна побежала, с Ефимьей Анисимовых толковала. Могут взять твою Настасью… погоди, не возражай! Могут взять вместе с дочками. У Ефимьи единое чадо — Оленушка, ей седьмой годок, ей подружки нужны.

— А какую ей положат плату? — спросил благоразумный старый подьячий.

— Для начала пусть за стол для себя и дочек послужит. Сумеет той взбалмошной Ефимье угодить — Анисимов отблагодарит. Ему покой в доме дороже золота и яхонтов.

— Эх…

Деревнин сказал одним своим «эх»: не думал, что доживу до того дня, когда невестку, вдову покойного Мишеньки, сам, своими руками, отдам в услужение к купчихе. Но там Настасья с дочками наверняка будет сыта. А ему, Деревнину, все заботы меньше — на три рта.

— И скажи ей — пусть не кобенится. В анисимовским доме богатейшие купцы бывают. Глядишь, кто на нее и заглядится. И возьмет, на троих детей не поглядит.

— Гаврюшку не отдам! — возмутился Деревнин.

— Ну, стало, Гаврюшку при себе оставишь, — усмехнулся Гречишников. — А ты не забыл ли часом, что у тебя две дочки на выданье? Пора о женихах подумать. Зови Настасью! Я же по одному дельцу еще съезжу и вернусь.

— Дарьица, беги за матушкой, — приказал дед.

Настасья, когда ей свекор сообщил о затее Мартьяна Петровича, перепугалась до полусмерти.

Она была настоящей теремной затворницей. При матушке своей — только в сад летом да в церковь Божию; выдали замуж за Михайлу — тоже нигде не бегала, одно знала — мужу угождать и деточек растить; помер Михайла — так себя блюла, как не всякой благочестивой вдове удается. Даже вольных речей, какими ключница Марья развлекала Авдотью, не слушала. И вдруг — в чужой дом, к незнакомым людям?

Но свекор, которого она привыкла слушаться, приказал: иди и служи той Ефимье честно, будешь всегда сыта и довольна, и с детками своими вместе; глядишь, и Гаврюшке что-либо перепадет. И не век же сидеть в Вологде — рано или поздно прогонят с Москвы панов, можно будет вернуться и опять зажить по-прежнему.

Как свекра ослушаться?

Но он велел принарядиться, и это смутило Настасью: никаких таких особенных нарядов у нее не водилось. Ну, есть одна, всего одна, красная рубаха-исподница, к ней шитые жемчугом запястья. Есть три летника[2] — синий, лазоревый и зеленый, две распашницы есть, к ним — вошвы[3], расшитые пестрыми шелками, есть еще кортеля[4], подбитая мехом, есть опашень[5] с серебряными пуговками, из красного сукна… телогрея есть, что еще?.. Не густо! Прочее, что было, перешила для дочек.

Выручила Авдотья.

Большой дружбы меж ними не было, но и не ссорились. Порой даже объединялись против Ивана Андреевича, не давая ему быть слишком строгим к детям. И вот Авдотья, вызвав на крылечко, сказала:

— Ты, свет, не его слушай, а меня. Наряжаться не вздумай! И румяниться незачем. Ты — бедная вдова, хочешь, чтобы взяли в дом из милости. Кто ее, ту Ефимью, знает — может, страшнее черта. А коли ты покажешься красивее, чем она, то держать при себе такую красу она не захочет. Ей, я чай, нужны комнатные женщины невзрачные, чтобы рядом с ними она была — царица! Опять же — пост еще не кончился, нечего наряжаться.

Настасья согласилась и с помощью Авдотьи собрала себе наряд — не так чтобы совсем смирный, но и достаточно скромный. Летник — синий, опашень взяла у мамки Степановны, неразбери-поймешь какого цвета, главное — темный. Поверх волосника, в который упрятала русые косы, надела тот убрус[6], что носила дома, его концы когда-то были богато расшиты жемчугом, теперь жемчуг был спорот и приготовлен для дочек. Кику[7] Настасья тоже одолжила у мамки Степановны — у нее их были три. В последний миг вынула из ушей висячие серьги, вдела «лапки». Совсем без сережек-то нельзя, неприлично. Не инокиня, чай. Эти «лапки» с синенькими камушками ей покойная матушка вдела, когда ушки только прокололи, потом их же Настасья вдела сперва своей Дарьюшке, потом своей Аксиньюшке. Теперь внучкам свекор велел носить другие серьги, побогаче, а эти лежали в укладочке.

Только собралась — а тут и Мартьян Петрович пожаловал.

— Готова? Вот и славно, — сказал он. — Сейчас же тебя и отвезу.

Оставив детей на Авдотью и Степановну, Настасья принарядилась и отправилась с Гречишниковым к Анисимовым.

Мартьян Петрович из тех лошадей, что шли в обозе, оставил двух, прочих продал, да еще сильного вороного возника, Никитин подарок, за которого хорошо заплатил Деревнину. Конюх Никанор его одобрил, а братец Кузьма сказал: чем в Вологде хорошего мерина искать, лучше этого забирай. Оставалось прикупить санки, в которые закладывать красавца, и он раздобыл отличные — чтобы, разъезжая по своим купецким делам, выглядеть достойно. Кучером посадил красивого парня Ермила, служившего у него в московских лавках в молодцах. Нужно ли открывать в Вологде свою лавку, Мартьян Петрович еще не понял; пожалуй, пока стоило вести торговлю со склада, куда будут приезжать за товаром хоть из Ярославля, хоть из Твери.

Гречишников усадил Настасью в санки, сам сел рядом, укутал ноги медвежьей полстью — и поехали.

Анисимовы жили тут же, в Верхнем посаде. Главной улицей там была Васильевская, она же постепенно переходила в Кирилловскую дорогу, которой вологжане ездили в Кириллов Белозерский монастырь. Проходила Васильевская через Каменье, и там поставил себе хоромы купец Анисимов. Хоромы на вид были не так чтоб хороши — из еловых бревен, строенные без единого гвоздя, окна — малы, крыши — под слоем земли, что, по мнению вологжан, могло уберечь от возгорания и пожара.

Но внутри Анисимов с домочадцами уже отлично обустроились, хотя, по словам Гречишникова, московские палаты были не в пример обширнее и краше. Окна купец велел делать слюдяные, не бычьим же пузырем их затягивать. Слюду велел ставить «монастырскую», красивую. Отыскал он и печников. Не так много было в Вологде слюдяных окошек, и печей с дымоходами, большинство вологжан топили избы по-черному, да и теплые церкви также.

Покои Ефимьи, стоявшие на трех высоких подклетах, имели свое крыльцо, довольно просторное — Настасья даже позавидовала: вот где хорошо было бы летом сидеть да рукодельничать! Сада, правда, не было, а Настасья выросла там, где даже небогатый человек имел при доме сад. И она подумала: куда же деточек летом выпускать, где им качели ставить?

Мартьян Петрович окликнул дворовую девку, что вынесла с поварни два ведра помоев, приказал взбежать к хозяйке и сообщить: приехала-де купецкая вдова, Настасья, Деревниных. Вскоре сверху прибежала девчонка — забрать Настасью.

— Ступай с Богом, — сказал Гречишников. — А меня в поминание впиши — хотя не тебе услугу оказал, а Ивану Андреичу. Молись, чтобы Господь мне прибыль послал. Потом, Бог даст, и для Авдотьи дельце сыщем. Может, прясть с дочками будет. Не пропадете!

Ефимья сама вышла Настасье навстречу. Увидела ее Настасья и обомлела: такой красавицы не то что на всей Москве, а и во всем царстве, поди, нет. В своих комнатах купчиха особо волос не прятала, из-под волосника были малость видны толстые золотистые косы, а пряди, что обрамляли лоб, пушились — их сколько ни смачивай, ни примазывай, гладкими не станут. Губы — алые, пухлые, носик — прямой и чуть вздернутый, щеки — свежие, полные, а глаза…

Как раз из высокого окошка пал свет на личико Ефимьи, и огромные синие глаза вдруг засверкали почище всяких яхонтов. Заговорила красавица — и Настасья увидела мелкие белые зубки, которые сравнить можно было разве что с жемчугом.

— Добро пожаловать, — нараспев сказала Ефимья. — Будешь умна и верна — озолочу! А что ж дочек не привезла?

— Я, Ефимья Савельевна, не знала, приглянусь ли тебе. А деток в холод туда-сюда возить не хотела, я их берегу. И то уже дорогой чуть не застудила…

— Ин ладно, поживи тут денька два. Коли пойдет у нас на лад — пошлю за детками каптану[8]. Да, да, как уезжали с Москвы — мой Артемий Кузьмич нарочно для меня купил у каких-то бояр каптану, в ней, поди, боярыня в Кремль, еще к царице Ирине, ездила! А теперь вот я выезжаю — то в богомольный поход соберусь, то к родне. Это чтобы ветер лица не попортил. Ты когда-либо каталась в каптане?

— Нет, матушка Ефимья Савельевна, — заробев от такой бойкости купецкой жены, тихо ответила Настасья. Каптаны она, конечно, видела — это целый домик на полозьях, и зимой ничего лучше быть не может — ни снег, ни ветер туда не попадают. Не то что в открытых санках от Москвы до Вологды — сколько гусиного жира женщины за эти дни на лица извели, и подумать страшно.

— Стало, и берись за дело. Ты рукоделиям обучена?

— Обучена…

— Глаша, приведи Оленушку! — велела купчиха. — Доченька взялась рушничок вышивать, первый! Швы знает самые простые. Так ты посиди с ней, поучи ее.

Ученье вышло сомнительное. Села Настасья с красавицей Оленушкой в светлице, и только девочка взялась за работу, как снизу мать присылает кусок медового пряника. Пряник съеден, опять иголку — в руки, сделано несколько стежков — снизу мать шлет плошку каленых орешков…

Когда за слюдяным окошком стало темнеть, Ефимия сама пожаловала — посмотреть, много ли вышито.

— И только? — удивилась она.

Настасья не знала, что ответить.

— А я-то думала… — В голосе купецкой жены было сплошное разочарование.

— Пойду я, Ефимья Савельевна. Вижу — не ко двору пришлась, — Настасья поклонилась и вышла на узкую лестницу. Ее шуба и отороченная полоской меха черная бархатная шапка остались в сенях.

Стыдно было до слез. Выходит, всех подвела — и свекра, и Гречишникова. Но не жаловаться же на дитя и на ту сердобольную матушку, которая то и дело шлет чадушку всякие заедки.

Как возвращаться домой — Настасья не знала. Ее привез Мартьян Петрович, на дорогу она не смотрела. И даже в какой улице поселил давнего приятеля Гречишников — тоже не знала. Понимала одно — нужно уходить, опозорилась, нужно уходить… и поскорее…

— Куда ты? — спросила пожилая женщина, богато одетая, очевидно — мамка Ефимьи; очень часто, выходя замуж, девица приводила с собой в новую семью растившую ее мамку, связь с которой была порой прочнее связи с родной матерью.

— Домой, — коротко ответила Настасья.

— Не по душе, что ли, наши хоромы?

Настасья выскочила в сени, там подхватила с лавки свою шубу, нахлобучила шапку и спустилась во двор. Во дворе она спросила первую попавшуюся бабу, где живет купец Гречишников. Баба не знала.

А меж тем ночь опускалась на Вологду, и на анисимовском дворе могли вскоре спустить с цепи сторожевых кобелей.

Настасья решила дойти до ближайшей церкви. Там собираются богомольные бабы и могут знать о Гречишниковых — Мартьян Петрович приехал с большой семьей, со старыми и малыми, и у Кузьмы Петровича тут семья не первый день живет, и старики наверняка ходят куда-то замаливать грехи.

Выскочив за ворота, Настасья стала озираться в поисках прохожих. Как назло, ни одного не было. Зато подкатили к воротам санки, в которых сидели двое и весело хохотали. Кучер окликнул здешнего сторожа, сторож отозвался, санки вкатились под крытые ворота.

Двое мужчин продолжали смеяться, перебрасываясь непонятными словечками. Настасья сперва удивилась, что ничего разобрать не может, потом догадалась: это ж не по-русски!

С языками у московских жителей, а тем паче жительниц, дело обстояло плоховато. Кабы не притащил Расстрига на Москву невесту-полячку с огромной польской свитой — то и этого бы языка ввек не слыхали, потом вообще пришло польское войско. Да и на что иные? Церковнославянскую речь в храме Божьем кое-как все понимали, а если явятся на торг купцы из таких украин, что с трудом понимаешь их лопотанье, то пусть осваивают московский выговор, иначе товар не продадут.

Речь анисимовских гостей ни на какое лопотанье не походила — не то что ни одного знакомого словечка, но и звуки вовсе нерусские.

Ворота за их санками затворились.

Настасья осталась на улице одна…

Впрочем, не одна! Шагах в двадцати от нее на перекрестке стоял высокий плечистый человек в огромном светлом тулупе. Ворот тулупа был поднят. И глядел этот человек на анисимовские ворота.

Настасье впору было к забору прижаться, чтобы этот здоровенный человек ее не заметил. Мало ли — вор, налетчик, насильник?

Она в браке не была счастлива — несчастна, впрочем, тоже не была, муж Михайла не бил, но и ласкать — не ласкал. Когда он помер, Настасья решила: с нее хватит, есть трое деточек, вот ими и следует утешаться. Замуж она не хотела. Прожив несколько лет вдовой, даже не представляла себе, как это — снова оказаться под мужиком.

Человек в тулупе прошелся взад-вперед, замер — и вдруг чуть ли не саженными прыжками оказался рядом с Настасьей. Она вскрикнула, но ему не было дела до перепуганной бабы, он всего лишь хотел оказаться в тени забора. К воротам подъезжали еще одни сани, запряженные приметным возником — с белой звездочкой во лбу.

Настасье отозвались только что спущенные с цепи дворовые псы. Огромные кобели радостно понеслись через двор к забору — им было любопытно, что там творится. Закричал сторож, отгоняя их, чтобы принять припозднившихся гостей. Псы не унимались. И это сильно не понравилось мужику в тулупе.

Ведь если псы примутся с лаем кидаться на забор там, где стоят с другой стороны люди, — выбегут сторожа, мало ли кто приглядывается к купецким хоромам.

— Молчи, Христа ради, — сказал он Настасье. — Молчи, дура…

И она поняла: сейчас произойдет ужасное.

Настасья и не знала, что умеет так звонко и пронзительно визжать.

Мужик пустился наутек, а она, вдруг обезножев, села в сугроб под забором. Там ее и отыскали выскочившие со двора сторож с факелом и еще какой-то человек — видимо, кучер анисимовских гостей.

— Ты, что ли, вопила? — спросил сторож. — Чего расселась, вставай! Или ты тут рожать собралась?

— Ахти мне… — прошептала Настасья.

— Не тебя ли Гречишников сегодня приводил?

— Меня?..

— А чего голосишь на всю округу?

— Мужик… Стоял тут, под забором… кричать не велел…

Настасью выдернули из сугроба и втащили во двор. Она и не поняла, как вознеслась на высокое крыльцо — не Ефимьино, а другое. Потом ее втолкнули в сени.

— Ты чья такова? — спросил вызванный сторожем из хозяйских палат мужчина. — Что у наших ворот забыла?

Настасья растерялась. Так вышло, что, живя в доме свекра, она с посторонними мужчинами вообще никогда не разговаривала. А тут — статный молодец, русые с проседью волосы, коротко остриженные, и борода кудрява, и брови мохнаты, и в плечищах — косая сажень. И зипун на нем богатый, из плотного полосатого шелка, алого с рудо-желтым, какой носят в жарко натопленных комнатах, и рубаха по колено — тонкого холста, и порты также полосатые, одно слово — щеголь.

— Ее, сдается, Мартьян Гречишников сегодня к хозяйке приводил, — объяснил сторож. — Позови, свет, Артемия Кузьмича. Он велел — коли что сомнительное, тут же его кликать.

Хозяина пришлось ждать. Настасью усадили на узкую лавку, по правую руку встал сторож, по левую — кучер, и чувствовала она себя — как воровка, которую прихватили на горячем. Наконец вышел Артемий Кузьмич.

Лет ему было не менее, чем Деревнину, но Деревнин — сух, поджар, сутул от приказной службы, наряди его в подрясник — и вот тебе инок-постник. Анисимов же — телом обилен, брюхо — всякому приходскому попу на зависть, шея — с Настасьино бедро толщиной, не меньше, а личико, как шутят веселые приказчики на торгу, в сковородку не уместится, щеки, поди, со спины видать. Однако взгляд прищуренных глаз — острый, умный.

— Говори, — велел он. — Да все сказывай, с самого начала. Как ты к нам под забор попала?

Он был на удивление терпелив и выпытал у Настасьи все — с того часа, как к Деревнину пришел Мартьян Петрович и сообщил, что Ефимья Савельевна ищет себе комнатную женщину.

— Так. Пока что вранья не заметно. Андрюша, сходи в Ефимьины палаты, вызови Акулину, скажи — хозяин велел.

Как водится в богатом доме, где палаты стоят на многих подклетах, помещения соединялись переходами, а иные — открытыми гульбищами, опоясывавшими здания. Акулина прибежала быстро, и Настасья узнала ту женщину, которую сочла мамкой Ефимьи.

— Глянь-ка, узнаешь? — спросил Артемий Кузьмич.

— Да Господи! Как же она сюда-то попала? Ведь прочь со двора пошла! — воскликнула Акулина и сразу все, что знала, хозяину поведала.

— Стало быть, не соврала, — убедился Анисимов. — Забери ее к себе, Акулина, время позднее, в моих покоях ей делать нечего, а коня ради нее гонять — не желаю. Да и куда гнать — непонятно. Постой! Еще раз перескажи — что то был за человек, который возле моих ворот околачивался. Может, есть примета, чтобы его потом опознать?

— Нет приметы… — горестно прошептала Настасья.

— А голос? — подсказал тот, кого Анисимов звал Андрюшей; Настасья решила, что младший родственник.

— Голос?..

— Сама ж говорила — молчать велел, дурой называл!

— Да будет тебе, — буркнул Артемий Кузьмич. — Дура — она дура и есть. Уводи ее, Акулина, и без нее забот по горло.

Настасья удивилась: какие вдруг заботы у купца на ночь глядя, когда лавки давно закрыты? Потом вспомнила: к нему ж иноземные гости приехали. И молча пошла следом за Акулиной.

Та привела ее обратно в покои Ефимьи Савельевны. И тут Настасья поняла, насколько скверно разбирается в людях. Ей красавица-купчиха показалась гордячкой. А та вдруг быстрым шагом устремилась навстречу, да еще и обняла со словами:

— Что ж ты, мой свет, сбежала? Коли обидели — прости, Христа ради!

И тут-то начались совсем иные речи, столь приятные материнскому сердцу: о дочках, об их здоровье, об их нарядах и обувке, о их обучении молитвам и рукодельям. С поварни принесли горячий сбитень, из поставца Акулина достала пряники, орехи, пастилу, пласты левашей — малиновых, смородинных, земляничных, — и прочие постные утехи женского застолья; Ефимья так развеселилась, что велела нести на стол чарки и кувшинчик ставленного меда, невыразимой сладости и крепости. Настасья сперва дичилась, не дело на Страстной закатывать пиры, потом захмелела и принялась жаловаться на горькую бабью долю.

Проснулась она на лавке. Сенные девки разули ее и даже раздели до рубахи. Под ней был мягкий тюфячок, а укрыли гостью одеяльцем на меху.

Голова болела, но сильнее боли было ощущение радости: здесь можно жить, сюда можно привести дочек, здесь тепло и весело!

Потом Акулина, которая действительно была мамкой Ефимьи, и еще одна комнатная женщина, ключница Татьяна, она же — казначея купчихи, позвали в образную вычитывать утреннее правило. Ефимьи там не оказалось, только заспанная Оленушка и сенные девки.

— А где же хозяйка? — спросила Настасья.

— А ее хозяин к себе позвал, — хмуро ответила Акулина. — Вот же выбрал времечко, нехристь…

— Это ж грех… — прошептала Настасья.

— Он, коли потребуется, всех вологодских попов поставит свои грехи замаливать, и никто ему не указ. Деньги-то водятся… Когда зовет — они встают поздно. Им мыльню топят. У нас так заведено — после этого дела хозяин непременно в мыльню идет, хозяйка — опосля того, и мы, грешные, с хозяйкой. Пойдем с нами, свет!

Настасья вспомнила, что чуть ли не месяц обходилась без мыльни, ей стало стыдно. Акулина, все поняв, успокоила ее, а Татьяна дала из своей тряпичной казны чистую рубаху.

И хорошо же было в той мыленке!..

Напарившись, вымыв косы и прополоскав их в травных отварах, Настасья спросила, как сыскать Гречишниковых. Сама она не могла бы указать кучеру, где взять дочек. Ефимья велела подождать — муж поехал в лавки и амбары, вернется нескоро, двоюродные братья — с ним, а более спросить не у кого.

Все утряслось, когда купец приехал обедать. Он знал, как найти Кузьму Гречишникова. Настасью посадили в добротную каптану, и она поехала за дочками.

Но в доме, где семейство Деревнина снимало светлицу, ее ждала очень неприятная новость.

Пропал Гаврюшка. Как ушел в Успенский храм — так по сю пору и не появлялся. Где ночевал — неведомо, жив ли — неведомо…

Глава 4

Опасная несуразица

Отец Памфил был очень доволен юным пономарем. Умения маловато, а старание есть. Научится мокрую тряпку выжимать — цены ему не будет. И готов разговаривать о божественном без всякой робости. Потому батюшка после вечерней службы зазвал его к себе — перекусить, чем Бог послал, да и потолковать о завтрашней службе — она праздничная, пасхальная, все соборные священники служить будут, а новоявленному пономарю будет благословение — облачиться в стихарь. За ними увязались и певчие. Знали — если старенькому батюшке принести из поленницы дров, хоть одну охапку, он может наградить полушкой.

Вдовствовал отец Памфил уже лет двадцать. Добросердечные прихожанки стирали ему белье, носили ему кашу, щи, когда кто хлеб печет — от ковриги хороший кус для него отрезали. Сам же он хотел удалиться в обитель и принять постриг, да все никак не мог собраться.

Гаврюшка, привыкший жить в большой семье, очень удивлялся — как можно жить одному. И он прямо спросил об этом отца Памфила.

— Кто ж тебе, чадо, сказал, что я один живу? — удивился тот. — Вхожу в храм, а там весь иконостас — моя родня, и с каждым святым поздороваюсь, каждому поклонюсь… И, веришь ли, они мне приветно усмехаются…

После чего батюшка заговорил о том, что и надо бы уйти в обитель, а на кого всю эту иконописную родню оставишь?

— Тосковать без них буду, — признался он. — Мои они, я с ними и потолкую, и все как есть им скажу. Ну, как я без них?

Впервые с Гаврюшкой взрослый, да еще сединами убеленный, говорил почти на равных. И Гаврюшка про себя рассказал — как дед его растит для приказной службы, как не хочется целыми днями в приказной избе штаны протирать…

— Строгий дед, поди?

— Строгий… Может и оплеуху дать…

Беседа затянулась. Потом батюшка предложил вместе вычитать вечернее правило. И как раз при последних земных поклонах они услышали петушиный крик.

— Первые петухи! Ох, дед же меня убьет! — воскликнул Гаврюшка.

— Ахти мне, старому дураку… А ты как прибежишь — пади в ноги, повинись, скажи — мы с тобой праздничную службу учили…

— И матушка… матушка, поди, уже ревмя ревет…

Расстроенный Гаврюшка отправился домой.

Он знал лишь один путь — по-над берегом Вологды. Идя другим, да еще ночью, он бы непременно заблудился. Сверху он видел пустую реку — те, кто днем бегал по тропкам, проложенным по льду, в Заречье и обратно, в Верхний или в Нижний посад, давно уже спали. И тусклые окошки на том берегу погасли, и не понять было, как стоят дома, одни лишь церковные колокольни, которых в Заречье набралось немало, мог видеть Гаврюшка — их очертания довольно четко рисовались на ночном небе.

Морозной зимней ночью все по домам сидят, и встретил Гаврюшка всего лишь двух баб — одна все вскрикивала, другая басом ее усмиряла.

— Да погоди ты ее хоронить, рожает Анфуска впервые, дело долгое, — говорила вторая. — Вот прибежим, косу ей расплетем, и дельце на лад пойдет.

Гаврюшка вспомнил: когда мать рожала сестриц, его выставляли во двор, велели бегать и играть, чтобы не путался в ногах и не задавал вопросов. Ему было любопытно, он даже остановился, прислушиваясь к голосам спешащих к роженице баб, и зазевался.

Вдруг рот ему запечатало что-то жесткое, а ноги оторвались от утоптанного снега. И полетел Гаврюшка по воздуху вниз, к реке.

Он не успел понять, что происходит, не успел сообразить, что нужно отбиваться руками и ногами, как оказался в проруби.

Прорубь во льду аршинной толщины, неподалеку от берега, была невелика, ей не давали замерзнуть, чтобы было где белье полоскать. Гаврюшка пробил ногами тонкий слой льда, успел раскинуть руки, получил удар сапогом по голове, но не слишком сильный. После чего злодей быстро убежал.

Сперва Гаврюшка даже не догадался, что вокруг ледяная вода, теплая шубейка и сапоги спасали от холода. Но вода быстро забралась под полы, смочила порты, и тут стало воистину страшно. Держась за края проруби, Гаврюшка забарахтался, забил ногами, но одежда намокала и уже вовсю тянула вниз, на дно.

Нужно было звать на помощь. Он хрипло закричал, крик получился коротким и негромким. Стало ясно: вот и смерть пришла. Ледяная жуткая смерть!

Вспомнился сороковой псалом, дикая мысль осенила: а вот подавал бы нищим у церкви, мог бы сейчас Бога о милости молить. Подавать было нечего, денег у отрока не водилось, но хоть хлеба ломоть — и тот ломоть сейчас спас бы!

— Эй, ты жив? — раздался мужской негромкий голос.

— По-мо-ги… — позвал Гаврюшка.

— Стало, жив. Держись, сейчас вытащу.

Нежданный спаситель на четвереньках подполз к проруби.

— Выбирайся из тулупа, или что там на тебе надето, — велел он. — Ну его к бесу. Я вас вдвоем с тулупом не выволоку. Держись одной рукой за край, другой выпрастывайся! И обувку скидывай!

— Дед… — ответил Гаврюшка, желая сказать: за потерю шубейки дед убьет.

— Какой я тебе дед? Хотя… хотя, может, и так… Ну, долго мне тебя умолять?

Гаврюшка забился, вытягивая ноги из великоватых сапог. А его правую руку цепко ухватила сильная мужская рука.

С немалым трудом внезапный благодетель выволок Гаврюшку из проруби.

— Слава те, Господи, — сказал он. — Вставай на ноги. Можешь, нет?

— Мо-гу…

Это у Гаврюшки получилось с большим трудом. И тут же благодетель завернул его в снятый с себя тулуп.

— Моли Бога, чтобы я по дороге не замерз да вместе с тобой не свалился, — приказал он, взял спасенного на руки и понес в Заречье.

Огромный ворот тулупа закрыл Гаврюшке лицо. В голове было одно: спасен, спасен! И обрывки молитв клубились, наползали один на другой, и наконец пробила крупная дрожь.

— Митька, бес, отворяй! Долго мне тут торчать?! — крикнул благодетель.

— Не ори, отворяю!

И был Гаврюшка внесен в обычную избу, был усажен на лавку, был раскутан, и быстрые руки стали стягивать с него мокрый кафтанишко.

— Это что за добыча у тебя, дедушка? — спросил женский голос.

— Из проруби выловил. Жаль, на уху не годится, — отвечал благодетель, — Ульянушка, тащи хоть простынь завернуть страдальца, не нагишом же ему сидеть. И что у нас в хозяйстве есть горячего?

— Сбитень на скорую руку можно сварить, — отозвался мужчина. — Ульянушка, доставай мед, сушеную малину доставай! Тебе, Чекмай, тоже будет полезно.

— Еще бы не полезно! Пока с ним бежал, до костей продрог. Чтоб я еще когда зимой поехал в Вологду!

Гаврюшка наконец принюхался — в избе пахло как-то странно.

— Разденьте его совсем, — сказала Ульянушка. — Я ему, Чекмай, твою рубаху дам, она самая длинная. И подсадите его на печь. Митька!..

— Как прикажешь, матушка-боярыня! — весело отвечал незримый до поры Митька.

В избе было темновато, хорошо освещался лишь дальний угол. Гаврюшка вытянул шею и увидел сидевшего там на табурете мужчину. Мужчина до прихода гостей занимался каким-то делом, для которого требовался большой пятнистый передник, волосы были, чтобы не падали на лоб, прихвачены полоской кожи. Пушистая борода торчала во все стороны, а лицо было тонкое, чуть ли не иконописное.

Наконец появился и Митька. Если у того, в переднике, торчала борода, то у Митьки — волосы.

Гаврюшка впервые увидел, как волосы на голове могут вздыматься ввысь чуть ли не на пол-аршина. Они еще и курчавились. А лицо было совершенно не русское, но к какому народу его можно было бы отнести — Гаврюшка не знал. Этот Митька (которому на вид было немало, чуть ли не сорок) раздел Гаврюшку, напялил на него рубаху и устроил ему ложе на печи. Дед Чекмай меж тем, сев за стол, уплетал кашу, которую достала из печи Ульянушка. Гаврюшка удивился: духовное лицо, что ли? Длинные седые волосы благодетеля достигали лопаток.

— Сможешь лежа выпить? — спросила Ульянушка, протягивая Гаврюшке кружку, где было что-то вроде сбитня: в горячей воде размешан мед и добавлена еще не успевшая разбухнуть сухая малина.

— Смогу…

Ульянушка оказалась молодой бабой, светловолосой и отнюдь не прячущей кос, из чего Гаврюшка вывел: мужчины в избе — ее родственники. Была она в одной рубахе, поверх рубахи — длинная не по росту душегрея из казанского кумача.

— Тебя Бог уберег, — сказала она. — Кабы не дед Чекмай — летела бы твоя душенька к Божьему престолу.

— Нет такого христианского имени — «Чекмай». Как его окрестили? — деловито спросил Гаврюшка. Он должен был знать, как правильно молиться за благодетеля.

— А так и окрестили, — загадочно ответила Ульянушка. — Ты пей, пей! Я вот травки найду, отвары сделаю. Лишь бы лихорадка к тебе не привязалась.

— А привяжется — сильные словечки есть, — сказал Митька. — Я знаю! Наговорю на воду или на что иное — жар как рукой снимет.

— Да ну тебя, нехристь! Образов бы постыдился!

— Каково сегодня потрудился, Глебушка? — спросил дед Чекмай.

— Весь день на большом образе клейма писал. Их, сам знаешь, у Николы-угодника немало. И был у меня тут инок Авдей, смотрел образа, коли срядимся — буду с Архипком Акинфиевым да с Теренком Фокиным писать образа в теплую церковь, деисусный ряд да праздники, да еще Похвалу Пречистой Богородицы. И есть у них старый Никола-угодник, нужно будет сходить посмотреть, возможно ли его починить, — ответил Глебушка.

— А приклад?

— Деревье и золото — их, краски — наши.

Гаврюшка понял, что его принесли в мастерскую иконописца. Он невольно улыбнулся — в таком диковинном месте он отродясь не бывал, да и где вообще бывал? И стал слушать разговор мужчин, в который время от времени вмешивался Митька, предлагая сыграть то в зернь, то в кости, то в тавлеи, то даже в шахматы. Ему обещали, что вот завтра утром — непременно.

Понемногу Гаврюшка стал засыпать. Но сон был страшный — он опять шел по берегу, опять ему запечатывали рот, опять он пытался завопить, но не мог. И уходил на дно любимый засапожник с шелковой кисточкой, и возвращался, и опять уходил… И так — всю ночь подряд. Когда в избе посветлело, когда стало видно затянутое бычьим пузырем ближнее окошко, он понял, что сон вроде бы кончился, но это было ненадолго — опять перед глазами замельтешила какая-то гадкая и невразумительная муть. И дед еще ругался на неизвестном языке, и ответить было невозможно, и мать не шла на подмогу, как ни звал…

Время от времени Ульянушка поила его чем-то горячим и горьким. Потом дед Чекмай спустил его в печи и вынес во двор: мол, опростайся, покамест на печи не напрудил. И длилось это дурное состояние довольно долго, все это время Гаврюшка не ел — просто не мог есть, и потому сильно ослаб. Да еще пот постоянно его прошибал.

И вот настало утро, когда он понял — уцелел, жив! Наконец-то есть захотелось.

Ульянушка была в избе одна, катала тесто для пирогов и напевала. Для возни с тестом потребовался один край стола, на другом Гаврюшка увидел мису с крашеными яичками и нарезанный толстыми кружками кулич. Там же были две мисы с начинкой. Гаврюшка почувствовал: если не съест горячего пирожка, прямо тут, на печи, и помрет.

— Бог в помощь, — сказал он. — Мне бы хоть хлебушка…

— Ожил? — спросила Ульянушка. — Слава богу! Христос воскресе! Светлая седмица, Гаврюшенька. Среда на дворе. А тебе и невдомек? Слезай с печи, покормлю. Чего на ней валяться, она уже выстыла.

— Христос воскресе… — неуверенно ответил Гаврюшка. Он пытался понять, куда подевалось столько дней. — Будешь сегодня топить?

— Буду, а куда деваться? Вишь, пироги затеяла. Выведу тебя во двор, справишь свои нужды, свежим воздухом подышишь, потом и я к тебе выйду.

Изба топилась по-черному, и Ульянушка не хотела дышать дымом более, чем это поневоле необходимо при возне с печкой.

Гаврюшкина одежка давно высохла, но одевался он с трудом — штанину натянет и отдохнет.

— Сколько ж я провалялся? — спросил он.

— Трое суток с малым. Бредил, всякую чушь нес.

— А где все?

— Глебушка в обитель пошел, иноков поздравлять. Митьку к купцу Белоусову в Коровину улицу повезли. Купец в шахматы играть любит, а тут ему достойного противника, кроме нашего Мити, нет. Сказывали, шахматы — грех, ну да Белоусов наловчился — он на богадельню жертвует, грех замаливает.

— Что ж он с утра — не в лавке?

— Так праздник же. Обычно у него сыновья в лавках сидят, двое старших, младший с обозом за товаром ушел. А он — на покое, шахматами балуется. Вот за Митей и посылает, а тот и рад. Сказывали, покойный государь Иван тоже эту игру любил…

— А мне дед говорил — за той игрой и помер.

— Спаси и сохрани!

— А дед Чекмай?

Ульянушка ответила не сразу.

— Пошел по своему дельцу, — очень неохотно сообщила она. — Ты, Гаврюшка, лучше скажи — как твое прозванье и где батя с матушкой живут. Они, я чай, с ног сбились, тебя ищучи — пропал в чужом городе…

— Откуда знаешь, что в чужом?

— У тебя выговор московский. Так куда тебя везти-то?

Гаврюшка сознался, что не знает, в которой улице живет. Но сообщил, что это должен знать священник отец Памфил, что служит в Софийском Успенском соборе.

— Когда Белоусов Митьку отпустит, я его туда пошлю.

Потом Ульянушка накинула пятнистую простыню на рабочий стол мужа и принялась топить печь, лепить пироги, приготовила латку с горячим жиром, посадила в печь пироги с вязигой и яйцами, другие — с рубленым мясом, в латку — вчерашние пироги с капустой. Изба понемногу наполнялась дымом. Нужно было выйти во двор, чтобы насквозь не прокоптиться. Ульянушка надела шубу, Гаврюшку закутала в старый тулуп, висевший в сенях, и вывела, а двери оставила открытыми — для дыма.

— Ты же избу выстудишь, — удивился Гаврюшка.

— Не беда. Печь будет так горяча, плюнешь — зашипит. Изба невелика, скоро согреется. Куда ж это дед Чекмай запропал? — тихо сердилась она. — И Глебушке пора бы домой быть.

— Ты за ним замужем?

— Замужем. Сыграли свадьбу увозом! — Она засмеялась. — Мои меня ему отдавать не хотели, я в банное окошко вылезла! Потому мы и в Вологду забежали — все от Калуги подальше. И спокойнее тут, чем в Калуге. Тут и венчались.

— Так вы с ним до венчания спознались? — удивился Гаврюшка. Он знал, что родная мать впервые увидела отца дня за три до свадьбы, а тетка Авдотья вообще замуж идти не желала, чуть ли не за косу в церковь привели.

— А что ж такого? Мы в церкви познакомились, я на отпевание пришла, а он там сговаривался запрестольный крест чинить и старые образа поновить.

— И что — сразу он с тобой заговорил?

Вопрос был неспроста — Деревнин столько раз твердил, что женит внука, когда тому стукнет шестнадцать, что внук поневоле задумывался о будущей невесте, а слухи ходили, что могут подсунуть хромую, косую и увечную; так что Гаврюшка вдруг понял, что ведь может сам высмотреть девицу.

— Он за мной следом пошел и узнал, где живу. А я, понятное дело, приметила и в тот храм повадилась — вдруг опять встречу? Да на что тебе?

Гаврюшке стало стыдно, и он промолчал. Потом, когда дым из избы ушел, а печка и впрямь была горяча, они сели за стол — есть горячие и жирные капустные пироги.

Теперь Гаврюшка смог разглядеть избу иконописца. Была она небогата, но одно из двух окон — слюдяное, дорогое, и куски слюды в переплете крупные. Гаврюшка, еще в сопливом детстве расколотивший чуть не четверть окошка, получил такой нагоняй, что навеки запомнил — пуд «монастырской» слюды, добываемой на Керети, на землях Соловецкой обители, стоит более двадцати рублей, это цена шести пар прекрасных, без порока, соболиных шкурок; ежели прибавить работу, то крошечное окошко будет ценой чуть ли не в полтора рубля. Видимо, в Вологде слюда была дешевле, чем на Москве, — всякий товар по дороге в Москву сильно вырастал в цене.

Как раз под окошком был рабочий стол Глеба, уставленный пузырьками, плошками и коробочками, на столе был незаконченный образ неведомого коленопреклоненного святого. Гаврюшка догадался: иконописцу нужен свет, не впотьмах же малевать.

Вскоре пришел дед Чекмай.

Не признал его Гаврюшка. Запомнил деда со спины — плечищи и седатая грива до лопаток. А тут наконец Чекмай к нему лицом повернулся. Лицо же оказалось молодое — глаза черные, брови вразлет, черная бородка с усами ровненько подстрижены, а щеки — румяные. И была еще такая особинка — мысок на лбу. Волосы начинали расти не прямо, как у Гаврюшки, а словно бы острием в лоб врезались.

— Ожил? — спросил дед Чекмай. — Слава те, Господи. Христос воскресе, Гаврила. Я уж думал, до весны на печи проживешь. Ну, брат Гаврила, потолкуем.

Он сел на скамью верхом, кулаки выложил на колени. Гаврюшка даже испугался — столько силы было в этом движении Чекмая.

Живя в Огородниках, Гаврюшка мало кого знал, и его удивила уверенная мужская повадка. Сперва — удивила, а потом вызвала острую зависть. Он тоже хотел быть таким!

— Ешь, дед, — сказала Ульянушка. — Успеете потолковать.

— Успеем поесть, — возразил он. — Я нарочно, идя по речке, к той проруби подошел. На реке проруби льдом заросли, все мовницы по домам сидят, празднуют. Одежонку твою под воду затянуло. Авось в Сухоне вынырнет. Ну, брат Гаврила, давай вспоминать, как вышло, что злодей бросил тебя в прорубь, а сам сбежал.

— Я не знаю…

— Откуда ты в такое время шел?

— Из Успенского храма.

— Что ты там среди ночи делал?

— С батюшкой говорил… про пасхальную службу… Я ж пономарствую…

— Вон оно что. В Успенском храме, значит, место тебе нашли. Отчего шел берегом?

— Я другой дороги не знаю, мне эту показали.

— Какой ирод показал?

— Насонко… Насон, батюшки отца Амвросия сын.

Еще несколько вопросов — и дед Чекмай вздохнул с облегчением:

— Ну, понял я, где ваше семейство поселилось. Уже на душе полегчало. Надо же — ночью сидеть в холодном храме…

— Я у отца Памфила сидел. Не в храме. У него тепло.

— Та-ак… В каких грехах отцу Памфилу каялся?

— Парнишка чуть жив, а ты ему допрос с пристрастием! — возмутилась Ульянушка.

— Ульяна, тут дело нешуточное. Сама знаешь — парня утопить хотели. А вот за какие грехи — это я хочу знать. Да и кто посмел — тоже узнать желаю. Сдается, именно за этим я сюда из-под Москвы прибежал.

— С чего ты взял? Парнишка тут и седмицы не прожил…

— С того и взял, что дело уж больно несуразное. Седмицы не прожил, никого не знает, его никто не знает, и вдруг — бултых в прорубь! Потому думаю — в этой несуразице, статочно, кроется нечто важное. Да и опасное. Где Митька?

— У Белоусова. Ох, Чекмаюшко, надоест он Белоусову хуже горькой редьки. Нельзя его туда так часто отпускать.

— Дело говоришь. А Белоусов нам надобен. Ох, грехи мои тяжкие… Гаврила! Ты в шахматы играть обучен?

— Грех ведь, — напомнил Гаврюшка.

— Грех. Еще Стоглавый собор их запретил. А обучен?

Гаврюшка вздохнул — не хотел чужим людям на родного деда доносить. А дед раньше, невзирая на Стоглавый собор, любил эту мудреную игру, и к нему старый приятель захаживал — бывало, с обеда до вечернего правила за доской сидели. Гаврюшка стоял рядом, смотрел, кое-что запоминал. Но приятель помер, шахматные фигурки остались в Москве, в Огородниках.

— Гаврила, ради Христа, упроси Митьку, чтобы тебя этой грешной игре поучил. Его ж хлебом не корми — дай какого-нибудь простофилю в шахматы обыграть. Дня два или даже три посиди с ним, займи его, чтобы никуда не бегал. А я отыщу твоего деда и с ним потолкую, — пообещал Чекмай. — Может, он догадается, чем ты так насолил тому злодею. И пусть бы он тебе за это время хоть какой полушубок купил. Да и сапоги — твои на дне, в них по весне караси гнезда вить будут.

Гаврюшка уставился на деда Чекмая с изумлением, испугавшись, что собеседник спятил, а Ульянушка расхохоталась.

В семействе старого подьячего шутки были не в ходу, потому что смехотворение — грех, и до Гаврюшки вдруг дошло: да никакой же не грех, раз люди радуются!

— Идет, — вдруг сказала Ульянушка. — Господи, наконец-то!

Гаврюшка понял — это она о своем Глебе. И уставился на дверь. Но отворилась дверь не сразу. Видать, Ульянушка наловчилась слышать шаги мужа за полверсты.

— Мир дому сему, — сказал Глеб, перекрестившись на образ Богородицы. — Что, Гаврила, опамятовался?

— Опамятовался, — ответил за Гаврюшку Чекмай. — Но ничего вразумительно объяснить не может. Никого не обижал, никого не обокрал… да и что за дурь — вора в прорубь спускать?.. Гаврила! А когда шел берегом — никого не повстречал? Может, ты злодея все же видел?

— Двух баб. Они к кому-то спешили, кто-то рожать собрался…

— Этим точно было не до тебя. А о чем говорили?

Гаврюшка пожал плечами — была нужда помнить бабьи глупости.

— Не говорили, куда пойдут, на чей двор? — допытывался Чекмай. — Вот ежели бы тех баб найти! Они хоть молодые, старые?

— Старые, — уверенно заявил Гаврюшка, который и родную мать считал безнадежной старухой.

Тем временем Глеб обнял Ульянушку и они, полагая, будто их никто не видит, крепко поцеловались.

О поцелуях Гаврюшка знал стыдное — будто бы они бывают «татарские», когда языки соприкасаются. Рассказал ровесник, сосед Ивашка, а откуда он узнал — неведомо. Даже подумать об этом было жутко. И вот сейчас Гаврюшка краем глаза увидел этот самый «татарский» поцелуй. И не хотел смотреть — само получилось. А потом Глеб с Ульянушкой разомкнули объятие, и Гаврюшка увидел их счастливые лица.

Это было удивительно. При нем дед целовал Авдотью раз в год, на Пасху, и лица у них после того были такие: слава те, Господи, отбыли повинность.

Поев, дед Чекмай присел к рабочему столу Глеба и взял прислоненный к стене образок, невеликий — примерно три на два вершка, без всякого оклада. На образке был неизвестный Гаврюшке святой — молодой кудрявый воин со строгим лицом, в доспехе наподобие колонтар, с тонким копьем и в красной епанче.

— Ну, что скажешь? — спросил он святого. — Пресвятой угодниче Божий Димитрий, моли Бога о нас…

— Как-то он там… — загадочно произнес Глеб.

— Храни его Бог, — добавила Ульянушка.

Гаврюшка решительно ничего не понял.

Однако он почуял — этих троих сейчас объединили одна мысль, одно желание, эти трое так смотрели на образ, словно был перед ними некто четвертый, не намалеванный, а живой.

— Что это за святой? — спросил Гаврюшка.

— Димитрий Солунский, — ответил дед Чекмай. — Славный был воевода. Молиться ему надобно, когда кого нужно из плена освободить. А нам — тем паче, нам всю Москву нужно освободить из плена. Так что молись давай, не отлынивай!

— Я акафиста не знаю…

— Как умеешь, так и молись. Тебя Бог от смерти спас, для чего-то же это сотворено, — сказал Глеб. — Может, как раз для того, чтобы молился.

— Ему теперь всякая молитва нужна, — пробормотал дед Чекмай.

И Гаврюшка понял: дело не в образке, а в чем-то ином. Святой, поди, невесть когда помер мученической смертью и попал на небеса, для чего за него молиться? А за кого же тогда? За Москву?

Потом дед Чекмай снова натянул тулуп и собрался на поиски старого подьячего Деревнина. Если о нем знают в Варлаамовском храме — то наверняка старушки, что живмя живут в церкви, а летом — на паперти, укажут нужный двор.

— Зря время тратишь, — сказал Глеб. — Конечно, нужно Гаврилу вернуть родне. Но твоему дельцу от этого никакой пользы. Лучше бы увязался вместе с Митькой к Анисимову, глядишь, что и разведал бы.

— Статочно, ты и прав… Ну да ладно, коли начал добро творить — доведу дело до конца. И, сбыв нашего страдальца с рук, перекрещусь с великим облегчением. Хотя при мысли, что по Вологде ночью шатается умалишенный и людей в проруби сует, как-то не по себе. Однако… однако не умалишенный это был… нюхом чую…

Чекмай усмехнулся, Глеба — обнял, Ульянушку — поцеловал в щеку, как младшую сестрицу, и вышел из избы иконописца, держа путь к речке.

Он уже разобрался, что и как расположено в Вологде, пересек речку по льду наискосок и вышел к Верхнему посаду. Там добрые люди указали ему искомый храм, и вскоре он уже стучался в дверь скромного домишки отца Амвросия.

— Дело неладно, — услышав, кого и зачем ищет Чекмай, сказал отец Амвросий. — Ко мне приходил подьячий — точнее сказать, его, болезного, за руку добрый человек привел. Этот подьячий, по прозванию Деревнин, желал знать, как выйти к Софийскому Успенскому храму. Внук у него пропал. Коли внук там служит — оттуда нужно и розыск вести, так он сказал. Он в приказе Старого Земского двора служил, ему виднее.

— Что-то еще про внука говорил?

— Про внучек. Сказал — велел невестке вместе с ними перебираться к купцу Анисимову, который каптану прислал, там-де им будет хорошо. Ее взяла к себе жить жена купца Анисимова, и с малыми детками…

— Анисимов… — пробормотал Чекмай.

— А про внука сказывал — что упрямый неслух, кабы не дедова тяжелая рука — аза от глаголя бы не отличил. Сильно был недоволен. Мой Олешко, младшенький, вышел на Кирилловскую дорогу, нашел извозчика, привел, они срядились, и подьячий мой поехал к отцу Памфилу. Я просил: когда хоть что-то узнает, мне бы сообщил. И нет его, и нет, и нет… На другой день я послал Олешка — узнать, не нашелся ли отрок. Так и отрок пропал, и сам подьячий не вернулся. Там его баба сидит одна с дочками, не ведает, как быть.

— И что, по сей день его нет?

— Нет. Я послал к Гречишниковым, Мартьян Гречишников подьячего с семейством в Вологду привез, может, парнишка там, у Гречишниковых. И там его нет. Я старшего, Насонка, посылал в Насон-город, в губную избу, там у губных старост можно про всех покойников узнать. Нет, никакого покойника в эти дни не случилось. Куда запропал — неведомо. Но, думаю, может, мать отрока что-то знает.

— Ох, ну и дельце… Знать бы, что за злодей на отрока покусился…

— Злодеи всякие бывают, — согласился батюшка. — Иной на исповеди такого нагромоздит — холодный пот прошибает. А донести на него, на душегуба, нельзя — тайна исповеди!

— Так, может, есть в Вологде душегуб, которому в радость — ни в чем не повинных людей в прорубь спускать? — с надеждой спросил Чекмай. — Понимаешь, батюшка, уж больно все это несуразно.

— Мне такой не попадался, вот те крест. — Отец Амвросий размашисто перекрестился. — Несуразно, да… Олешко! Хватит на сегодня каракули чертить. Ступай сюда!

Худенький глазастый Олешко, которого не мешало бы постричь хоть овечьими ножницами, сидел за столом под самым окошком, списывал в самодельную тетрадку прописи. Попадья, матушка Маланья, одела и перекрестила на дорожку своего младшенького. Выйдя со двора, Чекмай взял парнишку за руку — так оно надежнее.

Им скоро повстречался порожний извозчик, что возил богомольцев в Кирилловскую обитель. Срядились, сели в санки, и Чекмай велел везти в Насон-город, в Успенский собор, искать отца Памфила. А Олешку и радость — через весь Верхний посад с ветерком прокатиться, в девять лет много ли нужно для счастья?

Но сперва из поисков ничего не вышло — поблизости от собора была воеводская изба, и у нее столпился народ. Мужчины были взволнованы и так галдели — поди, в Заречье было слышно. Очень Чекмаю эта толпа не понравилась — не к добру. Он, крепко держа за руку Олешка, вошел в людское скопище и стал расспрашивать вологжан, что стряслось.

— Гонец из Ярославля прискакал! — ответили ему. — Такие страсти, такие страсти! В Ярославль из Ростова человек приехал, а туда из Москвы человека послали, а у нас, ты же знаешь, уговор — сведения передавать. Горит матушка Москва! Горит! Паны подожгли!

— Чтоб им сдохнуть! — от всей души пожелал Чекмай.

Ему нужно было во что бы то ни стало переговорить с гонцом. Но тот сидел у воеводы, и добыть его оттуда не было никакой возможности.

И вряд ли тот гонец мог сказать о человеке, которому служил Чекмай, служил не из выгоды — а потому, что видел в нем единственного достойного воеводу, способного очистить Москву от поляков. Вместе они воевали с поляками, вместе были в Зарайске, вместе ушли оттуда к Рязани, чтобы примкнуть к рати Прокопия Ляпунова. Тот человек и отправил Чекмая в Вологду с особым поручением, с опасным поручением, но Чекмай ни мгновения не колебался.

Ему оставалось лишь Бога молить, чтобы воевода остался жив в горящей Москве.

В толпе никто ничего не знал толком, да и знать не мог. Чекмай все же прислушивался к речам, надеясь услышать хоть что-то путное. Он увидел нескольких беглецов из Москвы — среди них Кузьму Гречишникова и купца, который, судя по сходству, был его братом. Чекмай уже знал, что звать его Мартьяном.

— Люди добрые, Бог уберег! — восклицал этот брат. — Еще бы малость помедлили — и гореть бы нам и с женами, и с деточками!

Чекмай был послан с поручением по двум причинам — странной и достойной. Странная: у него был нюх, нюх на все сомнительное и тревожное. Достойная: верность. Он был верен наперекор всему, беря в том пример со своего князя, воеводы безупречного, с таким понятием о чести, какого до сей поры в Московском царстве не встречали; может, и попадалось похожее, но редко.

Притащив чудом спасенного Гаврюшку к Глебу, Чекмай нутром чуял: несуразица происходящего, скорее всего, мнимая. Исчезновение подьячего Деревнина тоже как-то нехорошо благоухало. Но вот в толпе — братья Гречишниковы, которые могут что-то в этом деле понимать. Семейство подьячего, как рассказал Гаврюшка, пару дней прожило у Кузьмы. А все лица купеческого сословия, что за несколько месяцев перебежали из Москвы в Вологду, были у Чекмая под особым подозрением.

Подозрение укрепилось, когда к Гречишниковым подошел хорошо известный Чекмаю человек в богатой длинной шубе, крытой вишневого цвета сукном с нашивками из алого атласа и золотным кружевом, в собольей четвероугольной шапке с лазоревым верхом, в редких для Вологды перстатых рукавицах, еле видных из-под длинных рукавов шубы. Вот уж этот человек никакого доверия не внушал. Лицом он был узок и бледен, бородой и усами — рыжеват, про такие лица в народе говорят: рожа топором.

— Челом, Кузьма Петрович, — сказал рыжеватый. — Что деется, а?

— Ох, Иван Васильич, и помыслить страшно, мы с братом сейчас пойдем в собор, молебен нужно отслужить. Ведь застрянь он там — и лишился бы я брата.

— То-то и оно, — подтвердил рыжеватый. — И это ведь еще не последняя беда. Поляки из Москвы не уйдут, так и останутся там сидеть на пепелище. И никакой Ляпунов с воинством их оттуда не прогонит. Воинство-то разношерстное, кого там только нет. Чуть что не так — переругаются и передерутся.

Выговор у рыжеватого был истинно московский, что сперва даже удивляло Чекмая, который впервые слышал речь этого человека: он знал, что человек этот — «немчин английской земли», природный англичанин, с раннего детства живущий в Москве и до того сделавшийся своим, что купечество ему даже русское прозвание присвоило — Иван Ульянов, подлинное же имя было — Джон Меррик.

— А ведь сколько денег тому Ляпунову послано, — вздохнул брат Мартьян Гречишников.

— О том мы после переговорим, — пообещал Ульянов-Меррик.

И Чекмай сам себе сказал: так, вот и еще парочка приятелей, которые то ли готовы поверить, то ли уже верят англичанину. Во всяком случае, желают верить. Может, Гаврюшка слышал разговор между братьями о важных делах, да сам не понял, какие сведения нечаянно раздобыл? Тогда все складывается: Гречишниковы знали, куда удалось пристроить на службу отрока, а молодцов при лавках и амбарах у них служит немало, найдется и такой, что за рубль родного отца в прорубь спустит.

Сведения же могли быть таковы, что, с Чекмаевой точки зрения, сильно смахивали на государственную измену. Не будучи человеком торговым, не беспокоясь о прибылях, он мог позволить себе удивительную роскошь — думать не о своем кармане, а о государстве. А о том, что из-за прибыли купечество на многие пакости готово, он знал доподлинно.

Примерно представив себе, что могло произойти, Чекмай забеспокоился о старом подьячем. Вряд ли его упокоили в соседней проруби — но куда-то же он делся? Он отправился на поиски внука — и пора бы уже пойти по его следу, коли еще не поздно.

В Успенском храме, кроме отца Памфила, были и другие батюшки, и певчих с десяток, и дьячки, и пономарь Никодим. Чекмаю именно он и попался первым — у самого входа, где сговаривался о каких-то тайных делах с молодой румяной бабой. Этот Никодим и указал домишко отца Памфила, сказав при этом, что старый батюшка, видать, захворал — не пришел вчера к литургии, его искали, да не нашли. Очень Чекмаю такая новость не понравилась.

Он долго и яростно колотил в дверь, никто не отпирал. Наконец пришла старушка с узелком, в узелке был горшок-кашник. Она тоже забеспокоилась, стала причитать, потом вспомнила — да ведь у батюшки в Заречье живет кума, не к куме ли подался? Светлая седмица, всем православным велено праздновать, у кумы, поди, стол накрыт и с мясным, и с молочным.

Представить, что старый опытный подьячий, понимающий, что такое розыск, вдруг позабыл о внуке и увязался за попом в гости к куме, Чекмай не мог. Но проверить следовало.

Он вернулся к собору и стал расспрашивать певчих: не слыхал ли кто о куме отца Памфила?

— Куму Натальей звать, — сказали ему, — Живет в Никольской слободе, сиречь — Владычной, там любого спроси, укажут домишко.

Тут могла быть полезна Ульянушка, которая, как всякая замужняя посадская женщина, свободно ходила по городу и знала многих соседок.

Отпустив Олешку и дав ему деньгу на угощенье, Чекмай спустился к реке и побежал в Зарядье.

Глава 5

Чекмай и его воевода

Гаврюшка еще по-настоящему не выздоровел, был слаб, чем себя занять до возвращения Чекмая — не знал, и Глеб поручил ему растирание краски. Требовалась для поля густая и довольно темная празелень. Был заказан образ по обету — коленопреклоненный святой Митрофан, обращающий моление к Богородице, взирающей на него с левого верхнего угла доски. Заказчик, резчик пряниц Митрофан, ползимы провалялся хворый и всем рассказывал: пока во сне ему не явилась Богородица, и не чаял, что выкарабкается. Однако уже взялся за свое ремесло и радостно резал пряницы из липы и березы. На них был спрос — печатные пряники всякому нужны, их и детям дарят, и женихи — невестам, и кум куме может пряничком поклониться.

Ульянушка вышла в сени, где по зимнему времени держала в тепле своих трех кур с петухом, покормила их, потом выскочила на двор — снять с веревок задубевшее на морозе белье. Вернулась она не одна, а с женщиной средних лет.

— Челом тебе, Глеб Афанасьевич. — Женщина поклонилась. — Нет ли Николы-угодника? Я бы выменяла.

— Опять? — спросил Глеб.

— Так для младшенького! Не могу его в дорогу отпускать, словно нехристя! Никола-угодник должен быть!

— И когда в дорогу?

— После Светлой седмицы. Уже товар собран, осталось увязать. И поедут они, благословясь. Время такое — весна на носу, проворонишь санный путь — плетись две седмицы на струге.

— Так уж и собран? — не поверил Глеб.

Женщина вздохнула.

— Что смогли — то и собрали. Обозы пришли из Ярославля, Костромы, Казани — кожи выделанные, юфть, седла, сбруя. Из Пскова — холсты. А канаты — наши, здешние. Еще на Филипповки пришли обозы с коноплей — и тут же наших баб позвали чесать ее и прясть. А они и рады.

— Глупо как-то выходит, — сказал Глеб. — Как чесать и прясть — так наши бабы за копеечки, как канаты свивать — английские мастера, а мы чем хуже? Неужто перенять некому?

— Не для того английские немчины тут канатный двор поставили, чтобы нас учить. Они своих мастеров привезли, им с того выгода. А канаты, сказывают, хороши и покупают их там, бог весть где, по хорошей цене.

— Ульянушка, сними с кивота нашего Николу-угодника, — попросил Глеб. — Я нам нового напишу. Так что меняемся, Архиповна, я тебе — образок, ты мне — ну хоть меру муки да двадцать копеек деньгами.

— Побойся Бога, Глеб Афанасьич!

— Дешевле меняться нельзя. Хочешь — беги на Ленивую площадку, там тебе наши богомазы еще и не такую цену заломят. Но вот что — можем иначе срядиться. Когда из Англии суда придут, твой Теренко обратно с обозом придет и расплатится со мной заморскими винами. Там-то, у Никольской обители, он у моряков их недорого возьмет. Но муку ты принесешь уже сейчас. Срядились?

— Срядились! — обрадовалась Архиповна, и Ульянушка сняла для нее небольшой образок — как раз такой, что в дорогу брать удобно.

Тут в сенях хлопнула дверь — явился Чекмай.

— Поесть ничего не найдется? — спросил он, скидывая на лавку свой огромный тулуп. — Ульянушка, не в службу, а в дружбу — есть у тебя кто во Владычной слободе?

— На что тебе?

Чекмай объяснил.

Архиповна по природной любознательности не сразу ушла, унося за пазухой образок, а осталась послушать — что скажет этот причудливый молодец с седой гривой, который со спины — пожилое лицо духовного звания, а спереди — завидный жених.

— А я знаю ту куму Наталью! — сообщила она. — Она как раз на берегу живет, и когда приходят бурлаки — сдает им домишко, а сама на лето уходит жить к сестре в Козлену. Пойдем, доведу.

— Отблагодарю, — пообещал Чекмай. — Дай хоть пирожка с собой, Ульянушка… Ох! Вы и не знаете, тут сидючи, а поляки Москву зажгли! В Насон-город человек из Ярославля прискакал.

— Ахти мне! — воскликнула Ульянушка, Глеб прошептал: «Господи Иисусе», а Гаврюшка громко воскликнул:

— Васятка! Говорил же божий человек, говорил!

— Что тебе божий человек говорил? — спросил Глеб, и Гаврюшка рассказал, как вышло, что Гречишников выманил Деревнина из Москвы.

— Дивны дела Твои, Господи! — повторяла, слушая, Архиповна, и по лицу было видно — не терпится ей бежать к соседкам, поведать про такое чудо.

— Сейчас наш воевода эту весть дальше пошлет — и в Каргополь, и в Холмогоры, и всюду, — сказал Глеб.

— Мне бы самому то донесение прочитать, так ведь не дадут! — сердито заявил Чекмай. — Ну так веди меня, Архиповна, что ли…

Он был не очень доволен, что придется идти с бабой и слушать ее бабьи глупости.

Но Чекмаю повезло — на дороге им попался сын Архиповны, Теренко, и баба, сдав ему с рук на руки Чекмая и получив деньгу, побежала по соседкам.

Теренко был крепкий паренек семнадцати лет, очень довольный тем, что взрослые семейные мужики берут его с собой в обоз.

— Обоз у нас богатый — кожи везем, меха, мед, воск, холсты, сколь их за зиму набралось! — похвалился он. — И богоугодное дело сотворим — встанем у Михайло-Архангельской обители, инокам съестного пожертвуем, нарочно берем муку ржаную, горох, крупы. Там, у обители острожек, сказывали, стоит, в нем поживем. При нем — посад вырос, велено звать Новым Холмогорским городком, а все стали звать Архангельским. И у острожка мы суда встретим, когда придут. Тут наши купцы начнут торговаться…

— А ты?

— А я стеречь буду. Там же прибудет дорогой товар — серебро, а то и свинец. И другого заморского товара довольно. А пока будем ждать, я пойду к кормщикам, к вожам, потолкую. Может, опытные вожи возьмут в ученье? У нас, я знаю, парнишки убегали, чтобы выучиться суда водить. Вместе с обозами уходили. Потом, бывало, возвращались, женились… А то и оставались у поморов. Чем плохо?

— Сколько вас у отца с матерью?

— Сынов трое да девки — Машка с Матрешкой. Машку уж сговорили, Матрешка еще глупая, ей тринадцати нет.

За такой беседой Чекмай и Теренко дошли до избы кумы Натальи, крепкой и румяной старухи, из тех, что, беззлобно обругав своего застрявшего на печи старика, сами запрягут лошадку, кинут в санки топор и поедут в лес по дрова.

Поняв, что кум пропал безвестно, она за щеки схватилась:

— Ахти мне, беда, беда! Я сама его в воскресное утро ждала! Бежать-то ко мне по речке недалеко. Куда ж он, горе мое, подевался?

— Речка… — пробормотал Чекмай. — А что, не было ли слышно, что из проруби кого-то вытащили? Может, наш батюшка свалился, добрые люди спасли, и он теперь у кого-то дома в жару лежит?

Рассуждал Чекмай так: коли Гаврюшку по неизвестной причине пытались утопить, может, у злодея это любимое занятие — людей в прорубь пихать? В том, что покушение на отрока, исчезновение его деда, затеявшего розыск, и второе исчезновение — человека, к которому первым делом отправился подьячий Деревнин, как-то меж собой увязаны, Чекмай уже не сомневался.

Растолковав куме Наталье, что ей следует делать, Чекмай с Теренком пошли прочь.

— Коли он где-то здесь — она его из-под земли выкопает, — сказал Теренко. — И батюшка, и тот подьячий — не парнишки, чтобы за обозом увязаться.

— А что, в ту пору обоз уходил?

— Да уходил, поди… Они теперь часто пойдут.

— Так уходил или нет?! — рявкнул Чекмай.

— Ушел… Вот те крест, ушел!

— Они спозаранку уходят?

— Да…

— И как идут?

— Иной — по реке, по льду. Лед гладкий, лошадки ходко бегут.

— Так ведь петляет река-то!

— Пока еще не петляет, всего лишь небольшой крюк сделать придется. А потом — опытные люди знают, где на берег выходить, где опять по реке бежать можно.

— Как полагаешь, Теренко, далеко ли тот обоз ушел?

Парень задумался.

— Мужики коней берегут, не хотят зря изнужить, дорога долгая. Да и сани тяжелые…

— Сколько верст в день обоз может пройти?

— Да верст тридцать, поди. Может, сорок. Вряд ли больше. Смеркается рано, в потемках идти нехорошо.

Чекмай задумался.

— Причудливое дельце… Ох, причудливое… Ин ладно. Ты, Теренко избу богомаза Глеба знаешь?

— Как не знать!

— Коли что проведаешь, или кума проведает, беги туда.

И он направился к Насон-городу в надежде, что ярославский гонец еще что-то поведал и мужчины, что столпились у воеводской избы, уже вовсю это обсуждают.

По дороге он понял, что нужно сделать одну важную вещь.

Не то чтобы важную — дело, ради которого Чекмай прибыл в Вологду, было куда значительнее поисков старого подьячего и отца Памфила, а также Гаврюшкиной судьбы: жив остался — и слава богу. Но и пренебрегать ею нельзя…

Гаврюшкина мать, поди, вся слезами изошла. Надобно ее пожалеть.

Чекмаю нужно было как-то попасть на анисимовский двор, да так, чтобы на него там кобелей не спустили. Он вокруг того двора постоянно околачивался, высматривая, кто из купечества приезжает к хозяину для ужина и застольной деловой беседы. Может статься, сторожа уже его приметили или же вскоре непременно приметят. А прийти сказать матери, что сын жив, — это ли не причина стучать в ворота? Но он торопиться не стал. Эта женщина взята в купецкий дом из милости. Порядки там, возможно, строгие. Если неведомо какой молодец прибежит да станет встречи домогаться — не прогнали бы ее со двора взашей, потому что хозяину померещились блудные дела.

И он решил отправить к Настасье Деревниной Ульяну. Мало ли зачем одна баба другую ищет.

Ульянушке он все объяснил вечером.

— Скажешь так, — велел Чекмай. — Сынок-де у добрых людей, жив, прихворнул, вернется во благовременье. И — все! Никаких долгих разговоров, тут же прочь беги.

— Так и сделаю.

Ульянушка и до замужества была довольно бойка: убежать с любимым — это ж какой норов нужно иметь. В Вологде, на новом месте, ей самой пришлось заводить хозяйство, знакомиться с людьми, ходить на торг и там торговаться за каждую полушку. Вологжане не сразу признали Глеба — своих богомазов хватало. И тут большая польза была от Ульянушки, которая рассказывала бабам о муже. И самой Ульянушке была польза — она присматривалась к деятельным и языкастым вологжанкам, училась бабьей смекалке и ловкости.

Поэтому она сообразила: нужно вызвать ту Настасью Деревнину во двор, а не ломиться к ней в купецкие палаты. Повод для встречи нашелся на рабочем столе Глеба — образок Богородицы; обещала-де принести, чтобы выменять на сережки московского дела.

Анисимовские ворота были отворены, во двор въезжали сани с дровами, так что Ульянушка вошла без помех и сразу смело обратилась к сторожу: пусть-де пошлет кого из дворовых девок в купчихины покои, чтобы вдова Настасья, недавно взятая в дом, спустилась ради важного дельца. И был показан образок — новенький, свежий, написанный на продажу.

Ждать пришлось недолго — Настасья вышла на высокое крыльцо покоев купчихи Ефимьи Савельевны.

— Ты, что ли, меня ищешь? — спросила сверху она.

— Коли ты — Настасья Деревниных, то я, спускайся скорее!

Настасье и в голову не пришло перечить — раз так звонко и строго сказано, нужно спускаться.

Ульянушка удивилась — у матери, чей сын безвестно сгинул, лицо должно быть заплаканное, а эта матушка весела и сверх меры нарумянена (Ульяна не знала, что Ефимья со всем пылом души взялась опекать и баловать свою новую подружку с ее дочками).

Что-то тут было не так.

— Сынок твой тебе кланялся, — осторожно сказала Ульянушка.

— Господи! Как он? Здоров ли?

— Малость прихворнул.

— Так я и знала! Ты, свет мой, когда твой муж или брат поедет с обозом, вели ему передать… — Настасья быстро вынула из ушей серьги. — Пусть там, в Холмогорах, продаст, да чтоб за ним старшие посмотрели — не продешевил бы. И еще передай — дед у нас пропал, поехал его искать да и пропал. Да еще вели ему сказать — пусть возвращается, никто его корить и наказывать не станет!

— Передам, — сказала несколько ошарашенная Ульянушка.

Ей бы следовало спросить, откуда такие вести, будто бы Гаврюшка в Холмогоры уехал. Она бы и спросила — кабы не пришла сюда по заданию Чекмая. Чекмай же был другом ее Глеба и, поселившись у него в Заречье, сразу сказал им обоим: прибыл по опасному дельцу, так чтобы держали языки за зубами.

— И еще пусть ему скажут — я за него денно и нощно Бога молю! И еще — когда вернется, никому на него кричать не позволю! Что — свекор? Свекор, того гляди, совсем ослепнет и из ума выживет… Плевать я на него хотела!

В глазах Настасьи была такая неслыханная отвага, что впору садиться на воеводского коня и вести войско в бой за Москву.

— Так и велю передать. А тебе вот образок…

Образок муж дал не для того, чтобы Настасье дарить, но у Ульянушки крепко засело в голове: Настасья якобы должна ей дать серьги и в промен взять образок.

— Да что ты, мой свет! Пусть вдогонку Гаврюшеньке пошлют! Пусть он там, в Холмогорах, Богу молится… А я тут буду свой грех замаливать.

Ничего не поняв, Ульянушка поклонилась и побежала прочь со двора.

Когда поздно вечером пришел Чекмай, она вышла к нему из-за холщовой занавески, которой отгородила супружеское ложе, и сказала:

— Вот что, дедушка. Либо у меня уже ум за разум зашел, либо у той Настасьи.

— У нее, — сразу ответил Чекмай. — Ну-ка, рассказывай.

Услышав, что Гаврюшка, мирно спящий на лавке, сейчас за каким-то бесом едет в Холмогоры, Чекмай хмыкнул и почесал в затылке.

— А ведь я был прав! Глебушка, вылезай. Я-то прав был!

Глеб в рубахе и портах, босой, вышел на зов.

— И в чем ты был прав, дедушка?

— А вот в чем — это дело с пиханием отрока в прорубь связано с тем делом, по которому я приехал! Митя! Митька! Вставай!

Митьке было постелено на полу, на войлоках. Он сел, протер кулаками глаза и, спросонья плохо соображая, заявил:

— Трофим Данилыч, я сейчас, только фигурки соберу…

— Это он с Белоусовым разговаривает, — усмехнулся Глеб. — Совсем детинушка заигрался.

Наконец все четверо сели за стол.

Митька плохо понимал, что происходит, но успел прихватить с собой кубики для зерни и вертел их в пальцах, чтобы не заснуть.

— Вот что я во всем этом вижу, — сказал Чекмай. — Настасья Деревниных не знала, куда подевался Гаврила, и когда старый Деревнин поехал на поиски — тоже еще не знала. Он же ей велел, взяв дочек, переселяться к Анисимову, благо каптана подана и кучер ждет. Ослушаться она не могла, поехала к Артемию Кузьмичу и его женке, приехала — и вот именно там ей сказали, что наш Гаврила отправился в Холмогоры… но зачем?..

И тут Чекмай охнул — вспомнил разговор с Теренком.

Понемногу в голове выстраивалось то вранье, которым попотчевали Настасью.

— Так! Ей сказали, что он боялся наказания от деда и, как иные вологодские парнишки, поехал с обозом — авось его, знающего грамоте, кто-нибудь там, в Холмогорах, пригреет, или же померещилось ему, что может стать мореходом. Когда отрок живет при таком деде и света белого не видит, диво еще, что не собрался в Персию бежать. А зачем бы ей это сказали?

— Успокоить желали, — ответила Чекмаю Ульянушка.

— Успокоить до поры, — добавил Глеб. — О том, что Гаврюшка жив остался, знаем только мы. А все прочие…

— Прочие знают лишь то, что пропал, — заметил Митька, бросил кубики и получил три белых квадрата и три черных; зернь, стало быть, подсказала, что дельце очень сомнительное.

— Кроме того, кто его в прорубь сунул, и того, кто этому злодею приказал порешить Гаврилу.

— И все равно непонятно — за что?

— Если в это дело замешался Анисимов — статочно, решил, будто Гаврила что-то лишнее узнал. А что он мог узнать по дороге в Вологду?

По-всякому они вчетвером судили да рядили, наконец додумались: возможно, дело не столько в несмышленом Гаврюшке, сколько в его суровом деде, который был подьячим Старого Земского двора.

— Стало быть, Деревнина выманили на розыски внука? Похоже на то, — сказал Чекмай. — Что же он такое мог узнать? И не знает ли это Настасья? Коли знает — ее жизнь в опасности.

Митька бросил свои кубики.

— Царь небесный, впервые такое вижу! Вся шестерка — черные!

— Не к добру, — согласился Чекмай.

— Не к добру, — подтвердил и Глеб. — Да только что ты сейчас, среди ночи, можешь сделать? Ложись-ка ты, брат, спать, утро вечера мудренее. Пойдем, Ульянушка.

— А если тебе охота до утра за столом сидеть и голову ломать, то на здоровье. Только свечку, Христа ради, погаси, не то натворишь беды, — попросила Ульянушка.

Муж и жена ушли за занавеску. Митька улегся на своих войлоках и долго вертелся, стараясь и на плечи тулуп натянуть, и босые ноги укрыть.

Чекмай же взял с Глебова стола образок святого Димитрия Солунского.

— Пресвятой угодниче Божий Димитрий, моли Бога о нас, — сказал он. Так следовало начинать всякий разговор со святым угодником, а дальше — можно и своими словами, не акафист же читать — он длинный, всего не упомнишь, и неведомый инок, его в давние времена составивший, не мог предвидеть, для чего будет обращаться к святому раб Божий по прозванию Чекмай, имя же его Господь ведает.

Для Чекмая же прекрасный кудрявый воин с тонким копьем был сейчас гонцом, посланцем, потому что иначе передать свои мысли и свою тревогу он не мог.

— Как-то он там? — спросил святого угодника Чекмай. — У воеводской избы таких врак наслушаешься… Но в мертвых не числят. Сказывали — ранен. Как оно все неладно: он — там, а я, вишь, здесь, он там кровь проливает, а я здесь ношусь, как угорелый, пытаясь понять, кто из московских бояр подкуплен проклятыми англичанами. Знают это купцы, знают — да мне не скажут. И кто из купцов заварил эту кашу — тоже неясно. Анисимов — да, без него не обошлось, но есть и другие. Ульянов со своими — непременно в деле. И теперь, когда ляпуновское ополчение мало чего добилось, как исхитриться, чтобы не собралось вдруг вологодское ополчение на английские деньги? От такого войска жди беды… Кто, кто из Кремля на их стороне? А, пресвятый угодниче Божий? Кто?

Чекмай помолчал.

— Исцели его, святой Димитрий. Ты его покровитель небесный — исцели! Он нам нужен. Коли не он — совсем плохо будет… Второго такого воеводы у нас нет…

Святой молчал.

— Жив ли?..

И тут ответа не было. Сперва не было. А потом Чекмай вдруг словно бы услышал, и даже не слова услышал, а нечто вроде дуновения ветерка, несущего смысл: изранен, но жив…

Чекмай перекрестился.

— Стало быть, продолжается мое сражение, Господи…

С тем он и лег на лавку. Господь был милостив — сразу послал крепкий и хороший сон.

Утром Чекмая разбудил Митька.

— Вставай, вот-вот у Ульянушки каша поспеет. А пока — не сразимся ли в тавлеи? А?

Митенькина страсть к играм была причиной того, что он, дожив до сорока почти лет, ходил неженатый и не знал толком никакого ремесла. То есть мог помогать Глебу, поскольку имел дело с деревом и наловчился резать по нему нужные для иконных рам узоры, но заниматься этим постоянно был неспособен, ему все казалось, что крадет время у любимых шахмат. Умел он и за конями ходить, опять же — кто возьмет в конюхи человека, у которого зернь да кости на уме? Было однажды — нанялся к боярину, да всю дворню и совратил: обучил игре в тавлеи, нашел себе достойных поединщиков, две седмицы был счастлив неимоверно, потом приказчики донесли боярину, и Митьку погнали взашей.

— Давай, что ли, — согласился Чекмай.

Митька был ему нужен. Этот чудаковатый человек был вхож в купеческие дома, где ценили его искусство шахматной игры, хотя и ставили немногим выше скомороха или бахаря, из тех, что нанимаются на зиму тешить сказками хозяина с дворней.

Проведя день за игрой, досыта накормленный Митька рассказывал Чекмаю, кто из знакомцев к купцу приезжал да о чем шел разговор. Любимцем Митькиным был Белоусов, который по причине старости отошел от дел, жил при старшем сыне на покое, а навещали его такие же седобородые старцы. Митька любил с ним сразиться и за сложной красивой игрой забывал обо всем на свете. Белоусов же давал ему порой деньги, которые Митька, не будучи жадным, тут же передавал Ульянушке на хозяйство, и случались дни, когда только с этих странных заработков, похожих на подачки, все кормились. Было это, правда, до того как в Вологде появился дед Чекмай.

Чекмай прибыл с обозом из Нижнего, привез кису с рублями, мог бы и свой двор купить — за двенадцать рублей, а если хорошо поторговаться, то и за одиннадцать можно было взять в Верхнем или Нижнем посаде справный дворишко — избу со всем нутром, при ней и сенник на подклете, и амбар, и мыльня, и даже огород. Но это означало: нужно нанимать бабу — вести хозяйство, нужно заводить кобеля, чтобы по двору бегал, нужно купить кучу всякого добра, без которого жить никак нельзя. Чекмай к тому же знал, что деньги ему даны для других дел. Он поселился у Глеба, которого знал уже немало лет, съездил с Ульянушкой на торг, взял припасов — едва мешки и лукошки в сани поместились. И потом постоянно давал Ульянушке то несколько алтын, то и целую полтину. Она же стирала его рубахи и порты. Бывало, что не сама несла их полоскать на реку, а давала две деньги соседке — а та и рада.

Тогда-то, в первую седмицу после приезда, Чекмай познакомился с Митькой, который, балуясь, прозвал его дедом за седую гриву. И так получилось, что трое мужчин стали друзьями, ну а Ульянушка — как положено хорошей жене, мужниных друзей привечала.

— Вставай, Гаврюша! — Ульянушка похлопала спящего по плечу. — Вставай, тебе говорят! А то я тебя знаю — сядешь впопыхах за стол, лба не перекрестив!

Ульянушка не была избыточно богомольна, но, когда муж вычитывает утреннее правило, — нужно присоединиться. Глеб же это правило вычитывал когда как: было время — так полностью, а звала душа скорее взяться за работу, так сокращал до разумных пределов.

— Встаю, встаю… — пробормотал Гаврюшка.

Наконец все пятеро, помолясь, сели за стол — а тут на двор заявился гость и бухнул кулаком в дверь. Кулак у него, невзирая на юные годы, был уже пудовый. Митька пошел отворять и впустил Теренка.

— Хлеб-соль! — воскликнул парень и перекрестился на образа.

— Хлеба кушать, — чинно ответила хозяйка. Слава богу, было теперь в избе чем угостить даже семнадцатилетнего обжору.

— Я что разведал! — первым делом объявил Теренко. — Батюшка отец Памфил лошадь с санями у извозчика Еремея взял, хорошо заплатил! Сам — вожжи в руки, и укатил!

Конечно же, не Теренко это разведал, а то ли Архиповна, то ли кума Наталья. Его лишь прислали с известием. Но как не похвалиться?..

— Куда укатил?

— Не сказался!

Тем не менее Чекмай сразу сообразил, кто ему может помочь в розыске. Извозчики! Их в Вологде не так много, как на Москве, и они не только друг дружку знают — они и всех лошадей, занятых в этом промысле, знают. По крайней мере, должны знать.

Просить о помощи Теренка он не мог — парень молод, примется за дело яростно и перепугает извозчиков. А вот Митенька бы справился.

Но Митенька совершенно не желал выходить из Глебовой избы на мороз. Поев и пристроившись так, чтобы свет из слюдяного окошка, падавший на край стола, помогал ему, Митька взялся резать из липовых чурбачков кубики для игры в зернь. Хотя ее, игру, и запрещают, но кто собирается в путь — плевал на такие запреты, ему бы в дороге время привалов скоротать. Так что Митька замышлял наготовить кубиков, выкрашенных в черный и в белый цвет, на продажу. Мужики, уходившие на север с обозами, вскоре охотно бы их раскупили.

Еще он замыслил изготовить на продажу тавлеи — игру более разумную, чем зернь, хоть и не такую тонкую и мудреную, как шахматы. Тут можно было хорошо заработать — если сперва вложить деньги в покупку рыбьего зуба, необходимого для «князя» и «дружины». Доску с клетками рыбьим зубом украшать необязательно, а вот фигурки должны быть знатные. У Митьки имелось два набора, и один он решил взять в качестве образца.

Но рыбий зуб дорог… разве что уговориться с кем-то, уходящим к Архангельскому острогу, чтобы выменять его у поморов… а на что?..

В голове у Митьки сложился обмен: в остроге богомазов нет, а образа нужны, значит, можно взять образа у Глеба; но Глеб захочет за них плату, платить нечем, можно отработать; руки у Митьки ловкие и нужным концом вставлены, отчего бы наконец не изготовить доски и рамы для Глебовых образов? А дерево можно взять у судовых плотников, которые в Вологде сидят вдоль всей реки, потому что городу нужны струги и насады, большие плоскодонные суда, с осадкой менее двух аршин, построенные без единого железного гвоздя. Они хороши для доставки вологодских товаров к морю, обратно же купцы везут соль-морянку из варниц, стоящих на морском берегу, и то, что выменяно у самоедов; придут английские суда — стало быть, и тот товар, что на них прибудет.

Человеку, который полон таких великих помыслов, вовсе не хочется запихивать ноги в сапоги, облачаться в тулуп, нахлобучивать на буйную гриву войлочный колпак и плестись на поиски пьяных извозчиков — ибо вряд ли в Светлую седмицу найдешь хоть одного трезвого. Но с Чекмаем и с Глебом особо не поспоришь, да еще Ульянушка, всегда бывшая заступницей, подлила масла в огонь: Митенька, вишь, по всей избе стружки раскидал.

Но Митька ухитрился прихватить с собой игральные кости — глядишь, и найдется человек, который позовет к себе, чтобы вдоволь наиграться.

Пропадал он до темноты, поскольку такой человек нашелся, да еще родственника позвал. И, понимая, что придется держать ответ перед Глебом и перед Чекмаем, Митька наудалую спросил про извозчиков: где в такое время можно отыскать хоть одного.

— Так я ж и есть извозчик! — сказал родственник любителя костей. — Лошадь с санями у меня взяли на время и денег дали, вот я в Светлую седмицу и живу по-человечески, никуда не бегу, отдыхаю, как от Бога велено!

— Так ты и есть тот самый Еремей? — удивился Митька. — Ишь ты!

За такое совпадение не грех было и выпить. А потом новоявленные приятели поплелись к Еремею в гости. Один толковал про конские стати, другой — про хитрые шахматные ходы, при этом оба друг дружку прекрасно понимали и были очень довольны.

Встретила их Еремеева жена и, невзирая на светлый праздник, изругала мужа на чем свет стоит: он-де доверил лошадь незнамо кому, и истинно Божье чудо, что она, кормилица, незнамо откуда сама домой пришла и сани притащила; а кабы встретился ей вор, прощелыга, шпынь ненадобный?

Митька, хоть и был в подпитии, понял: дело такое, что лучше бы сбегать за Чекмаем.

Чекмай расспросил извозчика Еремея и убедился: лошадь с санями точно наняли подьячий Деревнин и отец Памфил. Еремей знал старого батюшку, потому и доверил лошадь, а насчет подьячего — запомнил, что звали Иваном Андреичем.

— Стало быть, лошадка пришла, и шла она, поди, шагом… — задумчиво сказал Чекмай. — Туда, неведомо куда, бежала, там попа с подьячим потеряла и возвращалась шагом. Вот и гадай теперь, далеко ли они от Вологды забежали… И, главное, в какую сторону… И кой бес их туда понес?.. Пошли, Митя. Наигрался, будет. А ты, брат Еремей, коли вдруг что узнаешь — я стою у Глеба-богомаза в Заречье, там всякий избу укажет. Стой, куда! Вот тебе деньга, с утра первым делом поезжай к Варлаамовскому храму, сыщи попа Амвросия, передай — чтобы никому не сказывал, что парнишка остался жив.

— Какой парнишка? — удивился Еремей.

— Он знает — какой. Передай — я сам к нему приду потолковать.

— Да кто — «я сам»?

— Мое прозванье — Чекмай.

— Не православное оно какое-то…

— Сам знаю.

Потом Чекмай ушел в Насон-город — узнавать новости.

И они были — еще один человек из Ярославля явился.

Мужчины всех сословий окружили воеводскую избу, требовали, чтобы воевода поделился вестями — каковы бы они ни были. Наконец на крыльцо вышел дьяк Роман Воронов и велел всем угомониться. Послушались не сразу. Дьяк махнул рукой и ушел в избу. Когда вышел вдругорядь, да еще с ним — гонец, толпа притихла.

Чекмай, которого силушкой Бог не обделил, сумел пробиться поближе к крыльцу.

— Плохи в Москве дела, люди вологодские! — сообщил дьяк. — Вести пришли такие — доподлинно Москва горела. И много домов и улиц выгорело. Ратники, что пришли с нашими воеводами стать за веру и за Московское государство, честно бились. Московские жители, видя, что к ним идут на подмогу, взбунтовались против ненавистных поляков. Да, сдается, раньше времени взбунтовались…

Дьяк замолчал, вздохнул, повесил голову. Толпа ждала, затаив дыхание.

— Все, что могли, вытащили на улицы — скамьи, сани с дровами, чтобы злодеям не проехать, не пройти. С крыш по ним стреляли. Наши ратники вошли с боем. Князь Пожарский со своими встретил поляков на Сретенке, сам бился честно, и люди его, и прогнали поляков в Китай-город. А сам он со своими встал на Лубянке… Говори ты, Дементий…

— Да что я? Я сам не видел, а мне московский гонец сказывал.

Чекмай сжал кулаки — ему следовало в тот день быть со своим воеводой на той Лубянке, где у Пожарских было подворье. Ему следовало стоять в латах рядом с князем.

Но князь, отправляя его в Вологду, сказал:

— Есть кому махать мечом. А надобно обнаружить и истребить измену. Вот твое дело.

— А сказывали — не надо было с Ивашкой Заруцким объединяться! — выкрикнул гонец. — Он — вор, он Расстриге служил! Он не Москве, а польской девке служит! Мало ли, что великое войско с собой привел — а что толку?!

— Дементий, не ори! Тоже воевода сыскался — люди поумнее тебя ополчение собирали и к Москве привели! — воскликнул дьяк. — Не ври того, чего не знаешь! А то говори, что знаешь! Говори — князь Пожарский на другой день бился с поляками, и его опасно ранили, и верные люди вывезли, спрятали у Троице-Сергия. А поляки Москву зажгли да в Кремле затворились! Вот что было в грамоте писано!

— Жив князь-то? Жив воевода?! — закричали вологжане.

— Когда мне в Ярославле грамоту отдали — вроде был жив, — отвечал гонец.

— А Ляпунов? Прокопий?

— Жив!

— А князь Трубецкой?

— Был жив.

— А про патриарха что слышно?

— Покамест жив…

Чекмай выбрался из толпы.

Ему было не то что плохо — скверно. Он понимал, что в ранах князя только он и виноват: был бы рядом — смог бы отразить удары. Но ему было велено выследить измену.

Он, понурившись, пошел к Софийским воротам, отыскал ведущую вниз крутую тропу, отправился через реку в Заречье.

А там, пока его не было, успел побывать гость.

Он явился, когда Глеба и Митьки не было, а Ульянушка сажала хлебы в печь.

Муж велел ей не впускать в избу чужих. Но с ней был Гаврюшка, и она не побоялась.

— Ты кто таков? — спросила гостя Ульянушка.

— Я Еремей, я Митрия ищу и того его приятеля, которого он приводил, — сказал извозчик. — Как, бишь, его… Прозвание нерусское, да и не татарское, поди… А дело такое — страх сказать. Ты им передай — утром, когда я стал лошадь запрягать, чтобы ехать в варлаамовский храм, то увидел на санях мерзлую кровь. Словно бы кто в них лежал, а кровь из раны вниз натекла, так и передай!

— Передам. Бог в помощь тебе, Еремеюшка.

— Кровь на санях? — спросил Гаврюшка. — Кто же в них ехал-то? Кого убили?

— Молись Богу, чтобы никого не убили, — приказала Ульянушка. Она-то знала, что в санях был подьячий Деревнин; статочно, вместе с отцом Памфилом.

Чекмай, узнав про кровь, сказал:

— Нужно как-то вывести Настасью из анисимовского дома. А как — не ведаю. Что же такое это деревнинское семейство может знать-то?

— Есть там еще одна баба, — напомнила Ульянушка. — Жена подьячего. Может, он, подьячий, что-то ей сказал? И она тоже в опасности?

— Она, поди, сидит дома с дочками. А Настасья — в самом вражьем логове. Ох, не опоздать бы…

Глава 6

Артемий Кузьмич

Меж тем Настасья была по-своему счастлива.

Сперва, конечно, ей казалось, что жизнь кончена: сынок, ее радость, не пришел ночевать. Потом, когда Ефимья прислала за ней каптану, Деревнин строго сказал невестке: пусть собирает дочек и едет к Анисимовым, а на поиски внука он сам отправится.

— Да как же?..

Настасья хотела сказать: для такого розыска нужен человек востроглазый, а свекор хоть и ходит без посторонней помощи, но видит плоховато.

— Тебе сказано — сажай внучек в каптану и поезжай с Богом!

Ну, как ослушаться?

По дороге она разревелась. Хотя Ефимья и толковала, что едешь в каптане, словно в доме на полозьях, а все равно холодно, и даже слезы замерзают. И доченьки, видя, что мать рыдает, тоже расхныкались.

Ефимья, встречая свою новую комнатную женщину, даже с крыльца во двор сошла, не накинув шубы, в кортеле, подбитом беличьим мехом. Сама она распахнула дверцу и протянула руки:

— Давай сюда деточек! Да что у вас стряслось?

— Гаврюша мой пропал…

— Как это — пропал? Идем ко мне, согреешься, все расскажешь!

Дарьюшка и Аксиньюшка редко видели чужих и нарумяненной голосистой красавицы испугались, уцепились за материнский подол. Насилу их выманили обещанием пряников и левашей, а слово «пастила» было им чуждо — они в последние два года пастилы не видели и даже забыли, что это за лакомство.

Узнав, что Настасьин сын не вернулся из Успенского храма, Ефимья сказала мамке:

— Акулинушка, свет, ступай, сыщи моего Артемия Кузьмича! Скажи — такое дело, что мне без него не обойтись.

Необъятный купчина вскоре явился на зов.

Он вошел в нарядную светлицу, улыбаясь, и обнял жену так, как при чужих не обнимают. Всем своим видом он словно говорил: моя она, моя голубушка, хочу — обнимаю, хочу — при всех расцелую.

Настасья, заикаясь и спотыкаясь, рассказала о своей беде.

— Не плачь, Настасья, всех на ноги подниму, отыщем паренька, — пообещал Анисимов. — Коли моя Ефимьюшка за тебя просит — с морского дна достану! Мое слово — кремень. А ты знай верно служи Ефимьюшке. Что, славная у меня женка? Красавица?

— Красавица, — согласилась Настасья, которая впервые в жизни слышала, как муж хвалит жену.

— Вот то-то же! Увидел ее в крестном ходе — и все, пропал! Жить без нее не могу! Тут же сваху заслал — беру, сказал, без приданого, да еще и младшей сестрице приданое дам, да еще и братцу от моих щедрот перепадет. Вот как жену-то любить нужно, поняла, Настасья? Я так думаю — не то что в Вологде, во всей Москве такой красавицы, такой лебедушки нет. А она — моя!

Настасья только вздохнула — ее так никто не любил. И тут же Акулина и сенная девка Глашка подхватили ее узлы, повели ее с дочками наверх, в горницу, не слишком просторную, зато теплую, и там стояла кровать, на которой лежали перины чуть ли не в аршин толщиной. На этой довольно широкой кровати надлежало спать Настасье с Аксиньюшкой и Дарьюшкой.

Не успела развязать узлы — Ефимья за дочками прислала: вести-де к Оленушке, пусть знакомятся, пусть играют вместе, Глашка да Фроська за ними присмотрят. А старшие тем временем в Божий храм соберутся — яйца, пасочки да куличи святить.

Настасья кое-что припасла к Светлой Пасхе, но все впопыхах оставила Авдотье. Тут зато и ей, и дочкам дали яйца, дали три куличика, потом все вместе, Ефимья с Оленушкой, Настасья со своими, а также Акулина, без которой Ефимья шагу не смела ступить, в каптане поехали в Успенский храм, их сопровождали четверо — Андрюша, двое конных молодцов и еще здоровенный детина, прозванием Недорез, служивший у Анисимова на складе. Недорез этот мог бы, пожалуй, сорокаведерную кадь с зерном поднять и в охапке унести, за непомерную силищу его и держали. Правил возником звероподобный кучер Корнило — из тех молодцов, что кочергу узлом завязывают.

У входа в храм уже стояли деревянные столы для припасов, один из молодцов Анисимова, Епишка, нарочно держал место и всех богомольцев отгонял — негромко, но сурово. Недорез проложил женщинам дорогу и бдительно охранял их от всякого, кто мог толкнуть. Детей он и Андрюша взяли на руки — как бы их не затоптали. Дарьюшка и Аксиньюшка, глядя сверху на длинные столы, от восторга и думать забыли, что братец пропал: столько народа, столько всякого добра на тех столах, и батюшка благословляет, и брызги святой воды с кропила на всех летят, хорошо!

Настасья подумала: «Господи, как же мы в Москве-то жили, коли дочки впервые в Вологде увидели, как пасхальные припасы святят…»

И весь вечер, и всю ночь молилась Настасья о сыне. В крестном ходе шла — только о нем и думала. Звала на помощь Богородицу, звала всех святых угодников. После праздничной службы поехали в анисимовский дом, где все уж было готово, чтобы разговеться. Сам купец из своих рук всем чарку подносил и деньгами жаловал, от старших приказчиков до конюшонка Федьки, что служил за корм и одежду.

Наконец, устав до полусмерти, Настасья ушла в свою горенку, раздела дочек, а сама стягивала с себя кортелю уже в полусне.

Наутро началась ее служба — несложная, смотреть за детьми, рукодельничать и занимать разговорами Ефимью. Настасьины дочки с Оленушкой поладили, вот только когда Акулина принесла кубарь и пустила его вертеться на полу, возник спор — кому первому его кнутиком подгонять.

А Настасья то и дело обращалась к Господу с мольбой: Господи, сыщи мне Гаврюшеньку.

Через два дня за ней прислал Артемий Кузьмич. Она, разволновавшись и спеша на зов, чуть с лестницы не слетела. И привели ее в те сени, где она уже побывала однажды, смертельно перепуганная.

— Ну, Настасья, радуйся — отыскался сынок! — сказал купец. — Он допоздна засиделся у отца Памфила, боялся, что дед прибьет. А домой шел медленно, очень ему не хотелось домой. Тут он и увидел у реки людей, что собирали на льду обоз, чтобы до рассвета выйти в путь. И они его заметили, спросили, кто таков. Слово за слово — ушел он с тем обозом. И искать его теперь нужно будет через две седмицы в Холмогорах. Мои молодцы нашли бабу, которая мужа снаряжала и все это видела. Теперь слушай, Настасья. Когда сын вернется — слова ему поперек не скажи. Вернется не таков, каков раньше был. И коли дед руку на него поднимет — благослови того деда печным ухватом, дозволяю!

Анисимов расхохотался.

— А свекор-то мой? — спросила счастливая Настасья.

— А кто его знает. Про свекра мои молодцы не узнавали. Может, погнался за внуком, может, и теперь еще гонится. Одно скажу — мужики, что идут с обозом, твоего парнишку ему не выдадут. Это в Москве Деревнин — подьячий, а тут он — пустое место. Пусть благодарит, коли не поколотят. Тут — север, нравы простые, вежеству у медведей учатся.

И вдругорядь купец расхохотался.

Настасья вдруг поймала себя на чувстве острой зависти к Ефимье: хорошо, должно быть, за таким веселым и щедрым мужем!

И дала она себе нерушимое слово: никогда больше своего Гаврюшу деду в обиду не давать. Проснулась в душе неслыханная отвага — свекор ей более не указ!

— Да вот, медведи! — вдруг вспомнил Артемий Кузьмич. — Не знаю — за ними послано, или в суете забыли? Что так глядишь? То плясовые медведи, которых скоморохи водят. Хочу свою Ефимьюшку потешить. Сядете с ней завтра на крыльце, посмотрите, посмеетесь, и деткам — радость.

Мамка Акулина, что смирно стояла в углу сеней во время этой беседы, усмехалась, а потом сказала:

— Ты, свет, Артемия Кузьмича вперед слушайся, он дурному не научит.

— Теперь ступайте, — велел купец. — И ты, Акулинка, не допускай, чтобы Ефимья на поварне околачивалась! И без нее все пожарят и испекут. Нечего ей руки пачкать, да и косы дымом провоняют.

Акулина молча поклонилась и увела Настасью, которая еще не понимала переходов между теремами.

— Досталось тебе, поди, от свекра, — сказала она. — А ты не горюй, коли он и вовсе не сыщется. Пойдем в светлицу! Там посидим до обеда. И ты нам с Ефимьюшкой расскажешь про свое житье-бытье. Да не бойся! Ты нашему хозяину полюбилась, он тебя к свекру уж не отпустит, а пожелает — из своего дома замуж отдаст.

— Не хочу я замуж, — ответила Настасья, а в светлице Акулина, продолжая начатый разговор, стала расспрашивать, каково жилось в замужестве, да всегда ли свекор был таков, да сильно ли его боялся Гаврюша.

— Нет, они часто вместе сиживали, он приказывал Гаврюше книжки себе читать, даже толковали о божественном, — отвечала Настасья.

— Так что в Москве они ладили?

— Как не ладить.

— И сынок не боялся ему о своих делах рассказывать? С кем на дворе играл, кого видел, что слышал?

— Да он, поди, и не спрашивал…

Ефимья, занятая разбором ниток для вышивания, кашлянула.

— Питье мне подай! — велела она мамке. — Да не с холода!

Голос был внезапно злой. Настасья даже сжалась — вдруг поняла, что норов у Ефимьи не ангельский. А когда Акулина ушла, Ефимья сказала:

— Ты бы, свет, поменьше с ней о своих домашних делах говорила. Растрезвонит на всю Вологду.

Это был не совет, а приказ.

Артемий Кузьмич, отпустив женщин, кликнул своего подручного Андрюшу. Тот занимался устройством обеденного стола — были званы знатные гости, и русские, и англичане. Нарочно были куплены овцы, чтобы забить накануне пира и приготовить древним способом легкое — англичане такого, может, и не пробовали никогда, надо ж их потешить. Самых крепких кухонных мужиков приставили к делу — вдувать в окровавленные легкие через особую трубку смесь из яиц, молока и муки, чтобы потом все это запечь. Куря верченое да заяц с лапшой заморским гостям, что не первый год в Московском царстве, уже знакомы, а удивить надобно!

Убедившись, что на поварне все приставлены к делу и кушаний столько, что на три часа с лихвой хватит, Артемий Кузьмич пошел к себе в светлицу. Там уже сидели трое гостей — братья Гречишниковы, Кузьма, Мартьян да Степан. Нужно было побеседовать с ними о важном деле.

Братья принарядились — надели кафтаны на собольих пупках, меж полами которых были видны дорогие шелковые зипуны, и те кафтаны были не до самых пят — а открывали прекрасные, расшитые золотом, сапоги. Они знали — званы не просто так, попировать, упиться романеей, кинареей, мармазеей, мушкателем, ренским и прочими заморскими винами, потом отбыть домой, туго соображая из-за переполненной утробы. Кузьма первый вступил в осторожные переговоры с Анисимовым, а когда приехали Мартьян со Степаном, стало ясно — нужны переговоры более основательные.

— Челом, Артемий Кузьмич, — сказали братья, встав и поклонившись — не то чтобы в пояс, но и не совсем небрежно.

— Садитесь, гости дорогие, — ответил Гречишниковым Анисимов. — Я уж велел подать по кубку славной романеи, да и закусить, чем Бог послал, чтобы дожить до обеда!

Он рассмеялся, гости — тоже.

— Для доброго знакомства и дружества прими, Артемий Кузьмич. — Мартьян подал ему полуведерную дорогую ендову, вывезенную из Москвы, с тонкими узорами по серебряным бокам.

— Благодарствую. Сегодня же и обновим.

Анисимов поставил ендову на стол, крытый скатертью вишневого бархата, сам сел на стул и расположил немалое чрево на коленях.

— Я сегодня уж посылал своего Епишку к воеводской избе, узнавать, нет ли вестей из Москвы. Так нет же! А войско, в которое мы столько денег вбухали, уже должно подойти и встать у стен. Мартьян Петрович, Степан Петрович, вы недавно с Москвы, что там о Прокопии Ляпунове говорят?

— Молятся за воеводу, чтобы ему скорее Москву взять, — ответил Мартьян Петрович. — А говорят так: хотя Ивашка Заруцкий и привел своих казаков, да веры ему нет, и даже ежели ратники Ляпунова и Заруцкого возьмут Москву — тут-то и начнется потеха. Знаешь ведь, за кого стоит Заруцкий.

— За Маринку.

— За Маринку, которая, все помнят, венчалась на царство. А она нам не надобна. Маринка снова поляков приведет с их польскими попами.

— Сказывали, сынишка ее в православие крещен, — заметил Артемий Кузьмич.

— Может, и так, я у купели не стоял. Но, знаешь ли, два медведя в одной берлоге не уживутся. Тем, кто за Ляпунова с Пожарским, за православие, и тем, кто за Маринку с воренком и католических попов, в Москве тесно будет. Так умные люди говорили, когда я с Москвы съезжал, вот и Степан не даст соврать.

— Так я и думал… Но, братцы вы мои, не все так плохо, как вам сейчас кажется! — воскликнул Анисимов. — Наказал нас Господь, послал скорби нашему царству, но пока что мы, купечество, лишь деньги на ополчение потратили. Может, все еще к нашей пользе обернется. И деньги мы вернем себе с лихвой, коли будем умны.

— Как это? — чуть ли не хором спросили Гречишниковы.

— Когда медведи за медведицу дерутся, мешать им нельзя — как раз и тебя задерут. Надобно, чтобы они друг друга подрали, да и подохли. А медведица тому косолапому достанется, что взлез на сосну и оттуда на побоище глядел. Поняли?

— Кажись, поняли… — сказал Кузьма Петрович.

— Я Пожарского знаю, неподкупен и упорен до дурости. Присягал царю Василию — и никак от той присяги отстать не может. Так что, взяв Москву, он и Ляпунов не допустят, чтобы Заруцкий Маринку туда привез, и с воренком вместе. Тут-то медведи и сцепятся…

— Дело говоришь… — помолчав, сказал Мартьян Петрович. — Да только пока от той медвежьей драки предвижу для Москвы окончательное разорение, хоть домой не возвращайся.

— А хотел бы вернуться — чтобы все, как при покойном государе Борисе, и лавки богатые в Гостином дворе, и в боярских палатах ты желанный гость? Да что ты так уставился? Царь Борис был не дурак, только его Господь наказал, а за что — нам невдомек. Может, и впрямь велел убить бедного царевича Митеньку, а может, и нет — темное это дело…

Вошел подручный Андрюша, за ним благообразный отрок с подносом, на подносе четыре винных кубка, следом еще отрок, в новехонькой рубахе, с другим подносом, уставленным плошками.

— Для чего ему было младенца убивать? Младенец ему не мешал. У того Митеньки прав на престол не было, да и не знал никто тогда, что Ирина Годуновых сына государю Федору никогда не родит, — напомнил Кузьма Петрович. — Остался бы тот несчастный царевич жив — и не получили бы мы себе на головы самозванца, проклятого Расстригу. И не обморочил бы он нас!

— Да, смерть младенца Борису вовсе не была нужна. Он был умен, знал — его тут же и обвинят, — согласился Анисимов. — Семейко, Жданко, ставьте угощение на стол да и убирайтесь. Что там, Андрюша?

— Стол уж накрывают. Угощайтесь, не побрезгуйте. — Андрюша поклонился Гречишниковым в пояс.

— Вот мой самый верный человек, — сказал Артемий Кузьмич. — Дальняя родня, я его пригрел и к себе приблизил. Вы, братцы мои, его своей милостью не обделяйте. Он второй год вдовствует, женить его хочу. Слыхано, у вас младшая сестрица на выданье? Андрюша — моего покойного деда племянник по второй жене. Коли сговоримся — породнимся!

Предложение было неожиданное и очень лестное.

— Сестрицу мы привезли, — на правах старшего ответил Кузьма. — И ни с кем она пока не сговорена. Да только она у нас перестарочек, двадцать третий годок пошел. И прямо скажу, отчего жениха до сих пор не сыскалось, врать тебе не стану. Тоща больно, хворь у нее какая-то, сколь ни кормили — дородства не прибавляется, хоть убей. А свахи, сам знаешь, хитрые пошли — понимают, что к ним могут для смотрин другую девку вывести, как-то прознали про беду, на всю Москву растрезвонили.

— И точно, что беда, — согласился Анисимов. — Что, Андрюша, возьмешь тощую?

— С Божьей помощью откормим. Тоща она в девках, станет бабой, родит двух или трех — расцветет, похорошеет, — сказал Андрюша.

— Так что — по рукам?

Братья переглянулись.

— Ты ж ее не видел, и никто ее пока не видел, — за всех ответил Степан. — Присылай сваху, пусть поглядит…

— А чего глядеть, коли братья согласны? — весело спросил Артемий Кузьмич. — За приданым мы не гонимся, а с вами, братцы вы мои, породниться желаю. Так-то! Тебе чего, Епишка?

В светлицу заглянул маленький человечек, рыжий и с узкой долгой бороденкой.

— Гости прибыли, Артемий Кузьмич. Немчины, а следом за ними — Акишев с попом Митрофаном.

— Бегу, бегу! Сам должен встретить на крыльце! — воскликнул Анисимов. — Что мне чваниться, все и так мне цену знают!

Он неожиданно ловко вскочил, схватил кубок, выпил половину и чуть ли не побежкой удалился, Андрюша — следом.

— Вот те раз… — сказал братьям Кузьма Петрович. — Ну, стало быть, идем в столовую палату. Я тут уже бывал, знаю, как пройти. Ты что, Мартьянко?

— Знал ведь, что мы Танюшку не можем с рук сбыть, — тихо ответил Мартьян Петрович. — И что у нее кровь горлом порой идет — тоже, поди, знал. А вот зачем-то нужно ему с нами породниться…

— Хитер, — согласился Кузьма Петрович. — И разговор о Заруцком затеял неспроста. Пейте, братцы, а то нехорошо угощеньем брезговать.

— Он правду говорит, — добавил младший, Степан. — Заруцкий и наши воеводы передерутся, да так — пойдут клочки по закоулочкам.

— Стало быть, наш хозяин собрался половить рыбку в мутной воде, — сделал вывод Мартьян Петрович. — А что, Кузьма, ты тут уже давно, так не было ли раньше речи о нашей Татьяне?

— Сдается, он лишь теперь до этого додумался. Для чего-то мы ему нужны. И Акишев нужен — он при всех Акишеву денег дал на поновление Ильинской обители.

— И Ульянов… Голову на отсечение — это он сейчас прибыл, — сказал Мартьян Петрович.

Он оказался прав. Англичанин, как всегда — в русском платье, при нем еще один англичанин, не так бойко говоривший по-русски, но тоже в долгополом кафтане, и при них третий, того же роду-племени, и тоже одет так — от вологодского купца не отличишь. Этот русскую речь знал куда хуже, и Ульянов потихоньку перетолмачивал ему, о чем говорилось за столом, и подсказывал, как себя вести.

А речь шла о покойном царе Борисе, роду Годуновых. И о другом покойнике — государе Иване Васильевиче. Вспомнили, как он хотел жениться на племяннице английской королевы. Дело давнее, и тогда царская затея вызвала у всех недоумение, многие втихомолку посмеивались.

— Вот мы тут зубы скалим, а это было бы мудрое решение, — сказал Анисимов. — Союз между великими державами иначе не скрепишь. А был бы он сейчас так скреплен — многих бед удалось бы избежать.

— Тогда, поди, Бориска Годунов на трон бы не взобрался — был бы кроме царевича Федора и другой наследник, порфирородный, а не то что царевич Митенька… — заметил Акишев. — И никому бы в Варшаве на ум не взбрело подсовывать нам Расстригу с его польской девкой и польскими попами.

— Этого птенчика в Речи Посполитой высидели, да яичко-то на Москве снесли, — сказал Артемий Петрович. — Царь Бориска неспроста род Романовых чуть не под корень извел — они Расстригу прикармливали, когда его еще только Гришкой Отрепьевым звали.

— Хотел бы я знать, чей он сын, раз Романовы о нем еще при Борисе пеклись… — Акишев обвел взором всех гостей, но ответа не получил. — Да, все вкривь пошло после смерти Ивана Васильевича. А взял бы за себя ту английскую девку…

— Эх… — чуть ли не хором вздохнуло купечество.

— Да, это было бы разумно, — согласился Мартьян Петрович. — И английская королева не допустила бы, чтобы у нас началась смута. Вы, английские купцы, для нас и теперь главная опора, без вас сидели бы мы в это смутное время на тюках с товаром и слезы лили.

— Ты, Мартьян Петрович, может, не знаешь, а мы у вас и свои мастерские уже издавна заводим, — сказал Иван Ульянов. — Ты другим товаром торгуешь, потому не любопытствовал. Будет досуг — загляни к нам на канатный двор. Один у нас — тут, в Вологде, другой — в Холмогорах. Мы своих мастеров привезли, и когда откроется в мае морской путь — и других привезем. Ваша конопля, наше уменье — и товар на все страны славится.

— А уж мы вас без конопли не оставим, — пообещал Олизарий Белоусов, которого позвали в гости вместе с его старым отцом — Трофимом Данилычем, Митькиным покровителем. — По всем городам лучшую соберем.

— Да, так и есть — в это смутное время надобно нам биться плечом к плечу, словно ратники. Не будет торговли — не будет и Московского царства, — уверенно заявил Анисимов. — И тут нам надобно всем вместе держаться.

— Мы-то держимся, а бояре с князьями? Они там у себя, в Москве, того гляди, сами Маринку на царство призовут! — выкрикнул до того сидевший неприметно купец черной сотни Григорий Андреев. — И никто им не указ!

— Ан нет! — возразил Анисимов. — Получили мы весточку из Москвы. Есть бояре, которым эта чехарда надоела — то тебе Расстрига, то Расстрига помер, то Расстрига воскрес, то Расстригу касимовские татары зарубили, то Шуйского посадили на трон, то Шуйского скинули, то вообще трон без государя, то вдруг Маринка воренка рожает! От кого — неведомо! Есть князья и воеводы, что готовы навести порядок! И они понимают — сами мы не справимся, помощь нужна. И знают, откуда помощи нужно ждать, когда не будет дураками полоротыми и простофилями!

— Я видел то московское послание, — подтвердил Ульянов-Меррик. — Послание тайное, но у стен, как вы говорите, есть уши… Оно будет отправлено в Англию, в Белый замок. Не стану называть имен, скажу — удалось еще получить тайные письма от двух воевод, что сейчас сидят в Сибири, из Тобольска и из Тюмени. Их при вашем Расстриге из Москвы выкинули в Сибирь, сослали на воеводство, их род чуть не весь истребили, а они готовы постоять за правое дело.

— Кто ж это? — шепотом спросил Степан Акишева.

— Годуновы… Царя Бориса родня… Матвей да Никита…

— Бориса теперь многие добрым словом поминают. Бог ему судья, коли в чем согрешил, а я его судить не намерен, — сказал Анисимов. — Если Годуновы вернутся — Москва их признает и послушает. О прочих боярах и князьях — тс-с-с! Годуновы-то далеко, до них поди доберись, а прочие — близко, и время такое, что могут и порешить. Да что это я о смертоубийстве — за столом? Кушайте, гости дорогие!

— У латинян есть поговорка — «суб роза диктум». Означает — под розой сказано. Они розу на потолке рисовали в тех комнатах, где тайные разговоры вели. Чем мы хуже? Вот почтенный наш Артемий Петрович, которому я про это рассказал, тут же и распорядился, — Ульянов-Меррик указал на потолок.

И точно — там был недавно наклеен кусок холста, на коем намалевано нечто вроде большого капустного кочана приятного персикового цвета.

— Да уж не выдадим, — вразнобой ответили гости. И более о дружбе с англичанами речи не было, а шумно и весело обсуждали достоинства бараньего легкого, взрезали отваренные с пряностями бараньи головы, щедро сдабривали их тертым хреном, смешанным со сметаной, делились друг с дружкой лакомыми кусочками.

Хорошо было застолье! Посреди стола стояла здоровенная, пуда в полтора, сахарная голова — не для того, чтобы ее есть, а пусть все видят — привозной тростниковый сахар хозяину по карману. На блюдах лежали, источая дивные запахи, тетерева под шафраном, лососина с чесноком, зайцы в рассоле, рябчики со сливами, гуси с пшеном. С пылу с жару внесли высоченные кулебяки, одна — в восемь ярусов, другая — в двенадцать. И чего только не было в слоях начинки — мясо всех видов, гречневая каша, рубленые крутые яйца, рыба сушеная и рыба вареная, грибы грузди, грибы рыжики, белые грибы, вязига! Артемий Кузьмич сам со смехом взрезал толстую кулебяку, сам выкладывал на серебряные тарелки сочные ломти, благообразные отроки в желтых атласных рубахах, Семейко и Жданко, обносили гостей. И хозяин заранее предупредил своего Епишку: пусть бы на поварне уже начинали печь сладкие оладьи и готовили блюда с пряниками — раздавать гостям при уходе. Что за хозяин, коли не умеет одарить гостей? Каждый пряник весил чуть ли не четверть пуда. А как иначе? Нельзя, чтобы говорили: Анисимов-де пожадничал.

Тот же Епишка унес почти не тронутое блюдо с рябчиками в покои Ефимьи Савельевны — потому что красавицу-жену следует баловать и ублажать. Туда же были отправлены и другие кушанья с пиршественного стола.

Сидя во главе стола, Артемий Кузьмич оглядывал собравшихся и чувствовал себя воеводой. Это было его войско, еще не во всем покорное, но придет срок — деньги этих людей соберутся в одних руках. И вот они, эти руки. Рать, в которую купец, как в выгодное дело, вложит немалые тысячи, принесет прибыль. А когда английские купцы получат доподлинную власть — они приведут в Архангельский острог корабли, много огромных кораблей, они получат то, о чем давно мечтали, — северные украины Московского государства. Вот тогда-то и начнутся настоящие дела! И не десятки, а сотни тысяч будут у Артемия Кузьмича в обороте! Он представил себе это зримо: золотые монеты, лежащие кучей, вдруг сливаются вместе, образуя сверкающий струг под парусом, и тот струг идет по золотой реке…

Анисимов с большим удовольствием смотрел на свой пир. Ему нравилось, что молодой англичанин громко переговаривался со Степаном Гречишниковым, нравился ему и другой заморский гость — у себя на родине того звали Артур Эдвардс, но в Вологде он откликался на Арсения Ивановича.

И хвалил себя Анисимов за то, что удержался и не стал обсуждать наиважнейший вопрос о будущем государе. Были у него по этой части свои соображения, были…

Но до поры следовало их держать при себе. Даже с Ульяновым-Мерриком не говорить — хотя тот, похоже, все понимал и рассуждал точно так же.

Уж если нет прямого наследника ни у одного у покойных государей, а кого-то же на трон сажать надо, то будет созван Земский собор. Собор же тем хорош, что приедет в Кремль под тысячу человек от всех городов, будет много крика, даже визга, а когда крикуны охрипнут, умные люди сумеют преподнесли этой разномастной толпе единственно верное решение.

Умные люди…

Письмецо-то московское великие перемены сулит…

Анисимов держал при себе ловкого человека, служившего когда-то в писцах вологодской казенной избы, тот человек умел подделывать любую руку, хоть бы и по-персидски было накарябано, и печати подделывать умел. Артемий Кузьмич еще не принял важного решения, но человечек уже был наготове.

И невольно вспомнил Анисимов ту дуру-бабу, что привезла тайную грамотку. И соврать-то не умела! Что ей стоило сказать: встретила в церкви куму, кума попросила малый гостинчик свезти в Вологду, как не помочь! Теперь же из-за нелепого бабьего вранья мог всполошиться Деревнин, а он когда-то был мастер вести розыск. Он, когда внучек рассказал ему, что баба тайно бегала в Успенский храм с каким-то сверточком, явно подумал: коли тайно, коли врет, значит, дело неладно. И мог ведь прийти в воеводскую избу — там бы старого подьячего и приняли, и выслушали. Может, и знакомцы бы у него там сыскались. Сколько же было суеты из-за дуры-бабы!

Но, кажись, обошлось. И парнишка тот уже никому ничего не скажет, и Деревнин, похоже, замолчал навеки. А другая дура, Настасья, под присмотром и никому не проболтается.

И ничто не помешает умному и тонкому замыслу.

Епишка, встав так, что видел его один Артемий Кузьмич, поднес палец к губам, что означало — кто-то прибежал с тайным известием. Анисимов с трудом поднялся — и неудивительно, коли три часа есть да есть без продыху! — И вышел к подручному.

— Васька из Насон-города прибежал. У воеводской избы столпотворение. Сказывали — прискакал человек из Ярославля. Москва горит, поляки подожгли. Он все ждал, скажут ли еще чего, не дождался…

— Слава те Господи, началось… — прошептал Анисимов.

Глава 7

Прибавление в дружине

Чекмай взял у Глеба небольшие листки сероватой рыхлой бумаги, на которой иконописец делал наброски, и вычертил то, что человеку постороннему показалось бы червяком, ползущим меж камней и травинок. А это было изображение реки Вологды — насколько Чекмай мог ее видеть сверху, от Софийских ворот.

— А может, сразимся в шахматишки? — в который уж раз спрашивал Митька.

— Поди ты к монаху в дыру, — равнодушно отвечал Чекмай.

Если Настасью убедили, что сын убежал с обозом, а обоз часть пути мог пройти по льду, то не снабдили ли этим же враньем Деревнина? Старый подьячий мог добраться до отца Памфила, накричать на него: мол, куда внука девал, — а дальше как-то вышло, что старый батюшка раздобыл лошадь с санями, и оба они, подьячий и священник, пропали. Они могли пойти вдогонку за обозом. Обоз плетется неторопливо, мужики берегут лошадей, а Деревнин и отец Памфил могли поехать ходко. Где же они нагнали обоз и убедились, что Гаврюшки там нет? И неужто подрались с обозными мужиками? Если нет — что означала мерзлая кровь в санях?

Гаврюшка тем временем затосковал. Была бы у него теплая одежонка — сбежал бы. Но шубейка и сапоги медленно влачились подо льдом к Сухоне. Морозец же в Вологде был — не чета московскому. И сильно боялся Гаврюшка, что придется сидеть в Глебовой избе до лета.

Он не понимал, отчего его не хотят вернуть матери и деду. Даже не думал, что так заскучает по матери. Да и дед — как ни крути, а родной.

Так что стоял Гаврюшка за спиной у Глеба, глядя, как тот проходит белильцами по лику святого угодника, отчего лик оживает. При этом Глеб вполголоса напевал духовный стих:

— Не унывай, не унывай, душе моя, уповай, уповай да все на Господа, на Пречистую Матерь Божию, еще на Троицу да нераздельную…

— Ох, Глебушка, помолчи, Христа ради, — взмолилась Ульянушка. — От твоего пенья у меня, того гляди, молоко в крынке скиснет.

— Коли мое пенье имеет такое свойство, так замешивай тесто на хлебы, скорее взойдет, — отбрил любимую жену Глеб, и она рассмеялась.

Гаврюшка вздохнул — он ни разу не видел, чтобы мать смеялась при отце, да и при деде, коли случалось что потешное, только рот ладошкой прикрывала.

— Нужно ехать, — вдруг сказал Чекмай. — Пока обоз, за которым старый дурень погнался, совсем далеко не убежал. Нужно старого дурня изловить! Коли он еще жив.

— Коли он погнался за обозом. А могло быть иначе, — заметил Глеб.

— Зачем придумывать два вида вранья, если одно можно использовать дважды? Враньем про обоз успокоили дуру Настасью и им же выманили из Вологды Деревнина. Ульянушка, я пойду лошадь с санями искать, к обеду не жди. Митька, собирайся, поедешь со мной.

— Я?..

— Ты. Вдвоем — лучше. А нападем на след да найдем Деревнина — я с тобой целый вечер в шахматы играть буду, вот те крест!

Чекмай перекрестился.

— И точно придется тесто ставить, — сказала Ульянушка. — Что-то же нужно вам в дорогу дать.

— Не успеешь. Собери, что там у тебя осталось. Митя, пока я буду лошадь добывать, сбегай на торг! Вот тебе четыре… нет, шесть копеек! Набери пирогов!

— А лошадь брать вместе с кучером? — разумно спросил Митька.

— А тебе никто не доверит, тебя тут не знают. Это отцу Памфилу могли лошадь с санями доверить… Одевайся, живо!

Когда Чекмай и Митька ушли, Глеб, почесав в затылке, спросил Гаврюшку:

— Мог ли твой дед вдруг в погоню кинуться? Ты его лучше знаешь…

— Раньше — мог, — ответил Гаврюшка. — Пока служил в приказе. К нему приходили давние приятели, вспоминали, как розыск вели, я слушал. Мог! Однажды даже человека убил — дубинкой по голове треснул. Это когда он Мартьяна Петровича спасал. Про это я знаю. Может, и еще кого-то убивал, но про то не говорил… И еще, знаю, было — они с земским ярыгой Вахромеем Коньковым в голодный год у лихих людей бабу отбили, она своим полмешка зерна раздобыла и несла, дура, открыто! Она потом благодарить приходила.

Вспомнил Гаврюшка и другие похождения Деревнина в пору приказной службы.

— Это и хорошо, и плохо, — сказал Глеб. — Хорошо, что он у тебя бывалый, опытный. Плохо, что он, возгордившись былыми подвигами, решил, будто и теперь может так же вести розыск, как тридцать лет назад.

— Господи, хоть бы дед Чекмай его отыскал!.. — взмолилась Ульянушка. — Пойти кур посмотреть, что ли? Может, хоть яички в дорогу сварить?

— Толокно им отдай, — посоветовал Глеб. — Помнишь, как мы, когда сюда бежали, толокно водой разводили и ели? Казалось, ничего слаще и быть не может…

Ульянушка улыбнулась, вспомнив тот отчаянный побег.

— А я хоть бы и всю жизнь толокно ела, лишь бы с тобой, — ответила она.

— Погоди, обживемся как следует в Вологде, меня все узнают, я на обитель потружусь, хорошие деньги появятся, наймем бабу на черную работу.

— Старую!

— Понятное дело, старую!

Гаврюшка сел на лавку, приготовился скучать — охота ему была слушать глупости, которые говорят друг другу Глеб и Ульянушка. Если бы раздобыть одежонку и хоть лапти с толстыми суконными онучами — можно было бы пойти погулять, найти ровесников, в свайку хотя бы поиграть. А так — дозволялось лишь выскочить босиком на огород, до ветра, и сразу же назад.

Пришли разом Чекмай и Митька. У Ульянушки уже был наготове мешок с припасами, сунули туда и то, что Митька с торга приволок.

— Господи благослови! — Чекмай перекрестился на образа. — Молись за нас, Глебушка, чтобы отыскали этих двух старых сумасбродов живыми. Митька, перекрести лоб да тащи мешок к саням.

Митька успел прихватить с собой узелок, в котором лежали кубики — для игры в кости и для игры в зернь. А вот Чекмай вооружился старым бердышом, дубинкой, кистенем и еще польской саблей-карабелей с хорошим турецким клинком. Так-то он, выходя из дома, ее к поясу не привешивал, да и смешно — сабля поверх тулупа. А вот теперь достал из угла, где лежало его имущество, и по тому, как его ладонь легла на рукоять, всякий бы догадался: сабельный бой для молодца — дело привычное.

Еще были у него две пистоли, немецкой работы, с порохом и всем нужным прикладом. Их Чекмай тоже взял: на исходе зимы в лесу можно напороться на оголодавшую волчью стаю. Ежели пристрелить вожака — стая, скорее всего, уйдет.

Обозы, уходившие к Холмогорам и далее, к Архангельскому острогу, были хорошей добычей для лесных налетчиков, и потому все мужики, собравшись в путь, вооружались. А налетчик — такая скотина, что, не сладив с обозом, может напасть и на одинокого путника, убить ради потертой шубы да дырявых портов.

Еще нужно было быстро изготовить факелы — намотать на палки пропитанные хоть постным маслом тряпицы и куски войлока, коли нет в хозяйстве сосновой смолы.

У ворот ждал извозчик, молодой статный парень по имени Меркурий. Глеб, выйдя проводить друга, а заодно и свежим воздухом подышать, оценил и извозчика, и его саврасую лошадь. Чекмай и в конских статях разбирался — выбрал крепкого мохноногого конька, невысокого — в холке менее двух аршин, с длинной спиной и короткой шеей, непохожего на персидского аргамака, но прекрасно приспособленного для службы в северных краях.

Сани выехали на лед Вологды и понеслись!

Дорога была уже наезженная, извозчик знал, где можно спрямить путь, поднявшись на берег. Чекмай внимательно следил, что делается по правую руку, Митька — что по левую.

Чекмай объяснил Меркурию его задачу, и первая остановка была версты за три от Насон-города, во Фрязинове. Там, подъехав к берегу, окликнули игравших детишек, спросили, не подобрали ли поблизости двух стариков, одного высокого, другого низенького. Подошла баба, забеспокоившись, что чужие говорят с детьми, побожилась — ни живых, ни мертвых стариков никто тут не видал. Поехали, стало быть, дальше. Верст примерно шесть по обе стороны реки тянулись леса. Никаких признаков жилья не было. Потом обнаружили обнесенную тыном избушку, при которой были сарай и банька.

В избушке жил человек, малость утративший человеческий облик, — косматый, завшивевший, с бородой по пояс. Он промышлял лесными дарами — ягодой, грибами, знал, где растет лещина, также он ставил силки на мелкую дичь. Урожай и добычу относил, а зимой отвозил на санках во Фрязиново знакомому купчишке, тот его снабжал крупами, сухарями, прочим продовольствием.

Сперва он видеть никого не желал, кричал из-за тына, чтобы убирались к бодливой матери, потом снизошел и сказал, что не то что старцев — человечьих следов, кроме своих собственных, в последние дни в лесу не видел. А снегу — выше колена, пройти по нему, не оставив следа, — это нужно Божьим ангелом быть, а не человеком.

Делать нечего, покатили дальше.

Меркурий знал, когда можно выехать на берег, а кабы и не знал — следы на реке подсказали бы. Но предвидеть появление огромного лося, старого самца с великолепными рогами, и при нем лосихи Меркурий не мог.

— Останавливай лошадь, не двигайся, — тихо приказал Чекмай. — Молчите все, Христа ради…

Огромные звери постояли, принюхиваясь и прислушиваясь, потом ушли в чащу.

— Бог уберег. Лось осенью опасен, копытом может волку голову пробить. Наше счастье, что видит он плохо, — объяснил Чекмай.

— А ты почем знаешь? — спросил Меркурий.

— Со своим воеводой на большую охоту выезжал, старые звероловы много чему учили. Едем благословясь.

— Ты, дедушка, собрался искать иголку в стоге сена, — заметил недовольный Митька.

— Я душу человеческую собрался искать. Меркушка, вон, видишь, свежая колея? Недавно ехали, снегом еще не замело.

— Дале не поеду. Не хочу назад впотьмах возвращаться.

— Ну и дурак. Волков есть чем распугать. А деньги хорошие заработаешь.

— Меркуша прав, — вмешался Митька. — И так бог весть куда заехали. А, кажись, смеркается.

— Смеркается! Это тебе лес, тут ели небо застят, выедем на реку — снова будет ясный день, — буркнул Чекмай.

— Я ночью ездить не нанимался! — почуяв поддержку, воскликнул извозчик.

— Алтын сверху! — посулил Чекмай. — Нет? Алтын и копейку? Два алтына?

Это были хорошие деньги для вологодского извозчика, которого подряжали за деньгу с полушкой проехать из Верхнего посада, с самого верха, где Успенская девичья обитель, в Козлену. Но Меркурий оказался пуглив, как девица, и ему уже стали мерещиться волки вперемешку с налетчиками. Чекмай его понимал — не хочется отдавать волкам такого славного конька. Но продолжал настаивать на своем, и они действительно проехали вперед еще около версты.

Митька начал ныть и чуть ли не хныкать. Чекмай накинулся на него: он должен был срядиться с Меркурием так, чтобы ехать и ехать, а не ворочаться назад, когда начнет темнеть. Митька оправдывался: Меркурий-де его неправильно понял, а он сам неправильно понял Меркурия. Извозчик тоже взбунтовался: не желает ехать ночью, да и коня покормить нечем.

— Как это нечем? — возмутился Чекмай. — Может, прикажешь подать ему овес в золотой кадушке, поливши медовой сытой? А может, поднести ему с поклоном ендову романеи? Мы в лесу, тут хвои на сто табунов хватит!

— Хвои? — удивился Меркурий. — Нешто кони ее едят?

— А ты не знал? Митька! Ступай, срежь пару веток в молодом ельнике! Господи Иисусе, что за люди…

Саврасый конек с такой радостью сжевал странное угощение, что Меркурий позволил себя уговорить еще на три версты. Тут Митьку осенило:

— Дедушка, а ведь дальше ехать незачем. Коли за этими двумя, подьячим и попом, увязались злодеи из Вологды, то ведь не стали их провожать до самых Холмогор. Где-то неподалеку и порешили.

Чекмай, который действительно настроился гнаться до Холмогор, удивился, но понял — Митька прав.

— Ну что же… на след мы не напали… сделали все, что могли, а на прочее — Божья воля… Ан нет! Не все! Ох, жаль, нет у меня охотничьего рога, ну да ладно…

Чекмай достал пистоль, проверил, все ли в порядке с пороховым зарядом, и внезапно выстрелил вверх. Конек вскинулся, забил в воздухе передними копытами, Меркурий заорал: он-де так не сговаривался, чтобы оглобли ломать!

— Тихо, сучьи дети! — гаркнул Чекмай.

Лес полон шорохов и звуков, иные весьма двусмысленны, и медведь в кустах может охать и стонать почти по-человечески, но медведь еще спит в своей берлоге. Так что долетевший голос мог быть человечьим…

— Митька, откуда это было? — спросил Чекмай.

— Вон оттуда, поди. Чекмаюшко, это ловушка! Тебя налетчики заманивают!

— Митя, зажигай факел!

Сомнительная радость — вспахивать сапогами нетронутый лесной снег, но Чекмай с пистолей в одной руке и бердышом в другой устремился в лес.

— Да стойте вы, оглашенные! Вон оттуда кричали! — воскликнул Меркурий.

— Э-ге-гей! — завопил что было силы Чекмай. Расходовать вдругорядь пистольный заряд он не стал.

И снова что-то слабо отозвалось. Но не эхо!

Чекмай вернулся к саням.

— Меркушка, гони вперед, — велел он. — Там еще раз позовем.

Но звать не пришлось — они увидели темное пятно на дороге, и Митька даже с перепугу решил, будто это медведь. Но это оказался подьячий Деревнин — обессилевший, с почти отнявшимися ногами, но живой.

Он кое-как, то опираясь на посох, то на карачках двигался в сторону Вологды. Все это время подьячий ничего не ел, жажду утолял снегом, а это плохое средство. Перемерзнув и оголодав, соображал он плохо, имя свое назвать мог, но объяснить, что произошло, — пока нет. Его уложили в санки, дали малый кусок пирога, потому что с голодухи нельзя сразу набивать брюхо, и во весь конский мах, а рысь у Меркурьева конька была ходкая, понеслись к Вологде. Расспрашивать старика не стали — нашли, и за то слава Господу.

Ульянушка, когда подьячего внесли, всполошилась, стала греть воду, чтобы дать ему горячие отвары трав. Она велела мужчинам раздеть старика, сама отвернулась — хоть и была замужней, а стеснялась смотреть на нагое тело. Потом она спешно приготовила жидкую пшенную кашу.

Чекмай осмотрел и ощупал ноги Деревнина.

— Вроде целы, не сломал, не вывихнул. Глебушка, Митька, помогите поднять нашего подьячего на печь! Пусть наконец отогреется.

— В мыльню бы его, — сказала Ульянушка. — Попарить, так всякая хворь сойдет.

— Кто ж это на ночь глядя мыльню топит? Завтра спозаранку сам этим займусь, — пообещал Глеб. — Надо бы бабку-знахарку…

— Не надо! — отрубил Чекмай, и Глеб все понял: весть о находке мгновенно разлетится по всей Вологде.

Гаврюшка забился в угол и со страхом смотрел на деда. Он привык видеть старика строгим и своенравным, теперь же Иван Андреич был как беспомощное малое дитя. И Гаврюшка вдруг осознал — именно так люди от старости помирают, и ему стало жутко.

Деревнин, размякнув в тепле, попросил еще кашки. И тем в Гаврюшкиных глазах стал еще более похож на дитя.

Ульянушка же обрела новую заботу: устроить всех на ночлег. Уже когда они жили в избе вчетвером, ей казалось, что места для всех маловато, теперь же их стало шестеро. Пришлось пустить в дело все войлоки, старый Глебов тулуп, даже армяк, который Глеб надевал весной и осенью, даже штуку сукна, которое Ульянушка купила задешево, собираясь шить себе однорядку.

Утром Глеб действительно истопил баню и отправил туда Деревнина с Митькой — тот где-то выучился разминать все косточки и парить до полного блаженства. Для того с лета были запасены веники — березовые, «царские» липовые, целебные крапивные. По второму пару пошли сам Глеб, Чекмай и Гаврюшка. Последней, как полагается по правилам, пошла баба — Ульянушка.

Попарившись, мужчины в ожидании хозяйки пили квас и говорили о важных делах.

Деревнин рассказал, как он отправился к отцу Памфилу искать внука, как отец Памфил поднял переполох и, прибежав в храм, стал расспрашивать тех из причта, кто там случился, о своем пономаре. Деревнин стоял поодаль и плохо видел, с кем разговаривает поп. Но кто-то навел отца Памфила на мысль, что парнишка ушел с обозом в Холмогоры; может статься, шутки ради сманили старшие парни, а может, сам вдруг пожелал. И вроде даже видели его рано утром на реке, на берегу, где сани для обоза снаряжали.

Старый подьячий признался: это было очень похоже на правду, потому что внук и в Москве-то, сидя дома, скучал, но там его хоть на двор выпускали, позволяли играть с ребятишками, а в Вологде вмиг приставили к взрослому занятию. Гаврюшка пытался объяснить, что ему в церкви понравилось, но дед велел помолчать.

Нужно было догнать тот обоз и воротить внука. Этого желали оба — и отец Памфил, и Деревнин. Вдвоем и пустились в погоню.

Кто напал в лесу на санки, в которых ехали Деревнин и отец Памфил, подьячий не понял. Но священник явно знал налетчика — увидев, принялся его ругать так, как можно ругать непутевего знакомца. За это он получил кистенем в висок. Следующий удар достался Деревнину, но прошел вскользь. Подьячего спасло то, что он, чуть уклонившись, вывалился из саней, и никто не стал проверять, жив или помирает. Налетчики, которых было двое, хлестнули лошадь Еремея, и она убежала вместе с санками, а сами они ускакали верхами.

Деревнин не понимал, что все это значит, и решил на всякий случай укрыться в лесу, подальше от дороги. Как всякий городской житель, он ходить по лесу не умел и вскоре заблудился. С большим трудом и немалое время спустя он выбрался на дорогу, однако ноги почти не слушались. Хорошо еще, что при нем остался посох — тот высокий посох, без которого пожилой человек дворянского звания из дому не выходит.

— Велик Господь, — сказал Глеб. — Ты, Иван Андреич, выменяй образ Димитрия Солунского, он у нашего Чекмая любимый святой и во всех делах помогает.

— Нет такого христианского имени — Чекмай, — ответил Деревнин. — Как тебя крестили?

— Того тебе знать пока не надобно, — ответил Чекмай. — Глеб верно говорит — молись святому Димитрию Солунскому.

— А ведь ты мне не веришь, — заметил подьячий.

— Ты не пресвятая Троица, чтобы тебе верить. Я тут по важному делу, и пока не справлюсь — звать меня Чекмаем. Вот и весь сказ.

— И космы ты отрастил. Точно ли в нашего Бога веруешь? — забеспокоился Деревнин. — Может, ты из здешних диких народов?

— Символ Веры тебе прочесть?

— Да будет вам, что это вы, в самом деле?! — вдруг заголосил Митька. — Иван Андреич, это он не со зла! Он и меня так словом припечатать может — только держись! Да что ж это, Иван Андреич?! Мы тебя из лесу вытащили, а ты нам такие гнилые слова говоришь! Да я за Чекмая!.. Я за него и на смерть пойду, коли что!

— Ого… — прошептал Глеб.

— Будет тебе, Митя, — усмехнулся Чекмай и похлопал приятеля по плечу. — Знаю, что ты мне друг истинный. А теперь давайте решать, что делать с Иваном Андреичем и Гаврюшей. Выпускать их на волю нельзя — кто пытался утопить Гаврюшку и убить Ивана Андреича, от своей затеи не отступится, и не всегда я рядом окажусь. Где-то их двоих до поры нужно спрятать…

— Утопить? Гаврюшку?.. — Деревнин впервые услышал о покушении и ушам своим не поверил. Но Митька, сильно обидевшийся за Чекмая, снова заголосил:

— Да кабы Чекмай твоего внука из проруби не вытащил, он бы уж давно рыб кормил! Да кабы Чекмай его на руках бегом сюда не принес да не кинулся отогревать, его бы двенадцать сестриц-лихоманок по сей день трясли! И в могилу бы свели, кабы не Чекмай!

Деревнин повернулся к внуку, что сидел возле рабочего стола Глеба и втихомолку пытался изобразить угольком на четвертушке бумаги человеческое лицо.

— Гаврюшка! Что еще за прорубь?!

И Гаврюшка честно рассказал о событиях той ночи.

Деревнин задумался, и крепко задумался.

— Ты-то что в такую пору на берегу делал? — спросил он Чекмая.

— Домой, в Заречье, шел, — буркнул тот.

Тогда Деревнин с трудом встал и вдруг бухнулся перед Чекмаем на колени.

— Прости меня, дурня старого! Прости, Христа ради.

— Бог простит, — отвечал Чекмай, несколько удивленный; он не знал, что значил внук для старого подьячего.

Глеб помог Ивану Андреичу встать.

— Хочу тебе отслужить, — сказал Деревнин. — Ты наш род от истребления спас, ты это понимаешь? Не стало бы внука — мне и жить незачем, сыны мои давно померли, Авдотья девок родила…

— А ведь можешь отслужить. Ты, Иван Андреич, ведь в Старом Земском дворе служил? Значит, доводилось тебе вести розыск? — спросил Чекмай.

— Да кабы за каждого злодея и душегуба, которые через мои руки прошли, я бы сейчас по рублю получил — жил бы не хуже князя! — похвалился старый подьячий.

— Коли так — помоги докопаться, за что Гаврилу убить хотели. Да и тебя, кстати. Вы тут, в Вологде, люди новые, никому дорогу не перебежали, никого разозлить не успели, так что же все эти злодейства значат?

Глеб уселся поудобнее. Он от природы был любознателен, а тут предстояло настоящее удовольствие для пытливого ума. Митька тоже приготовился слушать.

— Ехали мы вместе с Мартьяном Гречишниковым. По дороге ничего такого не случилось. Потом дня два пожили у Кузьмы Гречишникова. И там все было тихо и мирно. Далее — Кузьмина баба сыскала нам другое жилье. Перебрались, стали хозяйство налаживать. И видели вологжане мою жену с невесткой разве что на торгу — так бабы на торгу поругаются из-за деньги и помирятся, это не повод для смертоубийства. Стало быть, что-то произошло, когда Гаврюшку определили в пономари, — рассудил Деревнин. — Что-то, связанное с Успенским храмом.

— Пока что мы рассуждаем одинаково, — сказал Чекмай. — Я его расспрашивал, он ничего не знает. Гаврила, поди сюда!

— Ты, добрый человек… прости, не могу тебя поганым именем называть… Ты его расспрашивал как умел. А я буду по-своему.

Гаврюшка встал перед дедом.

— Ты боишься, что наговоришь всякой чуши, а тебе либо не поверят, либо за это накажут, — продолжал старый подьячий. — Наказывать тебя никто не станет. Так что начинай сначала — как ты встретился с отцом Памфилом, царствие ему небесное, как он тебя к делу приставил, и не перешел ли ты случаем дорогу кому-то из старых пономарей. Ты молодой, голос у тебя звонкий, память отменная, кто-то мог весь на желчь от зависти изойти.

— Мог, — согласился Гаврюшка.

— Ну так давай час за часом рассказывай о своей пономарской службе.

Чекмаю стало любопытно. Он много чего в жизни умел, а вот так мирно и терпеливо говорить с людьми, когда у самого душа кипит, — нет. И он присматривался, учась этому искусству, которое тоже однажды могло бы пригодиться.

Гаврюшка, не понимая, к чему клонит дед, рассказал, как проверяли его способность к внятному чтению, как впервые мыл полы в алтаре и в ризнице, как бабка Анна учила выжимать тряпку. Увлекшись, поведал, как чинил малый поплавок в лампаде перед образом Николы-угодника и как отец Памфил застал его за возней с кадилом — правда, с пустым, без угольков. Гаврюшка учился взмахивать им, как это делал отец Памфил, обходя храм и словно бы благословляя склонивших головы прихожан сизыми облачками душистого ладанного дыма. Добрый батюшка не ругал, только посмотрел укоризненно и отобрал кадило.

— А что было потом? — спросил Деревнин.

Гаврюшка в своем повествовании дошел до того дня, как после утренней службы сбегал на колодезь и притащил в храм ведро ледяной воды. И тут он замолчал.

— Ну что же ты? — спросил дед.

— И я понес воду в алтарь, поставил там, чтобы постояла… и согрелась… хоть немного…

— Когда ты нес воду, случилось что-то, о чем ты не хочешь говорить. Вот те крест, что бы ты ни натворил — ничего тебе за это не будет. — Деревнин перекрестился.

— Да, не будет! Знаю я, как это — не будет! Опять заругаешься, будто я на нее напраслину возвожу, да и дашь подзатыльник!

— Так, так… И ты не хотел, чтобы я ругался? Но кому-то же ты все рассказал?

— Матушке.

— И что матушка?

— Велела ничего тебе не говорить. Сказала — они-то помирятся, а ты во всем останешься виноват!

— С кем это я помирюсь?..

И тут Деревнин все понял.

— Ты видел в храме мою Авдотью! Она тайно от меня туда пошла. Ведь так?

— Так…

— И отчего этот богомольный поход должен был быть от меня скрыт? Она там с кем-то встретилась? С каким-то молодцом? — Деревнин вспомнил, что Авдотья не желала идти с ним под венец, что был у нее вроде другой жених, но родители приказали — деваться ей было некуда.

— Ни с каким молодцом, а с нашим певчим Матвеем!

— Еще того не легче… — пробормотал Глеб. Матвея он знал по церковным делам и знал также, что этот детина отродясь не бывал в Москве, Авдотья же, как он понял, отродясь из Москвы не выезжала.

— И что Матвей? За руку ее брал? Шептался с ней? — продолжал Деревнин, уже не на шутку сердясь и негодуя.

Как-то показал ему знакомый священник некое писание, названное «Списком исповедных вопросов». Деревнин читал и ужасался: там такие стыдные вещи были, о каких он и помыслить не мог. Когда же дошел до вопроса, не совершала ли исповедуемая совокупления с иереем в храме Божьем, то чуть навеки дара речи не лишился. И тот священник сказал: раз есть вопрос, стало, такое случалось иногда. «Список» этот Деревнин надолго запомнил — и вот теперь память его подсунула.

Деревнин искренне полагал, что женщина, познавшая близость, может ради этакой сласти за считаные мгновения сговориться с незнакомым молодцом. Тем более — знал, что Авдотья давно брачных радостей не получала.

Как совершить блудное дело в храме — он и вообразить не мог; разве что привести блудницу либо прелюбодейку в ризницу? А певчий туда вполне может попасть…

Гаврюшка, разумеется, не понял, что у деда в душе творится.

— А чего ее за руку держать? Она ему вот такой сверточек отдала и сразу убежала.

Чекмай стукнул кулаком по столу.

— Это ж она весточку из Москвы для Анисимова привезла! А Матюшка негодный Анисимову служит, в певчих он — чтобы все знали при нужде, где его искать.

— Погоди, мил-человек, я еще не все понял! Гаврила, она тебя в том храме видела?

— Нет, потом видела, когда всем врала, будто в Успенском храме отродясь не бывала, а я на нее смотрел… она на меня взглянула… вот тогда она, видать, и поняла… А теперь я же и окажусь виноват, что тебе на нее наговорил! — воскликнул Гаврюшка.

— Нет, ты правильно сделал, что все деду рассказал, — поддержал Гаврюшку Глеб. — Кабы ты то же самое сразу рассказал нам с Чекмаем, может, и отец Памфил жив бы остался.

— Да что ж то за весточка, из-за которой людей убивают? — спросил возмущенный подьячий.

— А вот такая весточка, что из-за нее, статочно, еще немало народу убьют, — отвечал Чекмай. — Никто не должен был знать, что она привезена в Вологду. Эти злодеи, видать, думали, будто внук тебе все рассказал, и потому тебя тоже надобно порешить. И они ловко выманили вас с отцом Памфилом в лес.

— Так что же в ней такое?

— Про то тебе знать незачем. Спасся — и благодари Господа, — отрубил Чекмай.

— В дураках меня держишь? Я в приказе служил, когда ты еще за бабью титьку держался! — вспылил Деревнин. Он бы не стал распаляться гневом на Чекмая, но был слишком взбудоражен странным приключением Авдотьи.

— Господи, за что мне эта мука? — взмолился Митька. Он был по натуре миролюбив и плохо переносил, когда в одной с ним комнате затевали склоку.

— Да будет вам, — вмешался Глеб. — Давайте лучше думать, куда их спрятать — и Гаврюшку, и тебя, Иван Андреич. Не в Москву же их отправлять.

— Спрятать их надобно, — поддержал Митька. — Может, в Ильинской обители, у иноков?

— Ильинской обители жертвует деньги купец Акишев, а он в друзьях у Анисимова. Опасно, — сказал Чекмай. — Да и вообще в обитель их отправлять — большая морока. Могут не принять. В какой-либо слободе разве?

Тут прибежала Ульянушка, очень довольная мыльней, раскрасневшаяся, с головой, обмотанной льняным полотенцем, и сразу скрылась за холщовой занавеской — собиралась сушить распущенные волосы. Глеб проводил ее взглядом, а во взгляде была гордость: вот ведь какая красавица меня полюбила!

— Слободы в Вологде есть, так они малы, и все там друг друга знают, новых людей скоро приметят. И это, выходит, опасно. Хоть с обозом их в Холмогоры посылай! — пошутил Глеб.

— А почему бы нет? — спросил Чекмай. — Там можно спрятаться до поры у поморов.

— До какой еще поры? — сердито полюбопытствовал Деревнин. — И какого ляда вы за меня решаете, где мне жить?

Он не желал уезжать из Вологды, не распутав козней преступной и распутной жены.

Глеб страх как не любил противоречий. Чекмай — тот открыто говорил, когда ему что не по нраву, а Глеб мог, малость выждав, высказаться витиевато — хоть за ним записывай и в церковную проповедь вставляй.

— Иван Андреич, ты Священное Писание читал? — спросил Глеб.

— Читал! На что тебе?

— И «от Иоанна» читал?

Тут Деревнин задумался: которое же из них было «от Иоанна» и при чем тут Холмогоры?

— Что там Господь Иисус сказал Петру, не помнишь? А я, вишь, помню. Сказал примерно так: когда ты был молод, то препоясывался сам и ходил куда хотел, а состаришься — то другой тебя препояшет и поведет, куда не хочешь. Ну, что, вспомнил?

Деревнин ничего не ответил. А потому не ответил — он эти слова и в Москве часто вспоминал, понимая, что теряет силы и зрение. Потом, когда Гречишников своей волей вывез подьячего из Москвы вместе с семейством, они опять всю дорогу на ум приходили. И вот, извольте радоваться, — Глеб…

Митька засмеялся — ему нравилось, когда Глеб, много чего читавший и повидавший, вдруг сажает кого-то в лужу.

— Никуда не поеду, — заявил Деревнин.

— Ну так одевайся и ступай прочь. Можешь прямо на торг, спроси там, где анисимовские лавки. Там тебе будут рады. Только погоди… Глеб! Дай ему бумагу и перо с чернильницей. Пусть сперва духовную напишет!

Деревнин крепко задумался. Погибать ему не хотелось — набравшись страха в зимнем лесу, уже приготовившись к смерти, теперь он желал жить.

— Кто он, тот Анисимов? — спросил подьячий. — Отчего хочет нас с внуком погубить?

— Скажи ему, Чекмай, хуже не будет, — попросил Глеб. — Он ведь никому не разболтает. А будет хоть что-то знать — сам, по своей воле, поедет в Холмогоры с Гаврилой.

Чекмай задумался.

— Дело нешуточное, — сказал Глеб Деревнину. — Сам знаешь, Иван Андреич, государя у нас нет, Москва чуть вся не сгорела, а бояре все мудрят, сейчас хотят на царство Владислава, припугнет их Заруцкий — захотят Маринку с ее сыночком, а ежели вдруг на Москву соберется идти Делагардий и выгонит поляков, то наши бояре с князьями отдадут трон шведскому королевичу, как, бишь, его… Словом, кто выгонит поляков и запугает бояр, того они и послушают. И наше славное купечество сговорилось с английскими купцами тут, в Вологде, что нельзя полагаться на Ляпунова, уж больно разномастное у него войско, опять же — с ним шли казаки Заруцкого. А надо собирать свое ополчение. Свое, понимаешь?

— А на какие шиши?

— На английские деньги. Но придумать это — мало, надобно и с теми из бояр и князей, кто сейчас в Кремле засел, сговориться. Статочно, в сверточке, что привезла твоя жена, важные вести о том, кто встал на английскую сторону. Статочно — там имена… А уж к кому далее та грамотка поедет — можно лишь догадываться.

— А что будет, коли это войско, на английские деньги собранное, возьмет Москву?

— Ты, видно, не знаешь, а наши купчишки принялись слух распускать: английский-де король — православной веры. Теперь понял, Иван Андреич? Купцам ведь что нужно? Порядок в государстве, чтобы оно налетчиков истребило и торговлю поощряло. А кто на троне будет сидеть — им начхать, да хоть плясовой медведь с кольцом в носу. Лишь бы шли барыши… Правильно я сказал, а, Чекмай?

— Да, поди, правильно.

— И чем позже люди узнают, кто этой затеей руководит, кто в Москве готов принять спасение от англичан, тем лучше. Потому и Гаврила, и ты — опасные послухи. Может статься, и твоя жена в опасности, хоть она и не знает, что такое привезла, не бабьего это ума дело. А дальше — когда откроется морской путь, грамотку эту тайную с первым же судном в Англию повезут. И коли английский король пожелает — сюда пойдут на ополчение большие деньги. Так ли, Чекмай?

— Да, поди, так…

Сведения эти обрушились на Деревнина, словно толстенный пласт снега с покатой крыши. Он слушал и то понимал, то не понимал. Поэтому он молчал.

Ему было трудно признать, что правы эти люди, что гораздо его моложе и в приказах не служили; Чекмай — тот наверняка был в дружине у кого-то из князей, а Глеб иконописью промышлял. Им не приходилось вести розыск, а они вот ведут, как умеют, потому что более — некому…

— Ох, точно, что так, — подвел итог Митька. — И тот певчий Матвей, я его видел… Не он ли Гаврюшеньку в прорубь спровадил?

— Коли ему Анисимов велит, то он и церковную колокольню в прорубь спровадит, — ответил Чекмай. — Я ведь почему тогда ночью на реке оказался? Выслеживал этого беса, как он тайно к анисимовскому куму, Осипу Малахиеву, побежит. Ему ведь явно нельзя показывать, что Анисимову служит. Кабы я знал, что он понесет ту грамотку!.. А я его как-то проворонил… Не смог я понять, что он за Гаврюшкой увязался… И потом сомневался — он ли Гаврюшку топил. Теперь, стало быть, нужно ждать, чтобы Анисимов послал гонца в Архангельский острог, чтобы послание или послания, составленные нашими иудами вместе с англичанами, да ту грамотку с первым же судном отправить в Англию. А гонцом ведь может кто угодно оказаться. Брюхатая баба к мужу в Холмогоры с обозом едет — а у нее на брюхе те письма… Ладно, будет об этом. Глеб, ты тут дольше живешь — куда наших страдальцев спрятать?

— В Холмогоры, понятно, им ехать незачем, — сказал Глеб. — Нужно найти какое-нибудь тихое сельцо по дороге на Никольское или на Грязевицы. В самих Грязевицах купцов много, село как раз на той дороге стоит, по которой идут обозы с товаром в Вологду. Так что туда могут и вологодские купчишки нагрянуть. Нужно расспросить простых людей — может, укажут место, где нашему подьячему с внуком отсидеться.

— Ты сможешь?

— Ульянушка сможет.

— И то верно. Бабы на торгу ей многие места укажут.

— Я поеду в Холмогоры, — вдруг заявил Деревнин. — И внук при мне. Оттуда — в Архангельский острог. Вы розыск вести не умеете, вы гонца провороните, а я его найду.

— Так уж и провороним? — сердито спросил Чекмай.

— Да, мил-человек, не прогневайся, что не по имечку с отчеством. Вы не умеете злодеев ловить. Я — умею.

Это предложение было совершенно неожиданным.

— Да как? — спросил ошарашенный Глеб.

— Я уж знаю — как. Только нужно сперва моего Гаврюшку одеть. И сговориться с мужиками, которые пойдут со следующим обозом. Теперь, сдается, их будет много — нужно успеть товары отправить до распутицы. А она уж скоро.

Деревнин был страшно доволен, что утер нос Глебу и Чекмаю. А еще более доволен был Гаврюшка — ехать на север! туда, где море! где корабли плавают величиной с дом!..

— Погоди в путь собираться. Надо же как-то с твоей женушкой потолковать, понять, как к ней попала та грамотка, — напомнил Глеб.

— Вот вы и толкуйте. Я видеть ее более не желаю! Осквернила, сучка блудливая, мое честное брачное ложе.

Деревнин был в этом совершенно уверен.

— Ну, коли так… — Глеб повернулся к Чекмаю. — Что скажешь?

— Скажу — пусть едет. Хуже не будет.

— Не веришь, что смогу? Думаешь — стар, перед глазами пелена, ноги резвость потеряли? Но голова-то при мне! Чуть не сорок лет со злодеями и душегубами дело имел — думаешь, все позабыл? Так нет же!

— Ого… — прошептал Митька.

— Я вас, птенцов желторотых, таким штукам обучить могу — в изумление придете! — продолжал выкрикивать Деревнин. — Я за самим Поздеем с его душегубами по следу шел, и мы его в Коломенском взяли!

Кто такой Поздей — никто в избе не знал; дело было давнее, из тех времен, когда Деревнин всего лишь четвертый год служил на Старом Земском дворе. Однако все посмотрели на старого подьячего с уважением.

А он был готов буянить, срывая зло на чем попало. Взял девку из бедного житья, облагодетельствовал, а она мало что дочек родила — спуталась с прежним своим полюбовником! (О том, что взял он Авдотью честной девицей и свидетельством тому была кровь на простыне, Деревнин от злости позабыл.)

— Да будет тебе, Иван Андреич, — сказал Глеб. — Мы понимаем — тебе охота показать себя. Но там, в Архангельском остроге…

— А что острог? Не видывал я их, что ли?

— И когда придут суда, причалят к пристани, мореходы сойдут на берег…

— Эко дело — суда на пристани!

Все поняли — спорить с Деревниным бесполезно. И Глеб с Чекмаем переглянулись: да пусть его едет хоть в Холмогоры, хоть в Мезень, хоть в Тюмень, лишь бы выпроводить его из Вологды, и с Гаврюшкой вместе.

Потом мужчины пошли на торг — искать одежку для Гаврюшки. Брать пришлось на глаз и с походом — парень еще растет.

— А вот что мне не нравится, — сказал Глеб Чекмаю и Митьке. — Ведь та Настасья, Гаврюшкина мать, тоже про тайное послание знает. А языки у баб… Да что говорить! Вот моя Ульянушка вроде и не болтлива, а завелись тут у нее две подружки, и как прибегут, как примутся трещать — хоть беги из дому. Настасья же непременно жаловаться на Авдотью будет — бабы любят подружкам жаловаться, а уж коли свекровь согрешит — так будут весь день ей косточки перемывать.

— Ну, ты в бабах лучше моего разбираешься, — буркнул Чекмай.

— Так не доложила бы она анисимовским бабам, что Авдотья какое-то письмо из Москвы привезла и тайно в Успенский храм с ним бегала. Надо бы как-то заставить ее молчать. Сейчас-то Анисимов со своими подручными считает, будто Гаврюшка только деду про Авдотью рассказал.

— Чего же проще — пошлем твою Ульянушку…

— Нет, Чекмай. Никуда мою жену посылать не станем. Хватит, уже ходила однажды в это волчье логово, — неожиданно жестко ответил Глеб. — Придумай что-либо иное. И еще — не сунули бы в ту прорубь и Авдотью…

Глава 8

Невестка и свекор

Настасье было в анисимовском доме хорошо. Ефимья приказала ей заниматься детьми, следить за их играми, учить их рукоделию и молитвам. Это Настасье очень нравилось. Она боялась показаться ленивой и нерасторопной, и Акулина однажды сказала ей:

— Хорошо, что в страхе живешь. Но Ефимьюшку, лебедушку нашу, веселить надо, у тебя же лицо — будто сейчас на конюшню пороть поведут.

— Как же веселить-то?

— А как мы, бабы, друг дружку веселим? Сядем, сладкой наливочки себе нальем да и перемоем косточки всей родне. Страх как люблю слушать про чужие семейные дела: кто с кем венчался, да кто от кого родил. А ежели молодая жена от старого мужа тайком к молодцу бегает — так про это послушать слаще меда.

Настасья смутилась.

— Ох, тебе бы дочек замуж отдать да постриг принять, — сказала тогда недовольная Акулина. — Вот посуди сама — тебя пригрели, тебя в комнаты к богатейшей купецкой жене взяли, ты ни в чем отказа для себя и дочек не знаешь, тебе бы веселиться, песнями Ефимьюшку тешить, а ты сидишь в углу да молчишь! Хоть одну-то песню знаешь?

Ответом был горестный вздох.

После своего венчания с Михайлой Деревниным Настасья ни разу не запела. А ведь голосок у нее был звонкий, серебряный, подружки иззавидовались.

Акулина вышла из горницы. Дети были внизу, в светлице, с девкой Глашкой. Настасья осталась одна. Она подошла к высокому слюдяному окошку, вдруг вскочила на лавку, распахнула его и увидела внизу заснеженный город. Свежий холодный ветер ударил в лицо, она улыбнулась, она дышала снежной пылью и тихо радовалась. Вспомнилась сказка о добром молодце, который на лихом коне доскочил до окна царевны и сорвал с пальца золотой перстень.

Доброго молодца внизу не было, да и перстня подходящего на руке не было — когда Михайла баловал жену редкими дорогими подарками, свекор тут же приказывал все прятать в укладку. Зато был простор, великий простор, и вдруг Настасья поняла: мир-то божий велик и широк, главное — вырваться на волю. Вот она избавилась, хоть ненадолго, от сурового свекра и ощутила волю, и от Авдотьи она избавилась, и от Авдотьиных дочерей, которые были рады донести матушке с батюшкой о всех провинностях и оплошностях Гаврюшки. Сын сбежал — и правильно сделал!

Мысли о вольной воле были таковы, что Настасья запела, сперва тихонько, потом все громче:

Высока ль высота поднебесная,

Глубока ль глубота океан-моря!

Широки раздолья по всей земли,

Глубоки омуты днепровские!

Дивен крест леванидовский,

Долги плеса чевылецкие,

Черны грязи смоленские,

А и быстрые реки понизовские!

Она понятия не имела, что за крест такой, где град Чевылец и в каких краях текут быстрые реки.

— Эй, соловушка! — донеслось снизу. — Ты чья такова?

Голос был мужской, молодой, задорный. Настасья засмеялась и затворила окно.

В дверь, завешенную куском красного сукна, чтобы не сквозило, заглянула Глашка.

— Хозяйка тебя зовет!

С тихой радостью в душе Настасья поспешила на зов.

Ефимья затеяла вышивать воздух[9] для Кирилловской обители. Помогали ей всем миром — и Акулина, и умевшая немного шить девка Фроська, и жена приказчика Семена, Марья, нарочно для того приходившая, и казначея Татьяна, и Настасью к этому делу приставили. Были еще в услужении у купецкой жены мовница Парашка — нарочно Артемий Кузьмич самую здоровенную во всей Вологде бабу выбрал, с огромными красными ручищами, — и нянька Оленушки, Тимофеевна, и девка Глашка, и девчонка Васенка для черной работы.

Коли чего пожелается — Акулина спешит в мужние хоромы, находит, кого по лавкам послать, а то и купец посылает к Ефимье Савельевне свою жену с товаром; то-то веселья, когда товар разложен на столе и на лавках! Коли куда выехать, в храм Божий или покататься с Оленушкой, — тут же по приказу закладывают пресловутую каптану, в теплое весеннее время — санки, летом — вывезенную из Москвы еще при Расстриге кем-то из богатых вологжан колымагу; колымага, правда, оказалась неимоверно тряской, и как с этим бороться — никто не знал. Был приставлен к Ефимье собственный кучер — мощный и неподкупный детина по имени Корнило, он же исполнял обязанности истопника и ходил с поручениями то на торг, то к соседям. Сопровождали этот выезд обычно двое конных молодцов — мало ли что. Наняли на зиму, как водится, бабу-бахарку Голендуху — сказки сказывать, Оленушке — особо, взрослым — особо. Требовалась, помимо Настасьи, еще одна комнатная женщина — для забавных разговоров и застольного общества. Словом, устроил все Анисимов не хуже, чем до Смутного времени в богатом боярском тереме.

Артемий Кузьмич всем с гордостью говорил, что его лебедушка живет, как в раю. Был благодушен, щедр, ласков, и при этом внимательно следил, чтобы никто из его молодых подначальных, приказчиков, гостей-купцов даже близко не подходил к Ефимьиному крыльцу. Он выпускал жену к посторонним разве что во время большого пира со знатными гостями, для поцелуйного обряда. Коли что требовалось — взад-вперед бегала Акулина.

А много ли Настасье для счастья надо? После московского полухолодного и полуголодного житья, придирок свекра, мелких стычек с Авдотьей — тепло, лакомства для дочек, ласковые слова Ефимьи Савельевны, огромные укладки с прикладом для рукоделий, с шелками невиданных цветов. И об одном остается Бога молить — чтобы это счастье вовеки не кончалось, чтобы больше не попасть под власть строгого свекра. А могло и кончиться, коли Артемий Кузьмич решит, что негоже в Настасьины лета жить без мужа. И укажет путь — под венец. Ежели добрые люди приведут сваху, сваха приищет человека достойного, в летах, готового взять вдову с тремя детьми… Пожалуй, и не совсем с тремя — Гаврюшеньке уже четырнадцать, может, там, в Холмогорах или в Архангельском посаде, найдется для него служба.

Замуж не хотелось, да и жить под властью свекра тоже не хотелось. Мало ли что — может, соберется добрый Артемий Кузьмич еще куда-то со всеми домочадцами ехать, скажет Ефимье: там ты себе других комнатных женщин наймешь. Так что райское житье было малость омрачено думами о будущем.

Но настал день — Артемий Кузьмич вызвал к себе Акулину, вскоре она вернулась и сказала:

— Настасьюшка, твой свекор приказал долго жить.

— Ахти мне, да как это? — спросила Ефимья.

— Ехал лесом, гнался за внуком, что с обозом ушел, и тут — налетчики. Их изловили, они сказывали — на богатую шубу польстились. Артемий наш Кузьмич велел сказать: даст денег на отпевание и на панихиду. Ты ведь нам не чужая.

Замолчала Акулина, внимательно глядя на Настасью. А та только вздохнула и произнесла:

— Царствие ему небесное…

— Что ж, он плохим тебе свекром был? — спросила Акулина.

Настасья задумалась. Плохим? Хорошим? Ее супружество было, может, даже лучше, чем у других девиц, отданных замуж по родительской воле, муж не бил, делал подарки. Вдовство? Тоже, поди, не хуже и не лучше, чем у всех, — а у всех ведь оно, поди, безрадостное. Вот только душа, желавшая петь, казалось, навеки замолчала. Теперь лишь оживать начала.

— Бог ему судья, — сказала Настасья, глядя в пол.

Она не думала, что накопила в душе столько обиды. Иван Андреич должен был заботиться о дочках, все, что мог, откладывал им на приданое, а внучки сыты — и за то его покорно благодари. Разве что Гаврюшку баловал — а если бы Настасья с девочками вдруг исчезла из дома, он бы, поди, и не сразу заметил.

— Ишь ты, — неодобрительно заметила Акулина. — И не поплачешь вовсе?

— Потом поплачет, — вступилась Ефимья. — Так и донеси мужу — мол, известила, и Настасьица низко кланяется — за заботу и ласку! Ступай, ступай!

Акулина фыркнула и вышла из светлицы.

И тут же Ефимья кинулась к Настасье и крепко ее обняла.

— Ты не бойся, не пропадешь, я тебя не брошу! — твердила она. — Бог с ним, со свекром, царствие ему небесное, думаешь — не понимаю? Не бойся!

А Настасья дрожала — не думала, что хватит у нее смелости сказать о покойном свекре «Бог ему судья».

Ефимья крикнула Фроську, послала ее на поварню, потом, когда пришла Акулина, велела всеми способами раздобыть хоть кувшинчик романеи, мушкателя или какого иного заморского вина, да хоть малость ставленого меда, который сладок да крепок.

— Выпьем за упокой его душеньки! Тимофеевна, садись с нами! Разве не радость, что душенька в рай полетела?!

Когда в покои жены заглянул Артемий Кузьмич, Ефимья, Настасья, Татьяна и Акулина, уже порядком пьяненькие, только что песен не пели, а сидевшая у Ефимьиных ног на скамеечке бахарка Голендуха, раскачиваясь, несла околесицу:

Сказать тебе сказочку?

Связать тебя в связочку,

Положить под лавочку:

Лежать тебе три дни,

Съедят тебя свиньи!

— Ого! Сколь живу — такой панихиды не видал! — расхохотался Анисимов. — Вот люблю тебя, Ефимьюшка, сил нет, до чего люблю! Поди сюда, лебедушка моя! Вот, накупи себе пряников! Сегодня панихида, а завтра отпевание затеешь!

Он дал жене три полтины — деньги немалые — и велел:

— Благодари! Какой еще муж тебя так ласкать да баловать станет? Кланяйся, да пониже! Вот так! Завтра велю Андрюше, чтобы Марью Шаршавиных к тебе привез, а она чтобы всех этих ваших бабьих утех целый короб прихватила. Наберешь себе жемчугов на ожерелье, золотой тесьмы, пуговиц на распашницу и на однорядку самых лучших. Шаршавин-то у меня в долгу — вот долг и отдаст. Что, любишь мужа?

— Люблю! — воскликнула Ефимья.

— Велю тебе еще вина прислать. Жалеть нечего — скоро суда придут, купчишки наши бочками заморское вино повезут. Пей, радуйся! И ты, Настасьица, пей за упокой свекровой души! Пей, не стыдись! Пусть она там, наверху, порадуется!

Крепко расцеловав Ефимью, Артемий Кузьмич вышел.

Ефимья постояла, глядя ему вслед, вдруг схватила со стола дорогую золотую чарку с эмалевыми узорами, да и шваркнула ее об пол. Настасья уставилась на нее с ужасом и страхом — такого бабьего бунта ей видеть еще не довелось…

Свекор Иван Андреич тем временем, не помышляя о райском блаженстве, готовился к отъезду в Холмогоры и далее — в Архангельский острог. Но готовился, на взгляд Глеба и Ульянушки, странно — то и дело садился с Митькой играть в шахматы и вел с ним разговоры. Митька-то и рад, и про шахматные ходы охотно все поведает, и к кому в гости зовут — игрой позабавиться, и кто те люди, и платят ли, или за стол сажают и кормят досыта.

Память у Деревнина со времен службы осталась хорошая, и вскоре он уже знал прозванья чуть ли не всех купцов, собравшихся в Вологде, и кто чем промышляет, и кто не прочь сразиться в шахматы, а кому милее тавлеи.

— Как еще у тебя терпения хватает с Митькой возиться? — спросил однажды Глеб. — Ему ведь дай волю — он стрелецкий полк своими шахматами в могилу вгонит.

— А как полагаешь, отчего я на службе был на хорошем счету? Приведут к тебе мужика, дурень дурнем, но этот дурень может знать, куда повезли хабар налетчики. Вышел ночью до ветра, видел сани, за ними другие, слышал, что кучер кричал. Коли с ним строго поговоришь — перепугается, вздумает молчать — не то самого за злодея примут. Веришь ли — и под кнутом, и под батогами молчать будет, дурак потому что. А коли с ним говорить терпеливо, приноравливаясь к его тугодумию, так все и расскажет. Бывает, все в тебе кипит, так бы его, болвана, и удавил, а говоришь медленно, тихонько, и ту чушь, что он несет, прилежно слушаешь.

— Пока Чекмая где-то бесы носят, растолкуй, сделай милость, как ты собираешься в Архангельском отроге жить и что-то выведывать? Ты ж там, Иван Андреич, никого не знаешь. И глаза тебя подводят. И Гаврюшка при тебе — отрок бестолковый. Может, пойдешь на попятный? Погорячился, мол, вперед таков не буду?

Но это Глебово милосердное предложение Деревнин отмел сразу.

— Пусть Чекмай не думает, будто он во всем царстве самый умный! Мало ли, что он при своем князе состоял и биться наловчился?

— Он не только биться горазд!

— Не перебивай старших, смирись! Чекмаю сколько годочков-то? Ведь и сорока, поди, нет. И знает он только оружных людей, купцов, да еще, поди, непотребных девок. А войдет в зрелые годы, заведет семью, угомонится, будет жить, как полагается, чтобы и деточки рядом, и старички со старушками, и попы знакомые с попадьями, и подьячие, которым можно в делах довериться… Тогда лишь начнет в людях разбираться! Эх… — Деревнин вздохнул. — Мне бы да его глаза, да его прыть, я бы живо в Вологде порядок навел.

— Да как же? — изумился Глеб.

— А так — всех этих больно шустрых купчишек меж собой перессорил. Ты ему скажи! Все одно — не сумеет… Что же до Архангельского острога — мне бы лишь до него добраться. И надобно как-то денег раздобыть — мои у жены остались. К ней, сам знаешь, за деньгами посылать нельзя. Бабий язык — что помело, мигом все узнают, что я жив и в Заречье с Гаврюшкой сижу. Гаврюшка, что притих?

Внук сидел под окошком с книгой из Глебовых запасов. Это был рукописный «Пролог» — чтение довольно занимательное.

— Оставь его, Иван Андреич. Подумаем лучше, где денег взять. Много ли надобно?

— Да хоть три рубля.

— У нас с Ульянушкой у самих не густо…

— Знаю. У Чекмая твоего просить не стану… Вот что. — Деревнин распустил шнурок рубахи и вытащил золотой крест чуть ли не в два вершка высотой. — Поди, продай. А мне купи хоть медный.

— Да ты что, Иван Андреич?.. — Глеб даже растерялся.

— Продай, говорю! Были денежки — купил из гордыни. Настало время гордыню смирять. Чем медный хуже золотого? И на том Христос распятый, и на этом.

— Как скажешь, — буркнул Глеб. Он порой любил схватиться в споре о материях возвышенных с кем-либо из иноков, но спорить с упрямым старцем не пожелал. Оставалось придумать — кому спешно продать эту дорогую вещь. Вологжане — все православные, у каждого — свой крест на груди.

И тут пришел Чекмай.

— Где Митя? — спросил он.

— Да к Белоусову его повезли. Неймется старому. Без шахмат жизнь не мила.

Деревнин усмехнулся. Усмешки той никто не заметил.

— А Ульянушка где?

— К соседке ушла. Она что-то шить затеяла, соседка обещала поучить.

Золотой крест лежал на столе, и Чекмай на него воззрился:

— Ого! Мало чем поменее запрестольного!

— Его продать надобно, — сказал Глеб. — Иван Андреич так решил.

— Твой, что ли? — спросил подьячего Чекмай.

— Покамест мой, — буркнул Деревнин.

Чекмай поднял крест, подержал на ладони.

— Да тут полфунта, поди, будет… Как ты только такой на шее таскал?..

— Кому предлагать, чтобы не продешевить, даже и не знаю, — продолжал Глеб. — Было бы поболе времени — сыскался бы покупатель из церковного люда. А надобно спешно, впопыхах.

— Четырех рублей довольно? — спросил Деревнина Чекмай и, не дожидаясь ответа, полез за печку, где, прикрытый поленьями, лежал его дорожный мешок. Опустившись на колени, он произвел там раскопки, выпрямился и выложил на стол восемь серебряных полтин.

Старый подьячий насупился и хмыкнул.

— Иван Андреич, не кобенься, Христа ради, — попросил Глеб. — Пока будешь ждать другого покупателя, санник растает, распутица начнется, да и лед на Вологде треснет!

Деревнин молчал. Чекмай даже не усмехался, а ухмылялся. Тут Глеба осенило:

— Иван Андреич, коли продавать не желаешь, отдай его Чекмаю в заклад! Вернешь себе свои денежки — обратно выкупишь!

Деревнин был упрям, но умел смотреть правде в глаза. Иного способа получить деньги за крест, пожалуй, и впрямь не было, не посылать же с ним Ульянушку на торг.

— Ин ладно… — буркнул он и забрал восемь серебряных полтин.

Потом пришла Ульянушка, взялась за стряпню, потом — за ножницы и иголки с нитками. Нужно было, пока не стемнело, починить купленные для Деревнина с Гаврюшкой рубахи и порты. Отпускать без двух перемен белья в такой путь нехорошо, а на новые рубахи деньги вроде и были, да тратить их не хотелось. Со стиркой за алтын — целый алтын! — помогла соседка, а чинить подмышечные и прочие прорехи Ульянушке пришлось самой.

Глеб на следующий день пошел к Архиповне узнавать — не ушел ли еще с обозом ее Теренко. Деревнин научил его, как задавать вопросы. Митька назвал имена богатых купцов, которые бывали у Белоусовых и, соответственно, у Анисимова. Нужно было убедиться, что никто из них не послал в Архангельский острог сына или младшего брата, которые могли видеть Деревнина, когда он жил у Гречишниковых. Хоть старый подьячий и придумал себе с Гаврюшкой другие прозвания, но мало ли что? Им обоим следовало до поры числиться в покойниках.

Старый подьячий вспомнил покойного своего приятеля и в память о нем стал Вахромеем Шалагиным, Гаврюшку сделал Ивашкой. Придумал он и причину для путешествия. Накопилось грехов, пора их замаливать, а коли кто спросит, что за грехи такие, — так в памяти старого подьячего много всяких душегубств хранится.

Замысел Деревнина был прост. Такое могло прийти в голову лишь человеку пожилому, бывалому.

Да, он никого не знал ни в Холмогорах, ни в Архангельском остроге. Но Чекмай, толкуя об остроге и охраняемой им пристани, забыл, откуда взялось само название. А подарила его острогу Архангельская обитель. Нет лучше места, чтобы спасаться, чем Север, это люди богобоязненные уже знали.

Шли иноки, теряя по пути слабеющих товарищей, ставя на их могилах простые кресты; шли без лишнего скарба, несли в заплечных мешках богослужебные книги. Мерзли, голодали, но ставили первые обители. Понемногу жизнь в тех обителях налаживалась. Так зародилась и обитель, названная в честь Михаила-Архангела. Государь Иван Васильевич, зная о том, что неподалеку от Архангельской обители причаливают суда английских купцов, дружбы с которыми он желал, решил все же обезопасить иноков — на всякий случай. Он велел своим воеводам построить вокруг монастыря деревянный острог, получивший сперва имя «Новый Холмогорский городок», а потом в скором времени, сам народ дал иное — острог и прилепившийся к нему посад прозвали просто Архангельскими.

Вот и вышло, что уединение иноков окончилось, поскольку обитель оказалась на весьма бойком месте.

Нравы монашествующих Деревнин знал. Даже самый смиренный постник не мог истребить в себе обычного человеческого любопытства. Старый подьячий большим грехом это не считал. Братия знала все, что делается в остроге, в посаде, на пристанях и даже в Холмогорах, тем более что обитель вела свою торговлю — покупала товар подешевле, продавала за море подороже. Разве что какой-нибудь совсем уж ветхий старец, севший в затвор, не проявлял к мирским хлопотам ни малейшего любопытства.

Если же настоятель такого любопытства не проявит, если не будут куплены в срок и по хорошей цене припасы на зиму, если не озаботится братия заготовкой дров, если не сошьют бабы инокам теплые рясы, не изготовят им сапожники сапог, не привезут скорняки сколько потребно тулупов, то весной останется лишь отпеть и похоронить мертвые тела. Север тех, кто вести хозяйство не способен, не любит.

С обозом из людей, не имевших отношения к торговле и к товарам, кроме Деревнина с Гаврюшкой, шли трудники. Это был хороший способ замолить грехи — уйти на год в обитель и там безвозмездно потрудиться во славу Божию. Случалось, что среди трудников мог оказаться лихой человек, которого по всему царству за разбой ищут, а он, вишь, в монастыре отсиживается. Случалось, что простой человек, грехами не обремененный, устав от жены, тещи и прочей голосистой родни, делался трудником. Случалось, что шли в обитель за утешением — потрудишься во славу Божию, и перестанет терзать скорбь по умершей жене или детишкам.

Главное для Деревнина было — попасть в обитель. Трудником он быть уже не мог, но полагал — разумно поговорив с настоятелем, найдет там себе место. А потом, сойдясь поближе с иноками, много чего любопытного узнает про жизнь в остроге и в посаде. Хотя бы где живут английские гости, сойдя на берег, не ютятся же они на судне, которое за месяц, а то и два месяца пути, коли не повезет, могло им надоесть хуже горькой редьки.

Обоз собрался долгий — к нему еще присоединились бурлаки. Они сошлись в Вологде из многих окрестных городков и сел. В Архангельском остроге их ждали перезимовавшие на берегу гавани насады — огромные плоскодонные суда, в которые помещалось немало груза — в иное до двенадцати тысяч пудов, и чаще всего это соль-морянка. Принадлежали они вологодским купцам. При попутном ветре насады могли идти и под парусом, имея для того одну мачту, а ветра нет — пожалуйте в лямку. Тащить такой здоровенный груз против течения тяжко, но бурлаки меняются — одни тянут, другие отталкиваются от речного дна длинными шестами. Груз находится под крышей, и потому человеку, что глядит с берега, может показаться — по Двине, затем по Сухоне и по Вологде неторопливо плывет здоровенный сундук, вокруг которого суетится множество народу.

Набралось под две сотни разного народа.

Гаврюшка радовался несказанно — после скучного московского житья такая забава! Деревнин велел ему сдружиться с Теренком — парень был прикормлен, к тому же силен и крепок, всегда бы смог защитить младшего товарища. Он похвалялся, что взрослые мужики брали его на Масленицу в стенке стоять, когда на речном льду затевались кулачные бои, и первым делом научил Гаврюшку, как закусывать рукавицу, чтобы в драке не растерять зубов. После чего Гаврюшка некоторое время дулся на деда: тот его читать и писать выучил, а о таких важных вещах и словом не обмолвился.

— Погоди, придем — сведем знакомство с поморами, — пообещал Теренко. — Там по всему берегу поморские становища. И они, поморы, имеют свои мореходные книги — мне Федотко Ермолин сказывал. Он два года назад ушел с обозом на Север, этой зимой вернулся, матери привез денег, сукна заморского, соли, рыбий зуб — на продажу, и обратно ушел. Ему, вишь, там веселее!

— Мореходные книги… — зачарованно повторил Гаврюшка. — Поглядеть бы…

— Коли позволят. Они — такие, не всякого к себе близко подпускают.

Путь на Север был исполнен счастья: коли устал — подвезут на санях, но знай меру; замерз — бегай вдоль обоза; бабы, что едут с мужьями, утром и вечером варят в казанах вкуснейшую кашу, заправляя старым растертым салом, у матушки так славно отродясь не получалось; дед не ворчит, а ведет степенные разговоры с пожилыми мужиками из простонародья, купцов избегая; видели волков, но те близко не подошли: видели медвежьи следы — почти человечьи, только с когтищами.

У костра старшие такое рассказывают — знай только крестись и вздрагивай от ужаса. Тут тебе и самоедские колдуны, и лесные черти, и ведьмы-старухи, и вставшие из могил мертвецы-людоеды, и вся эта нечисть подстерегает путника. Гаврюшка был к встрече готов, все молитвы вспомнил, но случилось иное. Один раз вышли на дорогу два страшных голодных человека, насмешили весь обоз — оказались лесными налетчиками, отбившимися от ватаги. Этих взяли с собой — на все Божья воля, может, раскаются…

Весенний лес был солнечным и радостным. Ехать бы и ехать! Но Гаврюшка с Теренком сгорали от нетерпения — их манило море.

Глава 9

Архангельский острог

В Холмогорах к обозу присоединились еще сани — тамошние купцы как раз ждали возможности без опаски доставить в Архангельский острог купленные у самоедов и остяков ценные меха. А от Холмогор до острога — как сказали знающие люди, реками — верст семьдесят. По речному льду сани бегут резво, и что такое семьдесят верст? А зимник уже под солнечными лучами стал раскисать, на него надежды мало. Под зимником — болотистая почва, увязнешь там с санями — и все, сам спасешься и лошадь выведешь, а груз вынести, пожалуй, не сумеешь.

Главное — успеть пройти путь от Вологды до Архангельского острога до начала ледохода. Сперва лед треснет на реке Вологде, потом на Сухоне, сухонский лед остановится на Северной Двине, и примерно в то же время вскроется река Онега. Начнутся заторы, начнется громождение острозубых льдин, начнется паводок. И струги с насадами смогут пойти по чистой воде разве что на Николу Вешнего. Может, повезет, и лед уйдет в Двинскую губу раньше.

Кресты на храмах Михаило-Архангельской обители были видны издалека. Ее много лет назад поставили на мысе Пур-Наволок, от которого было верст тридцать до места, где Северная Двина впадает в море. Менее всего думали тогда, что там можно утроить удобную гавань для морских судов. Одно дело — поморские кочи и лодьи, им много не надо, любой причал сгодится, а другое — пинассы, на которых стали впоследствии приходить англичане.

Сперва, правда, они останавливались у Никольской обители, там была подходящая пристань, но государь Иван Васильевич, покровительствовавший торговле с англичанами, велел — и прибыли воеводы с ратными людьми, и пришли мужики с топорами и пилами, и вскоре обитель оказалась посреди острога. Иноков это сперва не обрадовало: где тишина, где уединение? В острог купчишки понабежали, прочие люди, чье ремесло связано с судоходством, как-то сам собой у стен образовался посад. Потом стало ясно — все эти новшества сулят обители прибыль. А деньги нужны хотя бы для дел милосердия: придут богомольцы издалека, не морить же их голодом, в обители покормят, пустят ночевать.

Обоз пришел заблаговременно — оставалось подождать конца ледохода и появления английских судов. С одной стороны, времени достаточно. С другой — Деревнин должен был завести необходимые знакомства.

Когда сани подошли к амбарам и началась разгрузка товаров, Деревнин и Гаврюшка отошли в сторону. Теренко помог им оттащить на чистое место узлы.

— Куда вы теперь? — спросил парень.

— А в обитель, — печально ответил Гаврюшка. Ему совершенно не хотелось к инокам, но нужно же где-то жить.

— Ты на пристань приходи. Там встретимся. Ну, с Богом.

Трудники собрались в кучку, чтобы идти всем дружно, никого не растерять по дороге.

— Бери узел на плечо, давай мне другой, и веди меня в обитель. — сказал старый подьячий внуку. — И что бы ты ни услышал там — молчи! Понял?

Гаврюшка только головой вертел — пытался понять, кто из встречных людей мореход. И страх как хотелось ему на пристань — увидеть лодьи и кочи поморов. Но деваться некуда — он шел вместе с дедом и трудниками и был этим сильно недоволен. Деревнин до поры не раскрывал ему своего замысла.

Некоторым утешением служил ветер, налетавший с моря. Настоящий сильный ветер, способный всей своей мощью наполнить паруса. Гаврюшка вдыхал его и улыбался — на Москве таких прекрасных ветров не водилось.

О поморах и Поморье он и Теренко знали уже довольно много — в обозе идучи, наслушались. Кое-что казалось диким — как это можно жить и в Господа Христа не веровать? И страшно было, и хотелось побывать в тех отдаленных селеньях, где своя вера, сказывали — вроде веры лапов, что живут на острове Кильдин. Старшие еще говорили, что у поморов есть свой «Поморский Судебник», не тот «Судебник», какой во всем государстве. И очень высоко ставят те поморы свою честь — в их судебнике много говорится о карах за бесчестье.

И еще очень хотелось Гаврюшке самому поохотиться за знаменитым терским жемчугом — о том, что тот жемчуг хорош, он был наслышан, а где Терское побережье — понятия не имел. Зато он знал, что жемчуг водится только в тех северных реках, куда заходит семга, и зарождается жемчужина в ее жабрах, и рыба сама, ртом, опускает ее в раковину. Раковины же лежат на отмели, и всякая баба, задумавшая расшить жемчугом кику или что иное, может уговориться с соседями, у которых есть плот с дыркой посередке. И нужно лечь — лицом над этой дыркой, накрыться с головой епанчой, чтобы свет не мешал, и руками сгребать ракушки.

Замыслов у Гаврюшки хватало!

Трудники были отведены к покоям настоятеля, пожилой хроменький келейник выстроил их по порядку, Деревнин встал так, чтобы попасть на беседу последним. Пока настал его черед — Гаврюшка совсем затосковал, хотя беседы с трудниками были совсем краткими. У дверей кельи игумена их ждал отец-эконом, чтобы всех вместе отвести на послушания.

Грамотного могли сразу определить в храм, к чтению Неусыпаемой Псалтири, что не так просто, как кажется. Простого человека — таскать дрова в пекарню, в помощь смолокурам или на лесопилку. Коли не так силен плотью — свечное послушание, делать свечи маканные и катанные, а то и в просфорню.

— Я в трудники не гожусь, — оставшись последним, сказал ему Деревнин. — Но от меня возможна иная польза. А сей — мой внук и поводырь.

Келья оказалась как раз такова, какой ее себе представлял Гаврюшка: узкое ложе, статочно, жесткий топчан; аналой с раскрытой толстой книгой; маленький стол и при нем единственная роскошь — резной деревянный стул; два табурета с ременчатыми сиденьями; в красном углу киот с образами и лампадкой. Свет поступал через узкое зарешеченное окошко.

— Мир келье сей, — сказал, войдя и перекрестившись на образа, Деревнин. — Покаяться должен, отче, — мы шли сюда вместе с трудниками, и нас с внуком впустили в обитель как трудников. Но таких послушаний, как они, я нести не могу — зрением ослабел. Сам я — бывший Старого Земского двора подьячий. Зовусь Иваном, Андреевым сыном, прозваньем — Деревнин. Приехали мы из Москвы.

— Садись, подьячий, — пригласил игумен Иоанн. — Видно, не зря ты такой долгий путь прошел. На Москве обителей много, чем-то тебе наша вдруг полюбилась.

Гаврюшке сесть он, понятно, не предложил.

— На Москве и соблазнов много. Сам ведаешь, отче. А сюда я пришел по Божьей воле.

— Сон, что ли, вещий видел? — усмехнулся игумен. Ему не раз приходилось выслушивать странные сны с участием ангелов со святыми и разбираться, который может быть вещим, а который сочинен на скорую руку, чтобы пустили пожить в обители.

— Сон не сон, а вроде видения, и то не мне, а другому человеку явилось. Его более нет. Он просил меня, чтобы я здесь заказал отслужить панихиду по его грешной душе.

Гаврюшка впервые в жизни видел, как родной дед врет без зазрения совести. Но велено молчать — он и молчал. Только поглядывал на образа — мол, вы, святые угодники, свидетели, а я тут ни при чем.

— Видно, он отсюда родом?

— Видно, так. Или тут натворил немалых дел. К нам на Старый Земской двор таких людишек порой приводили — как еще только земля их носила…

— Не суди! — одернул подьячего игумен.

— Не мне судить, отче. Иначе — не потащился бы сюда… А по дороге думал так — коли меня Господь ведет в сию обитель, так, статочно, тем говорит: останься тут, чадо. Возвращаться на Москву — сам знаешь, отче, какие там безобразия творятся, чудом мы с внуком уйти сумели.

— Впустили католиков на свою голову.

— Истинно так! И никак их оттуда не выкурить. И деньги народные на ополчение зря потрачены.

Игумен посмотрел на старого подьячего с любопытством.

— А ты почем знаешь, Иван Андреич?

— Говорю же — сам видел московский пожар, когда паны Москву подожгли. Мой дворишко, вишь, в Огородниках, меня эта беда сейчас не затронула. А поляков вместе с нашими богопротивными боярами ополчению удалось запереть в Китай-городе и в Кремле. Наши, держа из в осаде, решило — нужно, чтоб было земское правительство, и ему ратники будут подчиняться. А то те, что с Ляпуновым пришли, — за Ляпунова, те, что с Заруцким, — за Ивашку Заруцкого, а где он — там и вдова Расстригина, вот и понимай, как знаешь… Так что Ляпунов, Заруцкий да еще князь Трубецкой сами себя признали правителями. И велено было к ним нести челобитные и грамоты, что рассылаются по городам, все трое подписывали и звали к себе новых ратников, и денег на войну просили. И более того — постановили, что те дворяне и дети боярские, что в мае не явятся к ним на службу, лишатся ранее дарованных поместий.

Все это Деревнин узнал из бесед Чекмая с Глебом. Чекмай, бывая возле воеводской избы, умел узнавать новости и приносил их в избу иконописца.

— Вон оно как!

— Да только верхушка сумела как-то договориться, а земское ополчение с казаками — нет, пошли раздоры. Чуть что — казаки за сабли хватаются, дворяне им спуску не дают, мирить их — тяжкий труд, и не пришлось бы уводить всех их от Москвы подалее, казаков — особо, ополчение — особо, пока вовсе друг дружку не перерезали…

Деревнин знал, что разговорчивый и хорошо осведомленный гость из столицы — истинный подарок для образованного инока, которому не то чтобы просто хотелось — а необходимо знать, чем живет Москва. На это и возлагал он надежды.

Старый подьячий не ошибся. Разговор с настоятелем, начавшийся с общего недовольства поляками, понемногу сделался чем-то вроде увлекательного шахматного поединка, который уже благополучно завершен, а теперь игроки с большим удовольствием разбирают все его ходы и положения фигур.

Собеседники пытались понять, что значил тот или иной государь для судьбы всего царства. Оба могли рассуждать вольно — дела давние, бояться нечего.

— Взять покойного государя Ивана Васильевича, — говорил Деревнин. — На Москве им детей пугают. Сколько народу загубил! Войну с Ливонией проиграл. Как начнут считать его грехи — так нескоро и кончат. А в Вологде им не нахвалятся — месяцами там живал, сам об укреплениях Насон-города заботился, с английскими купцами договорился, сделал городишко большим торговым городом. А забраться еще подальше — то и узнаешь, что ни добра, ни зла от него не знали, жили себе да жили…

— У нас с покойником свои счеты, — отвечал игумен. — Митрополита Филиппа ему вовек не простим. Был Филипп игуменом на Соловках, всеми почитаем за разум и богобоязненность. Царь Иван забрал его в Москву. А там Филипп, царствие ему небесное, стал царские злодейства обличать. А царь — что? Он всех себя слушать принудит. Лишили Филиппа митрополичьего сана, сослали на покаяние в Тверь, в Отроч-Успенскую обитель, а там его и порешили. Сказывали, сам Малюта Скуратов, гореть бы ему в адском пламени.

— Да и горит, поди… — согласился Деревнин. — А взять царя Бориса. Сперва всем был хорош, потом сделался плох, теперь вдруг задумались — а не так уж он был плох. Вон царя Василия в обитель упекли — не угодил боярам. Через десять лет святым назовут, не иначе. А правда где?..

— Правду один Господь знает.

— А верно ли говорят, что в Англии царь — православный? — простодушно спросил Деревнин.

Простодушию старого подьячего доверять нельзя. Эту странную новость об английском царе Деревнин услышал по дороге. Поскольку была у него любопытная беседа на сей предмет с Чекмаем и Глебом, то он и понял, откуда взялся слух. Но мало ли что болтают обозные мужики — нужно было знать мнение человека, к которому стекаются многие новости такого рода.

— Я его не крестил, — уклончиво ответил игумен. — Всякое может быть. Ежели дошли до Англии иноки с проповедью, да народ их послушал, отчего бы нет? Сам ведаешь — святитель Стефан ходил диким народам, зырянам и пермянам, проповедовать, что в лесу родились, пням молились. Их язык для того выучил и по милости Божьей те народы крестил. А в Англии народ не дикий…Отчего бы и не принять их королю святое православие?

И Деревнин понял: этот человек, сдается, не то чтобы примкнул к заговору вологодских купцов с английскими, но вполне может примкнуть.

Это ему сильно не понравилось. Но хорошо хоть то, что выявилось вовремя. И от таких настроений игумена предвиделась польза…

— Так ведь для проповеди язык, поди, знать надобно, — как бы неуверенно сказал старый подьячий.

— Стефан Пермский язычникам проповедовал — так он их наречие изучил, писать на том наречии стал, а до того они писать вовсе не умели. В Англии же писать умели издавна.

— Вон оно как, а мы и не знали…

— Так на все воля Божья. Коли умудрил его Господь — то он и крещен в православие.

— А я-то все сомневался, думал — врут люди.

— Сдается, что не врут.

И игумен Иоанн заговорил о распространении православия даже в диких сибирских украинах, а не то что в государстве столь сильном и великом, как Англия.

Деревнин позволил ему убедить себя: да, доподлинно, православный английский король свою землю содержит в порядке, без раздоров, и явление самозванца, вроде вскормленного польскими панами Расстриги, там было бы невозможно.

Оба были очень довольны беседой. Но у игумена было довольно забот, и они уговорились так: старого подьячего поселят в пустующей келье; о панихиде пусть договаривается сам, уже открыта летняя церковь во имя архистратига Михаила, можно бы и там; после трапезы, на которую званы, разумеется, Деревнин с внуком, хорошо было бы встретиться и потолковать о московских делах.

Игумен любопытствовал насчет московских дел, Деревнин — насчет архангельских. И тут было самое время пустить в ход то терпение, о котором он проповедовал Глебу.

Утешением ему служила озорная мыслишка: Чекмай, пусть он и удалой молодец, а не сумел бы так ладно и складно потолковать с игуменом, завоевать его расположение и сделать из него хорошего осведомителя. Куда там Чекмаю! Плечищи отрастил, а подлинного ума не нажил!

Дед с внуком вышли во двор обители и разом принюхались: изумительно пахло свежеиспеченным хлебом. После сухарей, к которым приучила обозная жизнь, это был прекраснейший в мире запах.

— Будь глаза пободрее — попросился бы на пекарню, — громко сообщил внуку Деревнин. — Дают же кому-то послушание — пекарям помогать. Опять же, просфорки печь — богоугодное дело. На Москве этим просвирни занимаются, а сюда баб не пустят. Вишь, до чего я с отцом Иоанном договорился — просфорки печь пожелал… руки — тестом заняты, голова — мыслями о божественном, на языке — молитовка, чем в мои годы плохо?

Гаврюшка не знал, что отвечать.

— Ну, будет о божественном. А теперь слушай меня, — тихо сказал Деревнин. — Ты будешь тут моими глазами и ушами. Ты отрок неглупый, смекалистый. Хоть я тебя и ругал, и шпынял, да без этого нельзя. Ты пойдешь на пристань и наймешься там хоть в какие подручные. И говори всем, что сбежал-де из дома, потому — ты вымоленное дитя, тебе по родительскому обету следовало принять постриг. И затем говори, что обучен грамоте, чтению и письму. Это не враки — так ведь оно и есть. Я ведь тебя и сложению с вычитанием учил — чаял, пойдешь на службу, там без этого никак. Тебе сделают испытание — не бойся! Я чай, ты в Вологде писать не разучился. И следи, когда появится английское судно! Я отродясь не видывал, как такие суда к пристани идут и что с ними там делают. Потому за всем следи и всякую мелочь запоминай, чтобы мне пересказать. Особливо — кто на том судне главный. Понял?

— Понял!

— Будешь ко мне приходить и все докладывать. Я, покуда ехали, присмотрелся к обозу. Были среди купцов совсем простые, одно знают — купить за деньгу, продать за рубль. Этих Анисимов вряд ли к своей затее приплел. А было несколько человек, которые наверняка ему служат, — молоды, шустры, готовы на всякие хитрые затеи, лишь бы подняться и над всеми возвыситься. Я их лиц-то не разглядел, а имена и прозвания знаю.

Не зря старый подьячий выспрашивал Митьку. В голове у Деревнина улеглись имена тех, кто дружился с купчиной Анисимовым и мог участвовать в его замыслах. Когда он совместил этот умозрительный список со своими попутчиками, то сделал разумный вывод: послание у кого-то из них.

— Запоминай! Савва Дементьев, Третьяк Яковлев…

— Этих знаю. Дементьев на левый глаз крив, его ни с кем не спутаешь, а Яковлев поперек себя шире, — перебил деда Гаврюшка, но тот не обиделся. Тем более что кривого-то глаза он и не разглядел.

— Еще Богдан Шипицын…

— И этого знаю. У него речь — еле разберешь, так частит.

— Еще Неустрой Иванов, а как его крестили — поди, никто в обозе и не знал, кликали: эй, Неустройко, Неустройко!

Гаврюшка задумался.

— Не тот ли, что вез бочата с медом да воск, да бараньи шкуры? — неуверенно спросил он.

— Сдается, тот. Кто-то из них непременно пойдет знакомиться с главным мореходом.

— С капитаном, дедушка!

Гаврюшка был очень горд, что знает слово, которому обучил Теренко, а дед такого слова не знает.

— Может, и так. У одного из них, статочно, та окаянная грамота, из-за которой нас с тобой чуть не погубили. Насколько я понимаю, сразу он с собой ту проклятую грамоту не принесет, а сперва договорится, растолкует, от кого он. Для того он наймет толмача. И вот тут на тебя вся надежда. Коли поймешь, у кого грамота, прибежишь ко мне, а уж дальше действовать буду я!

— Ты?

— Я. Сидючи в обители, я не только Богу молиться стану.

Служба на Старом Земском дворе научила подьячего многим хитростям.

Но Гаврюшка не стал ломать голову над странными затеями деда. Он остановил спешащего к высоченной деревянной колокольне молодого инока, подвел его к Деревнину, а тот сказал: велено-де указать, где пустующая келья отца Варсонофия, что на другой день после Благовещенья преставился. Инок задержал другого, и так деда с внуком передавали из рук в руки, пока они не оказались в маленькой келейке, удивительно теплой, куда им принесли войлоки, а укрываться можно собственными тулупом да шубейкой.

— Хорошо тут, — сказал Деревнин. — Все строение — деревянное, а дерево тепло держит. В каменной келье мы бы и под меховыми одеялами озябли… Запомнил ли, как от врат сюда идти?

— От врат поворотя налево, обогнуть деревянную церковь да колокольню, и тут будет длинный терем в два яруса, наше крыльцо — второе.

— Держи. Купишь себе на пристани хоть какой пирог. А я уж дотерплю до трапезы.

Гаврюшка обрадовался, дар был щедрый — целая деньга. И помчался к монастырским воротам.

Острог, посреди которого оказалась обитель, стоял прямо над водой, но достаточно высоко, чтобы паводком его не тронуло. Гаврюшка не представлял себе, как может выглядеть пристань, он видел разве что мостки на Яузе, к которым причаливали рыбачьи лодки, но что такое Яуза в сравнении с Двиной? Все равно что мышь в сравнении с мощным конем-возником. Яуза там, где в ней тайком от деда купался Гаврюшка, была шириной не более десяти сажен. А Двина — три сотни сажен по меньшей мере!

Он увидел торчащие из прибрежного льда причалы, вытащенные на берег дощатые лодьи длиной по четыре и более сажен, а в ширину — сажени полторы, не меньше. Их уже готовили к летней работе — варили на кострах смолу, щедро поливали и мазали деревянными лопатками проконопаченные пенькой борта. Кое-где лед был расколот и виднелись пятачки воды.

Подальше у прорубей сидели рыболовы, они перекликались с берегом. И увидел Гаврюшка девку, которая неслась по реке со скоростью аргамака. Сделав резкий поворот, она подлетела к причалу и взялась за него рукой. Тут Гаврюшка наконец заметил, что на ногах у нее короткие и широкие лыжи. Едучи в обозе, он слыхал про это средство передвижения, но плохо его себе представлял.

Приходили на берег бабы, у которых были свои уговоры с рыбаками. Тут же носились мальчишки — если всю зиму просидишь в тятькиной избе, которую топят по-черному, прокоптишься и затоскуешь, то майское солнце сводит с ума. Но и мальчишек приставили к делу — дали им деревянные ведра и велели таскать ледяную поду из проруби, чтобы поливать просмоленную лодью. А вот чего на пристани не было — так это лоточников с пирогами. Видно, Деревнин тоже смутно представлял себе это место.

Гаврюшка с удивлением смотрел на возню с лодьей. Вылив на нее чуть ли не полсотни ведер, мужчины подвели снизу шесты и стали передвигать ее к воде. Там ее очень ловко перевернули и спихнули с мелководья. Лодья закачалась и встала.

Немного подальше зимовал на берегу большой коч — в длину чуть ли не десяти сажен. Гаврюшка задумался: как же этакое чудище до воды дотащить? Потом сообразил — вода сама к нему придет, на то и паводок.

Сперва Гаврюшка думал подойти к местным жителям и спросить — не появлялись ли тут люди из пришедшего днем обоза. Он искал Теренка. Но оказалось, что речь тут — особая. Он и в Вологде был озадачен выговором, непохожим на московский. А тут еще и непонятных слов хватало.

Наконец он пошел наугад туда, где остановился обоз. Разумеется, большая часть саней уже расползлась к стоявшим неподалеку от берега складам и амбарам. Но Гаврюшке повезло — ему сказали, куда пошел со старшими мужиками Теренко. Они встретились, и тут же Гаврюшка чуть ли не взахлеб принялся рассказывать, что видел на пристани.

— Паводок скоро, — сказал дед, служивший сторожем при двух амбарах. — Вы вовремя прибежали. Только не вздумайте, когда лед пойдет, по льдинам-то скакать. Здешние парнишки так балуются и каждую весну двое, не то трое тонут.

— Паводок кончится, лед сойдет, а когда английские суда приплывут? — спросил Гаврюшка.

— Не приплывут, а прибегут. Плавает дерьмо в проруби, — осадил его дед. — Когда в море вода очистится. Но это уж скоро. Эй, Савва! Савва! Ступай сюда! Тут твоим тюкам места мало!

— Как это мало? — Купец в распахнутой шубе скорым шагом подошел к огромным дверям амбара. — Ну-ка, показывай!

Гаврюшка признал одного из тех, за кем присматривать велел дед.

— А вот так и мало. Тут твои бухты каната чуть ли не под самый потолок, тот угол занял Москвитянин со своими холстами, тут зерно. А его под самую крышу класть нельзя. Холсты промокнут — полбеды, а зерно подмокнет — будет с ним горя. Это высыпай на теплом месте, вороши, суши! Коли вовремя застанешь — может, спасешь. А нет — начнет преть и гореть. Его потом и скотина жрать не станет.

— Чье зерно? — сердито спросил Савва Дементьев, тыча пальцем в мешки.

— Немчинское. Его еще зимой кто-то из немчинов привез. Зимой-то, в холоде, что с ним сделается? А теперь уже солнце пригревает.

Дементьев огляделся и увидел Гаврюшку. Он сразу признал отрока, с которым путешествовал в одном обозе.

— Эй ты, Ивашка, что ли? Ступай сюда! Сбегай к тем дальним амбарам, сыщи мне Третьяка Яковлева, ты его должен знать, вы с дедом Вахромеем на его санях ехали.

Гаврюшка уже привык к новому имени, а собственное не то чтобы стал забывать — оно ему разонравилось. В Москве быть Гаврюшкой — полбеды, а в Вологде лучше, чтобы звали Гаврилком. Вон Терентий на севере — Теренко, имя звучное. А на Москве был бы Терешкой — и никакого в том почтения от окружающих.

В обозе все звали Ивашкой, но тут, в Архангельском остроге и в посаде, лучше бы подошло другое имя — Иванко.

Яковлев, ростом — с Гаврюшку, а годами — около тридцати, весил не менее восьми пудов, рожу имел широкую и радостную, бородищу — не очень длинную, но густую, торчком во все стороны, прищур глаз — какой-то вовсе нерусский. Он поспешил на зов, и далее начался спор между купцами, из которого Гаврюшка понял одно: некий английский купец, живший в Вологде, поручил Яковлеву отправить свое зерно за море своему товарищу и заплатил за это, но поручил также — ежели на корабле, первом или втором, прибудет человек, готовый купить это зерно, то продавать за определенную цену. И дальше зашла о речь о таких деньжищах, что Гаврюшку оторопь взяла: казалось, если всю Вологду, с домами и скотом, продать — и то таких деньжищ не выручишь. Для купцов же, имевших дело с Англией, тысячи рублей были явлением обыкновенным и даже, сдается, ничтожным.

Зерно, которое занимало нужное Дементьеву место, как раз и ждало Яковлева. И купцы решали, как вбить весь товар в амбар, чтобы все остались довольны. При этом они прогуливались взад-вперед.

Амбарный сторож тоже слушал Яковлева с Дементьевым, когда близко подходили, но при этом хмурился.

— А что значит — когда зерно горит? — спросил его Гаврюшка. — Прямо мешки пламенем занимаются?

— Нет, такого я еще не видал. А вот преет и жар дает. Коли отсыреет.

— Какой жар?

— Такой, что рука еле терпит. Надо было мне еще раньше полезть туда, потрогать мешки, но как навезли товара — к ним и не подберешься.

— А давай, дедушка, я полезу, потрогаю! — предложил любознательный Гаврюшка.

— Ну, коли не лень…

Гаврюшка лазить любил, быстро перебрался через рогожные кули и тюки, сунул руку между мешками — и сразу отдернул. Терпеть можно было, но он испугался.

— Батюшки-светы! — воскликнул сторож, увидев Гаврюшкино лицо. — Ахти мне, не уберег… Вылезай скорее…

— Что ж теперь делать? — спросил Гаврюшка.

— Сушить скорее. Ради бога, беги вон туда, видишь, где лошади стоят? Там спроси Овдокима, Перфирьева сына, скажи — батька зовет, пусть бежит скорее.

Потом Гаврюшку послали за каким-то Тимофеем, Тимофей Христом-Богом просил бежать к избам на краю посада, привести свою бабу с дочкой. Купцы ушли — после долгой дороги желали в мыльню и наконец славно поужинать. А сторож с семейством, расстелив на солнечном месте рогожи, взялся ворошить граблями и сушить запревшее зерно. К счастью, не все мешки пострадали, но мороки хватило.

Вечер все не наступал и не наступал. Гаврюшка, которому, как родному, сунули в руки грабли, так намахался — хотел уже сесть да отдохнуть, к тому же проголодался. Наконец он сказал, что дед ждет в трапезной, иноки ради него откладывать трапезу не станут.

Овдоким, услышав это, расхохотался.

— Да они уж все давно поели, и вечернее правило вычитали, и кто Неусыпаемую Псалтирь ночью читает — поди, уж до середины добрались.

— Ночью?..

— Ночь давно, у нас и такие ночи случаются, что солнце заходит — и тут же восходит. Погоди-ка! Ворота в обители на ночь запираются. Тебе больше идти некуда?

— Мы с дедом там остановились.

И тут же бабы подняли шум — кому приютить нечаянного трудника.

Гаврюшка попал в обитель на следующий день ко второй трапезе — первая прошла без него, и он не жалел об этом — в избе Овдокима Перфирьева сына покормили хлебом и копченой треской. Всяко лучше, чем жидкая каша в монастырской трапезной.

— Где ж ты пропадал, олух царя небесного? — напустился Деревнин на внука. — Я уж думал, река тебя унесла.

— Еще нескоро унесет, — отвечал внук. — А только после ледохода. А старые люди говорили — на Сухоне лед тронулся, мы вовремя от головы ледохода ушли.

— Как они могут это знать?

— По приметам.

— И что сейчас на пристани?

— А ничего. Лодьи смолят, подальше — кочи смолят. Лоточников с пирогами ни одного нет, и купцов там тоже — ни одного нет.

Деревнин насупился — не желал признавать себя дураком.

— Ну, будет, — сказал он. — Придется иное выдумывать…

И тут в келью явился гость.

Дивно было, как он пропихнул в узкую дверцу огромное брюхо. Видно, уже приноровился творить такие подвиги.

— Здравствуй, Вахрамей Ильич, — сказал он Деревнину, перекрестясь на образа. — Низко тебе кланяюсь — хорошо внука воспитал. Он меня не только от убытков избавил — он мою купецкую честь спас. Не рассказал, что ли? Он заметил, что зерно в амбаре преть начало, и сам допоздна сушить помогал. А кабы это прелое зерно на судно погрузили, да правда в городе Эдинбурге открылась, а зерно-то не мое, мне доверили его отправить, то был бы великий стыд, а веры мне больше не было.

— Он мне от покойного сына остался, я сам его растил, — ответил Деревнин. — Я, вишь, из приказных, готовил его служить в приказе. Он у меня знает грамоте, считает хорошо, пишет разборчиво. Ему четырнадцать стукнуло, самое время на службу определять. Но в Москве теперь такое делается — увез я его оттуда, от греха подальше. Сюда отправились — во-первых, по обету, давно пора было, во-вторых, хочу тут внука к делу пристроить, место ему найти. Тут скоро великие дела делаться будут.

— А ты почем знаешь?

— Я же не божевольный какой, вижу. Вскоре, когда кончится Смута, сюда пойдут суда из Англии, товару повезут вдесятеро больше нынешнего, и отсюда уже пойдут дальше, к Мангазейскому острогу, и еще дальше — как Бог даст. Вот и хочу внука вовремя пристроить, да так, чтобы английскую речь освоил. Тут, конечно, холоднее, чем на Москве, да деньги будут делаться такие, что Москве и не снились. Потому — море, морские пути.

Гаврюшка впервые услышал, что дед собирается оставить его в Архангельском остроге. Но Деревнин предупредил, что в таких случаях полагается молчать, он и молчал, глядя в пол.

— Верно рассуждаешь, Вахромей Ильич, — согласился купец. — А что, не слыхал ли ты, отчего тут будут такие великие дела?

— А слыхал. Как поляков из Москвы погонят, соберется Земский собор. И выберут в государи человека знатного, православного! — Это слово старый подьячий выговорил как-то особенно. — И при том государе будет наконец порядок. Сами не справимся, после таких-то бедствий помощь нужна…

— Именно что православного, — согласился Третьяк Яковлев. — И такого знатного, что знатнее трудно найти.

— Вот и я о том толкую. Не какого-то польского, не приведи Господь, королевича. И при таком государе вы, купечество, будете иметь хорошие доходы и суда снаряжать, и товары за море возить, и не только в английские города. И мой Ивашка станет при хорошем хозяине большим человеком. Так-то я рассудил.

— Ты верно рассудил. А что, Вахромей Ильич, не уступишь мне внука? Я тут пробуду еще месяца с два, он при мне поучится делу. Потом передам отрока в хорошие руки.

— Подумать надобно, — уклончиво ответил старый подьячий, зная, что сразу соглашаться — цену себе уронить.

В конце концов они сговорились: Гаврюшка пока живет в келье с дедом, но днем служит купцу и учится вести нужные в торговом деле записи; за труды он получит по две деньги кормовых в день да раз в неделю — два алтына, да новую рубаху, да хорошие сапоги, на эти уже смотреть страшно. А дальше — как Бог даст.

— Велик Господь… — прошептал Деревнин, когда Яковлев ушел и увел Гаврюшку.

Чекмаю не удалось бы так ловко втереться в самое змеиное гнездо! А теперь к Деревнину станут стекаться нужные сведения. И он за это Бога благодарил.

При этом старый подьячий не забывал, что Гаврюшке — всего четырнадцать и в нем не может быть той хитрости, что нажил Иван Андреич за сорок лет службы в Старом Земском дворе. Но вдвоем, старый да малый, они могли докопаться, кто из купцов везет тайную грамоту, адресованную — кому, и подумать страшно, может, даже королю, которого уже многие искренне считают православным.

Содержимое той грамоты Деревнину было понятно: имена и обещания бояр и князей, готовых в лепешку разбиться, а отдать русский трон англичанину. Видимо, при грамоте поплывет и толмач, вряд ли его королевское величество говорит и читает по-русски. Другой вопрос: что может сделать тот король, прочитав такое послание?

Сидя в Архангельском остроге, Деревнин не знал, как меняется обстановка на Москве, но ничего хорошего не ждал. И хуже того — он понимал, что Архангельский острог станет тем местом, откуда повезут сперва в Вологду, потом далее, ратных людей и оружие; тем местом, где англичанам будет оказана поддержка, потому что Москва с ее дрязгами — далеко, а английские корабли, с которых кормится весь посад, и кормится неплохо, — близко.

Он не стал бы называть это изменой — до поры, поскольку никого еще не поставили перед выбором: царь русской породы или английской. Но когда дойдет до выбора…

Предпочтут то, что даст сытую жизнь и покой. И плевать тут, на Севере, хотели на то, как ратники бьются за Москву, им Москва без надобности.

Или не предпочтут?..

Глава 10

Дед и внук

Странная вещь — одиночество. Человек, живущий в большом, шумном и бестолковом семействе, взмолится иногда: Господи, забери меня отсюда в тихую келью, Господи, дай хоть малость тишины.

Так вышло, что бывший подьячий как раз тишины в жизни знал очень мало. Рос в семье, где кроме него было еще пятеро детишек; пристроили смолоду на приказную службу, а там в одной комнате за долгим столом — человек двадцать, и к ним приходят еще люди, и все галдят; женили — жена привела с собой говорливых баб, без которых нельзя вести хозяйство; потом — дети, потом Михайлу женили и вторая жена завелась; потом еще дети…

В приказе — шум и гам, когда розыск ведешь — суета и всякие похождения, выставили со Старого Земского двора — и в Огородниках покоя не было. Уже сбежал от жены, поселил ее в горнице, сам спал внизу, и то — тишины не ведал, голосистые дочки и внучки звенели бубенцами, вопила ключница Марья, на поварне — вечные склоки и дрязги. И всех приходится унимать, иной раз рявкнешь, как цепной кобель, угомонятся, но ненадолго.

Да, взмолился, и не раз. А как послал Господь тишину — так и не ведаешь, что с ней дальше делать.

Вставать разом с иноками — можно, идти в храм на полунощницу — тоже можно. Потом, разумеется, литургия, отстоишь и литургию. И все это время — молчишь…

А откуда тут тишине взяться? А очень просто — живя в Огородниках, не каждую седмицу изволил в церковь жаловать, и так-то большой привычки к службе не имел, а тут и вовсе родилась отвычка. И получается, что служба в храме — сама по себе, а Иван Андреич Деревнин — сам по себе, и даже перестает слушать голоса иереев — как-то они по дороге к его ушам растворяются и пропадают.

Осознав эту беду, старый подьячий огорчился — как же так? Тишины ему, вишь, захотелось. Получил — и теперь нужно думать, для чего она ему дана.

Игумен Иоанн несколько раз звал к себе ради разумной беседы, и Деревнин узнавал такое, что волей-неволей вспоминал Чекмая: вот бы как-то ему передать! Но записать не мог — глаза не позволяли, да и не было в келье приклада для письма.

После утренней трапезы оставалось либо сидеть в храме и слушать Неусыпаемую Псалтирь, что весьма душеполезно, либо сидеть в келье одному, потому что у иноков — послушания: который с трапезы бежит на поварню, который — на двор, где возводится новый сарай, который — едет на торг покупать муку, потому что припасенная на исходе, который — ведет трудников копать огород и чистить хлев.

Вот и сиди до второй трапезы. Потом — все на послушаниях до вечерней службы. А нужна ли она душе? Разве что когда колокол призовет, пойти послушать, как читают Евангелие. Вот оно необходимо. Раньше мог его сам читать, теперь — жди, пока инок, исполняющий послушание, прочитает.

Потом лишь у иноков может найтись время для беседы, но беседовать с ними нужно осторожно — не донесли бы игумену про слишком подозрительные расспросы.

Так что главным образом — молчание и тишина.

Поскольку больше заняться было нечем, Деревнин пустился вспоминать всю свою жизнь, с самого начала, когда целью существования был большой медовый пряник. Сперва это было печальным занятием, потом появились радости — когда удавалось вспомнить чье-то имя и прозвание, совместить в голове родственные связи почти забытых стариков. И это было не самым худшим занятием из всех, которые выпали на долю старого подьячего.

Думал он и о дочках с внучками. Дочек нужно замуж отдавать, а за кого? В такое-то безумное время… Если бы не случилось этой беды с посланием московских бояр, не пришлось бы уезжать из Вологды, спасая себя и чудом уцелевшего внука, — можно было бы потолковать с братьями Гречишниковыми. Они, конечно, для сынов из своего семейства, для того же Ивана, будут искать богатых невест. Но у них тут полно знакомцев, их жены найдут порядочных свах… Ан нет, уже не найдут…

Хорошо хоть, невестка с внучками пристроены.

И в последнюю голову вспомнил Деревнин об Авдотье.

Женился он на ней в полном соответствии с указанием апостола Павла: лучше вступать в брак, нежели страстями разжигаться. Взял Авдотью, как полагается, юницей непорочной. А ведь куда больше подходила ему и по годам, и по нраву ключница Марья. И ее он тоже вспомнил. Но засмеяли бы соседи, кабы женился на Марье, что за годы вдовства и с кумом блудила, и еще с какими-то молодцами.

И вот ведь что вышло…

Марья — та бы, уже привыкнув к нему, жила тихо, занималась хозяйством. Статочно, никого бы не родила — а лучше ли, что Авдотья родила дочек? Вот теперь их и пристраивай!

Авдотья…

Про Марью хоть все было понятно, а Авдотья вдруг оказалась прелюбодеицей. Как иначе понять ее тайную встречу неведомо с кем и тайное же поручение? Такое делают только ради полюбовника!

Сидя в пустом храме и почти не слыша псалмов, Деревнин беззвучно ругался с женой.

— Бог тебе мужа дал, Бог тебе деток дал, а ты? — упрекал Иван Андреевич. — Не какого-то шалопая — почтенного человека Он тебе дал. Дом дал, свое хозяйство дал, а ты?

Но, поскольку в храме об иных вещах и помыслить-то скверно, Деревнин не задал самого главного вопроса: чего ж тебе недоставало?!

Он был уверен, что хорошая жена должна принимать все от мужа с благодарностью и быть равнодушной к его мужским желаниям: угодно ему — пусть получает. А она, Авдотья, хотела прелюбодействовать!

Мысль развивалась далее: рано или поздно вся эта суета кончится, и нужно будет встретиться с Авдотьей хотя бы на свадьбах дочек. И что ей тогда сказать? Что осквернила супружеское ложе? Как ее побольнее уязвить?

И мысль вернулась к ключнице Марье: как она там, в Москве, жива ли?

И еще дальше в прошлое унеслась мысль — к первой жене, к Агафье…

— За что ты меня покинула? — спросил ее Иван Андреевич. — Чем я тебе был плох? Может, еще бы сынов нарожала, а покинула… И по сей день тебя в том виню, а простить не могу…

Он встал, пошел к свечному ящику, приобрел две свечки — одну на канунник, за упокой Агафьиной души, другую… Другую — Богородице, за Марью…

Затеплив свечки, вернулся, приобрел третью — поставить за Гаврюшку. И тем кончились его умозрительные беседы — кончились до следующего дня.

Он вышел из храма и вдохнул свежий весенний воздух. Над колокольней кружили и орали чайки. Двое трудников тащили носилки с кирпичами, один поскользнулся и выразился неудобь сказуемо, другой на это рассмеялся.

Разумеется, Деревнин каждый день ждал внука, чтобы узнать новости. Главной пока что была такая: река вскрылась. Гаврюшка хвастливо доложил, что английских судов можно ждать уже скоро, потому что севернее Двинской губы, пройдя Белое море, вода уже чиста, а почему — потому что там она течет теплая. Внук был очень доволен своими новыми знаниями и даже начал задирать нос.

Ночевал Гаврюшка когда как — то в келье у деда, где ему не очень нравилось, то в амбаре, помогая охранять товары Третьяка Яковлева, то в избе Овдокима, Перфирьева сына, и это было лучше всего — взрослые мужики брали его с собой в баню. Свободное от яковлевских дел время проводил на пристани, где завел приятелей среди поморских подростков, и уже мог ошарашить Деревнина загадочными речениями:

— А ходить там нужно знаючи, потому — на костистом прибрежье вода ярится, а коли несхожие ветры падут — так беда! И все твое дельце провалится в канский мох!

Познакомился он и со старыми вожами, жившими на покое, навещал их вместе с Теренком, даже помогал выходить на пристань, а уж послушать их было великим удовольствием. Вож на Севере — важнее воеводы, потому что воевода в море не ходит, а вож знает каждый подводный камушек, всякую причуду ветров и течений.

И вот внук прибежал с настоящей новостью: вдали показалось судно под многоярусными парусами, перед ним идет коч, с которого то и дело совершают промеры глубины.

— А на судне, поди, наши вожи! Или урманские, придет — узнаем!

— Стой, стой! — закричал Деревнин. — Помнишь ли, что должен делать?

— Да знаю, знаю, сколько уж раз говорили! Не упускать из виду Савву Дементьева, Третьяка Иваныча, Шипицына, Неустроя Иванова! И, коли замечу у кого-то из них письмо — сделать так, чтобы оно ко мне попало.

— Или вообще ни к кому не попало. Пусть лучше на дно уйдет, чем в Англию. Поди сюда.

Деревнин хотел всего лишь перекрестить внука, но вдруг обнял его. Гаврюшка не был избалован дедовой лаской, но ему было не до умопостроений — он помчался обратно на пристань. А вот Деревнин остался в странном состоянии — слезы на глаза навернулись. Слыхал он, что старики порой делаются слезливы, так то другие старики, не побывавший в разных опасных переделках подьячий…

А Гаврюшка, снаряженный как положено, с чернильницей на поясе, пеналом и с полудестью бумаги за пазухой, мчался к пристани, где ждали судна Теренко и новые приятели, где его, поди, уже обыскался Третьяк Яковлев. Нужно было находиться при хозяине, одновременно следя, при ком из вологодских купцов будет толмач. Толмача Гаврюшка уже знал в лицо — это был один из тех англичан, что поселились на Севере еще при покойном государе Иване Васильевиче, знали и московскую речь, и вологодскую, и поморскую говорю, которая не всегда простому русскому человеку была понятна. Его уже и звали по-свойски — Петром Петровичем.

Там же, вместе с купцами, стояли иноки и со знанием дела толковали о ценах на овес и ячный солод. Гаврюшка удивился: как так, им же мирскими делами заниматься не положено. Он не знал, что обители, стоявшие на пути в Холмогоры и в Архангельский острог, скупали товар по одной цене, продавали по иной и с того богатели. Тот же ячный солод — можно было взять в Вологде сто четвертей за одиннадцать рублей, уже в Холмогорах четверть стоила пятнадцать копеек, а кому привычнее на деньги переводить — так тридцать денег. И иноки очень ловко со всеми этими числами управлялись.

Ворвавшись в толпу, Гаврюшка пробился поближе к воде и замер от восхищения. Корабль был сказочно красив.

На носу его была огромная, искусно вырезанная из дерева львиная голова с передними когтистыми лапами. Лев вздыбил гриву, скалился и только что не рычал.

Мужчины обсуждали стати судна, три его мачты, его пузатые бока, его праздничный вид. До той поры сюда приходили английские пинассы, это же судно было вдвое длиннее, чуть ли не в двадцать сажен, и с огромным трюмом, в который, казалось, можно сгрузить все, что скопилось в амбарах.

Это был новенький голландский флейт, а как английские купцы разжились столь красивым и быстроходным судном, оставалось только гадать; статочно, не за деньги купили…

Когда лет семь назад противостояние Англии с Испанией кончилось Лондонским миром, английский король отказался помогать голландцам, хоть те и были одной с ним веры. Как раз тогда на голландских верфях в городе Хорне строили первые флейты, и, видно, «Московская компания» сумела наловить рыбки в мутной воде.

Поморы обсуждали качества судна, сходясь на том, что оно должно быть очень ходким, пытались разглядеть мачты, насколько позволяли взятые на рифы верхние прямые паруса фока и грота. Мачты были высокие и составные, и тут уж нашлось о чем поспорить. Купцы же гадали, сколько пудов товара влезет в этакий пузатый трюм, и додумались — не менее пятнадцати тысяч, а то и поболее.

И все вместе с большим любопытством смотрели на пушки, глядевшие из особых окошечек в бортах. Их было на обоих бортах никак не менее двух десятков. Это означало — мореходы готовы дать отпор любому, кто покусится на судно и на товар. Нашлись на пристани знатоки, хвалившиеся, будто видали морской бой и как, когда суда, встав бок о бок, сцепляются, бойцы лезут на судно противника с короткими и широкими саблями. Гаврюшка так заслушался, что рот сам собой приоткрылся.

— Иванко, где тебя нелегкая носит? — сердито спросил Яковлев. — Будь при мне! Петр Петрович, не отставай! Коли будет Господь ко мне милостив — все зерно сбуду.

Промеры показали — глубина у самой пристани в обрез, четыре сажени, и хоть осадка флейта невелика, а рисковать не стоит и придется возить товары на берег и с берега лодьями, тем более что причалов для них имелось немало. Тут же владельцы суденышек затеяли торг, чуть не вышло драки со служившими при амбарах и пришедшими с обозами мужиками. Наконец все утряслось, на берег прибыл капитан, с ним — те купцы «Московской компании», что привезли товары, и начались поклоны!

Гаврюшка остро позавидовал Змею-Горынычу, у которого, коли верить сказкам, были три головы. Одной парой глаз уследить за четырьмя русскими купцами, капитаном, толмачом и английскими купцами он был не в состоянии.

— Я в Вологду не вернусь! — сказал Теренко. — Тут останусь. Пойду к старому вожу в науку, вожом стану, буду таких красавцев через море водить! До той поры другую пристань построят, я слышал! Чтобы к самой пристани судну причаливать, а не посреди реки торчать, зацепившись якорями!

— Тебя искать будут.

— Спрячусь. С собаками не найдут. Потом тут женюсь — и меня тогда не выдадут.

Тут парня позвали трудиться — сперва выгружать из трюма товары, спускать их в лодьи, чтобы на берегу приняли другие обозные мужики, потом, уже на берегу, грузить их на подводы, доставлять к амбарам.

Капитан, мужчина лет пятидесяти, краснолицый, носатый, с бородкой клинышком и подкрученными усищами, одетый в короткий кафтанишко и широкие короткие штаны, обутый в сапоги выше колен, был очень доволен, что сможет наконец хорошо покормить своих матросов, и уже договаривался о свежем мясе, о мягком пшеничном хлебе, о пиве, обо всем, чего недоставало во время трехнедельного плаванья. Народу на судне было с полсотни человек, поди прокорми такую ораву, но Гаврюшка из разговоров узнал: это еще для такого корабля немного.

Петр Петрович был давним знакомцем капитана, они оба радовались встрече, купцы же наперебой звали его с кормчим и прочими начальными людьми в гости, на угощение. Откуда ни возьмись, появились бабы с корзинами, в корзинах — жареная и копченая рыба, всякие заедки, началась веселая торговля.

Вот теперь это была та пристань, которую представлял себе Деревнин.

Четверо русских купцов, за которыми велено было смотреть, оказались в разных концах пристани — вместе с купцами английскими, принимавшими товар. Гаврюшка сообразил — им всем сейчас не до тайных посланий. Да и ему самому, пожалуй, тоже: Третьяк Яковлев велел ему записывать цены.

Дед в свое время выучил Гаврюшку писать не только на столе, но и на колене, ведь не всюду для тебя стол поставлен. Он и писал, даже не пытаясь понять, что означают числа, которые ему чуть ли не в ухо выкрикивал Третьяк. Купец, уже имевший дело с англичанами, знал с полсотни слов, необходимых для торговли, и с теми была сущая потеха — собеседник не всегда их понимал и говорил по-русски: «Ты не разумею». Гаврюшка вдруг понял: ежели Третьяк Яковлев вздумает передать этому купцу то тайное послание, то не сумеет объяснить, что сие означает.

Стало быть, и остальные трое не справятся без толмача. А сколько же на пристани толмачей? Гаврюшка знал только двоих.

Следующие дни были похожи на бред. Гаврюшка честно пытался уследить за всеми, внушающими подозрение. В их число попал и англичанин, хорошо объяснявшийся по-русски; Гаврюшка узнал, что этот человек приехал из Вологды с ранее пришедшим обозом, дней за пять до того, как дед и внук Деревнины оказались в Архангельском остроге.

Иван Андреевич ворчал, ругался, злился на внука, и Гаврюшка не понимал, что злоба — от бессилия. Дедовы замыслы посадить Чекмая в лужу оказались пустословием. Видимо, дед плохо представлял себе, какая суета царит на пристани вокруг английского флейта.

На третий день он сам туда явился и чуть не оглох.

Гаврюшка, состоявший при Третьяке Яковлеве, не мог уделить деду должного внимания. Яковлев как раз проверял готовность к отплытию большого насада, сам исследовал, чем проконопачены борта, сам сговаривался о пропитании для бурлаков и лошадей, которые тоже должны тащить вверх по течению Двины, затем Сухоны, а затем и Вологды длинное, тяжелое и неповоротливое судно.

Яковлев купил тюки с тонким сукном, шелком и бархатом, с тонким голландским полотном, купил полупудовые оловянные чушки, купил серебро в слитках. Короба с припасами на путь длиной более двух седмиц тоже весили немало — бурлаков надо хорошо кормить, да и лошадь без овса — плохая работница. Последними на судно должны были взнести сундуки с дорогой серебряной посудой и другие, весьма тяжелые. Что в них — Третьяк никому не докладывал, но Деревнин по длине сундуков сам догадался — оружие, аркебузы и, возможно, мушкеты. Очень ценный товар в Смутное время…

Это был товар, взятый у англичан. У поморов же он приобрел бочата с соленой треской, семгой, навагой — рыбой, взятой в весеннюю Егорьевскую путину. Сумел также разжиться рыбьим зубом.

Деревнин, сидя на перевернутом пустом бочонке, внимательно слушал, что творилось на пристани, а кое-что и видел. Он уже понял, что затея обречена на провал. И теперь следовало решить: возвращаться ли в Вологду (где дочки, внучки и прелюбодеица) или еще побыть в Архангельской обители. И в Вологде старый подьячий был чужим, и в Архангельском остроге — тем более. И дорогого золотого креста лишился…

Меж тем в округлое брюхо флейта уже грузили зерно, парусину в тюках и рогожах, бочата с медом, связки свечек в дерюге и рогожах, бухты прекрасного вологодского каната. Капитан судна, которого на радостях поили двое суток без просыпу, а потом еще двое суток опохмеляли, отоспался и руководил матросами, готовившими флейт в обратную дорогу. Для этого они переправляли на борт пресную воду в кожаных ведерках и заливали в бочки, меняли истрепавшиеся канаты и тросы, чинили паруса. Срок отплытия еще не был назначен, но все понимали — уже скоро. И сам капитан сказал, что хочет за лето сделать еще одну ходку, так что задерживаться не станет.

Савва Дементьев ради будущего дружества подарил ему прекрасные разноцветные сапоги казанской работы, которые были куда легче и удобнее в летнюю пору его огромных сапожищ из тюленьей кожи. Капитан, гуляющий по палубе в своем кургузом кафтанишке, несуразных штанах и остроносых казанских сапогах, имел вид диковинный и уморительный. Неустрой Иванов, на это глядя, тоже сделал подарок: была у него с собой новешенькая вышитая рубаха, рукоделье жены с дочкой, но ради дружества можно даже последнюю рубаху с себя снять. Богдан Шипицын — тот с себя снял красный атласный колпак, подбитый соболем, потому — капитана ждут холодные морские ветра, так чтобы уши не застудил, а Богдану в дороге такой колпак ни к чему, поскольку лето. Капитан со смехом надел все обновы и был совершенно счастлив.

Гаврюшка издали видел, как купцы одаривают капитана, и злился: ведь мог один из них передать вместе со свернутой рубахой или в шапке проклятое послание!

Теренко сдружился с матросами, заучивал их словечки, поклонился старому опытному вожу, которого наняли на флейт, большим рыбным пирогом и образком Николы-угодника. На этом основании он надеялся, что его возьмут с собой, и был готов исполнять любую работу. Гаврюшка видел, что приятелю не до него, и сильно обижался. Но все же он желал проститься по-христиански и в последние перед отплытием часы прибежал на пристань.

Как всегда, напоследок вспомнили, что самое главное и самое важное забыли на берегу. Лодья у причала ждала мужиков, тащивших какие-то мешки, и Гаврюшка подумал — вот бы прыгнуть туда, доплыть до судна, отыскать Теренка! О тайном послании он в этот миг и не помышлял.

Несколько матросов вели к причалу под руки. Провожающих тоже качало, как в бурю. Гаврюшка подумал, что вместе с этими людьми сможет забраться в лодью, а дальше — как Бог даст. Он подбежал и вовремя поддержал знакомого мужика, которого после прощального пира еле ноги несли. Тот оперся о его плечо, и так они взошли на причал.

И тут их нагнал один из английских купцов — тот, что прибыл из Вологды с немалым грузом канатов. Он тоже хотел соскочить в лодью, но там, где на узком причале топчутся похмельные, — жди беды. Его толкнули, и он слетел в воду.

Вода в том месте была ему всего почти по грудь, но ледяная. У бедняги перехватило дыхание.

Гаврюшка бросился на колени и протянул ему руку, но вытащить страдальца из воды, конечно, не смог.

— Ты, парень, — сказал англичанин. — Ты бери сие, неси, отдай Джону Маскотту. Его тебе покажут. Скажи — Смит посылает. Джон Маскотт! Он знает! Это важно.

Свободной рукой англичанин полез себе за пазуху и достал чуть подмоченный с края толстый сверток из грубой бурой бумаги, перекрещенный шнуром и запечатанный. Сверток был невелик — четырех вершков в ширину и пяти в длину.

— Джон Маскотт, — повторил англичанин. — Беги, парень!

И, придерживаясь за доски причала, побрел к берегу.

Гаврюшка взял сверток и побежал к краю причала, туда, где уже спустили в лодью матросов.

— Ох и достанется им от старшего, — сказал один из гребцов. — Старший с утра ходит по корме, трезвый, сердитый!

— Они все, слава Господу, протрезвели, кроме этих двух. В прошлом году так же было — так тех пороли…

Гаврюшка впервые в жизни плыл на лодье, но было не до новых впечатлений. Он думал — как ухитриться, чтобы никому сверток не отдавать, а оставить его себе. Потому что, статочно, это был тот самый, но завернутый уже не в холстинку. Если бы гребцы не видели, что англичанин дал ему сверток, Гаврюшка бы соврал, что хотел прокатиться взад-вперед и отделался подзатыльником. Но они видели.

С борта спустили трап. Как похмельных мореходов втаскивали наверх — Гаврюшка не видел, потому что кинулся к трапу первым. Он ловко поднялся на палубу и, пользуясь тем, что общее внимание было привлечено к похмельным, перебежал на другой борт и там затаился, присев на корточки у основания фок-мачты. Теперь главное было — не уплыть на флейте в Англию.

Сверток он не просто за пазуху сунул, а под рубаху.

Ангел-хранитель вовремя дал Гаврюшке пинка — отрок побежал обратно.

Видимо, у английских мореходов был богатый опыт по втаскиванию на борт чудом не забытого груза и загулявших товарищей. Когда Гаврюшка оказался на нужном месте, трап уже втягивали наверх, а гребцы на лодье нестройным, но искренним хором желали судну попутного ветра.

Выбирать не приходилось — Гаврюшка забрался на ограждение палубы и, перекрестясь, соскочил в лодью, чуть ее не опрокинув. Изругали его на все корки, но в воду не скинули — и на том спасибо.

— Мне велено было! Я, что велено, передал! Кому велено — передал! — отбивался Гаврюшка.

На берегу он помчался искать деда, но нашел Теренка. Теренко смотрел на флейт и, как малое дитя, хлюпал носом. Подарки-то старый вож взял, и тем дело кончилось…

По веревочным сетям, крепившимся к мачтам, лезли наверх матросы — ставить паруса. Капитан и кормчий стояли на корме, у штурвала (штурвал был для поморов в новинку, и его также обсуждали на берегу). Флейт стал неторопливо разворачиваться — носом к речному устью. Когда это удалось, одна из носовых пушек громко бухнула, была бы заряжена — ядро ушло бы куда-то в сторону Груманта. Так судно прощалось с пристанью Архангельского острога.

Деревнин сидел угрюмый. Гаврюшкиных подвигов он не видел.

— Дедушка, пошли в келью скорее! — потребовал внук.

— На что тебе?

— Да пошли же!

Гаврюшка взял деда за руку и чуть ли не бегом повлек к обители.

В келье он достал из-под рубахи сверток.

— Что это? — спросил Деревнин. — Неужто?..

— Да!

— Господи, на все Твоя святая воля!

— Дедушка, нужно собираться! Третьяк Иваныч хочет завтра уйти на насаде, так чтобы самим отвезти это…

— Нет. Мы пока тут останемся.

— Зачем?

— Во-первых, в Вологде нам делать нечего. Во-вторых, нельзя тебе там состоять при Яковлеве. Он с Анисимовым дружен, тебя там могут яковлевские и анисимовские знакомцы увидеть, и тот сукин сын Матвей, что тебя в прорубь сунул. То-то удивятся — нырнул у Насон-города, вынырнул у Двинской губы.

— Да-а…

— В-третьих, надобно еще тут побыть. Хочу понять, что это за дурная затея с английским королем. Наш игумен на берегу бывал, с английскими купцами говорил, толмача для того нанял. Вот хочу понять — что ему те купцы наговорили. Что за король и с чего вдруг взяли, будто он хочет наше царство под себя…

Гаврюшка вздохнул. Он знал, что Теренко поневоле возвращается в Вологду, раз уж побег не удался. И ему хотелось плыть вместе с Теренком, а не скучать при Иване Андреиче.

— Чернильницу не потерял? — строго спросил Деревнин.

— Куда она денется…

— Доставай бумагу, садись.

Гаврюшка сел за крохотный столик и отвинтил крышечку чернильницы, потом достал из пенала перо.

— Пиши, — сказал внуку Деревнин. — Пиши так: от раба Божия Вохромея детушкам его — поклон.

— А?..

— Так надобно. Всякое может случиться — если письмо попадет в дурные руки, так чтоб не догадались. Пиши! «Милостью Божьей мы с Иванушком живы, здравы, сыты. Видели, как пришло английское судно. Знатное судно, двадцати сажен длиной. И мы исполнили все, как было велено. Посылаю вам подарочек. Он должен был за море ехать, да не доехал. Тут в Архангельской обители и в посаде говорят всякое. Ждут на царство английского короля и очень тому рады. Откуда сие известие взялось — вы, детушки, сами поняли. Мы же с отроком останемся ждать другого судна. Может статься, услышим и другие известия, о чем изволим к вам отписать». Все. Подпись ставить не стану. Увяжи все вместе.

— Во что?

— Во что! Ну хоть рогожку какую раздобудь… Да, точно, рогожку. Потом беги к насаду, найди там мужика поглупее, дай ему три копейки. Скажи — пусть найдет в Заречье избу, где стоит богомаз Глеб, и туда снесет. И с Третьяком Яковлевым распростись честь по чести.

— Он ведь сапоги новые обещал…

— Обещал, да забыл. Деньги, о каких срядились, все отдал?

— За ним еще четыре копейки кормовых.

— Забери. Скажи — Вохромей Ильич о постриге помышляет, тебе нужно при нем пока быть. И благодари, что тебя, сироту, призрел, был к тебе милостив.

— Какой же я сирота? У меня матушка есть!

— Молчи! Так положено. Учись! Когда государю челобитную подают, так будь у тебя и отец, и мать, а все равно: «М ы, сироты твои государевы…» Ох…

— Что, дедушка?

— Что, что… плохо нам без государя…

— Плохо, — согласился Гаврюшка.

Глава 11

Грамота

В избе иконописца всяк занимался своим делом.

Ульянушка, истопив печь, почистила принесенную с торга репу. Она уже приготовила горшки и чистую солому. Плотно уложив репу в горшок, она затыкала устье туго свитой в жгут соломой и ставила тот горшок вверх дном в печь. Ульянушка задумала славное лакомство. Пареная репа с медом — и недорого, и вкусно, а ежели дед Чекмай вдруг начнет воротить нос от сладкого — то пусть поливает нарезанные кружками репки постным маслом. Оно и душеспасительно получится.

Глеб тихо беседовал с вологжанином Самсоном Лукиным, также иконописцем, о хорошем заказе для Ильинской обители.

Митька возился с липовыми чурочками, что затеял — неведомо. Его спросили — не шахматы ли собрался резать. Он ответил — нет.

Чекмай, тяжко вздыхая, смотрел в рукописный «Пролог». Но не читал — голова иным была занята.

И тут в наружную дверь постучали.

Поскольку мужчины были заняты, впускать гостя пошла Ульянушка.

Это оказался низкорослый мужичок довольно сомнительного вида.

— Сказывали, тут богомаз стоит?

— Я богомаз, — ответил Глеб.

— Глебом звать?

— Глебом.

— Стало, тебе велено передать. Но скажи слово.

Чекмай вскочил и захлопнул «Пролог».

— Какое еще слово?

— Кого ты в Архангельский острог посылал. Не то отдам тебе — а потом во весь век не рассчитаюсь.

— Он прав, — сказал Чекмай. — Мы посылали туда двоих — старика и отрока четырнадцати лет. Уж не ведаю, кто из них тебе для нас грамотку дал. Старик седат, сутул, щурится — у него глаза хворые. Отрок мне по плечо, волосы светлые, лицом на деда смахивает, когда подрастет — такой же нос будет, что на семерых рос, а одному достался.

— Про старика не знаю, отрок был. Он самый.

— Ну так давай грамотку! — потребовал Чекмай.

— Нет, там не грамотка. Может, тут, в Заречье, другой богомаз Глеб есть? Развелось же вас…

— Старика звать Вохромеем Ильичом! А отрока Ивашкой! — вспомнил придуманные имена Глеб.

— Про старика не знаю, не было никакого старика. Отрок был.

— Ивашка?

— Ивашка, поди. Ну, стало, он. Да только то не грамотка.

Мужичок достал из-за пазухи сверток, завернутый в кусок рогожи и обвязанный для надежности веревкой.

Глеб и Чекмай переглянулись.

— Видно, там не только грамотка, — сказал Глеб. — Ну да развернем — разберемся.

— Мне бы за труды, — молвил мужичок.

— За труды тебе в Архангельском остроге дали, ну да ладно, держи две деньги. — Чекмай достал монетки.

Стоило мужику выйти, как Чекмай с Глебом накинулись на сверток. Схватили с двух сторон — и замерли, не дыша.

— Да вы зубами, что ли, его драть собрались? — удивилась Ульянушка. — Глебушка, вот же твой ножик.

И сразу протянула мужу короткий нож, лежавший на рабочем столе.

Веревку разрезали, сверток вскрыли и обнаружили в нем другой, поверх которого лежал бумажный лист.

Это было послание от Деревнина.

— Матушка Пресвятая Богородица! — воскликнул, прочитав, Глеб. — Они там, в Архангельском остроге, совсем ума лишились! Английского короля им подавай!

— Не они ума лишились, а их ума лишили, — поправил Чекмай. — Я уже про эту затею слыхал, сперва собственным ушам не поверил, потом понял — дело нешуточное. Ну-ка, поглядим, что тут за подарочек. Неужто Ивану Андреичу удалось-таки выкрасть то послание? Ввек бы не поверил!

Во втором свертке обнаружили с дюжину сложенных вчетверо листов.

— Ого! Это хорошая бумага, александрийская, что по двенадцать денег за десть, — сказал Глеб. — А вот что на ней написано?

Почерк был корявый, слова явно нерусские.

— Да ну тебя с бумагой… — Чекмай быстро перебрал листы, все развернул и даже встряхнул. — А ведь боярского-то послания тут и нет! Что ж это за чушь заморскую прислал нам старый дурень?

— Погоди! Коли бояре вздумали писать английскому королю, какой смысл писать по-русски? — спросил Глеб. — Может статься, нашли толмача. Не все же англичане в Вологду убежали. И это оно и есть.

— Так-то так… — Чекмаю не хотелось соглашаться, а пришлось. — Но я так разумею — при столь важном послании должны быть печати. Этак-то и я наговорю толмачу с три короба — и какой болван такому посланию поверит?

— Да, печатей нет… Что ж это такое? Митя! Погляди, может, догадаешься.

Митька смиренно сидел на лавке у печи, наслаждался теплом и резал свои игральные кубики. Работа эта ему нравилась, он улыбался и даже что-то беззвучно приговаривал. Но раз позвали — подошел.

Перед ним лежали исписанные листы — на одном шесть строчек, на другом десять, на третьем одиннадцать. Митька взял лист, перевернул вверх ногами — все равно непонятно. Тогда посмотрел на оборотную сторону. Там были две строчки. Он разложил листы оборотной стороной кверху.

— Всюду по две, а вот тут — три… и тут три… Так… Вот тут нижняя подчеркнута, и рядом клякса…

— Ну и что? — сердито спросил Чекмай.

— Постой, дедушка, — удержала его от грубых слов Ульянушка. — Дай Митеньке подумать хорошенько. У него голова не как у нас устроена.

— Сказал бы я, как она устроена…

Митька взял с Глебова стола четвертушку дешевой бумаги и уголек, попытался воспроизвести подчеркнутые слова.

— Гляди-ка, тут всякая последняя строчка с одного и того же слова начинается, — заметил он. — Вот как ежели бы я письма писал и на каждом — «в таком-то переулке, для Ивашки Иванова…» «Для», братцы, это — «для»! А затем — имя и прозвание!

— Стало быть, письма! Но от кого и кому? — спросил Глеб. — И отчего их столько?

Митька развел руками. А Чекмай заново перебрал письма.

— Почерк у всех разный. Видно, все английской земли немчины, сколько их собралось в Вологде, вдруг вздумали родне писать. Но отчего письма оказались вместе? И отчего все на одинаковой бумаге?

Чекмаев вопрос остался без ответа.

— Нужен толмач, — сказала Ульянушка.

— Толмач! А где взять такого, чтобы тут же к Анисимову не побежал?

— Может, на канатном дворе? Сказывали, там есть, только сдается — связан он как-то с Анисимовым и нашими иудами. Остальных, может статься, купцы в Архангельский острог с собой повезли. Канатный двор у нас вроде сам по себе, плетет канаты для английского хозяина, здешние купцы их только переправляют в Холмогоры и оттуда в Архангельский острог, — сказал Глеб.

— Понял! Это же письма с канатного двора! — воскликнул Чекмай. — Всю зиму мастера не могли послать весточку родне, вот наконец дождались!

— Вот ведь незадача… — проворчал Глеб. — Ни в чем не повинных мастеров…

— Ни в чем не повинных?! А это еще проверить надобно! — вскипел Чекмай. — Они англичане, живут тут годами, все про нас знают!

— Что они могут знать? Они оттуда редко выходят, — вступился за англичан Митька.

— Они англичане. Ты еще не понял? — Чекмай резко повернулся к Митьке. — Толмач надобен. Ну, думайте, где его взять?

— Тебя послушать — так подходящего толмача в Вологде нет. С канатного двора — не годится. И что же, в Псков прикажешь за ним ехать? Или сразу в Холмогоры? — ехидно спросил Глеб.

— Я нюхом чую — что-то с этими письмами неладно, — уперся Чекмай. — Ну, думайте, думайте!

— Жаль, лексикона нет, — вздохнул Митька.

— Ежели так дальше пойдет — будут лексиконы! И всем нам придется английскую речь учить! — пригрозил Чекмай. — И бабам также! Ну, думайте, думайте! Говорю ж вам — с этими письмами дело нечисто.

— Спаси и сохрани… — Ульянушка перекрестилась. — Может, и впрямь — мужья женам пишут? Или сыновья — отцам с матерями? Что в таких письмах может быть страшного? Жив-де, Божьей милостью здоров, чего и вам желаю… О чем еще писать-то?

— Для того трех строчек довольно. Тут что-то еще есть, — не унимался Чекмай. — Где еще могут быть толмачи? В Ярославле?

— Пока доскачешь да пока убедишься, что там толмача нет… — Глеб покачал головой. — Вот что. Я придумал. Самый ближний к нам толмач, сдается, все же за рекой или в лавке Гостиного двора сидит. Но он толмаческим ремеслом не промышляет. Сам знаешь, англичане тут живмя живут и торгуют, по-русски уже так наловчились, что даже понять можно, взять того же Ульянова. Молчи, дед Чекмай! Знаю, о чем спросить собрался. Тот торговый англичанин сразу задумается — откуда у нас такие письма. А мы вот что сделаем — я их перепишу…

— Ты ж английского языка не знаешь!

— Невелика беда. Я их перерисую. Буквы я всякие выводить умею. На старых образах порой такая закорючка — не сразу и сообразишь, что значит.

— Это нешто буквы? — Чекмай с сомнением поглядел на английскую скоропись.

— А что ж еще? Ульянушка, ну-ка, протри стол, сейчас прямо тут и попробую.

У Глеба на рабочем столе имелись стопки серой рыхлой бумаги, но нашлась и гладкая, «книжная». Он тщательно очинил перо, попробовал его на ненужном клочке, аккуратно вывел половину совершенно непонятной строки.

— Ну, что? — с гордостью спросил он. — Ведь не отличить!

— Буквы как будто те, а выглядит как-то иначе, — буркнул Чекмай. — Ну да ладно, срисуешь ты эти каракули, дальше что будем с ними делать? В лавку понесем?

— Можно и в лавку. Я бы пошла. Да только наговорит мне этот немчин, я всего не упомню, — сказала Ульянушка. — И записать не смогу. Грамоте-то меня не учили…

Ее руку, лежащую на краю стола, Глеб тут же накрыл своей, и это означало: люблю без всякой грамоты…

— А зачем в лавку? — спросил Митька. — Там, поди, не до нас — там торгуют. А я пойду к Ульянову. У него в дому…

— Да ты умом тронулся! — закричал Чекмай. — Ульянов-то в этом деле — чуть ли не главный злодей!

— И не вздумай, Митенька, — в голосе Глеба была явственная угроза.

— Мало ли, что он по-русски говорит не хуже нас с тобой! Вот ведь выдумал! — не унимался Чекмай.

— Погодите вы вопить! Митенька, что там у него в дому? — спросила Ульянушка.

— У него старичок живет. Он к Белоусову приходит в шахматы играть. В шахматах-то как? Хоть с персом, хоть с самоедом играть можно — знай молчи да фигурки двигай, — начал объяснять Митька. — Но он и по-русски разумеет. Мы знакомы, игрывали… Так я пойду туда и позову его к Белоусову — там-де и столик, и сам хозяин игроков привечает, сразимся, мол, как прежде, без помехи… Вы что, братцы?..

Чекмай и Глеб уставились друг на дружку в смятении: простодушный Митька, смыслящий только в играх, додумался до того, что им и на ум не брело.

— Стало быть, сперва сыграешь с ним раз и другой, потом попросишь об услуге? А что скажешь? Где это писание взял? Что молчишь?

— Да где взял! На улице возле церкви нашел! — вмешалась Ульянушка. — Видит — бумага вроде бы дельная, хочет понять, что там, чтобы вернуть хозяину! А нашел у Покровской церкви, она там неподалеку от канатного двора! Что мне, вас, мужиков, учить, как врать?!

— Ого… — только и смог прошептать Глеб. Хотел было задать ядовитый вопрос, где это жена так складно врать выучилась, да вспомнил: когда только сговаривались о побеге, ей немало пришлось обманывать родню, чтобы тайно переговорить с женихом.

— Так, ладно… А запомнишь все, что тебе наговорят? — спросил Чекмай.

— Я все свои шахматные игры помню, кто какой ход делал, когда и зачем! — гордо сообщил Митька. Тут уж крыть было нечем.

Глеб срисовал два самых длинных послания, но по-хитрому — без верхних строк, в которых предположительно были имена, и без нижних строк, в которых, по его мнению, были поклоны и приветы. Листы сложили, малость помяли, чтобы находка выглядела правдоподобно, и отправили Митьку — но не к Ульянову-Меррику, туда — побоялись, а к Белоусову: пусть, мол, старый купец сам, из своего дома, за тем англичанином пошлет, так выйдет безопаснее.

Ждали Митьку примерно так, как в сочельник, проголодавшись, ждут явления на небе первой звезды.

Он проторчал у Белоусова полдня, и за это время Глеб, беспокоясь, испортил рисунок на доске, пришлось знаменить образ Спаса Нерукотворного заново, а Чекмай, расхаживая по избе, чуть не снес со скамьи квашню с тестом. Наконец Митьку привезли — дали ему под верх каурого невысокого конька, а сопровождал его истопник Белоусова, тоже на низеньком коньке, только вороном.

Митька вошел в избу, перекрестился на образа и сказал:

— Ну, братцы, кажись, я что-то важное услышал. Ульянушка, сестрица, поесть ничего не найдется? Там-то меня больше поили, да не чем-либо, а ставлеными медами! Не дураки эти Белоусовы, знают, что лакомо!

— Митька, да ты пьян! — воскликнул Глеб. — Чекмай, не тронь его!

— И не пьян вовсе, а, а… — Митька не сразу нашел нужное слово. — А весел! Я их обоих по два раза обыграл!

— Пойду на двор, — сказал Чекмай. — Не то я его удавлю.

И выскочил в сени.

— Сейчас я тебе огуречного рассольчика налью. После ставленого меда огуречный рассол — как раз тебя вразумит! — пригрозила Ульянушка.

— Да сунуть его дурной головой в бочонок с рассолом! — донеслось из сеней. Тут же хлопнула дверь.

Эта Чекмаева затея Митьке совсем не понравилась.

— Чекмаюшка, дедушка, свет мой… это ты напрасно… Глебушка, садись, пиши, я сказывать буду…

— Что сказывать-то?! Как двух стариков обыграл?

— Нет, какие старики… я все запомнил… пиши, не то в голове не удержу…

Чекмай сел на завалинку под слюдяным окошком.

Он безумно устал. Это не была обычная усталость от труда, крестьянского ли, ратного ли. Дело, которое ему поручили, оказалось сложнее, чем он думал. А главное — пришлось не столь действовать, сколь наблюдать и ждать. Особенно — ждать, пока Деревнин не раздобудет то московское послание. И время оказалось потрачено зря — вместо послания изменников-бояр подьячий прислал какие-то нелепые письма.

Чекмай каждый день ходил к воеводской избе узнавать новости и неплохо представлял себе, что творится под Москвой. Последнее известие было столь скверным, что, кажется, дальше уж некуда…

В осаждавшем Москву ополчении, как Чекмай и предполагал, вылезли на свет божий неурядицы, которые и должны были вылезти. Из троих предводителей боярин Трубецкой, по рождению князь, был самый бесполезный и мнения своего не имел. Он в предводители попал по праву рождения — да и народу, и ратникам полезно знать, что войско ведет родовитый князь, чье имя во всех грамотах значится первым. Ума, чтобы лавировать между Прокопием Ляпуновым и Иваном Заруцким, не допуская между ними опасных разногласий, ему недоставало.

И Ляпунов, и Заруцкий нравом были круты — коли что задумают, не побоятся сказать прямо и действовать будут решительно. Ляпунов желал, взявши Москву, созвать Земский собор — и пусть выберет государя среди знатных русских княжеских родов. За то стояли приведенные им дворяне, дети боярские и простые ратники. Своевольных он карал, зная, что такое пестрое войско — как дикий жеребец; коли хочешь на нем куда доехать, то нужны узда, шпоры и плеть. И не боялся он при нужде напоминать тем, кто успел послужить Тушинскому вору об их бесславном прошлом.

Казаки Заруцкого менее всего беспокоились о Земском соборе и о русском государе. Сам Заруцкий имел на уме одно: дождавшись поры, когда можно будет половить рыбку в мутной водице, возвести на трон царицу Марину — тем более что она была в Успенском соборе на царство венчана. О причине такой преданности полячке говорили: так он, Иван, ее и обрюхатил, и тот, кого царевичем Иваном зовут, — от него, от Заруцкого. Понятное дело, никто в опочивальне со свечкой не стоял, но желание атамана доставить трон своему дитяти можно было понять.

Полагая, что Заруцкий своего добьется, казаки распустились, шатались целыми отрядами под Москвой, разоряли села, вели себя еще почище поляков и знали, что все это им простится. Ляпунов их наказывал, Заруцкий прощал. Вскоре стало ясно, что мир между ними невозможен. Войско стало сильно напоминать то царство из Евангелия, которое не устоит, коли разделится.

Ляпунов жаловал деньгами и поместьями, своих земских ратных людей, Заруцкий — своих казаков, сговариваться об этом они даже не пытались, и случалось, что одно и то же поместье Ляпунов отдавал во владение своему дворянину, а Заруцкий — своему казаку. В таборе ополчения то и дело случались драки. Наконец дворяне и дети боярские подали своим предводителям челобитную, в которой умоляли их жить мирно и дружно, жалуя и карая по справедливости. Для этого следовало созвать в ополчении Думу. Казацкие старшины тоже поставили подписи. Однако мало было созвать думу и устроить жизнь так, как в мирное время на Москве: с четырьмя приказами — разрядным, поместным, разбойным и земским. На бумаге Дума очень толково распорядилась поместьями, розданными во владение наобум лазаря, на деле склок только прибавилось.

Казаки не желали подчиняться, и вскоре случилась беда. Известие о ней привез поздно вечером гонец, прискакавший из Ярославля. А утром возле воеводской избы вологжане уже судили да рядили, что же из этого безобразия получится. Чекмай слушал и понимал: добром не кончится…

Отряд, что шалил возле Николы-на-Угреше, попался более сильному земскому отряду, что вел дворянин Матвей Плещеев. Двадцать восемь изловленных казаков были посажены в воду, а как вышло, что они там захлебнулись, — одному Богу ведомо. Другие казаки вынули тела своих товарищей, принесли их в табор ополчения и поднялся великий шум. Казачество кричало, что-де убийство Плещеев совершил по приказу Ляпунова, и требовало отмщения. Понимая, что его и впрямь могут вытащить из дома и убить, Прокопий Ляпунов попросту сбежал и, по верными сведениям, в сторону Рязани. За ним кинулись его сподвижники, чтобы упросить вернуться.

Чем все это кончилось, в Ярославле еще не знали.

— Эй, дедушка! — позвал, выглянув из сеней, Глеб. — А Митька-то у нас не промах! Ступай сюда, погляди, что он наговорил.

Наговорил Митя чуть ли не десть обычных листков. Почерк у Глеба был внятный, а заморские имена он записал так, как сказал Митька, впервые в жизни услышавший их в гостях у Белоусова.

Оказалось — это были доподлинно письма канатных мастеров родне. И одно — самое простое: жив-де, здоров, останусь в Московии еще на год, при сем письме посылаю две соболиные шкурки, продайте их подороже. (Тут Глеб вздохнул — шкурки явно не попадут к той, кому предназначались.) А второе — хитрее!

— «И пусть бы он нашел Жона Бер, как там его, и пусть бы сказал ему идти к Беру, — читал Глеб. — И пусть бы сказал, что он тот самый, кто нужен тому Жону Беру, потому что воевал с испанцами, и был в Айри, как там ее, когда прогнали испанцев, и под началом имел двадцать всадников. И пусть бы сказал, что желает ехать канатным мастером в Московию…»

— Что же за Бер такой? — спросил Чекмай.

Он сидел на лавке босой и внимательно разглядывал левый сапог. На сапоге разошелся шов, да и подошва прохудилась.

— А бес его ведает. Только то, что человек, который умеет воевать, просится в канатные мастера, мне сильно не нравится, — ответил Глеб. — Похоже, тут готовится заваруха, и на канатном дворе про это известно. «И пусть бы сказал, что жить можно у меня, у нас просторные дома из бревен…»

— Значит, не только английскими деньгами будет оплачено новое ополчение. Стало быть, и войско собирают и привезут… Статочно, и английских воевод сюда доставят. Чтобы ополчение знало не десять рук, а одну — да твердую. Английские воеводы из-за мест за государевым стволом не переругаются и бороды друг дружке не выдерут. Ну что же, Глебушка. Пожил я у тебя довольно, пора и честь знать. Давай сюда эту грамоту. И письма давай.

— Едешь к своему воеводе?

— Да. Знаю, что скажешь! Он от ран не оправился, ему не в седло — а лечиться! Да только, коли наши сейчас новое ополчение не соберут и на Москву не двинут, это сделают англичане. И выгонят поляков к чертовой бабушке! И победа достанется им. И власть — им. Наши сволочные бояре им с поклоном преподнесут — владейте нами, благодетели наши! Молчи! Сам знаю, что порядок нужен! Да не такой же ценой!

— Чекмаюшко! — воскликнула перепуганная этим буйным возмущением Ульянушка.

— Не трожь его, — велел муж. — Как решил — так и будет. Лучше собери ему припасов в дорогу.

— Будь они неладны, эти сапоги! Придется еще сбегать на торг, купить новые, — сказал Чекмай. — Ульянушка, сходишь со мной? Вы, бабы, глазастые, вам плохой товар не подсунут.

— Так ведь и я не догадаюсь, коли сшит гнилыми нитками. А что? Глебушка, отпустишь меня на Ленивую площадку? Мне тоже кое-чего в хозяйство прикупить надобно.

— И я с вами, — решил Митька. — Пригожусь — мешок с покупками таскать. А то сижу, сижу тут в избе, совсем одурел…

— Ну уж изба в том не повинна! — воскликнула Ульянушка. Как и положено хорошей хозяйке, она никому не позволяла порочить свое жилище.

— Ступайте с Богом. А я потружусь еще во славу Божию. Когда тихо — работается веселее, — сказал Глеб.

И они втроем ушли на Ленивую площадку.

Вернулись они довольно скоро — с сапогами посчастливилось, взяли отличные, за двадцать пять денег; дороговато, но Чекмай вовремя вспомнил пословицу: дорого, да мило, дешево, да гнило. Ульянушка собралась шить себе сарафан из лазоревой крашенины, но пока только приценилась к товару: сорок семь денег за десять аршин вроде многовато, да столько и не надобно, она худенькая, дородства никогда не наживет, но можно сговориться с соседками, взять пятнадцать аршин на двоих. Так что в Ульянушкиной голове шли сложные расчеты.

Она и не заметила, откуда вдруг взялась богато одетая и ярко нарумяненная женщина, заступила ей дорогу и сказала:

— А я тебя признала! Ты мне весточку от Гаврюши приносила.

После чего женщина, в которой Ульянушка не сразу признала Настасью Деревнину, принялась плести околесицу про какие-то огурцы. И наконец позвала в гости.

Чекмай, увидев эту любознательную бабу, отошел в сторонку. А когда она ушла, вернулся к Ульянушке.

— Уж не полюбился ли ты ей? — спросила Ульянушка, подметившая, как Настасья поглядывала на Чекмая. — Ишь, в гости зазывает!

— Вот уж чего недоставало, — ответил он. — Но ты туда не ходи. Довольно того, что я там шляюсь, анисимовских гостей выглядываю. Идем, не то весь торг разбежится и лавки позакрываются.

— А я могла бы…

— Глеб меня удавит, коли я тебя туда пущу. И, сдается, правильно сделает. Куда Митька запропал?

— Он дорогу домой знает.

Но Митька сам нашелся. И по дороге домой, в Заречье, как-то подозрительно молчал. Чекмай и Ульянушка не придали тому значения — всякой придури в Митькиной голове хватало.

До моста в Заречье Чекмай не дошел.

— Я пойду в Розсыльщичью слободу, там стоят мои кони, — сказал он. — Я велел их хотя бы через день проезжать, за то деньги плачены. К ночи вернусь и тогда уж уйду совсем.

— Совсем?.. — прошептала Ульянушка.

— Ну, как Бог даст. Приготовь мне чистую рубаху. Да не хорони ты меня прежде смерти. Глядишь, и вернусь. Еще и в крестные меня позовешь, когда рожать надумаешь, — пошутил Чекмай. — Митьку-то не обижайте. Митька, держи мои сапоги. Гляди, по дороге не потеряй.

Сапоги были связаны пропущенной в ушки веревочкой, и Митька молча повесил их на плечо.

Коней у Чекмая было два, оба — крепкие и выносливые бахматы. Пускаться в такой путь без заводного коня — дурость, а Чекмай был навычен путешествовать, да и дураком не был. Убедившись, что они здоровы и бодры, Чекмай уговорился с мужиком, что держал их у себя, чтобы тот к ночи их оседлал, приторочил торбы с овсом, и вернулся в Заречье.

Там Ульянушка уже приготовила для него два туго набитых дорожных мешка, чтобы привязать их за седлом.

— Как полагаешь, что сделает твой воевода, когда ты ему доложишь о вологодских затейниках? — спросил Глеб.

— Что бы ни сделал — все может бедой обернуться… Суди сам. Сошлется на раны, откажется вновь браться за оружие — плохо. Тогда точно наши затейники навяжут нам на шею английского короля. Захочет вдругорядь собрать ополчение — а на какие шиши? Верное нам купечество сколько могло — уже пожертвовало, своих денег на такое дело у воеводы нет. Может статься, его Анисимов с братией призовет: мол, коли ты с нами заодно не выступишь и ратников не поведешь, царство и вовсе — конец… Согласится — ну, сам понимаешь… Но не пойдет он на это!

— Ты в шахматы играть не выучился, вот что, — вдруг сказал Митька.

— При чем тут твои дурацкие шахматы?

— А при том — бывает, что у тебя всех фигурок останется — король да пешка. А у противника их штуки четыре. Стало быть — что?

— Настолько уж я понимаю. Стало быть, ты проиграл.

— Ан нет, дедушка. Я должен свою единственную пешку довести до последней линии. И как она туда ступит — она обернется ферзем! Все зависит от этой последней пешки.

— Кто король — понимаю, это наш воевода. А кто пешка? Неужто Чекмай? — спросил Глеб.

— Нет, не Чекмай… — подумав, ответил Митька. — Эта пешка, став ферзем, должна тут же раздобыть прорву денег. Чекмаюшко наш не сумеет. Это кто-то совсем другой будет…

— Ты сам себя-то хоть разумеешь? — спросил Чекмай. — Нет, братцы, что бы ни было — а я к нему возвращаюсь. Скажу правду, а там — как Бог даст…

Поев и поблагодарив хозяйку, Чекмай достал из-за печки свой мешок с оружием и вынул кольчугу. Странствовать в такое время в одиночку без кольчуги мог разве что какой-нибудь божевольный, что ложку мимо рта к уху несет. Скинув кафтан, он натянул кольчугу и огладил ее на себе.

Стан у Чекмая был мощный, крепкий, Ульянушка залюбовалась, и тут же ей стало стыдно: она ведь выбрала в мужья худощавого Глеба, стало быть, ей такие мужики нравятся, а на других таращиться нехорошо и даже грешно.

— Чекмаюшко, образ! — напомнила она.

— Да, чуть не забыл, — сказал Чекмай. — И лоб-то перекрестить в дороге не на что было бы.

Ульянушка взяла его любимый маленький образ святого Дмитрия Солунского, приложилась устами к краю и протянула. Чекмай также приложился и спрятал образок за пазуху.

— Вот что, Глеб. Присмотри-ка ты за тем канатным двором. Чую — что-то там затевается, коли туда зовут английских ратных людей. Чую! Там и так англичан, я чай, не менее десятка.

— Присмотрю, — коротко ответил Глеб. Вымыв руки под медным рукомоем, он тщательно вытер каждый палец и зажег на своем рабочем столе два хорошие восковые свечи, собираясь еще потрудиться; восковые дороже сальных, но горят куда ярче.

Чекмай присел на дорожку и задумался.

— Сколько же всего англичан собралось в Вологде? — сам себя задумчиво спросил он. — И так ли им нужно, чтобы канаты свивали именно выписанные из самого Лондона мастера?..

Глеб тонкой кистью писал лик святого Митрофана. Ему было не до Чекмаевых рассуждений — он полностью углубился в работу. Зато Митька, который, казалось, занят лишь передвижением шахматных фигурок по клеткам, вдруг отозвался.

— При мне у Анисимова про те канаты толковали. В мастерских, здесь и в Холмогорах, трудятся чуть ли не полста человек. И один вологодский канат, когда его привезут в заморские страны, стоит как два немецких, потому немцы расплетают и пускают в дело старые канаты, а там конопля уже подгнила, и в непогоду они оттого рвутся.

— Но отчего англичане?! Привезли людей из-за моря, поселили их в чужом городе, платят не в пример больше, чем платили бы нашим мастерам!.. Не проще ли наших обучить? Митя, я тут одну лишь причину чую — нашим иудам надобно, чтобы в Вологде неприметно собралось несколько десятков крепких молодцов, которым на нас наплевать — у них свой хозяин за морем есть. И даже не за морем…

— Есть, — согласился Глеб, уже не очень вслушиваясь в Чекмаевы речи. — Ну, что, помолимся на дорожку Николе-угоднику?

— Ты акафист собрался вычитывать?

— Акафист — долго. А могу завтра молебен заказать. Об устроении дел.

— А закажи.

Глава 12

Воевода

На Ярославскую дорогу Чекмай выбрался не сразу, а ближе к богатому селу Грязевицы. До того ехал чуть ли не волчьими тропами. Это было уже утром. Там он дал отдых себе и коням. А заодно и высмотрел обоз, идущий в сторону Ярославля.

Ярославль ему не требовался, требовалась Кострома, и ту он собирался объехать огородами. Хотя костромичи и прислали своих ратников к Ляпунову, но время опасное, переменчивое, как знать — что у них там теперь делается и не переманил ли их к себе Заруцкий, не сумели ли поладить с ними поляки.

А дальше опять пришлось двигаться волчьими тропами, чтобы попасть к селу Мугрееву без лишних приключений, и когда приходится вброд переправляться через неведомую речку, утешением служит то, что в такую глушь ни поляки, ни казаки Заруцкого не заберутся.

Понемногу Чекмай добрался до Иванова, а оттуда уже выехал на дорогу, соединявшую Суздаль и Нижний Новгород. Дорога шла причудливо, но доводила чуть ли не до самого Мугреева.

Чем ближе — тем печальнее был этот путь. Чекмай вспоминал знакомые места, откуда его увезли еще совсем юным отроком по воле княгини Марьи Федоровны.

Нельзя сказать, что его сильно огорчило решение овдовевшей княгини со всем двором, опричь хором, перебраться в Москву. У нее подрастали сыновья — Дмитрий с Василием, и дочь Дарья. Дмитрию было тогда девять, Василий — совсем дитя, четыре годочка, а сколько Дарье — Чекмай даже не знал, она жила с мамками и няньками отдельно, в высоком тереме, и с родными братьями виделась не так уж часто, что уж говорить о сыне княгининой казначеи.

Москва! Для отрока, что вырос на болотах, Москва была дивом дивным. Ехал он туда с великой радостью. Годы спустя несколько раз возвращался с поручениями княгини в родные места, потому помнил все пути-дороги — и торные, и сокмы, более похожие на тропы, оставшиеся от идущего почти наугад по лесу конного отряда, и бревенчатые гати, требовавшие от верхового особого внимания; умнее всего было бы вести через такую гать коня в поводу, каждое бревно пробуя сперва своей ногой. Особенно теперь — раньше владельцы земли были обязаны содержать гать в порядке, теперь уже не поймешь, кто владелец, поместья могли несколько раз в году переходить из рук в руки. Это было той самой бедой, из-за которой лаялись и схватывались драться дворяне Ляпунова и казацкие старшины Заруцкого.

Возле поворота на село Холуй Чекмай придержал коней. Он вспомнил, что говорил об этом селе Глеб, который провел там три года, прежде чем сумел сбежать.

Местность к иконописи не располагала — была она довольно дикой, стояли поблизости от Рождественной обители соляные варницы, было на реке Тезе несколько мельниц, но всякий раз в паводок она приносила немало бед. Попасть туда можно было разве что по воде, на стругах, и так же оттуда выбраться, бежать через леса — как раз в тех лесах и упокоиться навеки. Глеб учился иконописи совсем в другой обители, но его учитель запил, стал безобразничать, сквернословить, лаяться с иноками, и его вместе с учеником сослали в Холуй: пиши там себе образа, сделай милость, и сиди там до самой смерти. Таких ссыльных богомазов в Холуе набралось некоторое количество, что иноков, что мирян, они готовили на продажу скорописные образа, и жили они настолько хорошо, насколько это возможно в захолустье. Глеб был молод, сдружился с такими же молодыми холуянами, и однажды его тайно вывезли на струге. Он побывал и во Владимире, и в Рязани, и в Туле; наконец добрался до Калуги с намерением там выгодно жениться на богатой вдове, но повстречал Ульянушку — и увез ее в Вологду.

Вдруг Чекмая окликнули сверху:

— Эй, ты кто таков?

— Свой, — отозвался удивленный Чекмай.

— Какой еще свой? А ну, крестись и читай «Отче наш»!

Чекмай сообразил: да это же верный способ отличить православного от католика и русского от поляка. Он и перекрестился, и прочитал молитву, и для надежности еще присовокупил к ней Символ веры.

— И точно, — отозвались сверху. — Куда путь держишь?

— А тебе на что?

— А надобно!

— Ты из Холуя, что ли? — догадался Чекмай. — Подступы охраняешь?

— Нет боле Холуя…

— Куда ж он подевался?

— Весной еще приходило польское войско, сожгло Стародуб, потом — по Балахонке к нам. А чем у нас можно поживиться? Нас мало было, но мы без боя их не пустили. А лучше бы сразу ушли в леса. Наших ратников порубили, кто уцелел — увел в леса баб со стариками и детишками. И они, сукины дети, сожгли Холуй…

— Плохо, — сказал Чекмай. — Так и сидите в лесу?

— А что делать-то?

— Позови кого-нибудь из своих, пусть вместе со мной едет в Мугреево. Там теперь князь раны залечивает. Я чай, мугреевские мужики с вами хоть мукой поделятся — что-то же вам есть надо, а на болотах рожь не растет.

— А почем я знаю, кто ты таков? Может, ты нашего человека выманишь и прирежешь! — возмутился тот, кто сидел высоко в многоярусной кроне старого дуба.

— Да что с него взять, с вашего человека, кроме старых лаптей?

— Нас и так мало совсем осталось…

— На обратном пути, может, поеду мимо… Кто-то из ваших всегда тут, на дубе, как Соловей-разбойник, сидит?

— Да приходится…

— Постараюсь хоть мешок муки или круп на заводном коне сюда доставить. У вас же там и дети малые, поди?

— И дети…

— Ну, бог с тобой, сиди дальше.

Чекмай, имея в душе некий список злодеяний, за которые следовало посчитаться с польскими панами, молча прибавил еще и это.

Далее дорога обогнула Ванюковское болото и вывела к повороту на Мугреево.

В мугреевскую вотчину входило несколько деревень и починков. Владения князя были довольно велики — на севере простирались до селища Южа, захватывая Белоусовские пустоши, если двигаться оттуда на запад — граница проходила по Богоявленскому озеру; часть вотчины располагалась на левом берегу реки Лух. Приближаясь к Мугрееву, Чекмай задумался: а там ли воевода? Он ранен, исцеление продвигается плоховато, а ему же еще следовало позаботиться не только о своей безопасности. У князя с княгиней Прасковьей Варфоломеевной родилось шестеро — три сына, три дочери. И сыны — еще не в тех годах, чтобы браться за оружие. Возможно, следовало сразу ехать в Иверскую пустынь, что поблизости от княжьей усадьбы. К ней вели потайные лесные гати. Иноки могли не только укрыть воеводу, но и лечить его.

Чекмай подумал, прислушался к своему нюху — и решил сперва навестить усадьбу, где прошло его детство.

Все было так — да не так.

Тогда она была обнесена тыном скорее для того, чтобы домашняя живность не удирала. Теперь ворота и заново поставленный крепкий тын охраняли оружные люди, незнакомые Чекмаю. Он потребовал, чтобы позвали к воротам мать — насколько он знал, княгиня Прасковья после пострижения в иноческий чин и недавней смерти княгини Марьи забрала ее и сестру Чекмая Аксинью к себе.

Мать отыскали и привели к воротам, поставили на скамью, чтобы она с высоты тына увидела сынка.

— Господи! Да неужто! — воскликнула она, и лишь тогда ворота отворили ровно настолько, чтобы въехал всадник с заводным конем в поводу.

Обширный двор усадьбы теперь был пуст. Дворня куда-то попряталась — а раньше ведь одних красивых девок сколько тут бегало, и детишек, и сколько баб перекликалось — от сараев, от амбара, от ледника, от птичника, от подклетов неслись их голоса.

Чекмай соскочил с коня, и мать обняла его.

— Пойдем к тебе, сниму хоть проклятую кольчугу, — сказал он. — Врагам бы нашим всю жизнь в кольчуге спать. Как князь?

— Пойдем, пойдем! — твердила мать. — Дитятко, как же исхудал-то! И волосики… Сынок, может, остригу?

— Я сказал — нет. Так что — князь?

Мать за руку, как маленького, повела его в свои покойчики. Кто-то из дворни забрал и стал расседлывать коней, парнишка, чьего имени Чекмай не мог вспомнить, потащил следом за ним дорожные мешки.

— Лежит князюшка. Чуть живого довезли, нога болит, рана плохо заживает, бывает — в жару весь и мечется… Княгинюшка исстрадалась… Денно и нощно при нем, денно и нощно…

Чекмай скинул кафтан и стянул кольчугу.

— Баню-то у вас топят? — спросил он. — Мне бы в баню… Но сперва — к князю! Где он?

— Да где, как не в княгининых покоях? Там можно выйти на крылечко, на гульбище, он порой выходит, ему кресло ставят, там сидит, ножка раненая на скамеечке…

Именно там Чекмай и нашел своего воеводу.

— Здравствуй, — сказал он и поклонился.

— Здравствуй и ты. Прости, не могу встать, чтобы обнять. Нога разболелась. Мирошка, принеси табурет!

Князь исхудал, лицо осунулось, вытянулось, и отчего-то он не велел поправлять себе бороду — выросла длиннее, чем было бы удобно ратному мужу тридцати трех лет от роду. Волосы были очень коротко острижены, и Чекмай видел причину: шрам на голове, судя по всему — от сабельного удара, прошедшего вскользь. Была на князе простая рубаха, был расстегнутый голубенький зипун, левая нога в сапоге, правая — босая, обмотанная холщовыми полосами, на подушке. Рядом на скамейке — питье в кувшине, другое питье — в оловянном достакане с откидной крышкой. И там же — рукописная книга «Житие князя Константина Муромского».

Тут же стоял парнишка лет двенадцати, что был у князя на посылках, взятый из дворни — босой, в рубахе и портах не по росту, и он сразу кинулся исполнять приказание.

— Привез я скверные новости, — сказал Чекмай, садясь. — Во-первых, тут мой недогляд, проворонили мы то послание, что московские князья и бояре, иуды окаянные, тайно переслали в Англию. Шло оно через тех московских купцов, что сбежали в Вологду и стакнулись с английскими. И те англичане, даже не дожидаясь ответа из Англии, уже стали готовиться к тому, чтобы на общие деньги созвать свое ополчение. И вот тебе список купцов, наших и английских, что в заговоре. Я так понимаю, что более половины дадут русские купцы, прочее — они, и они уверены, что им пришлют средства, оружие и опытных в ратном деле людей из Англии. Они лишь ждут, чтобы Ляпунов с Заруцким передрались. Вот, гляди…

Чекмай отдал князю письма, похищенные Гаврюшкой, и переклад на русский, сделанный Глебом с Митькиных слов. Князь внимательно прочитал, задал вопросы, получил ответы.

— Деньги в это дело будут вложены немалые, — заметил князь.

— И на эти деньги, видать, будет закуплено оружие — чтобы не огромные пищали в поход брать, а аркебузы и мушкеты. Да и кормить ратников каждый день хоть дважды надобно. И ратный доспех… Хоть те же тегилеи[10] — так их еще изготовить требуется! Байданы[11], колонтари[12], шлемы…

— Пищаль проста и надежна. Думаю, они и пушками разживутся…

— Про то, где и как они хотят добыть оружие, — точно сказать не могу, лишь предполагаю. Но знаю — об этом они судили и рядили. Купец Белоусов искал старых оружейников, что сами ничего уже не изготовят, а чинить умеют. И это — все, что я мог разведать, уж прости…

— Ты себя, брат, не кори понапрасну, — сказал князь. — То, для чего я тебя посылал, ты выполнил. Главное — мы правду знаем. Но посылал-то я тебя, когда был здоров и способен саблей махать. А теперь — сам видишь…

— Что вижу?

— Бессилен я. И помирать нельзя — на кого княгиню с детьми оставлю? Вот и застрял — меж тем светом и этим.

— Нельзя тебе помирать. — Чекмай вздохнул. — Думали, докопаюсь я до корня измены, а ты взмахнешь сабелькой…

— Ты так себе это представлял?

— Да почитай что так. Когда узнал, что тебя чуть живого из Троице-Сергия притащили, думал — напьюсь, да и сдохну. Но вот как-то уцелел. Эх, был бы я тогда при тебе — прикрыл бы!

— Да прикрывали…

— Как оно было?

— Мирошка! Вели бабам — пусть сюда стол вынесут, тут пусть накроют. Ты, я чай, голоден. Молчи, вижу! Ну, как было… Расстались мы с тобой в Рязани, и оттуда ты поехал в Вологду, я — к себе в Зарайск. Зарайцы, поди, до сих пор меня воеводой считают… Прискакал — и как будто на плечах беду притащил. Ночью на Зарайск напал Гришка Сумбулов. Мне говорили: князь, угомонись, отсидимся в кремле. Но на меня накатило: не могу у моря погоды ждать, того дождусь, что он посадский люд перебьет! Вышли мы с ратными людьми из кремля в посад, а там Гришкина свора лютует. Посадские нас увидели — ожили! Все вместе выгнали мы Гришку из Зарайска, за ним я десяток конных послал, донесли — казаки, что он привел, убрались в Литву, а сам он побежал в Москву. А вот потом я, сдается, дал маху. Поверил, будто Заруцкий… Ну да бог с ним, теперь-то я понял…

— Мы в Вологде получали сведения из Ярославля, от тамошнего воеводы, — сказал Чекмай. — И как ты оказался в Москве — я понимаю. Все под Москвой оказались — и Калуга, и Казань, и Муром… Все хотели очистить Москву.

— Да, ты правильно понимаешь — я был именно в Москве, — ответил князь. — И очень жалел, что тебя со мной нет.

— Ты хотел поднять Москву против ополоумевших бояр.

— Да и поднял бы. Бояре опередили. Стакнулись с панами…

— Чего и следовало ожидать…

Чекмаю и в голову не приходило упрекнуть князя в том, что он опоздал или что-то сделал не так. Они слишком хорошо знали друг друга. Да и какой прок в махании кулаками после драки?

— Гонсевский велел ставить пушки на стенах Кремля и Китай-города. Поляки погнали наших помогать им, те воспротивились, кровь пролилась, началась резня. Тогда взялись за оружие Белый город и Земляной город, Замоскворечье. На всех колокольнях ударили в набат. Улицы загородили санями с дровами и скамьями. Поляки послали конницу — не прошла. Из Кремля вышли немецкие рейтары… А я на Сретенке, на нашем подворье, чуть ли не один — без ратников. Я — в седло, коня — в намет, кругом стрельба, вой! Поскакал, привел стрельцов, встал с ними на Сретенке, у Введенской церкви. С Пушкарского двора мне пушки привезли. День мы бились. Бутурлин со своими — на Кулишках, не пускал панов к Яузским воротам, Иван Колтовский в Замоскворечье не пускал, даже из пушек по Кремлю палил. Тогда-то паны Москву и подпалили…

— Сказывали, ты дольше всех продержался.

— Может, и так. Как в голову ранили — помню, как в ногу — нет, без чувств свалился с коня. Верные люди вынесли… Дорогу помню — как дурной сон. Очнулся в келье, рядом инок. Где я — спрашиваю. К Троице-Сергию, говорит, тебя привезли, и лежи тихо, молись Богу. Лежал, молился. Когда полегчало — уложили в возок, всякой дрянью закидали, сюда тайно повезли. Сказывали, и я, как ты, поседел. Так ли?

— Не так, а седых волос малость прибавилось. Да ты же знаешь — я чуть ли не с двадцати лет таков. За что-то Бог наказал, вот девки меня сторонятся, дед, говорят, пришел. Каково внуки поживают — осведомляются. А вдову своих лет я и сам не хочу, на что она мне?

Князь усмехнулся.

— Права была покойная матушка — жениться надобно смолоду. Она и тебя хотела было женить…

— Не приведи Господь! Что бы я теперь делал, будь у меня жена? За ее подол держался? Не то время, чтобы с бабами возиться… Стой! Ты ж крикнул, чтобы бабы принесли поесть! И чуть не забыл — привез я тебе подарочек.

Чекмай достал из-за пазухи заветный образок. Князь, взяв, приложился к нему.

— Нарочно для меня его выменял?

— Нарочно для тебя его написал хороший человек. А я ему молился — и вроде как с тобой говорил. Да не долетела моя молитовка…

— Долетела. Видишь — я жив остался.

Трапезу устроили тут же, на высоком крыльце, откуда было видно и ворота, и ведущую к ним неширокую дорогу. Вдруг князь, в одной руке держа ломоть хлеба, которым подчищал дно мисы с густой похлебкой, другую поднес ко лбу.

— Чекмай, глянь-ка! Иль мне мерещится?

— Тебе не мерещится! — Чекмай вскочил. — Эй, люди! К тыну, к воротам! Заряжай пищали! Детей и баб — с глаз долой!

К усадьбе неторопливо двигался конный отряд, впереди — два молодца в сверкающих на солнце колонтарях, в шлемах. Это было плохо — на латах не написано, поляк ли их надел, казак или русский. Немного утешало, что не подкрадывались эти люди, а ехали открыто.

— Уходи с крыльца, Христа ради, — сказал Чекмай князю. — Пулей не достали бы. Мирошка, помоги князю! А я — вниз.

И он сбежал с крыльца во двор.

При князе было несколько ратников, что пришли с ним к Москве из Зарайска, а потом привезли его в Мугреево. Они и держали оборону. В Чекмае, которого признал один из них, они сразу почуяли старшего: он уверенно расставил их вдоль тына и отдавал приказы твердым голосом, негромким, но исполненным силы.

Конные не стали подъезжать к самому тыну — увидели торчащие стволы пищалей. Они расступились, и из середины отряда выехали два попа — в полном облачении, в длинных рясах, с наперсными крестами, и с образами в руках.

Чекмай, стоя на скамье, с изумлением глядел на этих попов — он впервые видел, чтобы лицо духовного звания вот так запросто разъезжало в облачении верхом, да еще выставив перед собой образ.

— Вы кто таковы?! — крикнул он.

— Мы выборные люди из Нижнего Новгорода. Приехали просить князя оказать нам милость, — ответил тот из священников, что постарше.

— Всех впустить не могу, — подумав, ответил Чекмай. — Вы должны понимать — мы князя бережем.

— Всех и не надобно. Нас двоих и с нами еще третьего, он — Иван Кольцов, золотых дел мастер.

— Троих, стало быть… Прочим — там стоять! Молодцы, пищалей не опускать. Кто хоть качнется в сторону ворот — палить, — приказал Чекмай. — А вы, честные отцы, спешьтесь, войдете пешком, и ваш золотых дел мастер — также.

Он сам впустил этих неожиданных гостей на двор, а там предложил им: священникам — скинуть рясы и остаться в подрясниках, Кольцову — снять кафтан.

— Почем я знаю, может, у вас на теле — ножи и пистоли.

— Он прав, — сказал возмутившимся было батюшкам золотых дел мастер. — Князя беречь надо.

И он скинул прямо на утоптанную землю кафтан и зипун, оставшись в подпоясанной рубахе.

Князь принял гостей в опочивальне. Он с помощью жены переменил зипун, сидел на постели, укрыв ноги одеялом. Гости перекрестились на образа.

— Я — Онуфрий Гордеев, в храме Живоначальной Троицы служу, сей — Марк Попов, в Успенском храме служит, сей — Иван Кольцов, от мирян. Мы — выборные люди, нас к тебе прислал посадский люд. Нас — знают, нам сказано — с образами в руках к тебе ехать и говорить с тобой.

— Так говори.

— Плохую весть привезли мы тебе, — сказал отец Онуфрий. — В ночь прискакал гонец из Мурома, а туда был гонец из Владимира. Под Москвой в нашем войске — разлад и нестроение. До крайнего предела они дошли. Прокопий Ляпунов убит.

Чекмай беззвучно выругался. Священник покосился на него, но ничего не сказал. Видно, и сам, узнав новость, так же подумал, но не дал слову слететь с языка.

— Ляпунов убит? — переспросил князь. — Кто посмел?

— Казаки…

— Сказывай.

Это был приказ.

— Мы так рассудили — диво, что его раньше не погубили, казаки уж против него поднимались, и он от них побежал к Рязани. Свои же дворяне пустились следом, догнали уже под Симоновой обителью, упросили вернуться. Про то нам дали знать из Рязани. Он вернулся к Москве, его рать вся к нему сошлась. Ивашке Заруцкому то было не по нраву, он давно замышлял от Прокопия избавиться. Прокопий, вишь, не дал бы ему его польскую девку в Москву привезти. Люди Заруцкого стали мутить казаков. И тут случилось темное дело с письмом. Нашлось-де письмо, его рукой писанное, в котором он велел бить казаков и топить, куда бы они ни пришли.

— Его рукой? — переспросил князь, уже понимая, к чему клонит отец Онуфрий.

— Есть такие умельцы, что любую руку подделают. Статочно, письмо изготовили поляки. А казаки поверили — ведь Прокопий во множестве всюду письма рассылал, и они про то знали. И они помнили, что дворянин Матвей Плещеев двадцать восемь казаков велел утопить. Сам, видно, так решил, а это Прокопию в вину вменили. Письмо принесли на казацкий круг, туда же позвали Прокопия, обещали, что не будет ему никакого зла, а сами зарубили саблями и его, и Ивана Ржевского, что вдруг за него вступился.

— Где были тогда Заруцкий с Трубецким?

— А черт их знает! — воскликнул Иван Кольцов. — Спрятались, чтобы за смерть воеводы не быть в ответе! Казаки, мол, погорячились! И нет у нас боле Прокопия Петровича!

Священники не призвали Кольцова к порядку за поминание черта — стало быть, и сами так считали.

— Да, весть печальная, — помолчав, сказал князь. — Это беда… Вы с бедой ко мне пришли…

— Мы принесли еще послание патриарха. Сам знаешь, князь, есть бесстрашные люди, что выносят его письма из узилища и несут по городам, отдают воеводам и посадским людям. Вот, читай…

— Это список? — спросил князь.

— Нет, сказывали — доподлинно его рука.

И князь, взяв плотно исписанный листок, прочитал:

— «Просите у Бога милости и призывайте на помощь крепкую нашу заступницу, и святых и небесных сил, и всех святых и отринути от себя женскую немощь, и восприять мужескую храбрость, и стояти противо врагов Божьих и наших губителей крепко, уповая и на Бога, и на Пречистую Богородицу, и на всех святых, понеже с нами Бог и заступленье Пречистые Богородицы…»

Далее читать вслух он не стал.

— Там прямо сказано — как Господь своими устами рек: «Аз есмь по вся дни с вами до скончания века». И паки: «Аз есмь с вами и никто же на вы», — сказал отец Онуфрий. — Батюшка наш князь! Мы пришли просить тебя — смилуйся, поезжай с нами в Нижний Новгород.

— Для чего?

— Ты сам видишь — то ополчение, что ныне под Москвой, поляков не выгонит. Мы, посадский люд, купечество и даже черный люд, свое ополчение собираем. Христом-Богом просим — будь нашим воеводой!

Тут все трое посланников разом опустились на колени.

Чекмай напрягся — он и понимал, что лучшего воеводы во всем царстве не сыскать, и видел, что князь не оправился, на ногу еле ступить может.

— Не могу, люди добрые. Показать вам мои раны? — Князь провел пальцем по шраму, от брови поднимавшемуся чуть ли не до макушки. — Я не воин ныне. В седло не подымусь.

— Батюшка Дмитрий Михайлыч! Не завтра же в седло! Ты только слово молви — согласен, мол! И мы соберем тебе войско!

— Такого еще не бывало — чтобы простой люд вдруг сговорился и объявил себя войском. Ополчение так не собирают.

— Много чего не бывало! И поляки в Кремле не сидели! И Расстрига по царству не гулял! — вмешался пылкий Кольцов. — Опять под Псковом объявился, а наши дурни и рады — к нему побежали!

— Какие дурни? — устало спросил князь.

— Да те, что Ляпунов к Москве привел. Кто-то слух пустил, им под Заруцким быть неохота, они к Расстриге побежали. И этого готовы воскресшим царевичем признать. Да что за царевич такой?! Вчера его убили, сегодня опять живой скачет! Много ли таких беглецов — того не ведаю. Но они есть, — сказал отец Марк. — И еще блажь у нас завелась. Ходят по торгу люди, передают за верное: король-де английский православной веры, вот бы его заполучить, он бы всех усмирил и порядок навел.

— И до вас добрались… — проворчал Чекмай.

Этого и следовало ожидать: Нижний Новгород — город торговый, нижегородские купцы с вологодскими знаются, новость оттуда прилетела.

Князь повернулся к Чекмаю, взгляды встретились.

— И еще дальше эта ересь пойдет, — сказал Чекмай.

— Батюшка Дмитрий Михайлыч! Вот мы и святого твоего привезли! И он с нами просит!

Чекмай вгляделся в старый потускневший образ — и точно, святой Дмитрий Солунский. Не такой нарядный, как на образах Глебовой работы, но понять можно.

— Не могу. Вот сижу с вами — а у меня голова кругом идет, только что наземь не лечу. Рана на ноге никак толком не затянется. Какой из меня теперь воевода…

Посланцы ушли ни с чем.

И, стоило им покинуть опочивальню, как туда ворвалась княгиня Прасковья. Не стесняясь Чекмая, которого давно знала, она села на кровать рядом с мужем, обняла его и прижалась к плечу.

— Не бойся, душа моя, — сказал князь. — Никуда я не поеду. Тебя с детьми не кину.

— Да что я? Тебе-то каково?

— Тяжко.

Она, кажется, поняла: дело не в боли телесной. В иной — которая еще хуже.

— Ты его не пускай никуда, — попросила княгиня Чекмая. — Тебя-то он послушает.

— Не пущу, — ответил Чекмай. — Пусть сперва исцелится. Но от него и хворого пользы больше, чем от иного здорового детины. Оглоблей махать — большого ума не надо. А твой муж, и сидя в Мугрееве, много может совершить.

Чекмай провел с князем несколько дней. Это был отдых, но и не истинный отдых: они каждый день беседовали, и выяснялось, что чего-то не знает князь, и приходится объяснять, а чего-то не знает Чекмай. Княгиня Прасковья следила, чтобы такие беседы получались не слишком долгими. Матушка Чекмаева усадила комнатных девок за работу — затеяла подарить сыну две новые рубахи и к ним порты. Сестрица Аксинья была отдана замуж в Муром, повидаться с ней не удалось, хоть и хотелось — Чекмай до сих пор не видел своих племянников.

Про странную затею нижегородцев оба молчали.

Но однажды вечером князь задумчиво сказал:

— А знаешь ли? Надо бы съездить в Нижний Новгород, поглядеть, что там творится.

Чекмай понял вопрос: князь хотел знать, точно ли собирается новое ополчение. И еще: присоединились ли к Новгороду иные города. И еще: кто там главные зачинщики.

Но он не стал затевать беседу. Князь еще не был к такой беседе готов.

— Поеду, — сказал Чекмай. — Потом вернусь.

— Буду ждать.

Через день Чекмай с утра натянул поверх новой рубахи кольчугу, велел конюхам седлать своих коней, матери — чтобы собрала сколько требуется пропитания, уложила в мешки. И пошел прощаться.

— Господь с тобой, — сказал князь и с трудом встал — на одну лишь левую ногу, правую берег. Они обнялись.

На столике со снадобьями лежали заранее подготовленные деньги — столбик монет, завернутый в бумажку.

— Возьми, понадобятся, — велел князь, и Чекмай беспрекословно взял.

— Вот что еще. Ты знаешь, что поляки весной сожгли Холуй, — напомнил он князю. — Холуяне живут в лесу, статочно, вырыли землянки. Боюсь, что есть им там нечего. Вели, чтобы им свезли хоть мешка два — муки и круп.

— А как прикажешь их искать на болотах? — улыбнувшись, спросил князь. — Они ведь прячутся.

— Да очень просто. Они там, где поворот на Холуй, держат караул. Сидит парень на дубу, снизу не видать, и орет оттуда, чтобы проезжие крестились и «Отче наш» читали. Видно, у них там придуманы знаки для оповещения.

— Хоть Холуй и не в моей вотчине, но помогу, — сказал князь. — Ступай, найди моего ключника Тимофея, скажи — пусть пошлет человека с мешками. Ну, с Богом!

Чекмай быстро вышел из опочивальни.

Тимофей не больно обрадовался такому приказанию, но подчинился.

— И пусть холуянам скажут: князь-де Пожарский их пропитанием жалует. Понял?

— Как не понять…

Глава 13

Ефимья

Настасья отдыхала в покоях Ефимьи душой и телом. Присмотр за тремя голосистыми девочками ей был в радость, рукоделия — тоже. Разговоры о нарядах и украшениях, о тонких чулочках и жемчужных запястьях, споры о подборе ниток для лицевого шитья — все это были маленькие, но так необходимые женщине радости. И еще Ефимья стала просить ее петь.

Акулина служила посредницей между мужскими хоромами и женским теремом. Когда она уходила — становилось как-то веселее. Но вот ее вызвали, она ушла — и чуть ли не сразу вернулась.

— Идем, Настасьица, тебя Артемий Кузьмич кличет.

Настасья быстро надела кику, повязала богатый убрусец, на концы которого было нашито с полфунта мелкого жемчуга, и беспрекословно пошла за Акулиной.

В покоях, куда ее привели, сидели Артемий Кузьмич и двое незнакомых мужчин. Третий стоял — видно, сесть при Анисимове ему и на ум бы не пришло. Он был в старом подряснике и черной шапочке.

Настасья встала, опустив глаза, чтобы не таращиться на чужих.

— Садись, Настасья, — велел купец. — И не бойся, мы лишь кое о чем тебя спросим. И ты, Акулина, рядом сядь, чтобы ей не так боязно было.

Женщины сели на лавку и чинно сложили руки на коленях.

— Ты, Настасья, когда жила при свекре, поди, дружилась с его женой Авдотьей. Годами вы почти равны, жили вместе, приходилось как-то ладить. Сейчас у нас неладное стряслось — Авдотья пропала, и с дочками вместе, и с их мамкой. Кузьма Гречишников к ней жену посылал — та вернулась и доносит: в горнице пусто, одни лавки да стол. А перед тем Авдотью обокрали, все ценное вынесли, и что для дочек заготовлено в приданое — тоже. Гречишниковы знали, да мне не сказали. И вот она куда-то ушла. Что скажешь?

— Да я не знаю, Артемий Кузьмич…

— Знать это ты не можешь. Кабы заявила, будто знаешь, я бы тебя дурой назвал. А ты умница. Ушла она довольно давно, и Гречишниковы стали ее искать, да не отыскали. Вологда — не Москва, да и тут есть где спрятаться. У меня других хлопот довольно. А вчера приехал с Москвы ее брат, прямиком ко мне и спрашивает: где сестра? Тут-то я и схватился за голову. Вот он, братец, сидит, ждет… Никита Юрьевич, подожди, она стесняется…

Настасье стало любопытно — никогда Авдотья ни о каком брате не поминала. Она исподтишка взглянула на мужчину в богатом лазоревом кафтане и обомлела.

Он был не так хорош собой, как бывают двадцатилетние кудрявые и румяные молодцы. Ему было уже за тридцать, черты лица стали суховаты, темные глаза смотрели строго и как-то свысока — словно бы он собрался повелевать и карать за ослушание. Во взгляде были сила и власть. И Артемий Кузьмич тоже это чувствовал — явно старался угодить московскому гостю.

В Настасьиной жизни кудрявых молодцов не случилось — ее рано отдали за Михайлу, а мужу краса ни к чему, Настасья сейчас и не могла бы сказать, каков он был с лица. Был — и того довольно. А этот…

Она вдруг представила себе, как он едет на статном аргамаке в богатой сбруе, одной рукой держит гремячие цепи, что вместо поводьев, другой молодецки уперся в бок, на нем шапочка с отворотами и золотой запоной — набекрень, русые волосы из-под нее выбиваются, смотрит взором соколиным. Сокол!.. Ясный сокол!..

— Ну, подумаем вместе, Настасьюшка, — продолжал Артемий Кузьмич. — Ты одна знаешь, какова нравом Авдотья. Отчего она могла сбежать и куда могла направиться?

— Погоди, Артемий Кузьмич, дай Настасьюшке с духом собраться, — попросила Акулина. — Тут чужие люди. Ей стыдно при чужих говорить. Мы посидим, умных речей послушаем, она освоится…

— Пожалуй, так. Сидите, — позволил купец. — Вон туда отойдите, там под окном лавка, потом позову. Матюшка! Не ты ли Авдотье лишнего наболтал? Не ты ли ее испугал? Что, коли она догадалась? Встань перед нами и говори!

Акулина отвела Настасью, куда велено.

— Ты молись про себя, чтобы Господи вразумил, — тихонько посоветовала она. — Сумеешь Артемию Кузьмичу услужить — так отблагодарит, как тебе и не снилось.

Высокий мужик в подряснике вышел из угла и поклонился купцу с его гостями.

— Никита Юрьевич, то — Матвей, служит в Успенском храме певчим. Я сам его туда определил, удобно — в храм множество народа приходит, там и тайное письмецо примешь, и другое — передашь. Вот к нему ты посылал сестрицу. Ну? В пояс тебе кланяться?! — прикрикнул на странного певчего Артемий Кузьмич.

— А что говорить-то? Впервые она прибежала, отдала письмо, лишнего слова не сказала. А тот щенок ее тогда заметил, а она и не знала. Вдругорядь прибежала — сказать, что щенок ее видел, а она мужу, что пошла в Успенский храм, не сказывала, и теперь боится — тот Гаврюшка все мужу расскажет, а он у нее был суровый. Выручай Христа ради — говорит… а я-то разумею, что к чему…

— Вот поневоле подумаешь — лучше бы твоя сестра врать выучилась, — сказал Артемий Кузьмич. — Сказала бы мужу: хочу, мол, в Успенском храме помолиться, отпусти к литургии, хочу, да и только! И отпустил бы, а уж там она бы догадалась, как письмецо передать…

— Артемий Кузьмич, ежели бы да кабы! — прервал купца гость. — Ты не забывай, что муж этот — старый опытный подьячий, навычен вести розыск.

— Про то я помнил.

— Точно ли его твои люди в лесу упокоили?

Артемий Кузьмич быстро повернулся к Настасье. А Настасья не столь слушала мужской спор, сколь глядела издали на Никиту Юрьевича и думала: вот кабы этот посватался, сразу бы пошла, без всякого сомнения. И никак не могла эту мысль из головы прогнать, хотя и читала про себя, шевеля губами, все молитвы поочередно, какие знала.

— Матюшка! Точно ли?! — чуть ли не зарычал на пономаря купец.

— Да коли кистенем по башке…

— Коли он остался жив, приполз в Вологду и что-то разведал, коли он моей сестре зло причинил, я тебя погублю, — негромко сказал Никита Юрьевич. — Убедиться следовало. Только мертвые хорошо тайны хранят, сам ведаешь.

— Так щенка того, Гаврюшку, Матюшка отправил раков кормить, он не заговорит. И подьячий, даже коли очухался, из лесу не выползет, замерзнет. Он с тем попом далеко заехал, верст, поди, за двадцать. И никто никогда не проведает, вот те крест! — купец перекрестился. — А письмо, сам знаешь, я с надежным человеком отправил. Мои люди сказывали — теперь первым в Архангельский острог прибежало новое судно, быстроходное, должно за три седмицы до Англии добежать. И впредь такие ходить будут.

— Слышишь, Иван Иваныч? — Никита Юрьевич повернулся к мужчине, что сидел с ним рядом. — Не беспокойся, отправим мы тебя в твое отечество так, что быстрее не бывает. Артемий Кузьмич, ты уж нанял струг?

— Отличный струг, мой собственный, птицей полетит. Господин Ульянов перекреститься не успеет, как домчат его в Архангельский острог.

— Стало быть, сегодня же и в дорогу?

— Отчего же нет? Мои имущества все собраны, слуга готов. И то, что я должен передать моему королю, записано. По дороге перетолмачу. А потом с Божьей помощью вернусь. И, ежели его величество сумею убедить, будут присланы деньги. И не только деньги.

— Сумеешь, — сказал Никита Юрьевич. — Не первый день я тебя знаю. Ты там увидишь капитана Чемберлена. Он там, кажись, с осени сидит. С последним судном успел уйти. Первым делом его отыщи и узнай, чем кончился его поход к королю. Да только пусть правду скажет! У меня к нему большой веры нет, может нагромоздить турусы на колесах. А, статочно, именно такая речь надобна, чтобы убедить его величество, уж не знаю…

— Да и я не знаю. Но капитан Чемберлен коли что забрал себе в голову — пойдет до конца. Это я понял, когда он своих людей сюда прислал. А никто его о том не просил.

— Мы их спрячем в надежном месте, — добавил Артемий Кузьмич. — Хорошо удалось их задержать в Архангельском остроге, пока для них укрытие не готово. Коли король не пожелает нас поддержать — что мне с теми людьми делать, куда их девать?

— Я в Белом замке побываю и пойму, что там деется, — пообещал Ульянов. — Пойму… и нужные сведения куплю… Я знаю, как подойти к слугам королевской опочивальни.

— Узнай, что Чемберлен наговорил королю про московские дела. И отдели зерна от плевел. И не вышло ли, что в боярском письме сказано одно, а он наплел другое.

— Меня для того и вызывают в Белый замок. Артемий Кузьмич, прости — обедать не останусь. Я только ради этой встречи пришел. Пусть твои люди доставят меня к стругу. Там у меня припасы и все, что надобно.

— Там у меня за старшего Игнатко Ховрин. Ты ему скажи так — коли вдруг опоздаете и судно в Англию без вас уйдет, пусть несется вдогон. Через Двинскую губу вожи поведут судно бережно, и там его еще можно нагнать.

— Я скажу.

— Ну, коли так…

Мужчина по прозванию Ульянов и Артемий Кузьмич разом встали, обошли стол, за которым сидели и крепко обнялись. Потом Ульянова обнял Никита Юрьевич.

— Справишься — тебя озолотят, и вам, англичанам, тут торговать беспошлинно, и дорога на Персию открыта, и все северные морские пути ваши, до Мангазеи и далее, — сказал он. — Помни это!

— Буду помнить.

Артемий Кузьмич проводил Ульянова до дверей столовой палаты и вернулся к Никите Юрьевичу.

— Сестрицу твою будем искать и сыщем. Может, наша Настасьюшка догадается, кто ее так спугнул, что она вместе с дочками убежала. Акулина! Ступай с Настасьей сюда.

Настасья подошла, но боялась поднять взор на Никиту Юрьевича. Она вспомнила все, что знала: и что Авдотья не своей волей под венец шла, а ее чуть ли не за косу волокли, и что рожать от мужа не хотела, родила двух девок — и на том спасибо. Вспомнила также, что Авдотья порой в стычках с мужем показывала норов.

— Норов-то у нее есть, — согласился Никита Юрьевич. — Матюшка! Говори прямо — она поняла, что Гаврюшку и подьячего ты на тот свет отправил, чтобы подьячий ненароком не сунул нос в наши дела?

— Да кто бабий ум поймет? Во второй раз прибежала — была сильно напугана, как бы муж не проведал…

— А не сказал ли ты ей часом, что-де от мужа мы тебя освободим?

— Да Господь с тобой!..

— И не сказал ли ты, что все, кто как-то замешан в доставку того письма, вслед за Гаврюшкой отправятся?

— Вот те крест, не сказал! — Певчий перекрестился.

— Тогда вовсе непонятно, с чего она удрала.

— Мужа бояться уже было незачем, мужа отпели и поминание на год вперед заказали, — сказал Артемий Кузьмич.

— А ежели он из лесу выполз и к ней заявился?

— Нет, Никита Юрьевич! Коли что — она бы одна сбежала, старую мамку и дочек с собой не увела.

— А я вот чего боюсь — что она мужа, что из могилы вылез, сгоряча и с перепугу ножом пырнула, потому и скрылась. Но куда она могла убежать — почти без денег?

— Значит, она где-то в Вологде… Настасьюшка! Хочу я тебе одно дельце поручить. Не бойся, дельце нетрудное и даже приятное, — сказал купец. — Ты знаешь Авдотью с дочками и ту мамку в лицо. И Матюшка знает ее в лицо. Я велю снарядить колымагу, дам тебе людей, и ты поедешь по всем местам, где может оказаться баба, по всем торгам, по лавкам, по Верхнему и Нижнему посадам, по Заречью, по слободам. В церкви будешь перед службой, или как придется, заходить. И коли найдешь ее или дочек…

— Скажешь, что брат за ней приехал, Никита Юрьевич Вострый, — перебил Никита Юрьевич. — Запомнила? Повтори!

— Никита Юрьевич Вострый…

— И приведи ее сюда.

— Приведу…

— Забирай ее, Акулина, — приказал купец. — Принаряди ее, пусть поест впрок, и тут же выводи на двор. Там вас уже будут ждать Корнило с молодцами. Сегодня же с ней отправляйся. Сегодня — сама, а завтра пусть Татьянка.

— Не бойся. Отыщешь — награжу! — пообещал Никита Юрьевич.

И Настасья, чуть живая, позволила увести себя в терем к Ефимье.

— Что ж ты даже ему не поклонилась? — укорила Акулина. — И Артемия Кузьмича следовало благодарить. Он любит, когда благодарят. Эх ты, недотепа…

Ефимья ждала Настасью с великим нетерпением. Ей было любопытно — что опять затеял муж? На вопросы вместо Настасьи отвечала Акулина.

— Счастливая ты! — воскликнула Ефимья. — Целыми днями в колымаге по городу кататься! Вот радости-то! Акулинушка, надобно ее принарядить! Открывай мои сундуки! Мне мой Артемий Кузьмич столько всего надарил — а надеть-то и некуда, хоть ты покрасуешься. Да что с тобой такое?

Акулина вышла исполнять приказание, а Настасья, не сдержавшись, бросилась Ефимье на шею.

— Ефимьюшка, свет! Я там видела молодца!..

— Хорош? Пригож?

— Не ведаю, а только вспомню, как глядел, и ноженьки подкашиваются.

— Кто таков?

— Не ведаю!.. Ан нет, он же назвался! Никита Юрьевич Вострый. Ефимьюшка, расспроси о нем Артемия Кузьмича, сделай милость!

И тут Анисимов сам явился.

— День сегодня такой хороший, что в тереме сидеть даже грешно, — сказал он. — А садом тут обзаводиться не с руки. Коли будет на то Божья милость — через год в Москву вернемся. Хоромы для тебя построю — царице на зависть… Ох, забыл Никиту спросить про царицу — есть ли она? Ефимьюшка, душа моя, поезжай с Настасьей! Речным бережком проедешься, там воздух свежий, в лавках побываешь. Чего душе угодно — покупай! Что, рада? Благодари!

— А Оленушка?

— Тогда уж и Дарьица с Аксиньицей?.. Нет, вы все в колымаге не поместитесь. И детки будут Настасье мешать. Они пусть на крыльце играют, а ты им накупи всяких заедок. Так… По глазам вижу — большую колымагу желаешь, чтобы с деточками и со всеми твоими бабами выезжать! И в богомольный поход, и всюду! Будет! Каптану тебе купил — и большую колымагу куплю! Что стоишь? Кланяйся в пояс!

Пока Ефимья не поклонилась четырежды, он не ушел. И тут же начались сборы. Хотя окна колымаги позволяют видеть сидящих в ней женщин всего лишь по пояс, но башмачки для выхода подбирались долго и с большим волнением. А кисейные рубахи со складчатыми рукавами? А жемчужные запястья к ним? А сарафаны? Хотя в жару хватило бы и сарафана, но в сундуках лежат коротенькие душегреи из золотистой и серебристой парчи с удивительными узорами. Как не нарядиться еще и в эти сказочные душегреи! И нужно достать из лубяных коробов высокие, расшитые жемчугом кики с очельями из золотного кружева. Пусть народ дивится и понимает — поехала жена богатейшего купца Анисимова с ближними женщинами! Не всякий боярин свою боярыню так наряжает.

Настасья никогда еще не ездила в колымаге. Ей это было дивно — плывешь, колыхаясь на ухабах, и глядишь на прохожий люд свысока. Акулину усадили у правого окошка, Настасью — у левого, Ефимью — посередке, чтобы не на виду. Но она, прижавшись к Настасье, вместе с ней выглядывала, радуясь всему, что удавалось увидеть. И вдруг сильно сжала руку Настасьи, зашептала в ухо:

— Гляди, гляди!

Настасья словно почуяла, куда устремлять взор.

Она увидела статного молодца — черные брови вразлет, темные глаза, румянец — как у красной девицы, безупречно прямой, лишь самую малость вздернутый нос, короткая черная бородка и усы, не закрывающие красивого рта. При этом из-под атласного колпака свисали изумительно светлые волосы — светлее, кажется, и быть не может.

И — взор! Взор соколиный!

Ефимья отважно встретила этот взор и не отвела глаз. Сколько длилось чудо — она не знала. Но Акулина окликнула ее — тем все и кончилось. Вроде и кончилось — а в душе все длилось и длилось.

Нельзя было при Акулине обсуждать пригожесть молодца, и потому Настасья тоже сжала Ефимьину руку: поняла, мол, поняла!

Объездили они чуть не весь Верхний посад, на Ленивой площадке просто велели остановить колымагу и из окна наблюдали, как приходят и уходят люди. Заглянули и в Воскресенский храм, и в Ильинский, и в Варлаамовский. Авдотьи с дочками нигде не было. Наконец Ефимья догадалась — послала Акулину спрашивать у пожилых богомолок, не бывает ли тут мамка Степановна; приметы мамки дала Настасья.

Когда Акулина вышла из колымаги, Ефимья зашептала:

— Я этого молодца уже видала, он возле нашего двора, бывает, прохаживается. Как бы сделать, чтобы с ним хоть словечком перемолвиться? Настасьюшка, выручай, век не забуду!

Настасья и рада бы Ефимье помочь, да не знала — как. Не имела она никакого бабьего опыта по части тайных свиданий.

И тут, словно нарочно, в толпе опять показался тот молодец! Но был он не один, а с невысокой ладной женкой. Они шли рядом, он нес корзину, она — небольшой мешок.

— Батюшки, женат… — прошептала Настасья.

— Так и что? Жена — не стена, — бойко ответила Ефимья. — Да ты глянь, глянь, как хорош…

— Ефимьюшка! А ведь я ту бабу знаю! Она весточку от Гаврюшеньки приносила…

— Так что ж ты сидишь? Беги, скажи ей что-либо! Беги, позови ее, пока там Акулька с глухими бабками мается!

— А Корнило? А молодцы?

Двое конных, которых Анисимов обыкновенно посылал сопровождать выезд жены, и кучер Корнило о чем-то совещались и смеялись.

— Им не до нас, они нас и не видят. Ну?..

Настасья выскользнула из колымаги и, пробежав десятка два шагов, встала перед той бабой.

Кабы нужно было для себя потрудиться — у нее бы смелости не хватило. Но для Ефимьи — откуда что взялось?

— А я тебя признала! — сказала она. — Ты мне весточку от Гаврюши приносила.

— И точно!

— Ты с мужем не за огурцами ли на Ленивую площадку пришла? Вон в том конце я огурчики видела — один к одному, можно хоть на зиму, хоть скоросольные. И ближе к вечеру недорого отдадут.

— А это не муж, это кум, — ответила женщина. — И не за огурцами мы, а в сапожный ряд идем, сапоги у кума, вишь, прохудились, хочет в дорогу новые.

— Что ж ты боле ко мне не заглядываешь? Приходи! — позвала Настасья, а сама глянула на того молодца.

Ввек от себя такого не ожидала. Однако ради Ефимьи — сумела, не постыдилась.

— А приду. Где живешь — помню.

— Так приходи! — И, не зная, что бы еще сказать, Настасья повернулась и пошла к колымаге.

Понятное дело, она не слышала, какими словами обменялись кумушка с кумом.

— Уж не полюбился ли ты ей? — спросила кумушка.

— Вот уж чего недоставало, — ответил кум. — Но ты туда не ходи. Довольно того, что я там шляюсь, анисимовских гостей выглядываю. Идем, не то весь торг разбежится и лавки позакрываются.

— А я могла бы…

— Глеб меня удавит, коли я тебя туда пущу. И, сдается, правильно сделает. Куда Митька запропал?

— Он дорогу домой знает…

Ефимья влезла в колымагу разом с Акулиной.

— Не видали там старухи никакой Степановны, — сказала Акулина. — Да и пора домой возвращаться. Завтра ты, Настасьица, одна в Нижний посад поедешь. Вдругорядь Артемий Кузьмич жену не отпустит.

Ефимья вздохнула. Но, когда Акулина, умащиваясь на сиденье поудобнее, отвернулась — показала ей длинный язык.

— Корнило, домой! — крикнула Акулина.

Ефимья, понимая, что нескоро опять выберется на прогулку, прильнула к окошку. Прохожие могли видеть двух нарядных нарумяненных женщин, кто-то присвистнул, кто-то крикнул: «Ай, хороши!»

А один остался стоять, как вкопанный.

Но глядел он не на красавицу Ефимью, а на ту, что рядом с ней.

Конечно же, его не заметили…

Едучи домой, Настасья и Ефимья тайно за руки держались. И сладко им было оттого, что есть у них тайна — не столь бабья, сколь девичья, что вдруг полюбились им статные молодцы. И можно будет ночью, когда все уснут, о них тихонько шептаться, замыслы строить.

Ни у одной, ни у другой не было истинного девичества, обеих рано отдали замуж, и Настасью — за человека, который хотя бы некую привязанность вызвал, а Ефимью — за нелюбимого, а на первых порах — и страшного…

Дома они стали выгружать свои покупки, оделять детей лакомствами, позвали бахарку Голендуху, послушали сказку про Финиста — ясна сокола, и опять переглядывались, и радовались тому, что у каждой теперь есть свой Финист.

Им принесли с поварни ужин, девки накрыли стол, а потом пришел человек от Артемия Кузьмича.

— Хозяин жену к себе зовет, — сказал он Акулине.

Это означало — за несколько часов на приволье придется, как всегда, благодарить и платить ласками.

Ефимья ни слова не сказала. И Настасья прекрасно поняла ее молчание: ну, что тут скажешь? Когда пал на душу один, а покорное тело приходится отдавать другому? И очень ей не понравилось, как Ефимья сдвинула подведенные брови. Что-то у красавицы, видать, было на уме, а что — поди разбери.

Потом, уже в постели, Настасья разрыдалась. Она плакала обо всем сразу: от сына не было ни единой весточки, подружка единственная должна покоряться нелюбимому, Никита Юрьевич ни разу даже на Настасью не глянул…

Ефимья пришла рано утром — так рано, что все в ее нарядном тереме еще спали. Ей, видно, спать не хотелось — она вдруг занялась хозяйством, достала из коробов и стала разбирать детские вещицы: что уже не понадобится Оленушке, что — отдать Дарьице, что — перешить. Одежда Аксиньицы и Дарьицы лежала в отдельном коробе, туда Ефимья кидала то, что родной дочери не требуется. После этого Ефимья, никого не разбудив, взяла чистую рубаху, новые ичедыги[13] и побежала переходами к мыльне, куда первым отправился Артемий Кузьмич. Мыльня после супружеских ласк была делом непременным — Анисимов мог в пост полакомиться пирогом с зайчатиной, мог пропустить три-четыре воскресные службы подряд, но правило хождения в мыльню соблюдал свято и жену к тому приучил.

Потом проснулась Акулина, разбудила девок, Фроську с Глашкой и Васенку, потом — Тимофеевну и казначею Татьяну, последними — детей. Всех она поставила на колени перед образами, чтобы вычитать утреннее правило. Пока молились, снизу пришли мовница Парашка и бахарка Голендуха; Парашка хотела забрать рубахи и прочее, подлежавшее стирке, Голендуха — повеселить деток, после утренней трапезы взять их на крылечко, усадить на лавочку с рукодельем и сказки им сказывать.

Настасья все время поглядывала на Ефимью, та была мрачна, неразговорчива. Потом Акулину вызвали к хозяину, и вскоре она вернулась.

— Настасьюшка, собирайся, поедешь искать Авдотью с дочками. С тобой Татьяна поедет, Васенку возьмите — будет на посылках, — сказала Акулина. — Корнило уж закладывает колымагу. Весь день будете искать, вечером — по всем ближним церквам. Где-то же она есть! Как бы ни пряталась, а в церковь придет. За деток не бойся, будут присмотрены.

— А я и не боюсь, — тихо ответила Настасья.

Весь день она разъезжала в колымаге по людным местам и в конце концов поняла, что завидовать женщинам, имеющим такую возможность, не стоит: ухабы и колдобины, которых в Вологде было изрядно, чуть из нее всю душу не вытрясли.

Вечером Ефимья шепнула ей:

— Ты, свет, как все уснут, прокрадись ко мне…

В Ефимьиной опочивальне спала Оленушка, при ней на лавке — Тимофеевна, а на полу, на войлоке, — одна из девок. У Оленушки сон был крепок; Тимофеевна, весь день присматривая за тремя бойкими девочками, норовящими сбежать с крыльца, утомилась и даже похрапывала; девки помогали Парашке развешивать белье на дворе, набегались с ушатами, полными мокрых простынь и прочей тряпичной казны.

— Сюда, живо… — Ефимья впустила Настасью под беличье одеяльце. — Он тебе не попадался?

— Нет, я уж глядела, глядела…

— Увидишь — что хошь делай, а перемолвись с ним словечком.

— Да как? Что я ему скажу?..

— Тише, тише… Скажи — есть богатая женка, которой он приглянулся. Скажи — ничего для него не пожалеет…

— Ох, Ефимьюшка… А как твой прознает?..

— Не догонит!

Это показалось Настасье странным, но уточнять она не стала.

— Вот — скажи, сама дала перстенек с руки…

В ладони у Настасьи оказался перстень с лалом.

— Скажу…

— Скажи еще — за мной строго смотрят, у себя не приму, а пусть скажет, куда прийти…

— Господи, Ефимьюшка…

— Делай, как велю! Сил моих больше нет…

Отговаривать Ефимью от опасной затеи Настасья побоялась — видела, что подружка малость не в себе.

— Так как же ты отсюда выйдешь и потом вернешься? У вас цепные кобели — как волки…

— Про то не беспокойся.

Ефимья тихонько засмеялась, и Настасье стало страшно — подружка замыслила настоящий побег. А в том, что тот молодец — очи соколиные, брови соболиные, — примет ее, сделает своей и увезет прочь из постылой Вологды, она даже не сомневалась. И то — можно ли не полюбить такую красавицу? Его настоячивый взгляд прямо говорил об этом.

Они еще пошептались немного и незаметно уснули, а на рассвете Настасья перебежала на свою постель.

Уснуть она больше не могла, думала — до чего же у бедных баб жалкие судьбы… Взять хотя бы Авдотью. Отчего пустилась в бега, чем живет? Да еще с дочками, со старой мамушкой? Что ее так напугало? А Ефимья? Красавица удивительная, впору царицей быть, досталась купчине, который посадил ее в золотую клетку, и сам над ней измывается…

Да и сама она, Настасья, тем только и жива, что добрый Гречишников к Ефимье пристроил.

На следующий день Настасья под охраной Недореза и Епишки ходила вместе с казначеей Татьяной по Гостиному двору, чуть ли не десяток раз его обошла, потом — по Насон-городу, по тем местам, где можно было встретить Авдотью, а сама трепетала — ну как выйдет из-за угла тот молодец, что полюбился Ефимье?

На другой день она набралась страха — ее с Татьяной в колымаге повезли в Заречье по наплавному мосту, а наплавной — «живой», под колесами и копытами колышется. Настасья боялась, что ее вывалят в холодную реку, но как-то обошлось.

В Заречье жил простой народ, держал скот и птицу, голосистые женщины и девицы перебегали со двора на двор, и на вопрос Епишки, не зря ли тут теряют время, Настасья ответила: зря, вряд ли Авдотья поселилась в таком месте.

Ночью ее позвала к себе Ефимья, тихонько расспросила, велела на следующий день опять побывать на Ленивой площадке, соврать всем — будто бы Авдотья не стала уходить из Верхнего посада, будто бы она там уже многих знает. А на Ленивой площадке, статочно, удастся повстречать того молодца…

Настасья пообещала — а что ей еще оставалось?

Утром женщины помолились, поели, взялись за работу — шить, вышивать. И тут в светлицу ввалился Анисимов.

Вид у него был грозный, в руке — плетка.

— Я тебя научу, как к молодцам по ночам бегать! — рявкнул он, но ударил не Ефимью, а Настасью. Она от неожиданности вскрикнула и повалилась на колени.

— Вон отсюда! Сводни мне тут еще недоставало! Девки, покидайте ее тряпье в мешки, да и гоните взашей! Прочь с моего двора!

И плеть обожгла плечо Настасьи.

Она так была изумлена, что не закричала, не зарыдала — так и стояла на коленях, ничего не понимая.

Зато Ефимья сразу догадалась, откуда ветер дует.

— Ах ты сука! — закричала она и бросилась на Акулину, колотя ее тем, что подвернулось под руку, — оловянным кувшином со взваром. Брызги полетели во все стороны, а Артемий Кузьмич расхохотался:

— Так ее! Так ее, доносчицу! Федька, что ты там встал?! Ступай сюда, тащи сводню вон! И девчонок ее — следом!

Дарьюшка и Аксиньюшка, испугавшись, в голос заревели.

— Глашка, кидай тряпье в мешок, в короб, что увидишь — туда и кидай! Парашка, тащи девчонок на крыльцо, выкидывай за ворота! — распоряжался Анисимов. — Что там, шуба? И шубу выкидывай следом! Мне чужого добра не надобно! А свое устеречь сумею!

Настасья сама не поняла, как вышло, что сошла с крыльца ногами, а не кубарем скатилась. Анисимовская дворня, чая забаву, сбежалась к воротам и проводила Настасью с дочками матерной руганью и свистом. Последнее, чем ее наградили, — сильным тычком в спину. Она упала лицом в пыль, и ворота захлопнулись.

Вставать не хотелось. Хотелось умереть. Перед зажмуренными глазами все еще были ослепительной яркости желтые сапоги Артемия Кузьмича.

Прохожие обступили Настасью с дочками, принялись судить да рядить, очень скоро решили: за воровство, и поделом воровке.

— Матушка, матушка, родненькая! Вставай, вставай, Христа ради… — причитали дочки.

Пришлось встать.

Куда идти — Настасья не ведала. К ней подошла инокиня-черноризка и грозно сказала:

— Все по грехам твоим, все — по грехам!

— Откуда ты, матушка? — спросила Настасья.

— Из Успенской обители. Другой девичьей обители тут нет. Да ты не здешняя, что ли? — догадалась инокиня.

— С Москвы мы…

— Прибежали?

— Прибежали…

— Волосы убери, — приказала инокиня. — Срам смотреть.

Настасья поопрятнее заправила косы под волосник. Кика осталась в Ефимьиных хоромах. Потом оглядела свое имущество — два мешка, лубяной короб, шубы, своя и дочкины, валяются отдельно.

— Что стоите? Берите свое добро! — прикрикнула инокиня на девочек. — Не оглянешься — разворуют.

— Матушка, в которой стороне твоя обитель? — спросила Настасья.

— А вон там, иди все в гору да в гору, людей спрашивай. Да только у нас — строго, кого попало не привечаем. Обитель небогатая, всех вологодских нищих кормить — так разоримся.

Настасья задумалась. Идти было некуда. К Гречишниковым — стыдно. Где Авдотья — непонятно. Сынок — далеко. Даже коли устроился на службу — как добираться в Архангельский острог?

— Я на все готова, лишь бы деточек прокормить, — сказала она. — Деваться нам некуда…

— Спроси там старицу Соломониду. Она — добрая, она тебя к старице Домникее отведет. Может, будет такая великая Божья милость — пустят тебя пожить.

Настасья утерла слезы.

— Спаси Господи… — прошептала она.

— Гляди, добро свое по дороге не растеряй, — отвечала инокиня.

Глава 14

Шахматы на паперти

Митька не был блаженным, как порой сгоряча называл его Глеб. Просто голова у него не так была устроена, как у обычных людей.

Глеб, занимаясь такой скучной работой, как закрашивание «земли» на образе, мог одновременно думать и о том, чем занята Ульянушка, и о том, что кипарисовые доски для образов надо бы раздобыть, и о том, что пора починить наконец скамью, пока никто с нее не свалился. Ульянушка — та, заводя тесто в квашне, держала в уме все свое хозяйство, и кур, и соседок, у которых брала молоко и сметану, и Глебову одежку, и цены на торгу.

А вот Митька как садился за тавлеи или за шахматы — так более ничего не видел и не слышал.

К тому же обычная жизнь ему сильно не нравилась. Думать о деньгах он не любил. Во многих вещах был не то чтобы совсем беспомощен — а избыточно простодушен. Рассчитать, на что сколько уходит времени, он был почти неспособен. Зато, видя перед собой шахматы, он менялся. Видимо, в его душе спал воевода — и просыпался, как от грома тулумбасов, какие возят за собой в воинский поход казаки, чтобы знаки подавать.

Чекмай и Глеб считали, что Митьку нужно держать в строгости — для его же блага. Митька, в сущности, не возражал — он был очень миролюбив. Правда, не выносил не то что крика, а даже громких голосов.

Когда Чекмай уехал к князю, Глеб и Митька сели поговорить о его поручении. Глеб не понимал, как можно подобраться к канатному двору. Митька же, недолго думая, брякнул:

— А через храм Божий!

— Это как же?

— Есть же в той Козлене храм? Ну вот, пойти туда, потолковать с людьми…

— О чем? О тавлеях с шахматами?

— А хоть бы и о них.

Ульянушка, сидя под окошком, шила и прислушивалась к разговору мужчин. В конце концов, она и свое слово сказала:

— Пусть в Козлену Митенька идет. От него больше проку будет, чем от тебя, Глебушка.

— То есть как это — от него больше прока?! — возмутился Глеб, и она растолковала:

— У тебя вид больно умный, начнешь расспрашивать — люди забеспокоятся, к чему бы это. А Митя с виду — как дитя малое. Он никого не испугает.

Так и вышло, что Митька пошел изучать Козлену.

По дороге он думал о том, что с ним приключилось на Ленивой площадке.

Митя не то чтобы совсем был к женскому полу равнодушен — а все откладывал обзаведение женой и хозяйством. Да и не очень-то понимал, о чем с бабой говорить, коли она в шахматах не смыслит. В Ульянушке он видел сестрицу, с ней ему было легко и просто, к тому же, она смотрела порой, как он иногда сражается в шахматы с Глебом или с Чекмаем, когда тот был в подходящем настроении. Что-то она уже стала понимать, хотя и в скромных пределах.

О женской красоте у Митьки было темное понятие. Поди ее разбери, ту красоту, когда на роже — полпуда белил и румян, глаза насурмлены чуть ли не до бровей. А с чисто вымытым личиком он видел разве что Ульянушку и зареченских баб — все они были семейные, многодетные, и сердцебиения не вызывали.

Но, увязавшись за Чекмаем и Ульянушкой на поиски сапог, он увидел лицо, которое привлекло его взгляд. Это была женщина, что вдруг подбежала к Ульянушке и попыталась зазвать ее в гости. Не девка, в кике, возраста не разобрать, а в движениях, в речи — суета какая-то тревожная…

Митька, стоя в пяти шагах от нее, видел лицо — и до того окаменел, что мужик, тащивший мешок с неведомым добром, желая пройти мимо, довольно сильно толкнул Митьку — а тот, отлетев на два шага, даже не понял, что это такое было.

Потом он даже прошел немного вслед той женщине и увидел, как она садится в колымагу. Увидел — и вздохнул: та, что разъезжает по Вологде в великолепной колымаге никогда не снизойдет до чудака, промышляющего шахматами, тавлеями, костями и зернью.

— Ишь ты, как Анисимов-то женку богато водит! — услышал Митька.

— Которая его женка?

— Та, что посередке.

— Ух, хороша!

— Недаром ото всех прячет…

Вспоминая эту встречу, Митька шел себе да шел, пока не добрался до Козлены.

Слободка Козлена была за Нижним посадом, на краю Вологды. Неудивительно, что вологжане не так уж давно стали ее обживать. Дворов там пока и дюжины не набралось. Но Покровский храм уже был. Не торопясь к канатному двору, Митька первым делом пошел к храму.

На паперти он обнаружил одинокого нищего. Тот, ловко орудуя кочедыгом, плел лапоть. Митька присмотрелся — не настолько стар человек, чтобы не суметь себя прокормить, видно, есть какое-то увечье, когда он сидит — так не видать. А рядом — лукошко, в лукошке пара луковок, краюха хлеба, половина небольшого пирога; видать, в Козлене подают на бедность пропитанием.

Глеб выдал Митьке деньгу кормовых и две полушки — на всякий случай. Вот одна из них и пригодилась.

— Помолись за грешного раба Божия Митрия, — сказал Митька и опустил полушку в протянутую ладонь.

Нищий, как у этой братии водится, за молитву взялся сразу, чтобы благодетель удостоверился — не зря полушка потрачена. Спросил лишь, как молиться, о здравии ли. И тут же вознес прошение святому Пантелеймону. Митька, который разве что в детстве соплями маялся, слушал и кивал — как знать, сегодня здоров, а завтра прицепится хвороба, тут молитовка и пригодится.

— Это хорошо, что длинную молитву назубок знаешь, — похвалил он. — А коли бы я захотел молебен отслужить?

— Так ты ступай — вон, видишь крытые ворота? Там нашего попа Филиппа двор. Коли нужно, чтобы Псалтирь почитали, так дальше, за пустырем, пономарь Степанко Михайлов живет. Можешь с ним сговориться. Он дорого не возьмет.

— А с тобой нельзя?

— Да кто меня в церковь пустит Псалтирь читать… Выгонят. Степанко не любит, когда у него заработок перебивают.

— Тебя как звать-то?

— Ивашкой звать, прозванием — Парфентьев.

— И что, тут, в Козлене, и живешь?

— Домишко мой — за канатным двором.

— Как же ты тут живешь? Народу мало, даже непонятно, кто в церковь ходит. Поди, плохо подают? — участливо осведомился Митька.

— Худовато подают. Сам видишь. — Ивашка ткнул кочедыгом в лукошко. — А богомольцы — есть. На канатном дворе что работают, порой на службу приходят. Там бабы-пряхи, бабы, что коноплю мнут и треплют, сторожа, конюх, молодцы на черную работу.

— А кто канаты вьет?

— Тех издалека привезли. Они по-нашему так говорят, что смех и грех. Но иногда подходят, посмеются, даже полушку дадут. Было как-то — в храм заглянули, постояли на службе, да и прочь пошли — ничего там не поняли.

— Скучно, поди, вот так сидеть?

— Скучно, да я лапти плету. Видишь — лапотки на бабью ногу. Летом пряхи их хорошо берут. Тоже, правда, норовят съестным рассчитаться, вон одна баба за четыре пары лаптей старую мужнюю рубаху отдала, кое-как зашитую. Могу на зиму из сыромятных ремешков лапти сплести — сносу им не будет. А что мне дома сидеть? Тут люди подходят, поп наш непременно остановится словечко сказать…

Митька, недолго думая, уселся рядом с Ивашкой.

— А в зернь сыграть не желаешь?

Нищий рассмеялся.

— Да мне и проигрывать-то нечего!

— Не на деньги, для забавы. Мне скучно, хожу, ищу, с кем бы поиграть. Не веришь? А коли я сейчас тебе из Рощенья овсяного киселька принесу? С постным маслицем?

— А не принесешь!

— А принесу!

Во всяком посаде близ торга непременно есть баба, которая умело варит густой кисель и ходит его продавать. Ее знают, являются к ней со своими мисами, куда она вываливает шмат плотного, вкусного, кисловатого киселя, в который добавлен мед, и сдабривает его постным маслицем. У Митьки мисы при себе не было, и он под общий хохот получил два шмата в подставленный чистый лопух. С этой добычей он поспешил к Ивашке Парфентьеву. И пошла у них игра!

Кроме зерни, Митька взял и кости, которые сам вырезал. И так уж ему полюбился тот Ивашка, что он подарил нищему кости, а тот и не ведал, как благодарить. Кости в умелых руках — не баловство, а ремесло.

Слово за слово — Ивашка стал рассказывать о жизни в Козлене, потом пришел пономарь Степанко, его тоже позвали в зернь играть, и только поп Филипп, спеша на службу, сурово разогнал игроков.

Народу в церковь сбрелось немного — попадья Матрена, ее дочка и два маленьких поповича, какие-то глухие старухи, мужичок такого вида, словно вчера выполз из двухнедельного запоя, другой — малорослый, безбородый, очень похожий на щупленькую горбатую старушку. Митька доблестно отстоял всю службу и, дождавшись, пока отец Филипп, сняв облачение, выйдет из ризницы, подошел к нему под благословение.

— Ты уж прости, батюшка, что я на паперти игру затеял. От скуки это, право! И игра-то глупая.

— Грех в зернь и в кости играть, — сказал поп.

— Да сам знаю. Пользы тут никакой, разве что полушку выиграешь. А есть игры умственные, от них польза есть. Рассуждать учат.

— Все одно — грех. Всякая игра — грех.

На том и расстались.

Митька, придя ночевать в Заречье и строя замыслы на завтрашний день, заранее положил в мешок свою диковинку — шахматную доску. У купцов и даже лиц духовного звания, к которым его приглашали играть, были особые шахматные столики. Но не всюду за собой целый стол потащишь, да и не было в Глебовой избе лишнего места для Митькиного баловства. И он изготовил доску с клетками, с которой довольно долго возился — нужно было в липовой доске, склеенной из двух, вырезать окошечки, куда вставить кусочки из темного дуба, да чтобы впритирку. Но Митька обожал такую возню, особенно если можно было работать летом, на дворе, в тенечке, да еще песенку напевать.

Еще он сунул в мешок большой кисет с шахматными фигурками собственной работы, сделанными грубовато, ну да какие уж есть.

Глеб засиделся над книгой, и Ульянушка уже требовала из-за занавески, чтобы кончал жечь свечу и шел к ней. Ладно бы лучину, а то — свечу!

— Ты что затеял? — спросил Глеб.

— Да вот хочу ценного зверя подманить.

— Мудришь ты.

— Чекмай велел докопаться, что на канатном дворе деется.

— При чем тут шахматы?

— Без них не управлюсь. А ты бы дал мне две копейки или даже алтын. Потом с Чекмая стребуешь.

О том, что Чекмай оставил немного денег для ведения розыска, Митьке не докладывали.

За холщовой занавеской начиналась любовная возня. Митька вздохнул — повезло же Глебу! И вспомнил ту женщину в колымаге. Вдругорядь вздохнул — и тут кому-то повезло! Есть человек, для которого она снимает кику, волосник, расчесывает косы, скидывает сарафан, ложится в постель… Тут в Митькино воображение полезло все то, что связано с женской нежностью, он тихо ругнулся — блудные мысли не желали улетучиваться. Но он все же заснул.

Спозаранку, отрезав ломоть от ковриги и запив хлеб квасом, Митька поспешил в Козлену.

Сидеть на паперти в жаркий летний день — кому-то удовольствие, а кому-то и плохо сделается. Митька хорошо переносил зной, опять же — крещеный человек из дому без какой ни есть шапчонки не выходит. Ну а Ивашка — тот притерпелся.

Сперва сыграли в зернь, потом покидали кости. Наконец Митька полез в мешок.

— Ты мне, Иванушко, полюбился. Хочу тебе ремесло в руки дать. Не кости, нет! Кости — тьфу! Я такую игру знаю — в богатые дома зовут той игрой тешиться. И тебя будут звать.

— Да как я пойду-то?

Нищий имел в виду все сразу — и свою жалкую одежонку, и поврежденную свалившейся с телеги бочкой ногу.

— А я как хожу? Зимой за мной сани посылают. Летом — молодца с лошадкой. Ну, гляди…

Самого Митьку от скуки обучал игре мудрый старец, понимавший, что пятилетнее дитя сразу всего не упомнит. Сперва сражались на доске одними пешками, потом понемногу стали добавлять фигурки, и Митька понял — таким макаром можно научить любого, главное — терпение.

Время от времени останавливались прохожие, любопытствовали. Шахматного дива в Козлене еще не видывали, даже бабы склонялись над доской. Митька объяснял и просил денежку — за науку. Таким образом у игроков набрались две копейки с полушкой — деньги изрядные. А ближе к вечеру случилось неожиданное.

Поп Филипп шел на службу. Он желал прийти пораньше и уговорился с пономарем Степанком — чтобы Степанко под его присмотром убрал и вычистил алтарь, навел порядок в ризнице. Поп шествовал мирно, неспешно и вдруг увидел, что на паперти собрался народ, двое вроде бы сидят, а над ними склонились еще двое — согнув ноги в коленках и упершись в коленки кулаками. Батюшка, недоумевая, подошел поближе и поспел вовремя: Митька довел количество фигурок на доске до шести: три у Ивашки, три у него самого, — и объяснял, как которой следует двигаться и что из этого получится.

Когда бы фигурок было больше — отец Филипп даже не попытался бы понять, что там такого происходит, а турнул с паперти и игроков, и смотрельщикоа. Но их было мало, и можно было все понять. Он невольно прислушался и сам не заметил, что встал, как те двое, смешной раскорякой.

Смотрельщиками оказались два бобыля — Мишка-прядильщик и Гришка-домерщик. Митька их видел вчера на службе и запомнил. Мишка нес спряденную пеньку на канатный двор, да и застрял, а Гришка понемногу, очень осторожно, выходил из запоя, работать еще не мог, а чем-то занять себя хотел.

Митька двигал фигурки и так, и сяк, увлекся этим делом и не заметил, что зрителей прибавилось. Он опомнился, когда над ухом грянуло:

— Дурак!!!

И далее отец Филипп, схватившись за ладью, собственной рукой, вопреки всем шахматным правилам, перетащил ее туда, где ей, по его разумению, быть надлежало.

Митька, к счастью, знал, что шахматами увлекался сам покойный государь Иван Васильевич, которого вологжане по сей день очень уважали и одного не могли простить: что он не сделал Вологду столицей, как одно время, сказывали, собирался. Он тут же рассказал попу про государя и его бояр, про царя Бориса, с которым царь Иван при жизни игрывал, и про то, что на Москве шахматные фигурки, и деревянные, и костяные, продаются в Овощном ряду — и никто того более не запрещает.

Тем и кончилась ненависть грозного батюшки к играм.

Когда пришел пономарь Степанко, то не столь удивился, сколь испугался. Он поскорее уволок отца Филиппа в церковь, Мишка-прядильщик ахнул и поспешил на канатный двор, а Гришка-домерщик сказал:

— Ты завтра тоже приходи. Я со дня на день скоморохов жду, я им две домры изготовил, должны хорошо заплатить. Это ватага верная, там все без обмана. И я тебе заплачу, коли и меня поучишь.

— Приду. Это, брат, надежное ремесло. И еще тавлеи принесу.

— В тавлеи я умею!

— Сразимся?

— Сразимся!

Гришка сбегал к себе и принес два ломтя хлеба, присыпанных серой солью, а также кувшин с загадочным и очень кислым напитком, несколько похожим на квас. Выбирать не приходилось.

Митька опять остался на службу. А потом, после проповеди, отец Филипп просил его подождать.

— Точно ли сам государь шахматами забавлялся? — строго спросил он.

— И царь Борис, его, видать, сам государь Иван Васильевич выучил. А Бориса оболгали. Не так он был плох, как Расстригины прихвостни кричали. Умен был, да несчастлив. Оба так тешились, вот те крест. — Митька размашисто перекрестился.

— Будешь меня учить.

— С Божьей помощью выучу.

— Только никому не слова! Моим про то знать незачем.

Несколько дней спустя Митька узнал: попадья Матрена в поповнах жила так, что лишнего слова молвить нельзя, крошечные серьги-«лапки» в ушах — грех, за который нужно класть ежедневно по пять земных поклонов. И теперь, выйдя замуж и живя своим домом, никак не опомнится — всюду ей смертные грехи мерещатся.

И в тот же вечер он сказал Глебу:

— Я в Козлену перебираюсь.

— С голоду там не помрешь?

— Не помру, поди. Всем миром прокормят.

Это было чистой правдой: Митька бабам полюбился. Полюбился простодушием, широкой радостной улыбкой, глазами удивительной синевы — много ли бабам надо? А как узнали, что холост, неженат, так даже засуетились. Пожилая степенная Домна тут же стала сватать ему бабу, которой, вместе с ее дочками и старушкой, сдала половину избы.

— Я ее тебе покажу, — сказала Домна. — А не глянется — у нас на канатном дворе и другие пряхи есть, и постарше, и помоложе. Тонкопряха всегда и сама прокормится, и еще мужа прокормит!

— Деньги у меня есть, я с Москвы прибежал, там вовремя успел свой дворишко продать. Еще хорошо по дереву режу. Не пропаду!

— А места пустого в Козлене много, есть где ставить дом. Так бы тут и остался.

— А ты бы, свет-Домнушка, про меня на канатном дворе рассказала. Может, есть люди, которым охота в шахматы или в тавлеи позабавиться.

Глеб и Ульянушка, узнав про Митькино желание жить в Козлене, забеспокоились: как бы он чем себя не выдал. Так ему и сказали. И тут Митька сильно их удивил.

— А какой спрос с блаженненького? Они же меня блаженным считают. Думаете, я не вижу? Да и ты, Глебушка, поди, тоже…

Глебу стало стыдно, а Ульянушка — так и вовсе покраснела.

— Да кем же тебя считать, коли ты, как малое дитя, заиграешься в тавлеи — тебя и к столу не дозовешься? — буркнул Глеб.

— Рабом Божьим считать. Коли Господь меня таким сотворил — стало, Ему это для чего-то надобно?

Переезд в Козлену был удобен еще и тем, что Митька оказался на одном берегу со старым купцом Белоусовым и прочими, которые его к себе звали ради игры. Через реку Вологду был устроен наплавной мост, как раз напротив Софийского собора, и с ним постоянно что-то приключалось: то средние звенья вынимали для прохождения стругов, то в паводок и вовсе приходилось его вытаскивать, чтобы к Сухоне не унесло. Зимой из Заречья в Насон-город и в посады можно было удобно перебежать по льду, а летом, когда спешишь, порой проще нанять лодочника, чем путешествовать к сомнительному мосту, делая изрядный крюк, — а наглый лодочник еще не удовольствуется полушкой за перевоз — если грести вверх по течению, ему целую деньгу подавай!

Так что Митька отправился к Белоусову рассказать про новоселье. Старик предложил летом пожить у себя на дворе, в подклете, но Митька отказался: он, вишь, хочет тишины и покоя, которых в Козлене хоть ложкой хлебай. А приходить будет хоть каждый день.

Место себе Митька выбрал изрядное — Ивашкину избенку. Правда, при виде этой избенки всякий бы задумался: да точно ли люди там живут, не старый ли курятник? Но Митьку соблазнило то, что ветхая солома на крыше уже совсем прохудилась, и в сильный дожди Ивашке, поди, следовало спать, укрывшись тремя рогожами.

— Сговоримся так, — предложил он. — Ты с меня за житье ничего не берешь, а я тебе крышу перекрою. Я узнавал — кое-где уже жнут, и можно купить хорошую длинную солому. Да и камыша на Вологде нарезать. Будешь жить, как боярин.

Перекрывать крышу Митька не умел, но понадеялся на Божью помощь.

Когда он на ту крышу забрался и стал исследовать состояние соломы, то перед ним канатный двор был — как на ладони. А именно это ему и требовалось.

Он видел пристройку, в которой трудились тонкопряхи, видел все склады, конюшню, избы для мастеров-канатчиков, отдельно стоящую, как положено, поварню, где для них варили, жарили и парили две толстенные бабы. Самих мастеров он тоже видел. Ему стало любопытно — выходят ли они хоть изредка со двора. Оказалось — выходят прогуляться по речному берегу, могут и до Покровского храма добрести. А все, что требуется для хорошей жизни, включая пиво, им доставляют прямо на канатный двор.

Видел он и прях — молодых и в годах, раскрыл их маленькую тайну — за одним из сараев в тыну была прореха, ежели втянуть брюхо и выдохнуть — можно протиснуться, и через ту прореху они порой убегали и возвращались. Митька это запомнил.

Забравшись на крышу с другой стороны, он увидел еще одно развлечение канатчиков. На небольшом участке утоптанной земли они натянули между избой и тыном веревки в несколько рядов, чтобы получилось вроде веревочной стены, и разделившись на пары, по очереди перекидывали со стороны на сторону шар величиной с небольшое яблоко, обтянутый красной тканью. Но не рукой перекидывали, а держали что-то вроде сковородок и довольно ловко с ними управлялись. Митька не сразу разглядел, что сковородки на самом деле сплетены то ли из веревочек, то ли из ремешков, натянутых на круглую раму, а ручки у них, видать, были деревянные.

Он подумал, что у каждого народа — свои забавы, и стал изучать, что делается возле ворот.

Бывая в гостях у богатых купцов, он многих уже знал в лицо, и потому сразу опознал того, которого в Московском царстве звали Иваном Ульяновым. Митька же знал, что настоящее имя хорошо говорящего по-русски англичанина — Джон Меррик. Этот человек появился наутро после того, как Митька впервые оседлал крышу и полдня на ней прокопошился, убирая почерневшую солому. До того он успел сходить на торг и узнать, где можно разжиться свежей соломой.

Утром следующего дня Митька полез на крышу — не столько трудиться, сколько подглядывать за канатным двором. Тогда-то и увидел Меррика. Тот приехал на хорошей лошади, с ним был его пожилой слуга, тоже англичанин, и другой купец, мужчина в годах, и еще четвертый — молодой, одетый на русский лад и довольно богато.

К этим четверым вышел человек, который, как Митька понял, заведовал канатным двором. По случаю летней полуденной жары был он в одной рубахе распояской и в портах, даже босиком. Поклонился он мужчине в годах, да так, как кланяются хозяину. Прочим — как велит обыкновенное вежество.

Они переговорили, мужчина в годах выдал подчиненному столбик монет в бумажке, после чего конные уехали, а тот, кто заведовал канатным двором, кликнул сторожа, сторож побежал к конюшне, и вскоре мужчина, уже полностью одетый, отбыл на телеге.

Более ничего любопытного не происходило. Митька спустился с крыши, взял свой шахматный мешок и пошел к церкви. Там он, озираясь, словно вздумал обокрасть храм, прошел за церковь к колокольне. В колокольне, в самом нижнем ее ярусе, ждал отец Филипп. Место было очень подходящее для тайных дел, к тому же Митька собирался залезть на колокольню — оттуда, поди, канатный двор еще лучше видать.

До службы они сыграли трижды. Потом батюшка поспешил в ризницу, а Митька — на паперть, к Ивашке. Ивашка, получивший от него кости в подарок, уже не столь просил милостыню, сколь обыгрывал прихожан. Митька знал, что есть хитрые способы так бросать кости, что выпадут нужной стороной кубиков вверх, он только не думал, что Ивашка сам их изобретет.

Жители Козлены и тонкопряхи сбредались к церковным дверям. Многие уже приветствовали Митьку поклоном — как и он их. Но один прихожанин вовсе не обратил на него внимания.

Это был тот, к кому приезжали англичане, тот, кто всем заправлял на канатном дворе. Он сразу направился к пономарю.

— Слышь, Степанко, скажи там батюшке — хочу молебен отслужить. Во устроение дел раба Божия Бориса. Очень нужно.

— А что ты затеял? — спросил Степанко.

— Да не я! Хозяин мой когда еще велел ставить на дворе, в дальнем углу, новую избу, да поскорее. И чтоб изба была с печкой, и печка с трубой, не хуже, чем в тереме у боярина. И чтобы изба была велика. Денег дал… Кто ж знал, что надобно спешно? И еще пригрозил — коли к собору двенадцати апостолов не справлюсь, прогонит со двора в тычки.

— Ишь ты, и наши праздники он знает!

— Ох, он их уже лучше меня знает…

Митька сообразил: видимо, те английские ратные люди, которых следовало ждать, то ли уже в дороге, то ли даже в Архангельском остроге, если не в Холмогорах.

Стало быть, срочно требуется солома.

Возня с соломой позволяла наблюдать за тем, что творилось на канатном дворе. Но, поскольку ее для крыши требуется воз, то надобно позаботиться о лошади с телегой. Да и не только. Гнилую-то Митька исправно с крыши поскидал, а как крыть новой — еще не придумал.

Он почесал в затылке — и поспешил в Заречье. Там можно и насчет телеги сговориться, и найти старика, который навык крыши чинить.

— Думаешь, тебе на том свете зачтется? — спросил Глеб, имея в виду Митькину благотворительность.

— Да как-то я об этом и не думал, — признался Митька. У него и впрямь вылетело из головы, что новая крыша для Ивашкиной избенки — дело благое.

Ульянушка побежала к соседкам и вскоре вернулась: лошадь с телегой, да и возчиком заодно, можно хоть сейчас забирать и ехать за соломой, а вот знатока соломенных тонкостей придется малость подождать — он Архиповне крышу перекрывает.

— Поешь хоть как полагается, — сказала она Митьке. — У тебя ведь там, поди, как в Великий пост, — сухоядение.

— Да?.. — Митька несколько удивился. Он в еде был непривередлив, опять же — лето, можно обойтись без горячего.

— Мой руки да садись за стол, горюшко мое! А ты, Глебушка, тем временем сходи за лошадью. Тебе полезно прогуляться. Гляди, горб еще наживешь, над образами скорчившись. А горбатого я любить не стану!

Глеб усмехнулся — Ульянушкина бойкость ему нравилась.

— Где ты о лошади сговорилась?

— Выйдешь со двора, так, поворотя налево, третьи ворота. Там Стрельцовы живут, у них две лошади, Петруха Стрельцов извозом промышляет.

Вроде и не так давно Глеб с Ульянушкой поселились в Заречье и взяли к себе неприкаянного Митьку, а Ульянушка уже всех соседей знала и со всеми бабами дружилась.

Митька поел горячих серых щец, поблагодарил — и вдруг замер с разинутым ртом.

— Шахматные затеи на ум пришли? — предположила Ульянушка.

— Нет… за соломой ехать надобно… поскорее…

— Так сейчас Глеб с Петрухой тут будут. Куда спешить? Соломенные снопы никуда не денутся.

Митька вскочил.

— Взбесился ты, что ли? — удивилась Ульянушка.

А он и сам не знал, откуда вдруг взялась тревога.

Выскочив за ворота, он побежал навстречу телеге и велел Петрухе поторопиться.

— Ну, это уж как Бог даст, — сказал степенный и даже медлительный Петруха. — Коли на мосту полно народа, придется ждать.

Митька сел рядом с Петрухой и, помахав рукой Глебу, поехал к наплавному мосту. Река была довольно близко, и уже на подступах Митька понял, что Петруха прав — на каждом берегу скопилось десятка по два телег. Оставалось одно — ждать своей очереди. Но Митьку словно кто шилом в задницу колол — он соскочил наземь и пошел к мосту, проскакивая и протискиваясь мимо телег. Петруха видел, что связался с блаженным, но его нанял Глеб, а Глеб в своем уме, и потому Петруха решил подождать.

А меж тем на мосту поднялся ор. Митька смог разобрать, что баба в воду свалилась. Самой бабы он с берега разглядеть не мог, видел лишь, что течение поволокло ее вниз, голова то появлялась среди мелких волн, то исчезала. И странно было, что баба, которой грозит смерть, не вопит, не зовет на помощь. Другая странность — никто с моста не прыгнул в реку, чтобы спасти ее, а надо бы…

Митька побежал вдоль берега, высматривая хоть какую лодчонку. Как на грех, на Зареченском берегу их не случилось — лодки и лодочники были у пристаней, где разгружались струги, пришедшие из Холмогор. Тогда Митька, перекрестясь, полез в воду.

По летнему времени он ходил в лаптях, но разуваться времени не было. Прикинув, куда бабу несет, Митька поплыл наискосок. Она каким-то дивом держалась на воде и молчала. По-настоящему тонуть она стала, когда Митька был уже совсем близко.

Чтобы ухватить бабу за косы и вытащить на берег, Митька нырнул и сдернул с нее волосник. Потом он подтолкнул вверх безвольное тело и, держа косы одной рукой, другой как можно быстрее погреб к берегу. Ему удалось воспользоваться течением, и там, где Вологда поворачивала к югу, у самого Нижнего Дола, выбраться со своей утопленницей на берег.

В Митькиной жизни было много всяких любопытных случаев. Память, в которой помещалось множество шахматных игр, имела способность цеплять самые неожиданные вещи, нужные, а чаще — ненужные. Если бы некий ангел решил заглянуть в Митькину голову, то ужаснулся бы количеству разнообразных и упиханных туда как попало сведений.

— Слава те Господи! — сказал Митька и вытащил полумертвое тело на песок. Лишь тогда он посмотрел на лицо — и крепко задумался. Оно чем-то было знакомо…

Как большинство мужчин, Митька чистосердечно полагал, что бабий румянец, белизна лба и чернота бровей — природного свойства. Объяснялось это тем, что для бабы или девки выйти на люди не нарумяненной было совершенно неприлично. Даже Ульянушка, встав утром и умывшись, тут же хоть чуточку, а румянила щеки, хоть малость, а подводила угольком светлые бровки. Не раскрашивали лицо разве что старые инокини — насчет молодых никто бы не поручился…

Опыта семейной жизни, когда видишь жену не то что чисто вымытой, а даже и в бане, у Митьки не было. Конечно, без женщин он не обходился, были даже вдовушки, которым он спервоначалу нравился. Но обычной женщине было трудно понять, как мужчина может часами играть в шахматы, а необычные Митьке что-то не попадались.

Но смотреть на почти неживое лицо было некогда — следовало выгонять из бабьего тела воду. Митька, стоя на одном колене, втащил это тело на другое колено и приспособил кверху задом. После чего он принялся по-всякому трясти бабу, приподнимать и шмякать обратно. Ему доводилось видеть, как это проделывают с утопленниками, но сам он спасал человека впервые в жизни.

Когда баба стала кашлять и хрипеть, Митька обрадовался чрезвычайно. Он еще немного подержал ее на своем колене, поскольку не знал, вся ли вода из нее вылилась. А потом осторожно усадил и опять уставился на лицо. Оно было знакомо, но как-то странно знакомо — ни имени, ни прозвания бабы Митька не мог вспомнить.

— Ну, как, тебе полегчало? — спросил он.

Она снова закашлялась, и Митька даже удивился: до чего обычный кашель может изуродовать лицо. А потом она сказала:

— Лучше бы ты меня не вытаскивал…

— Так ты нарочно с моста бросилась?

Она промолчала.

— Ты кто такова?

Ответа не было. Баба стала молча выжимать длинные косы. Митька отвернулся — две косы, замужняя, смотреть на ее волосы нехорошо, грех. Да и добровольно топиться — тоже грех…

И тут он вспомнил!

О том, что в анисимовских хоромах проводятся подозрительные совещания, он знал от Чекмая. Случалось, вместе с Чекмаем зимней ночью выслеживал гостей Артемия Кузьмича. И то, что женщина, разъезжавшая в колымаге, принадлежавшей Анисимову, вместе с его красавицей-женой, вдруг оказалась чуть ли не на дне Вологды, было плохо…

Лучше всего было бы доставить ее к Чекмаю. Но тот уехал к своему воеводе, и неведомо, вернется ли в Вологду; во всяком случае, скоро его не ждали.

Затем — можно бы отвести к Глебу, тот знает о Чекмаевых тайных делах и придумает, что тут можно сделать. Но для того нужно бабу переправить через реку, то есть — вернуться к мосту. Или же раздобыть лодку.

Наконец в Митькину голову пришла мудрая мысль. Баба явно попала в беду. Может статься, сам Анисимов и приказал столкнуть ее в реку. И, значит, нужно поскорее ее спрятать. А где? А отчего бы не в Козлене? Благо идти туда недалеко.

— Вставай, — сказал Митька. — Пойдем отсюда.

— Куда?

— Я уж знаю — куда.

На самом деле Митька еще не знал, где может укрыть свою утопленницу.

— Куда я пойду такая — простоволосая…

Митька крепко задумался. Нужно было раздобыть хоть какую тряпицу — обмотать утопленнице голову. Идти насквозь мокрым на торг он не мог. Ежели эта горемыка должна прятаться от Анисимова — то лучше бы не появляться на торгу насквозь мокрому человеку, которому вынь да положь бабий волосник и к нему хоть какой плат или убрусец. Настолько Митькиного соображения хватило.

— Пойдем задворками, — решил он. — Ну, вставай.

Место он присмотрел отменное.

Это была колокольня Покровского храма, где в нижнем ярусе он встречался с попом Филиппом за шахматной доской. А сверху были еще два яруса, куда в промежуток между утренней и вечерней службами никто не лазил. Да и не всякий день Степанко сзывал колоколом прихожан на молитву.

Водворив в колокольню женщину и попросив ее дождаться, Митька спустился к Вологде и переплыл на зареченскую сторону. Там он огородами пробрался к избе, которую снимали Глеб и Ульянушка.

— Господи Иисусе! — воскликнула Ульянушка. — Ты же за соломой пошел!

— Не дошел, — сказал Глеб. — А может, солому теперь, как коноплю, в реке вымачивают?

— Глебушка, вели жене дать мне сухие портки, — попросил Митька. — Все расскажу, только сперва обсушусь.

И он действительно честно рассказал все — начиная со встречи на Ленивой площадке.

— Ох, жаль, Чекмая нет, — сказал Глеб. — Он бы догадался, что с той бабой делать. Как ее хоть звать?

Митька развел руками — ему и в голову не пришло задать этот простой вопрос.

— Настасьей ее звать, — вместо Митьки ответила Ульянушка. — Она ко мне на Ленивой площадке подбегала, в гости зазывала. Чекмай бы подтвердил — он ее видел и в гости ходить не велел.

— Настасья? Уж не Гаврюшки ли нашего матушка?

— Она самая.

— Мать честная!

Все трое сошлись на одном: срочно требуется Чекмай, а где его взять?

— Стало быть, она сидит на колокольне мокрая? — спросила Ульянушка. — Вот что, Митенька, к ней пойду я. Мне она больше расскажет, чем тебе.

И Ульянушка ушла за холщовую занавеску — вытаскивать из-под кровати короба с одеждой.

— А я как же? — спросил Митька.

— А ты пока что сиди здесь, — сказал Глеб. — Люди видели, как ты ее из воды вытаскивал. Статочно, тебя будут на правом берегу искать. А ты пока денек-другой поживи на левом.

— А коли видели, как я обратно реку переплывал?

— Так то уже позже было, когда ты Настасью на колокольне поселил. Эх, как бы Чекмаю весточку подать?..

Митька вздохнул: поди знай, куда Чекмая понесло после встречи с воеводой…

— Пойду я, Глебушка, — сказала Ульянушка, уже готовая в путь, с узелком в руке. — Дай мне хоть три деньги полушками, мало ли что.

— Ты там берегись, — тихо попросил Глеб.

И она, не стесняясь Митьки, поцеловала мужа в губы.

Глава 15

Настасьины мечты

Ульянушка и в девках была довольно бойка. Не боярышня, не княжна — посадская девица, которая может и без матери с мамками и няньками, одна, пойти на торг и в храм Божий, сумеет дать отпор языкастому молодцу, а понадобится — выползет на волю, обдирая бока, через банное оконце.

Смущало ее одно — в Козлене она никогда не бывала, как незаметно подойти к церковной колокольне — не знала. И время поджимало — того гляди, пономарь Степанко, исполнявший также послушание звонаря, полезет наверх — бить в колокол.

Но, видно, Настасьин ангел-хранитель, которому в этот день уже пришлось потрудиться, решил не улетать слишком далеко от подопечной, что сидела в мокрой рубахе на колокольне. Ульянушка опередила Степанка и негромко позвала снизу:

— Настасьюшка! Настасья! Я тебе сухую рубаху принесла!

Настасья затаилась. Ульянушка испугалась — не сбежала ли перепуганная баба куда глаза глядят? И она сама полезла наверх.

Оказалось — Настасья сидит на узенькой лестничной ступеньке в одной рубахе, распашница дорогого скарлатного цвета и пестрая душегрея сушатся чуть повыше.

— Не признала? — спросила Ульянушка. — Я тебе поклон от твоего Гаврюши передавала. И на Ленивой площадке ты ко мне подходила — помнишь?

— Помню…

— Вот тебе рубаха, переоденься. И сарафан я принесла — хоть и холщовый, да сухой.

Настасья ничего не ответила. Хотя полагалось бы поблагодарить. Ульянушка поняла — стряслось неладное.

— И я, и тот Митрий, что тебя из реки вытащил, — мы все тебе лишь добра желаем, — сказала она. — Давай-ка вместе подумаем, где тебя спрятать, пока не вернется один человек, а он уж решит, как дальше быть. Но ты для этого расскажи, как вышло, что ты в воду бросилась.

— Жить надоело, — огрызнулась Настасья.

Она не знала Ульянушку, она уже не знала, может ли кому на белом свете доверять. И тревога за дочек изглодала сердце — как там Дарьюшка с Аксиньюшкой?

— Нет, тебе не жить надоело, — ответила Ульянушка. — Ты чего-то боишься, так боишься, что лучше вечные муки терпеть, чем этот страх. За сына тебе бояться нечего, он в безопасности, за ним дед присмотрит…

— Кто?! — вскрикнула Настасья.

— Дед родной, Иван Андреич.

— Ты в своем уме ли?

— Я-то в своем. А ты?

— Так, может, ты не знаешь, что Ивана Андреича злодеи в лесу убили? И отпели его в церкви, и сорокоуст заказали. Я сама на отпевании была.

— Нет, Настасьюшка, соврали тебе. Жив он, сейчас в Архангельском остроге, и твой Гаврюша при нем. Мы от него весточку получили.

— Соврали?.. Матушка Пресвятая Богородица! — воскликнула Настасья. — Как же я не догадалась? И чего от него еще ожидать, как не вранья?

— От кого?

— От купца Анисимова, того, к кому меня наняли — за его женой Ефимьей ходить…

— Знаю, что ты у Анисимова жила. Да только как в реке оказалась?

— Вот, гляди! — Настасья распустила шнурок, что стягивал ворот рубахи, спустила ее с плеча.

— Господи, да кто ж тебя так? — воскликнула Ульянушка, увидев два рубца от удара плеткой.

— Да он же, Анисимов… Говоришь, жив Иван Андреич?

— Жив, жив! Чудом уцелел! Я сама его с Гаврюшей в дорогу собирала.

— Да зачем им Архангельский острог?

— А там для них самое безопасное место.

— Погоди… Так Гаврюшенька туда не убежал?

— Нет, с дедом поехал. Их к обозу пристроили, за дорогу заплатили.

— А мне сказывали — убежал… Да что ж это такое деется?!. Господи, да для чего же все это вранье? Не разумею, не разумею, ничего не разумею…

— Ты не причитай, а в сухое одевайся! — прикрикнула Ульянушка. — Обувку свою ты утопила — так я лапотки принесла. Нечего тут нюни распускать. Того гляди, прибежит звонарь — а на колокольне голая баба.

С немалым трудом добилась Ульянушка, чтобы Настасья переоделась, обулась, а мокрое свернула в узел. А потом обе пошли искать домишко нищего Ивашки. Туда никто чужой нос бы не сунул, воры — и те бы побрезговали, и там можно было посидеть спокойно, решить, куда деваться Настасье.

Найти тот домишко за канатным двором было просто — крыши нет, одни стропила, дверь подперта каким-то дрыном — не от ворья, а чтобы все видели — хозяина дома нет.

По дороге обе женщины молчали — Ульянушка из осторожности, а Настасья — еще толком не опомнившись от своих бед.

Своих детей у Ульянушки пока не было. Да оно и хорошо — время смутное, заработки у Глеба невеликие, заводить большую семью пока не с руки. Но она очень хотела детей, да и самое время рожать — двадцать третий годочек. И она не из любезности спросила про Настасьиных дочек, а действительно хотела знать — как они, что с ними.

Настасья разрыдалась.

Ульянушка только и поняла: Настасья ничего о своих девочках не знает и смертельно за них боится.

С большим трудом выпытала Ульянушка у нее все, что могла, о странных и страшных делах купчины Артемия Кузьмича и о его красавице-жене, гордой и несчастной.

После того как он согнал со двора Настасью с детьми, та пошла искать приюта в девичью Успенскую обитель. Обитель была молодая, еще не успела обрасти каменным строением, богадельни для пожилых и хворых стариц тоже пока не было. И другой девичьей обители в Вологде не было. Настасья пала в ноги старице Домникее, бессвязно заговорила о том, что ей, сироте, в чужом городе некуда податься. Старица, истинная хозяйка, сама эту обитель основала, была игуменьей и знала каждое полено в поленнице. Она благословила пожить в пустом сарае, кормиться за одним столом с инокинями, но велела искать другое место для житья, наняться хоть на канатный двор прясть коноплю.

Настасья собиралась туда пойти! Со дня на день собиралась! Но сперва нужно было успокоить дочек, чтобы они без крика и слез остались в обители. Она понимала, что брать с собой девочек, когда идешь на другой конец города, не стоит. А они были так напуганы изгнанием с анисимовского двора, что не выпускали из рук материнский подол. Нужно было, нужно было на них прикрикнуть! Но Настасья пожалела дочек. И дожалелась — в обитель явились посланные Анисимовым молодцы, сказали старице Домникее: Настасья-де купца обокрала, велел за косы притащить!

Добрая инокиня Соломонида, первая встретившая Настасью, когда она с узлами и детьми насилу дотащилась до обители, побежала предупредить. Настасья никаких грехов за собой не ведала, но она вспомнила Акулину — с той бы сталось подбросить в Настасьины вещи какие-нибудь сережки и перстеньки.

— Ты, свет, убегай, а деток и твое добро мы спрячем, — сказала Соломонида. — Есть куда спрятать! И деток отведем на задворки. Главное — чтобы ты сама сейчас тем молодцам на глаза не попалась.

Настасья и сама боялась этого пуще смерти. А чего боишься — то и случается.

За ней погнались.

Бежать с горы было легко, ей даже удалось спрятаться, перевести дух, но ее выследили. И это было легко — Настасья не догадалась, что ее выдаст подаренная Ефимьей яркая и нарядная распашница, которую за версту видно.

Как она выбежала на мост — Настасья объяснить не могла. Ей вслед кричали «Стой, стой!» — но она не могла остановиться. Может быть, и добралась бы до Заречья, но дорогу загородила подвода. Как проскочить мимо — Настасья не поняла, зато поняла, что лучше смерть, чем новая встреча с Анисимовым. Последняя мысль была — если она утонет, купец не станет преследовать девочек, а в обители уж как-нибудь присмотрят за сиротками.

И она прыгнула в реку.

Ульянушка слушала — а в душе у нее вскипала злость. Казалось, встань перед ней сейчас Анисимов — своими бы руками удавила. Но Настасья вызывала в ней какую-то странную жалость: у бабы трое детей, старшему сыну четырнадцать, а она всю жизнь прожила за спиной сурового свекра и совершенно не способна за себя постоять, распорядиться своей судьбой. Все, на что ее хватило, — это сбежать из обители и прыгнуть в Вологду.

Ульянушка даже сгоряча сравнила Настасью с собой; сама она была довольно решительна и бесстрашна; однако в тот миг забыла Ульянушка, что у нее был и есть Глеб, и ради их любви она на многое способна.

Но когда Настасья замолчала, Ульянушка встретила ее взгляд и вздохнула: взгляд словно просил — не бросай меня, отведи меня куда-нибудь, позаботься обо мне и моих деточках.

Брать к себе Настасью с детьми Ульянушка не могла — если бы Анисимов приказал выследить беглянку и отыскал ее в избе у Глеба, то мог приказать следить за избой, теми, кто там живет и бывает. А это было Глебу, Чекмаю и Митьке уж вовсе ни к чему. Так уж вышло, что они спокойно обсуждали свои дела при Ульянушке — и вот теперь разумные соображения не позволили впасть в избыточное милосердие.

— Сдается, ты жить одна не сможешь, — сказала Ульянушка. — Тебе бы замуж за хорошего человека, да нет времени затевать сватовство. А что, коли ты уедешь с детьми в Архангельский острог, к сыну и свекру? Мы бы могли тебя туда выпроводить. У нас в Заречье многие мужики ходят туда с обозами либо на стругах и насадах. Ежели заплатить — спрятали бы тебя с дочками в брюхе у большого насада. Главное — из Вологды выбраться. Ну? Согласна?

Ответа не было.

Настасья понимала, что таков единственный путь к спасению. Но вернуться под власть свекра? Она хорошо помнила свое московское житье — спокойное, мирное, да уж больно уединенное. Свекор при одной мысли, что хорошо бы невестку замуж отдать, возмутится: какое там замуж, пусть при мне будет и моих внуков растит!

И прости-прощай, мечта о Никите Юрьевиче…

— А что, коли попытаться найти Авдотью? — вдруг спросила Настасья.

По мнению Ульянушки, вопрос был невпопад. Но он имел тайный смысл: если Никита Юрьевич — брат Авдотьи, то, может, так бы удалось к нему хоть чуточку приблизиться?

— Думаешь, она где-то в Вологде, и у нее можно укрыться? — по-своему сообразила Ульянушка.

— Я не знаю… может, и в Вологде…

— Придется нам тут сидеть тихо, как мышь под веником, пока не придет Митенька, — сказала Ульянушка. — Он тут, в Козлене, уже малость обжился, догадается, куда тебя спрятать. Ох, жаль, Чекмая нет!

— Что за Чекмай? — спросила Настасья.

— Глебушки моего первый друг. За него бы тебя отдать — да его под венец и целым стрелецким полком не загонишь. Он — крепкий мужик, страха не ведает, и повоевал, и славному воеводе служит. Кабы я Глеба не любила — по Чекмаю бы сохла! Ох, Настасьюшка, скольких он присушил — а ни одна ему не по душе… Погоди, ты ж его видела. Ты ко мне подошла на Ленивой площадке, а он рядом стоял…

— Матушка Пресвятая Богородица! — воскликнула Настасья. — Так ведь из-за него вся эта беда случилась. Он Ефимье Анисимовых полюбился, она не к тебе — к нему меня подсылала, мы думали — он поймет…

— Чекмай-то понятлив, но, когда дело доходит до нас, баб, все они бестолковы, как дети малые, — со знанием дела сказала Ульянушка. — Ну-ка, вдругорядь расскажи, что там в Ефимьиных хоромах приключилось.

И, снова услышав, как Акулина выследила, подслушала, Артемию Кузьмичу донесла про тайный сговор Ефимьи и Настасьи, Ульянушка пригорюнилась.

— Ей-богу, лучше так жить, как мы с Глебушком живем, лучше пустые щи хлебать, чем за таким иродом жить!

Настасья согласилась.

Дивно ей было, что вот говорит женщина о своем муже — а у нее личико улыбкой расцветает, глаза горят. До сих пор знакомые замужние женщины о мужьях и доброго слова не сказали. Но, если бы заполучить такого, как Никита Юрьевич… Ну, тогда, пожалуй, глазки и загорятся.

— Что же теперь с бедной Ефимьей будет? — спросила Ульянушка. — Прибьет, поди…

— Может, и прибьет. Меня бы вдругорядь не прибил…

— Понять бы, для чего ты ему понадобилась.

— Да Акулина, сучья дочь, опять воду мутит! Сама что-то стянула, а на меня кивает!

— Видно, она… Как же теперь с тобой быть? Вдругорядь спрашиваю — хочешь уехать с детками в Архангельский острог к сыну?

Настасья задумалась. К сыну — это бы славно, а вот опять оказаться под властью свекра она не желала. Если бы можно было отправить туда дочек! Но какая умалишенная мать отправит маленьких девочек бог весть куда, одной езды — две седмицы, а как там искать Гаврюшу — уму непостижимо?

Ульянушка смотрела на Настасью с недоверием. Ей казалось, что эта женщина должна сразу закричать: да, да, Христа ради, помогите добраться до Архангельского острога! А эта — молчит. И возникает вопрос — всю ли правду она о себе рассказала?

— Подождем Митю, — решила она. — Может, с ним и Глеб придет. Сама я ничего тут делать не стану.

Митька действительно привел Глеба, причем вел огородами — через Розсыльщичью слободу.

— Времени у нас мало, — сразу сказал Глеб. — Может, хозяин этих хором останется в церкви на службу, а может, сразу домой придет. Нехорошо, чтобы он тебя видел.

— Человек-то он, Глебушка, добрый, — вступился за Ивашку Митька, — и за алтын Настасьюшку не выдаст…

— А за три алтына — может, — завершил мысль Глеб. — Я так понимаю, ее по всей Вологде искать станут. И где же ее спрятать?

Перебрали все возможности, от Дюдиковой пустыни до Новинок. Сошлись на том, что нанятые Анисимовым люди знают вологодские окрестности куда лучше, чем Глеб и Митька. И если они сообразят, что Настасьины дочки остались в Успенской обители, то могут там устроить засаду.

— А я вот что придумал, — вдруг сказал Митька. — У батюшка здешнего, отца Филиппа, попадья такая, что ее когда-нибудь живьем на небо возьмут. Постница и молитвенница. Никому в доме от нее житья нет.

— Ну и что? — сердито спросил Глеб.

— А то — взмолиться, чтобы Настасьюшку Христа ради спрятала. Придумать причину…

— И думать незачем. Сбежала с анисимовского двора, потому что купец ко греху склонял. И он для того ее ищет по всей Вологде, чтобы за косы в свою опочивальню приволочь! — сразу догадалась Ульянушка.

Глеб покосился на жену — и ловка же врать…

Митька же глядел на Настасью.

Сейчас, когда косы высохли и были убраны под волосник, а поверх накинут плат, она была не столь соблазнительна, как на речном берегу, когда волосы были видны, а одежда облепила тело.

По правилам девка и замужняя должны носить одежду просторную, чтобы скрыть все волнующие изгибы стана. Подпоясывать можно только нижнюю рубаху, и то — не ради соблазна, а потому, что поясок служит оберегом. Иная дородная купчиха, выходя в топорщащемся сарафане или распашнице, поверх которых еще душегрея, сильно смахивала на копну сена и тем гордилась. А уж в шубе, да еще богатой шубе, она была поперек себя шире.

Именно такими привык Митька видеть женщин — одно лицо и руки можно разглядеть, да и лицо размалевано. Сейчас же Настасья была перед ним с чистым лицом, в холщовом сарафане с Ульянина плеча, который был ей не то что узковат, а недостаточно широк. Словом, она выглядела, как жена в супружеской опочивальне, и это его малость беспокоило.

Настасья же была благодарна Митьке за спасение из ледяной воды — и не более того. А даже ежели бы захотела показать ему, что он ей приятен, — так не знала способов, не изучила науки быстрых и смелых взглядов, полуулыбок, заманчивых движение плечиками, словно бы в пляске.

— А ты знаешь, как к той попадье подойти? — спросил Глеб.

— Я учу попа в шахматы играть…

— Попа — в шахматы?!

— А что тут такого? Он же не сущеглупый какой-нибудь, ходы понял, уже наловчился фигуры на линии выводить…

Глеб только головой покачал — никогда не знаешь, чего от этого Митьки ждать…

— Стало быть, сговорись с попом. А до того где Настасьюшке быть? — спросила Ульянушка. — Здесь нельзя, здесь твой Ивашка.

— С попом я сегодня же потолкую. Может, и попадью в храме увижу, хотя… — Митька замялся. Попадья Матрена смирилась с тем, что муж увлекся умственной игрой, но Митьку невзлюбила, а лишь терпела, и он это понимал.

Глеб и Ульянушка переглянулись — они все поняли.

— А что, жена? Может, ты справишься? — спросил Глеб.

— С Божьей помощью попытаюсь.

Близилось время вечерней службы. Настасью оставили в Ивашкиной избенке, наказав сидеть тихо, и пошли втроем в Покровский храм. Митька затащил на службу и Ивашку, посулив ему за это целую деньгу. Нельзя было допустить, чтобы нищий увидел в своем жилище Настасью.

После службы Митька подвел Ульянушку к отцу Филиппу. Она подошла под благословение и очень толково рассказала про комнатную женщину, которую богатый и лишенный совести купец пытался склонить к блуду.

— А сказывали, матушка Матрена — богобоязненная, молитвенница, блудных дел на дух не переносит. Коли бы она взяла к себе ту Настасью, пока за ней родня не приедет, так ведь ни за какие деньги бы не выдала? — осторожно спросила Ульянушка.

— Что ж вы ту бабу в Успенскую обитель не отвели?

— Спряталась она там! Так нехристь Анисимов туда за ней подручных прислал, еле ноги унесла.

— Ишь ты…

— Беда, батюшка. Ей бы продержаться, пока родня к себе не заберет. Сам знаешь, теперь не то что бабе в одиночку, а дюжине оружных мужиков странствовать опасно.

— Да уж ведаю…

Митька во время этого разговора стоял рядом и кивал.

Отец Филипп повздыхал, да и согласился просить о помощи свою супругу.

— Переночевать-то пустим, в подклете лавка есть, — сказал он. — А далее — как Бог даст.

— Митенька, беги за Настасьей! — приказала Ульянушка.

И тут Настасьин ангел-хранитель не оплошал — Митька опередил бредущего к избенке Ивашку и вовремя успел вывести оттуда Настасью.

Ульянушка побаивалась Матрены — ну как та не захочет помочь бабе, чье целомудрие вызовет у нее сомнение? Было бы время — отправили бы Настасью на исповедь к отцу Филиппу, и было бы подтверждение тому, что она, овдовев, блюла себя. Но вот времени как раз и не было…

Попадья Матрена оказалась из тех высоких, тощих и жилистых женщин, кому самое место — возглавлять бурлацкую ватагу. У нее и лицо было — сухое, суровое, почти мужское. Ульянушка сперва заробела, потом сообразила — нужно в ноги кинуться.

— Ну, что же — доброе дело сотворю, авось мне зачтется, — хмуро сказала попадья. Видно было, что она, согласившись пустить в дом незнакомую женщину, делает над собой усилие. Но Ульянушка не хуже, чем попадья Матрена, знала, что царствие Божье дается как раз путем таких усилий.

Настасья ждала решения своей судьбы на паперти, встав возле старой липы, укрывшись в ее тени, так что Митька не сразу отыскал свою утопленницу. Но подвела ее к попадье Ульянушка — так оно выглядело благопристойнее.

Как говорил отец Филипп, так и вышло — Настасью пустили в подклет.

Но матушка Матрена была отменной хозяйкой. К тому же она считала безделье развратом. Вот и вышло, что на следующее утро Настасью обременили всякими домашними хлопотами. А вскоре узнав, что она обучена шить и вышивать, попадья принесла ей гору портов и рубах, убедилась в ее мастерстве, похвалила, как ровненько она ведет шов и делает рубец, и в конце концов дала ей чинить праздничное облачение отца Филиппа. А поскольку работа была тонкая, Настасью отправили в горницу, где под окошком было довольно света.

Оставшись одна, Настасья затосковала. Она сильно беспокоилась о дочках, которые впервые остались без матери, и боялась, что черницы, не умеющие обращаться с малыми детьми, станут их обижать.

Ближе к полудню Настасья решила дать себе отдых. Встав, она потянулась, размяла косточки. А потом, забравшись на лавку, выглянула в окошко.

Оттуда была видна улица, что вела мимо церкви к канатному двору и дальше, к Новинкам.

Когда сидишь взаперти, то посмотреть, как по улице ходят люди и ездят телеги, — уже забава. Настасья простояла на скамье довольно долго и уже совсем было собралась соскочить, когда увидела верховых. Это были хорошо одетые мужчины на хороших сытых конях, и ехали они к канатному двору. Особенно один ловко сидел в седле. Он поворачивался то к товарищу справа, то к товарищу слева. И чем дольше Настасья смотрела, тем яснее понимала, что это — Никита Юрьевич Вострый.

Проводив его взглядом до ворот Канатного двора, Настасья спрыгнула на пол, села на скамью и задумалась. Увидеть Никиту Юрьевича — это уже было счастьем. А он ведь не жить на канатном дворе собрался, он и обратно поедет, не проворонить бы…

Все смешалось в голове и в душе у Настасьи.

До той поры она жила тихо, даже слишком тихо и покорно. Повез свекор в Вологду — подчинилась. Пристроили в анисимовский дом — подчинилась, и там до поры жила беззаботно. Сказали, что сынок в Архангельском остроге на службу пошел, — поверила. Сказали, что свекор погиб, — заупокойную службу отстояла, но скорбеть даже не пыталась. И вдруг — плетка, изгнание, сарай в обители, бегство, ледяная река, спасение, поповский дом — и все сразу! Было от чего помутиться рассудку.

И Никита Юрьевич…

Вот уж чего не ожидала от себя Настасья! Видно, то нетерпение, та скрытая страсть, что жили в душе Ефимьи, как-то ей передались. И прибавилась злость на Акулину. До того Настасья ни разу и ни на кого так не злилась. Бывала сильно недовольна свекром, когда он непутем цеплялся к Гаврюшке, но возвысить при нем голос боялась; без него, в женском обществе, еще могла возмущаться…

Показываться Никите Юрьевичу Настасья пока не могла — а ну как донесет Анисимову? Или же не донесет — когда он в гостях у Анисимова говорил о всяких непонятных делах, то к Настасье не приглядывался или приглядывался?..

Этот вопрос стал для нее сейчас наиважнейшим.

Был и другой: коли удастся встретиться, как с Никитой Юрьевичем заговорить? Что сказать такого, чтобы он захотел продолжать беседу?

Пока Настасья сама себе задавала вопросы, примерно тем же занимался и Митька. Он пытался понять, как вышло, что побежал к реке? Вдруг, ни с того ни с сего?

Отчего бросился спасать тонущую бабу — вопросом не было. Это у него само вдруг вышло. А вот понять, что случилось тогда на Ленивой площадке, он очень хотел.

И ладно бы Настасья была девицей-красавицей на выданье, которую мамки и няньки наряжают и приукрашивают, чтобы весь город видел ее красу! Что вдруг привлекло в ярко накрашенном лице женщины — матери почти взрослого сына?

Если бы у Митьки хватило ума пойти посовещаться с опытной свахой, то услышал бы примерно такое:

— Ты, голубчик сизокрылый, и сам уж не молод, поди, тридцать пятый годок, коли не тридцать седьмой. И личиком ты не так пригож, чтобы девки, на тебя глядя, ума лишались. И сам ты про то ведаешь. Полюбить с первого взгляда шестнадцатилетнюю красу — не мог бы, твой ангел-хранитель тут же подсказал бы тебе, что не про тебя ее растили и холили. А вот когда попалась баба немолодая, да и нестарая, ангел-хранитель подсказал: вот эта тебе под стать, тут дельце может сладиться, ты для нее — как раз и есть пригожий молодец…

Возможно, Митька ответил бы:

— А как же Глеб и его Ульянушка? Глеб — мой ровесник, а Ульяна его пуще жизни полюбила.

И сваха бы сказала:

— Так то — она его полюбила. А у тебя пока что та беда, что лишь ты полюбил. Да и полюбил ли — бог весть…

— Отродясь со мной такого не бывало, — сказал бы на это Митька.

— Жениться тебе, молодец, надо, — усмехнулась бы рассудительная сваха. — И не лезли бы в голову всякие невразумительные затеи.

Митька и сам понимал, что пора. Но перед ним был пример Чекмая — того, как смолоду не загнали под венец, так он и по сей день наслаждался свободой, а о семье не помышлял. С другой стороны, был пример Глеба — тот женился в тридцать лет, без всяких свах, по внезапной и пылкой любви. Но советоваться с Глебом Митька не решился, а надумал потолковать с Ульянушкой.

Ульянушка была сильно озабочена судьбой Настасьиных дочек — ну как люди Анисимова их выследят и утащат из обители? Вызволить их с анисимовского двора невозможно, и придется Настасье самой туда идти — на поношение и муки.

Как всякая молодая жена, Ульянушка ходила учиться уму-разуму и домашнему обиходу к женщинам постарше, к своим соседкам в Заречье. Своей коровы она не завела, а молоко покупала у Пахомовны, чьи два сына трудились на речном берегу судовыми плотниками. Пахомовна была умна — невесток держала в строгости, но они ею были довольны; умела она и помирить соседей, сцепившихся из-за курицы, что через дыру в тыне забрела на огород и разорила грядку.

Утром, придя с крынкой за парным молочком (Глеб один мог сходу выпить добрую половину крынки, куда помещалась треть ведра), Ульянушка пошла вместе с соседкой в хлев и там, пока коровка отдавала молоко, рассказала о беде. Говорила она примерно то же, что попадье Матрене.

— Уж двух-то девчонок мы найдем куда спрятать, — сказала Пахомовна. — У меня во Фрязинове живет кума, у кумы четыре сына, все женатые, дворы поставили по соседству. И у нее на дворе всегда полно ребятишек. Если еще две души прибавятся — никто и не заметит. Но долго она держать девчонок не станет.

— Зачем же долго? Нам главное — их сейчас вместе с пожитками из обители забрать, а потом найдем способ отправить их в Холмогоры, там их дед.

Умная Ульянушка на всякий случай соврала — мало ли что. Расплачиваясь за молоко, она правильно поняла тонкий намек Пахомовны, что-де все дорожает, на торгу к сметане не подступись, и заплатила ей вперед, целый алтын отдала. Пахомовна была догадлива, предложила сходить в Успенскую обитель, разведать о детях. Ульянушка сказала ей искать черницу Соломониду, кланяться от Настасьи.

Кончились же Ульянушкины затеи тем, что несколько дней спустя Дарьюшку с Аксиньюшкой удалось ночью тайно доставить на берег, где ждала лодка, и вместе с Настасьиными узлами переправить в Заречье. Одновременно другие соседки помогли договориться со струговщиками, чтобы те подхватили Настасью с дочками где-нибудь за Фрязиновым.

Ульянушка поспешила в Козлену, пришла на двор к батюшке Филиппу и вызвала сперва матушку Матрену. Та хмуро похвалила за милосердие, впустила в сени и выслала к Ульянушке Настасью.

Настасья обрадовалась, узнав, что Дарьюшка с Аксиньюшкой в безопасности, но плыть в Архангельский острог не пожелала, а пожелала еще немного пожить при матушке Матрене. Это показалось Ульянушке дико: она думала, что мать должна все бросить и помчаться к деткам. Настасья же просила еще денек, еще два денька. Она бы не могла объяснить, чем ей помогут эти два денька, смелости выбежать за ворота наперерез аргамаку Никиты Юрьевича у нее все равно не было, но надежда на чудо в душе жила: а вдруг что-то такое случится, и произойдет желанная встреча? Даром, что ли, этот мужчина чуть ли не каждую ночь Настасье снится?

— Да мы со струговщиками сговорились, они ждать не станут! — убеждала Ульянушка.

— Да неужто другого струга не будет? — твердила Настасья.

Ульянушка ушла ни с чем и первым делом пожаловалась Глебу.

— Вот ведь дурища, — сказал Глеб. — Неужто она не понимает, что, покамест дети в Вологде, Анисимов может их отыскать, и добром для нее это не кончится? Он ведь не дурак, не сегодня, так завтра поймет, где эти девчонки.

— Дурища, — согласилась Ульянушка. — А что, не поехать ли мне с детками в Никольское или в Грязевицы? Может, так оно надежнее будет? Возьму с собой Митю…

— Митьке нужно за канатным двором следить.

— Ну так и сама доберусь. Детей, Глебушка, жалко!

Глеб поскреб пушистую бороду.

— Эх, жаль, Чекмая нет! Он бы придумал, как быть.

Но и без Чекмая они приняли решение — Ульянушке уехать на седмицу или полторы, увезти девочек, а Митька пусть исхитрится сказать Настасье, где ее детки дожидаются бестолковой матушки.

Поскольку детей следовало собрать в дорогу, Ульянушка поздно вечером побежала к куме Пахомовны. Дети спали в подклете, там же в углу валялось Настасьино имущество. Ульянушка зажгла лучину и стала разбирать кое-как упиханные в узлы вещи.

В рукаве маленькой шубки она нащупала что-то продолговатое и жесткое. Вытащив сверток, укутанный в вышитый платок, Ульянушка вскрыла его. Это оказались бумаги, и среди них нечто плоское, завернутое в холстинку, и сквозь ту холстинку прощупывались печати.

Не зная грамоте, Ульянушка все же сообразила, что бумаги дельные и в рукав попали неспроста. Потому она принесла их домой и сразу показала Глебу.

— А это ведь послание, — сказал Глеб. — И ты погляди, какой четкий почерк, какие печати! О Господи!..

— Что, Глебушка?..

Но Глеб не ответил — он, шевеля губами, беззвучно читал ровные строки. А, дочитав, произнес одно-единственное слово:

— Иуды!

— Ты о чем, мой свет?

— Женка, это ж та грамота, из-за которой Гаврюшку и старого Деревнина чуть на тот свет не отправили! Это она и есть! А что ж тогда Анисимов послал в Англию? Но как она в Настасьино тряпье попала?

— Подсунули! Но для чего?

— Вот и я тебя спрашиваю — кто и для чего?

Глебу не раз доводилось подновлять старые образа, и даже такие, на которых уже почти ничего не разобрать. Законы, по которым знаменят доску для образа, он знал, и ежели от «Троицы» остались лишь два ангела за столом, справа и слева, он по едва заметным пятнам мог восстановить среднего ангела и чашу перед ним. То есть понимал, чем должно быть заполнено на первый взгляд пустое место.

— Стало быть, выгнали Настасью, решив, будто она сводничает. Это понятно… — сказал он. — Побили, выгнали и забыли, ан нет — снова понадобилась! И не поленились, пошли по следу, поняли, что она прячется в Успенской обители. Для чего? А, Ульянушка?

— Анисимов как-то прознал, что она вынесла эту Иудину грамоту? Другой причины, Глебушка, я не вижу.

— Другой, сдается, и нет. Такую грамоту Анисимов прятал в надежном месте. Ежели он ее припас — стало быть, берег. На виду она не лежала…

— Да Настасья не бывала в его покоях! Даже кабы грамота и лежала на виду, на столе в передней палате, Настасья бы ее там взять не могла.

— Нет, на столе она уж точно не лежала, — усмехнулся Глеб. — Обычно люди прячут такие важные бумаги в изголовье. У Анисимова оно, надо полагать, богатое, обито узорчатым прорезным железом… и большое, много у купца всяких бумаг… Изголовье, изголовье… оно в опочивальне…

— Поняла! Ефимья бумаги выкрала, более некому! — воскликнула Ульянушка. — Выкрала, пока старый черт, умаявшись, спал! Я-то Настасье сперва не поверила, будто купчиха собралась из дому бежать…

— А у нее хватило ума взять важные бумаги, которые могут пригодиться. Коли она с этой грамотой дойдет до нужных людей — ее укроют, а грамота во благовременье пригодится…

— До нашего дедушки дойти она хотела.

— Жаль, не смогла. Но грамотка — у нас, и надобно ее хорошенько спрятать.

— Я спрячу, я! — обрадовалась Ульянушка.

— Нет, голубушка, спрячу ее я. Митька в том поможет. Он наловчился доски для образов резать — вот пусть и сделает в такой доске тайник. А ты сделай милость, устрой так, чтобы детей Настасьиных у той кумы еще немного подержать. Из Чекмаевых денег я дам для них кормовых — по деньге на день, больше дети не съедят. Отнеси той куме десять копеек да еще поклонись Николой-угодником, в Заречье его любят и всегда мужикам в дорогу дают.

Этих образков Глеб запас немало — они порой служили платежным средством, и это соответствовало давнему правилу: образ нельзя покупать или продавать. Его можно лишь выменивать.

— Как скажешь, — ответила Ульянушка. Она уже усвоила простую науку замужней женщины: соглашаться с мужем во всех тех случаях, когда его решение не имеет особого значения, и приберегать умение настоять на своем для более весомых случаев.

Так и порешили.

Глава 16

Сделка

В посаде Благовещенской слободы Нижнего Новгорода селились люди зажиточные. Дома они ставили большие, дворы заводили просторные. Денег у купечества на все хватало, в кубышках немало накопилось даже в это ненадежное время. И потому новгородское купечество хорошо свои дворы охраняло.

Двор мясника и земского старосты Кузьмы Захарьева-Сухорукова был именно таков, как положено доброму хозяину, имеющему свою бойню для скота и лавку с мясным товаром неподалеку от стен новгородского кремля. Лишней роскоши нет, все крепко, надежно, тын высок и прочен, ворота — и тараном не прошибешь.

Кузьма Минич проводил гостя, богатого солевара Максима Яковлевича Строганова. Разговор был о закупке соли, необходимой, чтобы припасти на зиму солонину в бочках и в бочатах, — солонины государству, в котором все со всеми воюют, требуется много, но не только о ней, — оба беспокоились о том, что делается в Москве. Они знали, что после гибели воеводы Ляпунова Иван Заруцкий окончательно подмял под себя князя Трубецкого, необходимого, чтобы ополчение хотя бы наружно имело благообразный вид: во главе непременно должен быть князь, иначе веры такому войску у народа нет.

И сильно подозревали Захарьев со Строгановым, что Заруцкий в конце концов стакнется с засевшими в Кремле поляками, потому что в обозе Заруцкого — полячка Маринка, а ведь ее, Маринку, как ни крути, венчали на царство. И ее сынок, выходит, законный наследник престола, хотя о его истинном отце говорят всякое.

— Вроде бы и знатно было придумано — кинуть клич, прочитать на площади послание патриарха, позвать людей в ополчение, — сказал Строганов. — Да только люди — не дураки, видят, чем кончилась затея с первым ополчением. Как казаки Прокопия Ляпунова саблями зарубили — старца, в затворе десять лет сидящего, спроси — и он про то знает. Сдается, зря ты тратишь время, Кузьма Минич. Не поднять тебе людей…

— Кабы князь Пожарский согласился!..

— Имя Пожарского много значит. Пожарскому денег на ополчение, может, и дадут…

Кузьма Минич вздохнул

— Я от своего не отступлюсь, — сказал угрюмо. — Буду звать, буду на площади кричать… Коли поляки в Кремле останутся — худо нам придется.

— Тебе-то что беспокоиться? Поляки наших постов не соблюдают, в любое время сможешь мясом торговать… — невесело пошутил Максим Яковлевич.

— Да и тебе-то что беспокоиться? Во всей Польше столько поляков не сыщется, чтобы пойти войной на твои уральские владения…

Они посмотрели друг на друга и оба насупились. Было, было куда убежать и Кузьме Миничу, и Максиму Строганову. Да только отдавать на растерзание врагу Москву с ближними городами не хотелось. Казалось бы, в старое мирное время о той Москве вспоминали, когда речь шла о налогах и пошлинах, а теперь сделалась она самым больным местом на теле государства. И все это чувствуют, и никуда от этого не денешься.

— Вот этими бы руками… — сердито сказал Кузьма Минич и выложил на стол два кулака — не то чтобы пудовых, но близко к тому. Это были сильные, красивые, мускулистые руки мясника, который с одного удара остро отточенным ножом безошибочно отделяет от подвешенной на крюках бычьей туши нужные пласты мяса.

— Да… — подтвердил Строганов.

Он прекрасно понимал давнего своего приятеля.

Потом Строганов и трое молодцов, которых он брал с собой, ушли, а Кузьма Минич сказал жене, Татьяне Семеновне, что пора вечернее правило читать да и спать ложиться.

Так бы они и сделали, но постучался живший тут же, при хозяине, приказчик Демид.

— Человек какой-то у ворот, к тебе просится на ночь глядя, — сообщил приказчик. — Вот тоже нашел время гостеванье устраивать…

— Убогий, что ли?

— Да нет, не убогий. Голос не таков.

— А ты что, к воротам подходил?

— Да сторож Федька позвал. Тот человек так молвил: дело-де важное, днем при всех ему сюда ходить незачем и не с руки. И еще сказал — он тот самый, что был при князе, когда к князю приезжали Онуфрий Гордеев, что в храме Живоначальной Троицы служит, Марк Попов из Успенского храма да Иван Кольцов.

— Так его что, сам князь прислал?!

— Того он не сказал.

— Веди сюда, — подумав, решил Кузьма Минич. — Да сам встань у дверей с саблей, да Олешку поставь рядом — с кистенем. Бог весть, что за человек такой… Коли при оружии — пусть отдаст. И бабам вели спрятаться. Ступай, голубушка, тут дела мужские.

Татьяна Семеновна поклонилась мужу, поймала его улыбку, едва заметную между густых усов и холеной бороды, и пошла прочь без возражений.

Некоторое время спустя в горницу, где сидел Кузьма Минич, ввели человека. Был он высок, статен; сняв шапку, перекрестился на образа, и Кузьма Минич удивился — у него были длинные седые волосы, которые вольно разметались по плечам и по спине, борода же с усами — черные, и лицо — не так чтобы вовсе молодое, но и не старое; по лицу этому человеку можно было дать лет тридцать пять, и никак не более сорока.

— Мир дому сему, — сказал ночной гость и поклонился Кузьме Миничу. — Благодарствую, что не побоялся принять и выслушать. Я в Нижнем не первый день — по приказу князя. Велел разобраться, что тут у вас деется.

— Ни с того ни с сего? — буркнул Кузьма Минич.

— Ваши гонцы не уговорили его возглавить новгородских ратников. Ты уж мне поверь — рана ему все еще покоя не дает. На больную ногу едва ступает. Но душа у него… душа после тяжких ран уже ожила. Велел мне поглядеть, что у вас тут. Я не первый день в Нижнем, про тебя много доброго слыхал. Потому к тебе и пришел.

— А ты кто таков? И отчего мне тут про князя рассказываешь? — прямо спросил Кузьма Минич.

— Оттого и рассказываю — что, статочно, на вас вся надежда.

— Имя-то свое назови. И прозванье. И чин.

— Прозванье мне — Чекмай. Так меня князь издавна зовет. Чин — исполняю те его поручения, о которых в столбцах не пишут, а коли пишут, то примерно так: и что твоей милостью было велено, все то исполнено. Коли хочешь — вели позвать отца Онуфрия или отца Марка. Они подтвердят — я при беседе был и князя чуть ли не с саблей наголо охранял. Можешь до их прихода меня хоть в чулане запереть, только поесть дай.

— Говоришь — они тебя признают?

— Рожа, вишь, у меня приметная.

— Уж точно, что приметная. Нарочно космы отрастил?

— А я обет дал — покуда поляков не прогоним, волосьев не стричь, — сказал Чекмай. — Теперь вот думаю — пора мне косы плести да в бабий волосник их прятать.

— Отчего?

— В хорошей драке эта грива — одна помеха.

Кузьма Минич с любопытством посмотрел на ночного гостя. Он уж видел — перед ним боец. Но доверия еще не было.

— Думал, Ляпунову с Заруцким их выгнать — раз плюнуть? И волосья отрасти не успеют?

Чекмай развел руками — промашка, мол, вышла.

— Вот образа. Молись, крестись, Господа в свидетели зови, сделай так, чтобы я тебе поверил!

Чекмай встал лицом к киоту. Медленно, четко перекрестился. Опустил взор, вновь поднял его, замер, словно окаменел. И Христос, и Богородица, и Никола-угодник, и святые бессребреники Косма и Дамиан, великие врачеватели и чудотворцы, и святой Мефодий, на русский лад — Нефед, покровитель старшего сына Кузьмы Минича, и святой Леонтий Триполийский, в честь кого крестили младшего сына, — все глядели на Чекмая строго, но обнадеживающе.

— Господь мне свидетель, и ты, Матушка-Богородица, и все святые, в том, что сказал правду и впредь буду правды держаться и за нее биться насмерть. А как иначе сказать — не ведаю.

— Да и я не ведаю… — Тут Кузьма Минич усмехнулся. — Ну, садись уж, что ли… Демид, ты тут пока стой, а ты, Олешка, поди скажи Марфе: хозяин велел на стол накрыть. Что там на поварне остыть не успело — пусть сюда тащит. Успенский пост на носу — надобно все скоромное подъесть, а тут и тебя Бог послал.

На поварне в доме мясника нашлись язык говяжий верченый, половина курицы с подливкой, запеченный бараний бок, край богатой, в шесть ярусов, кулебяки, а также вымя говяжье, несколько часов в печи томленое и оттого ставшее нежнее лебяжьего пуха. Были поданы на стол и каравай блинчатый, и горшок гречневой каши, и на скорую руку пряженые толстые оладьи с медом, а к ним — взвары и квас. Словом, и не видя Татьяны Семеновны, всякий бы сказал: хозяйка она отменная, в любое время суток может гостя принять.

Кузьма Минич, глядя, как гость расправляется с кулебякой, и себе взял кусок.

Поев, Чекмай расслабил пояс и вздохнул с облегчением.

— Проклятая кольчуга, — пожаловался он. — Кажется, так впечаталась — до старости следы останутся.

— Кого тебе в Нижнем бояться?

— Поименно не назову. А знаю, что сюда приезжали купцы из Вологды. Приезжали воду мутить. Так что у меня тут, может статься, и враги есть.

— Приезжали. Они и теперь тут есть, — подтвердил Кузьма Минич. — Ко мне никто не совался, а знаю, что их тут наше купечество привечает.

— То и плохо. Скажи, ходят ли у вас слухи, будто английский король — православной веры?

— Каких тут слухов не ходит! Сказывали, Маринка, вдова Расстриги, затеяла персидского шаха сюда позвать и чуть ли не к нему в гарем сорок пятой женой идти. Может, хочет его в католическую веру обратить?

— Замысел довольно безумен, так что может оказаться — она и впрямь что-то такое затевает. Разумных-то замыслов от нее ждать не приходится. А я про английского короля неспроста брякнул. Знаешь ли, что замыслили московские купцы вместе с английскими и вологодскими?

— Говори.

Кузьма Минич слушал внимательно, время от времени поглаживал бороду, собирая ее в кулак и снова отпуская на волю. Чекмай видел — мясник сильно обеспокоен.

— Так вот, ополчения, которое Ляпунов вел освобождать Москву, считай, больше нет. А наши англичане следят, что будет, вроде как паук, что посередке своей паутины сидит. Им нужны те торговые пути, которых им раньше, при царе Борисе да при царе Василии, не давали. Им нужны наши северные земли. Весь московский Английский двор в Вологду перебрался и оттуда вербует наше купечество, а оно и радо. Ему охота с Англией торговать и на том наживаться. А прочее… Ну да сам понимаешь. У них там уже вместо веры — выгода.

Кузьма Минич слушал очень внимательно, порой кивал, что означало: понял, недоволен, да правду знать нужно.

— Если сейчас на английские деньги будет собрано новое ополчение, да в помощь английский король пришлет ратных людей, деньги и оружие, если эта рать выгонит из Москвы поляков, то будет собран для видимости Земский собор. И приговорит — отдать Московское царство под руку английского короля, как, бишь, его… Это значит — английские купцы получат тут полную власть. Они станут хозяевами на севере, они получат дорогу в Персию и далее, их слово будет законом. А короля мы тут, может, и вовсе не увидим — пришлет кого-нибудь из своих дворян, велит слушаться, а мы что? Будем слушаться.

— Ну, теперь хоть ясно, почему я об этом впервые от тебя слышу. Если бы ко мне с этой затеей сунулись — зубов бы недосчитались. А так-то они скрытно тех, кто побогаче, уговаривали. Неужто все так скверно? — спросил Кузьма Минич.

— Московские князья да бояре послали тайную грамоту к английскому королю. Там они, видать, ему присягают, и в той грамоте — имена изменников. Я думал перехватить — не удалось. Зато я знаю, что английские ратные люди уже понемногу едут в Вологду.

— Бес бы их побрал…

— Если не удастся собрать наше ополчение, то Москву освободит английское. А из Англии, сам знаешь, морем везут и оружие, и свинец… Потому князь меня сюда и послал — он не поверил, что простой люд может сам собраться, что-то решить, раздобыть деньги, нанять кузнецов, купить лошадей. Я должен был понять, можно ли верить отцу Онуфрию, отцу Марку да Ивану Кольцову.

— Верить-то им можно, да только денег у нас маловато, — честно признался Кузьма Минич. — Купцы, сам знаешь, народ скуповатый, вынимать деньги из дела никто не хочет. Довольно уж и того, что дали средства Ляпунову да послали ему ратников. А теперь у них вологжане постараются деньги выманить. Но знаешь ли что? Я вещий сон видел. Уж и поверить боюсь — вдруг сон обманет? Может, оттого мне померещилось, что я о нашей беде думать не перестаю.

— Сказывай.

Чекмай знал — в ином сне больше правды, чем наяву, услышишь и поймешь.

— Мне святой протопоп Сергий Радонежский явился.

— И ты его сразу признал? — удивился Чекмай.

— У нас в храме образ висит — так он был точно таков. И святой сказал так: будет казна, будут ратные люди, чтобы освободить Москву, но старшие люди за это дело не возьмутся, а возьмутся младшие. Такие были его слова, я запомнил — как ежели бы наяву услыхал.

— Дай Бог, чтобы сон оказался вещим. — Тут Чекмай перекрестился. — Деньги на ополчение есть в Вологде — те, что сейчас собирают московские и английские купцы. Я даже догадываюсь, где они хранятся. Сколько-то следует ждать от английского короля. Как бы их взять? Что скажешь, Кузьма Минич?

— Много ли у тебя в Вологде своих людей? — спросил тот.

— Мало. Я там тайно промышлял. И у князя войска нет. Никого мне дать не может.

— Я вот что знаю — новгородцы от твоего князя не отступятся, — сказал Кузьма Минич. — Сейчас к нему новое посольство собирается. Возглавит его сам архимандрит нашего Вознесенского Печерского монастыря Феодосий. Будем умолять, пока князь над нами не сжалится. Больше повести рать на Москву некому.

— Сам знаю, что некому…

Мужчины помолчали. Чекмай грыз баранью косточку, выбирая последние волоконца мяса. Кузьма Минич крутил в пальцах крышку от серебряной солонки. Пальцы сами сперва погнули ее, потом выпрямили.

— А что, не заключить ли нам сделку? — вдруг спросил он. — Я человек торговый, я по-простому думаю и говорю.

— Хочешь перед постом последнее мясо мне продать? Ты ж можешь сбыть его татарам, — усмехнулся Чекмай.

— Да пропади оно пропадом, то мясо! Можешь ли дать мне знак, по которому князь поймет, что я — от тебя?

— Знак у нас есть. Князь крещен Кузьмой, но именем этим его никто и никогда не звал, а дали отец с матерью мирское имя — Димитрий, в честь святого Димитрия Солунского. И князь его считает своим небесным покровителем. Я когда по его приказаниям ездил — всегда образок святого Димитрия с собой брал. Поглядишь ему в очи — вроде бы с князем посоветуешься. Ежели поедешь в Мугреево — образок выменяй и с собой захвати. Другого знака нет. И мое прозванье, которое мало кому известно.

— На том благодарю. Глядишь, и пригодится. А сделка такая. Я дам тебе людей, что тайно придут в Вологду. Оружие, кони — все, как следует. А ты раздобудешь для нас, новгородцев, те деньги, что собрали купцы для своего ополчения, и мы тут начнем созывать свое. Что, хороша сделка? По душе?

Чекмай расхохотался.

— И точно, ты — торговый человек и на хитрости горазд!

— Так не схитришь — не наживешься! — И Кузьма Минич тоже расхохотался. — Есть у нас молодцы, которые не прочь колонтари нацепить, шлемы на головы вздеть и сабельками помахать. Мы с отцом Саввой — есть в Новгороде толковый протопоп Савва, — когда сюда пришло послание от патриарха Гермогена, уже пробовали народ поднять — за веру, за Отечество. Так галдеть — все горазды. Но я кое-кого на примете держу.

— Придумал ты это замечательно. Сколько времени потребуется, чтобы собрать отряд?

— А сколько человек тебе надобно?

— Десятка три, — подумав, ответил Чекмай. — И рублей десять — чтобы их по углам рассовать и кормить до того часа, когда потребуются.

— Сколько думаешь взять добычи?

— Английские купцы богаты. И московские, что в Вологду убежали, не нищие. Там не тысячи рублей, а десятки тысяч будут.

— Десятки-то и нужны.

— Как ими распорядишься?

— Слушай…

И Кузьма Минич заговорил о деньгах и о ценах с большим знанием дела. Видно было, что у себя в голове он уже вовсю собирал рать и готовил все, что нужно для военного похода. Чекмай слушал внимательно, почти не перебивая.

— Но я хочу не только деньги взять, — сказал он, когда Кузьма Минич замолчал. — Думаю, в Вологду привезут хорошее оружие.

— Может, и пушки? У нас одиннадцать кузниц, копья и сабли скуем, но не каждый кузнец умеет в литейной яме пушку отлить, да такую, чтобы ее при первом выстреле не разорвало.

— Да, тут мастерство потребно, — согласился Чекмай. — Я знаю, где будет спрятано английское оружие. Подожду малость, пока там еще прибавится, да и заберу. Когда людей будешь посылать, научи их — пусть сперва придет в Заречье от них человек, остальные подождут в лесу. Лесов, слава богу, вокруг Вологды хватает. Сейчас там можно жить, не замерзнут. Он спросит в Заречье, где изба богомаза Глеба, и придет — как будто образ своего святого заказать. Образ же — святого Димитрия Солунского.

— А ты сам где будешь?

— Я отсюда возвращаюсь к князю. Должен ему донести, что видел в Новгороде. Про тебя рассказать должен. И когда я приплетусь в Вологду — одному Богу ведомо. Так что нужна еще одна верная примета, может же так случиться, что кто-то из вологжан именно в это время пожелает себе образ Димитрия Солунского, так не вышло бы недоразумения.

— Понятно. А ты грамотку напиши, — предложил Кузьма Минич.

— Можно и грамотку. Но коли случится, что богомаза дома нет, а есть его жена, от грамотки будет мало толку. Богомаз наш может на несколько дней уйти — подрядиться в обители образа поновлять.

— Да, с этим беда. Всем моя Татьяна Семеновна хороша, а читает — спотыкается, не те слова выговаривает. Не дается бабам чтение, а письмо — тем паче, — согласился мясник. — Как подумаешь, что им все приходится в уме держать, все цены, все припасы, и как что жарить да парить, — так поневоле пожалеешь. А вот что! Бирки!

И, видя, что Чекмай не понимает, Кузьма Минич объяснил:

— Это старый способ. Когда двое неграмотных о чем-то сговариваются, берут палочку, наподобие лучины, и делают зарубки. Скажем, ты мне десять мешков пшена должен — и вот десять зарубок на бирке. Потом ее раскалывают надвое. Возвращаешь ты мне пшено, прикладываем твою бирку к моей — десять? Десять, та самая бирка. Считать-то богомазова жена умеет?

— Умеет!

И тут же, не отлагая дела на будущее, мясник велел принести с поварни подходящее тонкое поленце. Сам его весело, с прибаутками, обстругал, сам нанес девять зарубок, да не одну с другой рядом, а в несуразном порядке. И потом сам же ловко расколол полешко на две бирки.

— А ты думал, мне так счеты сводить не приходилось? Батюшка мой, Мина Анкудиныч, был солеваром в Балахне, я с малых лет ему в торговле помогал. А народишко там простой, вот я и наловчился с бирками обходиться.

— Надобно запомнить. Ну, стало быть, благодарствую на знатном угощении, пора и честь знать.

— Ты куда? — удивился Кузьма Минич. — Ночуй уж здесь. Спозаранку тебя подымем, накормим до отвала, и поедешь, благословясь.

Так и сделали.

Рано утром Чекмай, которому Кузьма Минич дал в спутники Олешку, крепкого молодца, да еще здоровенного детину Ерофея, которого приютил недавно, вышел из калитки и направился к Ямской улице. Там он, сговорившись с конюхами, хорошо заплатил, чтобы приютили на конюшнях двух его бахматов[14].

— А что, верно ли, что ты для князя дружину собираешь? — спросил Ерофей. — Возьми и меня! Я, вишь, силен, бычка на плечах могу унести, веришь?

— Верю. Где тебя такого Кузьма Минич отыскал?

— Не он, другие. Я ведь боец! Что в стенке стоять, что в сшибку идти — кого хошь одолею.

Чекмай понял, что перед ним кулачный боец-стеношник, родом из Богом забытой глуши, которого случайно обнаружили там идущие с обозом купцы, любители поглядеть на кулачные бои, да и сманили в Нижний Новгород.

— Не хотел бы я пойти с тобой в сшибку, — сказал он. — Поди, сажен на пять от тебя отлетел бы.

Ерофей, довольный такой похвалой, расхохотался.

— Да и ты молодец дородный, плечистый, — ответил он добрым словом на доброе слово и от всей щедрости душевной треснул Чекмая по плечу. Чекмай устоял и ответил такой же лаской.

— Передай Кузьме Миничу — когда будет посылать ко мне людей, пусть и тебя пошлет.

— Да уж передам!

На том и расстались.

Чекмай сел в седло, подхватил поводья заводного коня и, трогая плечо, которое крепко запомнило Ерофееву руку, пустился в путь.

В Мукрееве его сразу отвели к князю.

— Ну, как там? — спросил князь, встав навстречу.

Чекмай с радостью отметил, что он уже почти уверенно стоит на обеих ногах.

— Я нашел то, что требуется, — верного человека… — тут Чекмай вдруг вспомнил Митькино пророчество и невольно рассмеялся.

— Что тут смешного? — удивился князь.

— Шахматы, будь они неладны! Ты ведь сам шахматами тешишься, знаешь, когда пешка вдруг может стать ферзем.

— Знаю — когда дойдет до самой крайней черты.

— Вот и отыскалась та пешка, что дошла до самой крайней черты. Кузьмой Миничем звать. Еще чуток — и ферзем станет.

— Отчего?

— Оттого, что я заключил с ним удачную сделку.

И Чекмай немало повеселил князя, рассказав об уговоре.

— Я ничего не могу поделать, пока он не пришлет людей. Но к тому времени я все приготовлю. И буду знать точно, сколько человек прячется на канатном дворе.

— Верно. Однако…

Чекмай понял — разбойное нападение на двор купца Анисимова князю все же не по душе.

— А как же быть-то? — спросил он. — Мне в Нижнем Кузьма все расписал — во что обойдется железо, ежели брать хотя бы олонецкое, но напрямую его не купишь — его скупают Соловецкая и Спасо-Прилуцкая обители. Они за полицу железа возьмут не меньше восьми денег. За прут хорошего уклада, из которого сабли ковать, — не меньше четырех денег. Есть железо серпуховское, тульское, каширское — но везти его, сам понимаешь, опасно, там всюду казаки шалят. Можно взять в Каргополе, в Устюжне… Сам ведаешь, сколько железа и уклада потребно ополчению.

— Ох, ведаю…

— Кузьма и другую беду рассказал. Наши северные обители торгуют солью-морянкой, у них свои соляные варницы. И им для выварки соли нужны особые железные ящики — называются црены. Они вроде огромных сковородок. На один такой црен идет полтораста полиц железа, гвоздей чуть ли не три пуда. Помолиться за нас иноки готовы — отчего ж не помолиться за устроение дел Московского государства. А за железо с нас меньше не возьмут. А то железо и тот уклад еще привезти надобно, еще кузнецам заплатить… Кузьма все растолковал, да я не все запомнил. Он даже ежели на площади криком кричать будет, всех денег не соберет.

Князь ничего не ответил.

— Деньги анисимовские на благое дело дадены — благому делу и послужат… — неуверенно сказал Чекмай.

— Так-то оно так…

И Чекмай понял, что более об этом говорить не стоит.

Князь все понимал не хуже, чем давний его товарищ. Но было в душе нечто вроде стенки между честным боем и недостойной хитростью. Не воинской хитростью, нет, — значение удара из засады князь понимал и такими ударами не пренебрегал. Тут же было иное…

Очень его раздражало, что дело освобождения Москвы зависело не от единого душевного порыва, не от ратной отваги, а от туго набитых кошелей.

— Куда теперь пошлешь? — спросил Чекмай. — Не на север ли?

На север ему самому хотелось — встретить английский корабль, поглядеть, что за люди отправятся водой в Вологду, да не повезут ли с собой подозрительных грузов. Деревнину он доверял — но Деревнин стар и подслеповат, а Гаврюшка при всей своей бойкости — неопытен.

— Нет, пока не стоит…

Отдохнув в Мукрееве два дня и отъевшись, малость понежившись в горячих лучах материнской заботы, Чекмай отправился в Вологду.

По пути он остановился у поворота на Холуй и покричал. Скоро на его призыв: «Эй, есть кто живой?!» — отозвались из чащобы, но холуяне показываться не пожелали — чего-то все же опасались. Тогда Чекмай свалил с заводного коня два мешка прямо на дорогу:

— Князя благодарите, он вас жалует!

Там были крупы, гречневая и пшено.

— Стой там, не двигайся!

Холуяне были хорошими охотниками и следопытами — приблизились бесшумно.

— Он самый, — услышал Чекмай чуть ли не из-под конских копыт. — Его ни с кем не спутаешь. Исполать тебе, молодец. А князю передай — мы его добро помним и помнить будем.

С тем Чекмай и уехал, ведя в поводу заводного бахмата.

Глава 17

Возвращение Чекмая

Митька имел совесть. И эта совесть заставила его вплотную заняться кровлей Ивашкиной избы. Он и соломы три воза привез, чего с избытком хватило, и камыша с Золотухи и с Вологды, и нанял в Заречье опытного человека, чтобы самому быть у него на подхвате. Это давало возможность сидеть на крыше и наблюдать за канатным двором.

Там росли две просторные избы из еловых бревен. Раб Божий Борис с перепугу ставил их — словно на века, и таковы, чтобы выдержать осаду татарской орды. Срубы для подклетов возвели на каменном основании, для которого целый день возили тремя телегами валуны. Плотники работали споро, было их много — пятеро, да еще двое бревна таскать помогали, топорами они махали быстро и метко, за три дня подвели первое жилище под крышу.

— Что там у вас затевается? — спросил Митька Мишку-прядильщика.

— Новых мастеров ждут. Как придет судно из Англии, тут же их на струги — и сюда доставят. Видно, хозяин хочет вдвое больше канатов свивать. Да только…

— Что — только?

— Мастеров-то будет много, а новых прях нанимать не стали. Сейчас-то все рассчитано, а потом — как?

Митька задумался, а ночью вместо того, чтобы спать, удрал от Ивашки и побежал к Глебу, рассказывать об избе для новых мастеров.

Глеб выслушал и почесал в затылке.

— Канатчики, говоришь? Сдается, они из тех портных, что шьют под мостом вязовыми дубинами.

— Письма-то помнишь, Глебушка?

— Как не помнить… Чекмай запропал! Где его бесы носят?!

Догадаться, что князь послал Чекмая разведывать, как собираются подымать ополчение в Нижнем Новгороде, Глеб не мог.

— Вот что, Митенька, — сказал он. — Ты тому попу Филиппу скажи: образа в его храме поновить бы надобно, а у тебя на примете богомаз, что недорого возьмет.

При этом он покосился на занавеску, за которой уже спала Ульянушка.

— Сказать-то скажу, — Митька покосился на ту же занавеску. — Да только я-то на свете один, как перст, помру — и плакать некому…

Глеб вздохнул — намек он понял.

— Ничего, Митя, Бог не выдаст — свинья не съест. А я там должен быть. Не бойся, я осторожен…

— На что, Глебушка? Я сам все, что надобно, увижу и тебе перескажу. И верно Ульянушка сказала — вид у тебя слишком умный. А я… Да коли я на паперти петухом закричу, никто, поди, и не удивится…

— Нет, ты сделай так, как я сказал, а дальше — на все Божья воля. Коли твой поп скажет, чтобы ты привел богомаза, я приду. Нет — стало, не судьба, иное придумаем. Скорее бы Чекмай приехал!

Больше Митька с Глебом не спорил.

О богомазе он сказал отцу Филиппу дня три спустя, и очень осторожно. Нарочно для того, чтобы батюшка отнесся к предложению благосклонно, Митька показал ему хитрый способ так поставить шахматного коня, чтобы он сразу двум фигуркам угрожал, ему же — ни одна.

— Да, это ты верно подметил, — проворчал отец Филипп. — У нас в деисусном чине у Иоанна Предтечи левая нога отчего-то облупилась, а правая трещинами пошла. И у апостола Петра риза, прости Господи, какая-то пятнистая сделалась, отчего — не ведаю… Конь, стало быть, глядит сюда и сюда. А коли я туру вот этак передвину?

Митька уже и сам был не рад, что приохотил батюшку к шахматам.

Когда он привел Глеба, отец Филипп показал пострадавшие от времени и невесть от чего еще образа, они столковались, и Митька, схитрив (а хитрил он редко — большой нужды в этом не было), намекнул батюшке, что богомаз тоже горазд в шахматы сразиться. Оставив их в колокольне с шахматной доской, Митька пошел на паперть к Ивашке, убедился, что тот исправно сидит в лохмотьях и тянет руку за подаянием, а сам поспешил к нему домой.

Избенка, крытая свежей соломой, уже не требовала, чтобы кто-то непременно возился на крыше, но Митька залез.

Оттуда, с крыши, была видна река, а на реке он заметил большой насад, который тащили и лошади, и бурлаки. Насад медленно полз вверх по течению, а на мешках с товарами под навесом сидели мужчины с короткими бородками и очень веселились, разглядывая строения по обоим берегам. Всех их Митька сверху не разглядел, да и незачем было. Он ждал гостей, которые должны были прибыть из самой Англии, и, кажется, дождался…

Спорхнув с крыши, Митька помчался в Рощенье и оттуда — к Насон-городу. Река в этом месте делала петлю, и он, даже идя неспешно, мог бы прийти к одной из пристаней одновременно с насадом.

Как оказалось, не один Митька ждал это судно. Из ворот канатного двора выехал верхом раб Божий Борис и поскакал туда же, к Насон-городу, встречать дорогих гостей. Он обогнал Митьку уже у самого кремля.

Пристань в ту пору, когда на реке полно судов, — место шумное, там толчея и крики, влезешь в эту толчею — ошалеешь и ничего не поймешь. Митька и пытаться не стал — не хватало лишь, чтобы на него мешок с солью обрушили. Видимо, Борис заранее с кем-то условился — спустив гостей с насада, он их очень быстро повел к двору Кирилловской обители. Каждый из мужчин нес с собой свое имущество, и видно было, что эти люди привыкли к быстрой ходьбе и тяжести на плече.

Там, во дворе, Борис их и оставил, а сам вернулся к насаду. Казалось бы, толковать ему с кормчим и гребцами, тем паче — с бурлаками, было не о чем, однако он взошел на судно. Это показалось Митьке любопытным. Он до того осмелел, что вышел на самую пристань, хотя услышать оттуда, о чем совещается в брюхе насада раб Божий Борис, и не мог.

И тут его стукнуло в плечо. Он обернулся — вроде бы швыряться камнями было некому. Все заняты делом. Митька снова уставался на судно — и снова получил удар в плечо, не слишком сильный, но чувствительный. Он не то чтобы обиделся — на что тут обижаться? — а сильно удивился и даже ухмыльнулся: что, ежели с ним девка этак заигрывает? Как во всяком городе, где есть большая пристань, в Вологде при той пристани околачивалось немало зазорных девок.

Решив, что насад уже никуда не денется, Митька пошел искать камнеметателя. Но когда нашел его, притаившегося за старой липой, то глазам не поверил — это был Гаврюшка.

— Мать честная, ты же на Севере! — только и мог сказать Митька.

— Был на Севере… Митрий, сделай милость, помоги деда с насада на сушу свести. Я, когда судно причаливало, сам скоренько на пристань соскочил, чуть в воду не шлепнулся, а он так не способен.

— Зачем вы вернулись?..

— Потом дед Чекмаю все растолкует… Нельзя, чтобы меня тут видели…

— Отчего?

— Я этим иноземцам в Архангельском остроге на пристани помогал, они меня запомнили. Да и деда, статочно, запомнили. Мы сюда плыли — в тюках товара хоронились, только ночью наверх выбирались — по нужде, одни сухари грызли, водой запивая. Хорошо, бурлаки еще похлебку и кашу приносили, но не каждый день.

— Иноземцев увели к Кирилловской обители.

— Не всех! Там трое, не то четверо, при грузе остались. И дай хоть хлебца, Христа ради!

За пазухой у Митьки был ломоть от вчера испеченной ковриги. Гаврюшка ухватился за нее обеими руками.

— Дед что-то плоховат, — с набитым ртом еле выговорил он. — Нельзя ему так странствовать… А он, вишь, упрям, как старый козел. Митрий, ты там найди у бурлаков старшего, они покамест все вместе, потом разойдутся. Пусть они помогут деда вытащить. Старшего зовут Ермолаем, можно кликать Потехой, отзовется. Мы старшему заплатили, он нас и спрятал.

— А как вытащим Ивана Андреича — куда его дальше с пристани?

— Хоть куда, лишь бы ему тут не оставаться. Ты ведь сможешь его увести? А я тут останусь.

— Для чего?

— Они такой груз привезли — надобно выследить, как вытащат и куда увезут. Ты отведи деда к Чекмаю…

— Уехал Чекмай.

— Как же?.. Как же без него?..

— Как, как… Самим как-то придется справляться, — буркнул Митька. Хотя Чекмай и обходился с ним строго, однако за широкой Чекмаевой спиной Митька чувствовал себя привольно и вольготно.

Он подумал — и направился к бурлакам. Гаврюшка остался ждать.

Север странно подействовал на отрока — он перестал быть дитятей, покорным внучком, порой он чувствовал себя даже старше и опытнее родного деда, хотя в четырнадцать лет так думать не положено.

Митька отыскал Потеху, отвел в сторонку, объяснил, в чем беда.

— Заплатишь — помогу, — был краткий ответ.

Сговорились на алтыне.

У бурлаков были в брюхе насада войлоки для спанья и пожитки. Потеха взял с собой двоих подначальных, и вместе они вывели Деревнина — в дрянном колпачишке, в страшном на вид армяке. Вынесли и его с Гаврюшкой имущество — словно бы свое. Все это бурлаки проделали очень быстро, из чего Митька вывел — эта ватага, не иначе, при случае помогает лесным налетчикам.

Лошади, которые вместе с людьми тянули насад, стояли поблизости от пристани, уже распряженные.

— Могу лошадку недорого уступить, — сказал Потеха. — Самую дохловатую. Чтобы довезти старика куда надобно — сгодится.

— Столько у меня при себе нет, — признался Митька. — Да и не нужна мне лошадь. А коли ее нанять? Вот те крест — сюда же и приведу!

— Коли она по дороге не околеет…

Митька пытался сговориться и так, и сяк, но Потеха был упрям. Деревнин стоял рядом и молчал — дорога утомила его до полусмерти. К счастью, Митька увидел на пристани знакомого извозчика Еремея, кинулся ему наперерез и чуть не угодил под конские копыта. Затем встал вопрос: куда везти старого подьячего? Митька совсем было собрался в Заречье, но вдруг вспомнил, что в Козлене ждет Глеб и наверняка уже кроет загулявшего товариша гнилыми словами в семь слоев с прибавкою.

До Козлены ехать было немногим более двух верст.

Служба уже кончилась, недовольный Глеб стоял на паперти.

— Где тебя носит? — напустился он на Митьку. — Я уж бог знает что передумал!

— Ты погляди, кого я привез, — сказал Митька.

— Иван Андреич?! Так что ж ты его сюда приволок?

— А куда еще? Я ж знал, что ты тут торчишь… И Гаврюша тоже в Вологде.

— Ты что, его по дороге потерял?

— Да Господь с тобой! Он сам побежал по нужному дельцу.

И тут Митька вспомнил, что вообще никак не сговорился с Гаврюшкой, и вся надежда на то, что парнишка сумеет найти в Заречье Глебову избу.

Еремея попросили подождать, пока начнет темнеть, чтобы тогда лишь отправиться в Заречье. Деревнина уложили в тихом месте на травке. Глеб с Митькой сели там же, и тогда Митька рассказал о своей погоне за насадом.

— Сейчас они сидят на дворе Кирилловской обители, — зевершил Митька. — Я чай, ближе к ночи их сюда приведут.

— Как ты догадался, что это они?

— Сам не знаю. Вели себя как-то по-дурацки. Вот станет наш человек, когда сидит на насаде, вертеться, пальцами во все стороны тыкать и ржать? А эти плыли и веселились. Потом сошли на берег — держались все вместе. Одеты вроде по-нашему, а шапки — не у всех. И сапоги. Сапоги, Глебушка, чудные, заморской работы. Кафтаны длинноватые, коли не приглядываться — и не заметишь. И рожи, и бороденки. У нас-то борода — так это бородища, вроде как у тебя. А они бороды нарочно подстригли, чтобы не более вершка. Почти как у Чекмая.

— Твоя борода тоже не из знатных.

— Уж какая есть, Глебушка. Кабы она у меня волосне соответствовала, так я бы, поди, в дверь боком проходил.

— А волосы не стрижешь из-за Чекмая? Тоже, что ли, слово дал?

— Так их, покамест длинные, можно как-то убрать, ремешком стянуть. А срезать два вершка — и буду я еж ежом.

— Ох, как недостает Чекмая…

Наконец удалось добраться до Заречья.

Гаврюшки там еще не было, а Ульянушка сразу взялась обихаживать старика. Она бы и к соседям кинулась мыльню топить — на ночь глядя, но Глеб отсоветовал. Деревнину соорудили царское ложе из всех тулупов, шуб и войлоков, что нашлись в хозяйстве, накормили досыта, и сон сморил его. Глеб даже не сумел его толком расспросить.

Гаврюшка явился на рассвете, после того как пропели третьи петухи и заспанные бабы пошли провожать скотину в стадо. Он от усталости еле держался на ногах. Расспрашивать его было бесполезно.

Оба, и дед, и внук, проснулись ближе к обеду. И Гаврюшка доложил деду: поручение выполнено, и где находится опасный груз — известно.

— Да что за груз-то? — с досадой спросил Глеб.

— Пушки, — кратко отвечал Деревнин. — Гаврила считает, что по величине — корабельные пушки, а я не знаю. Он больше моего по пристани шатался и всюду нос совал. Он и пушки на английских кораблях видал.

— Их четыре десятка было, — добавил Гаврюшка. — Но в этот насад не все погрузили. Они же тяжеленные. Мы потому и поехали вместе с этим грузом и с англичанами, что грамотку Чекмаю слать было не с руки — пока он еще ее получит! А нужно было знать, куда в Вологде спрячут и ратных людей, и пушки.

Ульянушка глядела на отрока — и не узнавала его. За время пути Гаврюшкино лицо осунулось, стало строже, и заметнее сделалось его сходство с дедом. Да и говорил он не так, как раньше, строго и деловито говорил. Не то чтобы на Севере парня подменили, а просто кончилось его детство, да и отрочество, сдается, тоже.

— И где оказались ратные люди да пушки? — спросил Глеб.

— Я сперва боялся прохожих спрашивать, потом, ночью, и прохожих не было. А повезли пушки после заката вниз по реке, на двух стругах. Я берегом шел. Видел, как выгрузили возле мочила.

— Какого мочила? — удивился Глеб.

— Где коноплю мочат. Я слышал, как на стругах перекликались, и один другому кричал: причаливай за конопляным мочилом! И туда за пушками пришли люди с тачками, какие бывают, когда каменное строение возводят. Кладут пушку в рогоже на такую тачку, двое снизу ее пихают, один сверху в веревочную петлю впрягается. Так их туда и утащили.

— Куда? — задав вопрос, Глеб тут же нашел у себя в голове ответ. — Точно! На канатный двор!

— Может, и канатный. Тын там длинный, большое место огорожено. Я остался ждать — не будет ли чего. Дождался — тех ратных людей привели, что с дороги отдыхали где-то возле пристани.

— В Кирилловской обители, — подсказал Митька.

— Может, и там. Я еще подождал, ничего больше не было. Тогда я вверх по реке пошел, дошел до моста, а оттуда я уж знал, как сюда попасть. Все, дедушка.

Тут лишь Глеб с Митькой поняли, что докладывал Гаврюшка не им, а деду.

— Хвалю, — кратко отвечал Деревнин. — Хвалю молодца.

И улыбнулся.

Ульянушка хлопотала у печи — хотела порадовать деда с внуком вкусной едой. У бурлаков-то в дороге разносолов нет — кулеш со старым салом, вот и все удовольствие. А Ульянушка с ночи поставила тесто, когда проснулась — оно уж лезло из квашни, и было что положить в пироги — вчерашняя пшенная каша, к которой добавлено по кусочку соленой красной рыбки, грибы, капуста, вареные яички от собственных кур. Кабы знала, что будут такие гости, припасла бы и творога для ватрушек.

Глеб ел молча. В отсутствие Чекмая ему следовало принимать решения, и он думал: тут ли оставить Деревниных, перевести ли в иное место; думал также, что будет с оружием и с людьми, которых выследили дед и внук, оставят ли на канатном дворе или переправят далее. Пока решил посылать Митьку в Козлену, для Деревниных Ульянушка присмотрела соседский подклет, сговорилась, и они стали ночевать там, но поесть иногда приходили в избу богомаза, а иногда Ульянушка носила им пропитание огородами.

А меж тем Чекмай был уже близко.

Миновала седмица, и он приехал в Вологду, оставил коней в надежном месте, в Розсыльничьей слободе, и пешком, с мешком имущества за плечами, пошел в Заречье.

Он явился к ужину вовремя — Ульянушка достала из печи большой закопченный горшок-кашник, а на столе уже были в плошках и мисах соленые грибы, малосольные огурчики, квашеная капуста; половина хлебной ковриги была тут же, на ней стояла солонка; небогато, зато всем в радость. Митька уже сидел с новой ложной наизготовку. Ложку он вырезал сам и даже украсил черен узорами. А Глеб еще возился за столом, пытаясь что-то доделать при свете восковой свечи.

— Слава богу! — воскликнула Ульянушка, услышав условный стук в дверь.

Чекмай вошел, перекрестился на образе и первым делом скинул кафтан и стянул с себя кольчугу.

— Уф-ф! Взопрел! Митька, завтра топим соседскую мыльню! — воскликнул он.

— Да Чекмаюшка!.. Да хоть сейчас растоплю! — обрадовался Митька.

— А у нас тут, дедушка, находка — стой, не качайся! — сказал вставая Глеб.

Они обнялись, и Глеб достал из залежей на своем столе старого письма образ, перевернул, сдвинул дощечку и достал послание с печатями.

— Что это? — удивился Чекмай.

— Это Анисимов сам себя перехитрил.

Узнав, откуда взялось послание, Чекмай сперва сильно удивился, потом согласился: купчиха Анисимова затеяла свою игру, смысла в которой пока не видно, Артемий Кузьмич ту игру разгадал, обнаружив пропажу, и как бы это дело не вышло красавице боком. Что до самого послания, Чекмай и тут согласился: не все ли равно английскому королю, подлинник к нему попадет или список, проверить это он все равно не сможет, а подлинник Анисимову, глядишь, в нужную пору и пригодится.

— Первым делом он мне пригодится, — сказал Чекмай. — Есть Бог на небесах! Вот теперь князь меня ни в чем упрекнуть не сможет. Научил меня Кузьма! С торговыми людьми мало глотку драть — с ними надобно сделки заключать, то им любо. С Кузьмой у меня сделка — и с Анисимовым будет сделка. Честная! Никто не придерется!

— Ты сам-то себя разумеешь? — недовольно спросил Глеб.

— Погоди, поем — все растолкую. Ульянушка, садись, тебе тоже это слышать надобно. Митька!!!

Митька, вдруг заметив, что узор на черене прорезан не так отчетливо, как было задумано, опять схватился за нож.

— Ты с того начни — что за Кузьма и откуда он вдруг взялся, — кротко посоветовала Ульянушка.

И Чекмай, сев за стол и съев сколько хотелось гречневой каши, начал обстоятельный рассказ.

— Стало быть, та Настасья в Козлене у попадьи, а дочки — тут? — уточнил он. — Что ж то за матушка, коли к дочкам возвращаться не желает?

— Она сильно напугана, дедушка, — вступилась за Настасью Ульянушка. — А там она безопасна. Я ту попадью видала — ее бы и ты испугался. Сурова! С одним ухватом на стрелецкий полк пойдет и всех разгонит. И богомольна. И постница, сказывали, великая.

— Мне нужна Настасья, — подумав, сказал Чекмай. — Она знает, что у Анисимова в дому делается. Говоришь, обещала попадье, что за Настасьей родня приедет и ее заберет? Ну так я и буду той родней.

— Настасья скажет, что никакая ты не родня, — предупредила Ульянушка.

— Пусть попробует.

Чекмай провел рукой по лицу, определяя длину бороды. Борода отросла, следовало бы уже подстричь, но он не стал просить у Ульянушки зеркало и ножницы. А попросил он раздобыть старый подрясник.

— Да где ж я его тебе тут найду? — удивилась Ульянушка.

— Я найду, — вызвался Митька. — В Козлене добуду у пономаря.

— Так он тебе и даст, — усомнился Глеб.

— А ты меня не подначивай. Сказал — добуду, значит, добуду.

И Чекмай, и Глеб хорошо Митьку знали: обычно миролюбивый и покладистый, в игре он делался горяч и даже неумолим. Сейчас это могло стать для него опасным, и потому Глеб спросил Ульянушку о мыльне, она ответила, и так вроде бы отвлекли Митьку от затеи. Как выяснилось — ошиблись.

Он, поев, незаметно исчез и вернулся к ночи. Под мышкой у него был свернутый в ком подрясник и скуфеечка.

— Батюшки, откуда? — удивился Чекмай.

— Выиграл.

— Как?!

— В шахматы.

Наутро Ульянушка и Чекмай пошли за Настасьей. Седую гриву Чекмай с помощью Ульянушки заплел в косицу, усы и бороду припорошил мукой, а посох одолжил у Деревнина. Шли огородами, чтобы как можно меньше народа видело Чекмая в старом подряснике. В Козлене Ульянушка привела его к дому батюшки Филиппа.

— Боязно мне что-то, — призналась она.

— Со мной ничего не бойся. Запомни это.

Попадья Матрена подошла к калитке.

— Здравствуй, матушка. — Ульянушка поклонилась в пояс. — Вот за Настасьей дядюшка приехал, хочет забрать в Нижний. И за твое добро с тобой рассчитаться.

Чекмай достал кошель.

— Кормовых вышло, я чай, не более двадцати денег, — сказал он. — Да я вижу — в здешних местах богомольцев мало, на храм жертвуют гроши. Вот, матушка, для ровного счета — рубль.

Рубль в виде двух полтин был заранее завернут в бумажку.

— Так, выходит, Настасья — из нашего сословия? — недоверчиво спросила матушка Матрена.

— Не совсем. Двоюродную мою сестрицу отдали за бондаря, так уж вышло. И Настасья росла, как трава подзаборная. Ничего, теперь мы ее к себе заберем, будет каждое воскресенье причащаться, все посты держать в полной строгости, мы ее к порядку приучим.

— Так, так! — согласилась попадья.

Она пошла за Настасьей, а Ульянушка перекрестилась.

— Ну как упрется? — тихо спросила она.

— За косы уведу, — пообещал Чекмай.

И, когда попадья подвела Настасью к калитке, он загремел так, что дьякону в богатой церкви впору:

— Слава те Господи, сыскалась! Что глядишь? Испугалась? Будет с тебя, пожила на воле, теперь будешь жить, как честной вдове полагается! Идем!

Настасья с перепугу онемела.

— Настасьюшка, ты что же, дядюшку своего не признала? — спросила Ульянушка. — Грех тебе! Родню помнить надо.

Настасья замахала на Чекмая рукой.

— Не хочешь? Так я и думал! Вишь, матушка, не все так просто. И тот купчина не оттого ее на блуд склонял, что более ему делать нечего, а она сама виновата! Глазами моргала, плечами поводила! А как он ее в опочивальню повел — так и испугалась! Идем, племянница, нечего у калитки торчать, народ смотрит. Что о матушке Матрене подумают?

— Так это ты?.. — прошептала Настасья, признав в громогласном старце того красивого молодца, который вдруг полюбился Ефимье.

— Я, кто ж еще! Давай сюда узелок свой, да и пойдем с Богом. А за тебя, матушка Матрена, век будем Бога молить, и за супруга твоего, и за деточек твоих!

Настасья еще пыталась что-то лепетать, отрекаться от родства, но попадья вытолкнула ее из калитки, и тут же ей в руку вцепилась Ульянушка.

— Спорить станешь — выйдет хуже, — шепотом предупредила она. — Иди да молчи…

И тогда Настасья самым постыдным образом разревелась.

— Плачь, плачь о грехах своих, окаянная. Еще и не так восплачешь, — пригрозил Чекмай.

Калитка захлопнулась. И ничего не оставалось делать Настасье, кроме как идти с Чекмаем и с Ульянушкой, куда ведут.

— Ну, ты, дедушка, силен врать, — сказала Ульянушка. — Я тоже могу, да мне до тебя далеко.

— Поживи с мое, еще и не тому научишься, — пообещал Чекмай. — Ну, ходу, ноженьки резвые, ходу!

Они почти бежали, благо путь к реке вел под гору. Там наняли перевозчика и довольно скоро очутились в Заречье. И была Настасья доставлена в избу, где маялся ожиданием Митька. Там же сидел Деревнин.

— Получай свою утопленницу, — сказал Митьке Чекмай. — Ульянушка, сердце мое, дай рушник! Да воды в рукомой долей.

Немного погодя он уже сделался похож на себя — косицу расплел, муку с усов и бороды стряхнул и остатки смыл и стер рушником.

— Ну, здравствуй, сношенька, — поприветствовал Иван Андреич. — Каково тебе жилось-поживалось без моих внучек? Что глядишь? Внучок мой, а твой сыночек, тут поблизости, к знакомцу в гости пошел, скоро будет.

Настасья забилась в угол. Ей было страшно. Из угла ее извлекла Ульянушка и усадила за стол. Чекмай сел напротив. Глеб, работавший в своем углу, навострил ухо — ему было любопытно. Митька, резавший из липы свои фигурки, отложил работу. Ульянушка села с шитьем поближе к Глебу, чтобы на шитье падал свет из слюдяного окошка. Деревнин тоже сел за стол. Он уже совсем опомнился после плаванья по рекам и смотрел на невестку весьма неодобрительно — понимал: без присмотра она что-то натворила.

— Рассказывай все, что знаешь, об Анисимове и его дворе! — приказал Чекмай.

— Да что я знаю? Я при Ефимье состояла, в комнатных женщинах жила. Мы света божьего не видели, так нас всех стерегли.

— Всех ли? — не поверила Ульянушка.

— Ну, мовницу Парашку не так стерегли — а может, и с ней, когда на реку белье несла стирать и полоскать, кого-то из дворни посылали. Почем я знаю… Бахарку на зиму он нанял — и той ходу со двора не было. В церковь Божию пойти — так стражи при Ефимье, как при царице, только что суконными запонами ее от чужого взора не прикрывают. Однажды дозволил ей прокатиться в колымаге, всего двух молодцов да Акулину с ней послал — это для нас такое диво было!

— А с чего бы такие строгости? — спросил Глеб.

— Так Ефимья-то Савельевна до того пригожа — другой такой во всей Вологде, поди, нет. И на Москве, может, нет. Артемий Кузьмич ее высмотрел, когда ей и пятнадцати годков не было, и тогда же сам ее батюшке сказал: никому не отдавать, беречь пуще глаза. Потом, когда ей стало шестнадцать, за себя взял. Он ее балует и тешит — чего душеньке угодно, то тут же купить и принести к ней в терем велит. А при ней осталась ее мамка Акулина, бляжья дочь!

— Ого! — удивился Глеб. — Экие ты слова выговариваешь.

— А как иначе, когда она — доносчица? Купил ее Анисимов с потрохами! Мы с Ефимьюшкой всего только о молодцах пошептались — а она и донесла. Тогда-то меня и согнали со двора.

— Пригожа, говоришь? — спросил Чекмай.

— Второй такой лебедушки нескоро сыщешь. И дочка, Оленушка, в нее уродилась. И любит ее Артемий Кузьмич, денег для нее не жалеет. Он-то в годах, нечасто Ефимью к себе зовет, да она и не больно хочет к нему в опочивальню ходить… А полюбила она тебя, ирода! — воскликнула Настасья. — Из-за тебя вся эта суета, из-за тебя все беды! Из-за тебя меня прибили! А она к тебе бежать хотела!

Чекмай онемел, а рот у него сам собой открылся.

— Ого! — воскликнул Глеб. — Сдается, скоро на твоей свадебке попируем!

— Так она ж замужем! — напомнила Ульянушка.

— Так муж стар, толст, того гляди — удар его хватит. И — вдова! Да еще богатая вдова… — стал пророчить Глеб.

— Да ну тебя! — отмахнулся Чекмай. — Ты меня, красавица, ни с кем не спутала?

— Тебя спутаешь! Она высмотрела тебя на Ленивой площадке, когда мы ездили искать Авдотью.

— Какую Авдотью, уж не мою ли? — встрепенулся Деревнин. — С чего ее на Ленивой площадке искать? Совсем, что ли, скурвилась и по рукам пошла, ходит на торг с рогожкой, чтобы в лопухах расстелить?

— Ее, Иван Андреич, ее самую. Про рогожку речи не было, да о таких вещах вслух не говорят, — ехидно ответила свекру Настасья, обрадовавшись возможности сказать что-то нехорошее про Авдотью, из-за которой было столько бед. — А искать меня послали, потому что я ее в лицо хорошо знаю, сколько лет вместе прожили.

— Неужто дочек оставила, а сама на блуд пошла?

— Нет, она и дочек с собой увела, и мамку Степановну.

— Господи Иисусе! — Деревнин схватился за голову. — Позор и поношение!

— Погоди, Иван Андреич, может, все не так плохо. А для чего Авдотья Анисимову потребовалась? — продолжал расспросы Чекмай.

— Да за ней брат приехал, велел отыскать.

— Нет у нее никакого брата! — возмутился Деревнин. — Мне ли не знать? Полюбовник — вот кто за ней приехал!

— Да погоди ты, Иван Андреич! Стало быть, тот брат, или полюбовник, или бог весть кто, пришел ее искать к Анисимову?

— Да…

— Так прямо и сказал: Артемий Кузьмич, отыщи мою Авдотью?

— Да не сказал, а приказал… При мне это было…

— Ты видела его? Каков он? Что за человек? — напустился Деревнин на невестку.

— Иван Андреич! — рявкнул Чекмай. — Дай ей слово сказать. Настасьюшка, голубушка, ты постарайся вспомнить — как его Анисимов называл? Иваном, Петром, Федотом? Иван Андреич, тот, кто приказывает Анисимову, — непростой человек.

Настасья опустила глаза.

— Говори, не бойся, с нами бояться нечего. Они тебе угрожали? — догадалась спросить Ульянушка.

— Нет… добром просили…

— Иван Андреич, ты мастак терпеливо разговаривать, попробуй ты, — попросил Чекмай. — Есть у меня одно подозрение…

— Не могу! Не могу, понимаешь? — Деревнин вскочил и вышел в сени.

Долго бились с Настасьей, сулили ей и новые сапожки, и кисейную рубаху, но она никак не могла выговорить имя молодца, который вдруг полюбился. Казалось ей — со стыда сгорит, коли произнесет: «Никита Юрьевич Вострый». Наконец пришел Гаврюшка, мать кинулась его обнимать, расспрашивать, он чувствовал себя неловко: Настасья не понимала, что прежнего дитяти более нет, а дитя никак не могло ей этого втолковать.

Наконец Ульянушка поняла, в чем загвоздка, и увела Настасью на двор, подальше от мужчин. Там они сидели на лавочке за курятником, у грядок, довольно долго. Уже и вечер настал, а они все шептались.

Наконец Ульянушка вернулась в избу и сказала:

— Гаврюша, беги к матери, будь при ней, как бы не сбежала. Дедушка Чекмай, с тебя причитается.

— Любого подарка проси, — усмехнулся Чекмай. — Так что?

— Назвала она того молодца. Он ей полюбился, потому стыдилась. И из Козлены уходить не желала — она его там в окошечко видела. Имя ему — Никита Юрьевич Вострый…

— Что?! — Чекмай вскочил. — Вострый в Вологде?

— Выходит, так.

— И искал Авдотью? Так он, стало быть, и дал Авдотье ту иудину грамоту. Вострый! Глеб, разумеешь, для чего он из Москвы примчался? Все совпало — ратные люди и пушки из Англии, да и прочее оружие, Вострый из Москвы. Беда, брат Глеб… Сдается, для того он приехал, чтобы и ратников, и пушки, и деньги отсюда забрать — а созывать ополчение в ином городе, да хоть бы в Ярославле, все к Москве поближе. Черт бы его побрал! Все я проворонил! Как теперь князю в глаза глядеть?

— Погоди, не шуми, — одернул его Глеб. — Не все еще потеряно. Вострый не знает, кого ему тут нужно опасаться. Мы можем…

— А коли уже знает? Митька возле канатного двора мельтешил, Гаврюшку могли заметить… Вот что — уходить отсюда надобно. Иван Андреич, Гаврила! Митя! Коли он сюда английских ратников приведет…

— Я побегу, найду другое место! — сразу вызвалась Ульянушка. — Заречье велико, сейчас лето, многие мужики ушли на стругах и насадах к северу за товаром, иные избы, сдается, пустые стоят! Глебушка, что глядишь? Найду я другое жилье! Дедушка, дай денег — уплатить за жилье.

Она выбежала из избы и понеслась по своим подружкам и знакомицам. Весь день носилась по Заречью, посмотрела пять дворов, шестой ее устроил — был он за Фрязиновым, на выселках. И в тот же вечер она повела туда мужчин, включая Глеба — береженого Бог бережет.

Вернулась Ульянушка уже в потемках. Быть одной в опустевшей избе было страшновато. И когда она услышала, что кто-то ходит по двору, — испугалась, взяла печной ухват. Хоть и засов заложила, а все равно — с ухватом надежнее.

В дверь постучали.

— Кто там? — крикнула она.

— Тут богомаз Глеб стоит?

— Нет его! Ушел с другими богомазами церковь расписывать!

— А я хотел образ ему заказать, святого Димитрия Солунского.

— Самое время образа заказывать! Завтра приходи!

— А нет ли в Заречье другого богомаза Глеба, чтобы Димитрия Солунского написал? — не унимался детина за дверью.

Тут Ульянушка кое-что вспомнила.

— А ты ничего с собой не принес? — осторожно спросила она.

— Принести-то принес.

— Деревянное?

— Деревянное!

— А какой длины?

— Да почти четверть.

— Слава богу!

Запалив от печного уголька лучину в светце, Ульянушка вышла в сени, отворила дверь и впустила невысокого плечистого молодца. Он первым делом достал из-за пазухи бирку. Ульянушка взяла с Глебова стола другую бирку. Они совпали.

— Меня Васей звать, — сказал молодец. — По прозванию Бусурман. Велено сыскать Чекмая. Кузьма ему кланяется. Нас три десятка, все в лесу, покамест еще ночью тепло, не жалуемся. Народишко собрался пестрый, есть и татары. Ты не бойся, они по-нашему хорошо говорят, только, бывает, своему татарскому богу молятся. Я сам по-татарски знаю, потому прозвали Бусурманом, да я не обижаюсь. Есть у нас Верещага, есть Власко Дубовый Нос, ничего, привыкли.

— К Чекмаю я тебя сейчас отведу, — сказала Ульянушка. — На-ка, по дороге съешь пирожок с капустой! Слава богу, что вы пришли. Тут у нас такое деется…

Глава 18

Канатный двор

Когда муж отправился на поиски внука, Авдотья думала: сейчас привезет и как-то накажет. Но прошли сутки, другие, третьи — Ивана Андреича все нет и нет.

Не на шутку забеспокоившись, Авдотья пошла к Гречишниковым. Пришла вечером к Кузьме Петровичу, зная, что хоромы для Мартьяна Петровича найдены, но их еще нужно привести в божеский вид, так что семья пока живет вся вместе.

— Всякое случается, подожди еще немного, — сказали ей Гречишниковы. — Захворал, добрые люди приютили… Бывает, что хворого в обитель к инокам несут… А может, внук так запропал, что сразу не сыскать… Отроки на все горазды… Молись и жди… Мы спосылаем людей в земскую избу, там, коли что, скажут…

В сущности, отсутствие мужа Авдотью даже радовало. Без него было веселее. Она сразу заняла ту лавку, на которой он спал, и прибрала постель Гаврюшки. Без мужеского пола семье, вынужденной жить в одной комнате, как-то вольготнее, и Аннушка с Василисой словно ожили, проснулись, стали песни петь.

Прошла еще седмица, и стало ясно — куда бы Иван Андреич ни забрался, отыскивая внука, возвращаться ему будет сложновато — начиналась распутица.

Гречишниковы сказали: посылают-де человека в земскую избу, посылают! Тело нигде не подняли, статочно, жив.

И еще одна седмица прошла, и Авдотья наконец сильно забеспокоилась — коли жив, отчего не дает о себе знать? Тогда-то и пришел к ней Мартьян Петрович.

— Я про Ивана Андреича спрашивал бывалых людей, купцов, они тут всякое повидали, — сказал он. — И вот нашлась добрая душа. Артемий Кузьмич Анисимов велел подручному Андрею Корнилычу, своих знакомцев расспросить, а у того их много. Я раньше времени тебе говорить не хотел, все надеялся…

— Да что стряслось-то?!

— Вот что открылось. Гаврюшка сбежал, подался в Холмогоры. Ушел с обозом. Его зареченские бабы, что своих мужиков провожали, вспомнили. Жив ли, нет, того не знаю. Иван Андреич с попом Памфилом поехали следом, чтобы воротить, и попались лесным налетчикам. Они, налетчики, на большой обоз кидаться опасаются, а тут видят — едут лесом два старика, один — в хорошей шубе, грех упустить. Их дня три назад изловили, и они повинились — убили-де до смерти попа и того, что с ним, тела в лес оттащили, а лошадь с санками убежала. Где она — не ведают, где тела искать — тоже толком объяснить не могут. Дорога — долгая, а сейчас она раскисла, и ехать искать тела — коней портить. Так что ступай, раба Божья, в церковь, заказывай отпевание и панихиду… Что молчишь?

Авдотья действительно не знала, что на это ответить. Зарыдать — так слез нет. Избавилась от постылого мужа — так что, в пляску пуститься? Каков бы ли был, а все — опора и защита.

— Может, тело все же сыщется, тогда похороним, — малость растерявшись от молчания вдовы, продолжал Мартьян Петрович. — А мой тебе совет — приходи к нам, посидим, подумаем, как тебе с дочками дальше жить. Я ведь вас в Вологду сманил, мне за вас перед Богом ответ держать. На меня теперь во всем положись. Моя благоверная уже, я чай, со всеми вологодскими бабами перезнакомилась и подружилась. И Кузьмина Тимофеевна тоже догадлива, сумеет дать хороший совет. Так что пойду я…

Авдотья поклонилась в пояс.

Доченьки, Аннушка с Василисушкой, сидели в углу на скамье и слышали этот разговор. До них толком не дошло, что отца лишились, опять же мать спокойна. Когда Мартьян Петрович ушел, они, словно опомнившись, подбежали разом к Авдотье, и она их обняла. Тогда девушки расплакались. А пришла со двора Феклушка с охапкой дров, пришла мамка Степановна, ходившая к соседке за молоком, и тут-то начались рыдания да причитания. Как же иначе — нужно проводить хозяина на тот свет достойно.

Авдотья только вздыхала.

Муж, какой ни есть, хоть убогонький, — глава семьи. Сейчас главной семьи вдруг стала она. Авдотья ждала этого часа, мечтала о нем, но, лишившись наконец мужа, растерялась. Как жить, где брать деньги? Она не очень задумывалась, откуда их берет муж; выдавал сколько нужно на хозяйство, и ладно, с ним ведь не поговоришь толком и не поспоришь.

На отпевание пришел Мартьян Петрович, все оплатил, сорокоуст за упокой души заказал. С ним была Настасья, при Настасье — немолодая женщина, слишком богато одетая для заупокойной службы, и мужчина самого простого облика. Авдотья привела дочерей и мамку Степановну. Феклушку оставили дома.

Авдотья и Настасья встали рядом, Аннушка с Василисой — возле матери. Более близкой родни у покойника в Вологде не было. Говорить во время службы нехорошо, но и после службы они не могли придумать, что бы друг другу сказать утешительного, кроме как «Царствие нашему Ивану Андреичу небесное».

Настасья знала, что Авдотья мужа не любила. Если бы Авдотья хоть слезу проронила — другое дело. Когда вдова позвала на поминки, Настасья оглянулась, словно желая просить позволения у богато одетой женщины. Взглядом позвала на помощь…

— Настасьюшка, свет, коли хочешь — ступай, да только доченьки без тебя уже скучают, Ефимья Савельевна тебя ждет, — очень ласково сказала женщина. — Федор за тобой приедет.

И поняла Авдотья: Настасья-то теперь подневольная, как велят — так и сделает…

Настасья же была очень благодарна Акулине: совершенно нет хотелось, сидя за столом, вспоминать покойного свекра.

Вот и вышло, что на поминки пришли только братья Гречишниковы да кучер Антип.

Авдотья спросила Мартьяна Петровича — не было ли еще вестей об убийстве мужа и его пропавшем теле.

— Я, как нарочно, вчера ходит к Анисимову, Артемию Кузьмичу, по делу, и спрашивал. Он, Анисимов, и узнавал тогда про Ивана Андреича. Его все в Вологде знают, многие даже из его рук едят, только — тс-с-с! О том не болтай. Потому он и узнал о твоем муже да мне рассказал. Душа-человек, богат — денег куры не клюют, а добр, услужлив, со всеми весел, дурного слова никому не скажет. Настасья при его жене — как в раю. И он просил передать тебе рубль…

Как полагается по правилам вежества, рубль был завернут в бумажку.

— И еще велел сказать — можно недорого купить двор в Заречье. Коли присмотришь, приходи к нему, он своего человека с тобой пошлет посмотреть двор и составить купчую, и верных послухов даст — к купчей руку приложить. Будешь жить, заведешь хозяйство. Я узнавал — двор даже тут неподалеку, в Кобылиной улице, и избу со всем нутром, и с амбаром, и с баней, и с огородом небольшим можно даже за десять рублей купить. В Заречье, значит, дешевле.

— Благодарствую, — ответила Авдотья. — Ты нас, Мартьян Петрович, не забывай.

— Уж не забуду. А ты к моей благоверной приходи. У нас радость — Татьянку замуж выдаем. Уж не чаяли дождаться жениха. Бабы наши заголосили: ах, ах, приданого нет! Поможешь сшить приданое — заплатим, как полагается, и дочек приводи. Шить-то ведь они обучены.

Авдотья благодарила, кланялась, звала на поминки. И потом, после поминок, в скромном своем жилище, когда все улеглись спать, села думу думать.

Она — свободна! Она должна дать знать Никите. Но как? Из Москвы в Вологду приезжают люди, из Вологды в Москву, когда там такое творится, вряд ли кто поедет.

Никита все еще женат. Но теперь, когда Авдотья свободна, может, выйдет по слову его старой мамки Анны Петровны: нелюбимая, хворая и не сумевшая родить здоровых детей жена добровольно уйдет в девичью обитель? Авдотья не знала, можно ли просить Господа о такой милости, и высказалась перед образами иначе: Господи, настрадалась я с моим Иваном Андреичем, пошли, Господи, хоть малость бабьего счастья, а я в долгу не останусь, могу сиротку в дом принять на воспитание…

На следующий день она уселась с мамкой Степановной судить да рядить — как жить дальше.

— Аннушке с Васенушкой скоро пятнадцать, к шестнадцати надобно их замуж отдать. Приданое какое-никакое есть, — имея в виду прикопленные подьячим деньги да золотые украшения с серебряной посудой, сказала мамка. — Деревенька наша, Кудаково, опять же… Сейчас до нее не доехать, но ведь кончится вся эта суматоха, доедем, порядок наведем, недоимки соберем. А сейчас в Вологде собрались богатые купцы, где еще их столько сразу увидишь? Потолкуй с Гречишниковыми, может, у них кто на примете окажется?

— Да рано, поди.

— Ан не рано. И принарядить их нужно. В Москве-то, прости господи, как сенные девки ходили, а они на выданье. Первый присватается — скажем, молода, рано ей. И второму то же скажем. Так и дождемся стоящего жениха для каждой! Да вот что — у Гречишниковых свадьба затевается, тебя позовут, дочек твоих на девичник позовут. Там-то их купецкие жены да дочки увидят! Поняла?

Авдотья усмехнулась: мамка права, нужно девиц поскорее с рук сбыть, чтобы не тащить с собой на новый двор такое приданое.

Потом они вместе перебрали еще раз то, что привезли из Москвы. Наряды были — так себе. Сейчас, когда никто не ворчал и не бубнил, что-де грех тратить деньги на атласы, тафту и алтебас, можно было разгуляться!

Авдотья не знала, что муж понемногу таскал деньги из тех, что были отложены на приданое, полезла в его укладки с кошелями, удивилась, расстроилась, но делать нечего — как-то же нужно показывать дочек будущей родне.

Свадьбу Татьяны решено было сыграть в мае, после Николы-угодника. До того пришлось бы тащиться в храм Божий по грязи, а к концу мая, поди, дороги подсохнут, будет тепло, солнечно и радостно. Такого тепла, как на Москве, правда, не предвиделось, да уж какое есть, тянуть с венчанием Анисимов не велел.

И вот, собравшись и принарядившись, Авдотья с дочками и с мамкой Степановной пошли в суконные ряды. Дома оставили девку Феклушку, строго наказав — на крыльце не сидеть, с молодцами не перемигиваться, двери чужим не отворять. Феклушка была хоть и глуповата, да верна.

Сперва посетили Ленивую площадку, изучили все, что предлагали бойкие приказчики, потом взяли извозчика, поехали к другим лавкам, у таможни. Весь день прошатались по лавкам, проголодались смертельно, вернулись поздно. А дома — двери отворены, добро по полу раскидано и Феклушки нет.

Кинулась Авдотья к укладкам — пусто!

Она тут же побежала по соседским дворам — вдруг кто-то видел, кто-то слышал, кто-то знает? Соседи только руками разводили: криков не доносилось, а караулить Авдотьино крыльцо они не нанимались. Сочувствовали, конечно, как же без этого? Но помощи от них не было никакой. Только старуха Игнатьевна сказала:

— Девку твою, сдается, сманили. Видела я ее третьего дня у тына с молодцом, видела… Да кто ж знал, что нужно тебе рассказать?

Время было уже позднее, соседи спать ложились рано. Перепуганная Авдотья кинулась к Гречишниковым. Мартьяна Петровича для нее из постели подняли, он вышел к ней босой, борода всклокочена, глаза шалые.

— И дура же ты, Авдотья! — сказал он. — Знала же, что твоя Феклушка толстым-толста, простым-проста. Вот и расхлебывай!

Потом, малость успокоившись, решил:

— Ты возвращайся домой. Добро твое вряд ли сыщется. Я чай, те налетчики, что весной по лесам промышляли, сейчас в Вологду подались, их рук дело. Мы с братьями посоветуемся. Припасы у тебя есть? Вот и сиди дома, и жди, когда позовут.

Кроме припасов, у Авдотьи были покупки: тафта, золотая тесьма, бахрома, кисея на праздничные рубахи. Все это она решила сдать назад в лавки, на следующее утро отправила мамку Степановну. Та выручила денег чуть ли не вдвое меньше, чем покупки стоили.

Василиса с Аннушкой ревели в голос — родного отца так не оплакивали, как свое приданое. Авдотья на них прикрикнула: и так тошно, а тут еще дочки воют.

Три дня она с дочками и Степановной сидела дома, не зная, что предпринять. И вот пришла Анна Тимофеевна, жена Кузьмы Гречишникова. С ней был приказчик Федор — негоже бабу одну отпускать по улицам бегать.

— Ну, Авдотья, с тебя причитается. Жениха мы для тебя сыскали. Он в годах, да берет тебя вместе с девками твоими, да и Степановне уголок найдется.

— Кто таков? — спросила удивленная Авдотья.

— Сдружился мой Кузьма Петрович с купцом Олизарием Белоусовым, он коноплю, воск, сало скупает и продает, недавно варницы соляные купил. Мы тоже вот думаем — соль всегда нужна, коли в варницу деньги вложить — кормилицей нам станет. И Мартьян согласен своего Ивана отпустить в Леденгу, той варницей заведовать да к иному товару приглядываться. Пора ему свое дело заводить. Вот женим — и поедет с молодой женой… Можно еще поставлять соль-морянку… да что это я?.. Авдотьюшка, у Олизария батюшка стар, отошел от дел, скучает, то в игры какие-то тешится, то вдруг кричит: приведите мне чистую бабу, жениться желаю! А свахи все каких-то беззубых старых дур подсовывают. Одну Олизарьева жена смотреть ходила — так смех и грех, баба из репы зубы себе вырезала да в рот вставила, они возьми да и вывались! Авдотьюшка, не упусти своего счастья! И что, что он стар? Тебе о дочках подумать нужно. И он стар, да крепок, еще и приласкает лучше молодого! Примет тебя его семья — и женихи для дочек найдутся. Решайся!

— Да боязно…

— Чего теперь-то уж бояться?

Анна Тимофеевна с Федором ушли. Мамка Степановна помолилась перед единственным оставшимся образом святого Пантелеймона, прочие, что в серебряных окладах, злодеи унести. А потом и сказала:

— Авдотьюшка, деваться-то некуда…

— Отстань, и без тебя тошно! А вы утрите носы да спать ложитесь!

Сидела Авдотья, сидела, думала и так, и сяк, вспоминала все, что знала о вологодских делах, и, почти не поспав, спозаранку подхватилась и вышла из дома.

Бабы, зевая, провожали скотину в стадо. Авдотья подошла к соседке и спросила, в какую сторону идти, чтобы попасть в Козлену. Ей показали. Идти пришлось долго — три версты. По дороге Авдотья спрашивала баб — как выйти к канатному двору. Ей, посмеиваясь, показывали.

Козлена оказалась небольшой слободкой, в десяток дворов. Между ними было довольно места, чтобы поставить еще дома. У деревянного Покровского храма стояли жилища попа и, статочно, пономаря. На паперти сидел один-единственный нищий. Видимо, торговые люди и прочие жители богатой Вологды сюда не забредали.

Канатный двор был обнесен тыном. Посреди него стояло неимоверно длинное, в полсотни сажен, приземистое здание, при сараях, складах и хороших крепких избах, где жили изготовители канатов. Авдотья с удивлением уставилась на печные трубы — в вологодских избах они не часто попадались. Где-то там, судя по запаху, была и конюшня. Одновременно с Авдотьей к воротам подкатила телега, груженая влажной коноплей, оставляя за собой мокрый след. Возчик соскочил наземь, ударил в ворота, призывая некого Митрича проснуться и отворить.

Авдотья вошла за телегой без спроса и увидела на дворе много всяких причудливых деревянных станков. Вслед за ней пришли и две бабы, очень просто одетые. Поняв, что они тут трудятся, Авдотья спросила, к кому пойти, чтобы и ее с дочками на канатный двор взяли.

— Так ведь работа-то тут каторжная, — предупредили ее. — Конопляной пылью, кострой да трухой надышишься. Тебя сразу-то поставят коноплю мять, трепать да бить. А прясть да свивать — это уж потом, коли не сбежишь.

— Не сбегу.

Авдотья знала свой упрямый норов. Раз в жизни дала слабину — не сбежала куда глаза глядят, позволила обвенчать себя с Деревниным. И теперь она дала себе слово: что угодно, хоть мешки с зерном грузить, но не отдавать свое тело никому, кроме Никиты.

Принял ее человек в простом кафтане, лет на вид около пятидесяти, волосы и борода с хорошей проседью, нос чуть набок, звать Насоном Сергеевичем. Он пришел, когда собравшиеся бабы уже разобрали на охапки коноплю, что лежала в затененном месте и после вымачивания в проточной воде высохла.

Прикрикнув на одну, на другую, помянув им какие-то давние грехи, убедившись, что одни исправно взялись за мялицы, а другие колотят палками по уложенной на колоды конопле, так что их вот-вот скроет облако пыли и трухи, Насон Сергеевич подошел к Авдотье.

— Видала? Так у нас бабы трудятся. Согласна?

— Я на все согласна.

— А что так? Отчего сюда пришла?

— Овдовела. Потом обокрали. Податься некуда…

— Вон оно как. Покажи руки!

Собираясь на канатный двор, Авдотья благоразумно оставила дома перстеньки. И сейчас этому решению порадовалась.

— А руки-то белые. Ты из богатого житья. С Москвы, что ли, сбежала?

— С Москвы…

— Прясть-то умеешь?

— Как не уметь.

— Тонко прясть.

— Посмотри мое дело.

— Пошли.

Тонкопряхи Насона Сергеевича сидели в отдельной пристройке, дали они Авдотье прялицу, веретенце, пук расчесанной пеньки: покажи, мол, свое искусство.

Авдотья села поудобнее, потянула прядь пеньки, оценивая пальцами, что из нее может получиться, и взялась за работу.

— Глянь-ка, ровно как прядет, — похвалила молодая красивая баба. — Сергеич, возьми ее! Не то потом опять будешь ворчать, что тонкопряхи в Вологде повывелись.

— Я те дам! — Насон Сергеич погрозил бабе пальцем, но беззлобно. — Ты еще за меня решать станешь! Ишь, бойкая! А ты — как тебя звать?

— Авдотьей. Я еще дочек своих приведу.

— Приводи, посмотрим. Ну, бабоньки, растолкуйте Авдотье, что к чему, а я пойду.

Когда пряхи собираются вместе, руки заняты, а языки свободны. Чаще всего бабы поют — под пение работа лучше спорится. Но тут был повод поговорить.

— Ты, Авдотьюшка, главное запомни — чтоб этого самого ни-ни, — сказала баба, что вступилась за нее. — Вот тут, где ты сидишь, Некраса сидела. Личиком бела, румяна, на нее молодец-канатчик загляделся, да и сбил с толку. Как с брюхом показалась — так ее и прочь погнали.

— Отчего ж он не повенчался на ней? Женат был? — догадалась Авдотья.

— Может, и женат. Только жена далеко осталась. Его на судне в Архангельский острог привезли, оттуда — в Холмогоры, там тоже канатный двор, оттуда — к нам. Он по-нашему кое-как объясняется, а с Некрасой, вишь, сговорился! Так ты смотри, себя блюди. Эти заморские канатчики тут жениться не хотят, думают — нас для них наняли. А шиш им!

— Звать-то тебя как?

— Крестили Марфой, а зовут Жданой. Потому — долго меня моя матушка ждала! А еще у нас есть и Неждана! Вон там сидит! Ты, Авдотья, и узелка никакого с собой не взяла? Ну, ладно, на первый раз мы тебя накормим. Тебе главное — весь день тут продержаться, чтобы Сергеич видел — ты не девка пустоголовая. Господь к тебе милостив, коли сразу в пряхи! И ты вовремя прибежала…

— Отчего же вовремя? — не поняла Авдотья.

— Сказывали, скоро работы прибавится, тех баб, что хорошо себя при мялках оказали, в пряхи могут взять.

И тут уж пошла совершенно непонятная Авдотье беседа о достоинствах и недостатках каких-то незнакомых женщин.

Выяснилось также, что в Козлене не одни бабы прядут — есть и некий Мишка-прядильщик, что живет поблизости, прядет не больно тонко, но Насон Сергеич его пригрел и не обижает. А трудится он дома — пряхи не пожелали, чтобы среди них сидел мужчина, пусть даже такой жалкий, как тот Мишка.

Работа у Авдотьи спорилась, хотя ощущения в пальцах от пеньки были непривычные — до сих пор доводилось прясть только лен и немного — шерсть. И что в этой работе было хорошо — она оставляла пространство для размышлений. Авдотья понимала — если она откажется от брака с неведомым Белоусовым, то ей предложат иного жениха и не отвяжутся от нее, пока она не сделает выбор. Мысль сбежать от Гречишниковых родилась как раз из нежелания выходить замуж, а потом к ней добавилось и другое соображение: бегать каждое утро за три версты, таща за собой заспанных и недовольных дочек, — тяжкий и неприятный труд, а вот если нанять жилье тут же, в Козлене, то будет совсем неплохо…

В прядильной мастерской была жизнь, до того ей незнакомая. Авдотья поглядывала на баб несколько свысока — они вологодские молодки, неведомо чьи жены и сестры, одно то, что мужья и братья отпускают их на канатный двор, уже не в их пользу говорит; она же — вдова московского подьячего. И даже до того она вдруг додумалась, что ее жизнь затворницы, которую охраняет пожилой муж, куда приличнее, чем жизнь той же Жданы, развлекающей себя и подруг вольными шутками с Насоном Сергеевичем.

Но, проголодавшись, она оценила простодушное гостеприимство этих женщин и поняла, что сумеет с ними поладить.

Тогда же она сказала, что ищет жилье в Козлене. И жилье нашлось сразу — позвала к себе пожилая пряха по имени Домна, по прозванию Чернава: родилась с редкими черными волосиками чуть ли не до плеч. Она тоже овдовела, дочерей повыдавала замуж, два сына выучились делать окошки и фонари из слюды, с этим ремеслом горя не знали и жили в Нижнем посаде; Домна одна в избе скучала.

Это была удивительная удача — не бегать спозаранку из Нижнего Дола или даже из Рощенья к канатному двору, а, выйдя вместе с Домной, чинно пройти с полсотни сажен — и ты уже на месте.

Вечером Авдотья сообщила дочкам и Степановне свое решение. Дочки закричали и зарыдали, им не хотелось становиться тонкопряхами, да и мамка Степановна была недовольна.

— Ты нас замуж отдай! — требовали Василиса с Аннушкой.

— Да кто вас возьмет без приданого?!

— Авдотьюшка, не дури, послушайся Анны Тимофеевны! — взмолилась Степановна. — Пусть старый! Зато девкам твоим приданое даст! Потерпишь уж ради деточек!..

— Нет!

Отродясь не думала Авдотья, что однажды будет смирять дочерей оплеухами. Но она пятнадцать лет ждала той поры, когда освободится от постылого мужа и сможет сказать Никите: «Твоя!» Надо сберечь себя — даже ежели придется просить сухую корочку на паперти. У Покровского храма как раз на паперти места еще много…

Разругавшись с дочками, Авдотья ушла спать в сени, легла у порога: ну как им взбредет на ум сбежать и уйти к Гречишниковым? И точно — перед рассветом они пытались отворить дверь. Авдотья не знала про себя, что умеет рявкать, как цепной кобель. Дочери взмолились: терпеть нет мочи! Авдотья выпустила Степановну с наказом изловить хоть какого ледащего извозчика на полудохлой лошаденке, а дочерей выпускала не обеих сразу, но поодиночке: знала, что сбежать они могут только вдвоем.

Насону Сергеевичу она поклонилась серебряной чаркой, которую не заметили грабители.

— Маловато будет, — сказал он. — Ну да ладно, возьму твоих девок. Вижу, вы в беду попали, отработаете. За тобой десять алтын, Несмеянушка.

— Авдотья я.

— Будешь Несмеяна. Сидишь, надулась, как мышь на крупу, а баба должна быть весела.

Прозвание прилипло к Авдотье.

Жизнь наладилась так: пряли на канатном дворе втроем, Степановна оставалась на хозяйстве, ходила на торг, выгадывала каждую полушку. Авдотья с дочерьми в церковь выбиралась редко и на самую раннюю службу — боялась, что увидит кто-то из знакомцев, донесет Гречишниковым. Дни были похожи один на другой, как две капли воды, но однажды утром, придя с Василисой и Аннушкой на канатный двор, Авдоться обнаружила там удивительную суету.

Насон Сергеич собрал тонкопрях и обратился к ним с такой речью:

— Вы, бабы, дуры, вам подмигни — вы и растаяли. Те молодцы, что прибыли из Холмогор, не про вас! Они и по-русски-то не разумеют. Жить они будут тут, помогать нашим канатным мастерам. Коли увижу, которая с ними шалит, — прогоню взашей. Они вам не женихи!

Но призывать к скромности бойких тонкопрях — все равно что воду в ступе толочь. Жданка с подругой Нелюбой, в крещении — Анной, бегала смотреть тех запретных женихов, после чего весь день только и разговору было, что о них.

— Молодцы — как на подбор, плечистые, волосики светлые, трое рыжих, и бороды почти все бреют, — доносила Нелюба.

— Так срамно же мужчине с голой рожей ходить. Бог весть что о нем подумать можно, — сказала Авдотья. — Вон на Москве при Расстриге боярские сынки брили рожи, и про них такое говорили, повторить нельзя.

— А что, что такое говорили? — всполошились пряхи.

Василиса и Аннушка тоже ухо наставили…

Сперва они страх как не желали служить на канатном дворе. Но потом разобрались и поняли, что там для молоденькой девушки самое место: бабы о чем только не говорят, а ровесницы и поют, и знакомым молодцам кости перемывают. Василиса с Аннушкой в Москве последние два года жили без подружек, лишь друг с дружкой шептались, а тут обнаружили маленькое девичье царство. Более того — вокруг канатного двора шатались молодцы, с которыми можно перемигнуться, и для того шатались, чтобы красивых прях с толку сбивать. Да и среди баб, что мяли, трепали и чесали пеньку, прежде чем получились долгие шелковистые пряди, тоже миловидные водились.

А впридачу — весна, что понемногу перетекала в лето.

На Москве-то весна — где-то за высоким забором, куда строгий батюшка ни за что не выпустит. А в Вологде-то весна — вот она, и сады цветут, и в воздухе сладкая радость разлита, и можно в обеденное время выбежать с подружками на речной берег, поиграть в горелки, поводить хороводы, а к хороводу непременно молодцы пристанут, тут-то и начнутся, смех, визг, хватанье за руки, горячие лукавые словечки на ушко.

Глядя на дочек, прибегавших с берега на канатный двор, румяных и веселых, Авдотья радовалась, и впору было благодарить Бога, что прибрал старого строгого мужа. При нем, да в переполненной поляками Москве, какие хороводы? Сиди в горнице да рукодельничай! И румянец — покупной, а этот — природный!

Денег бы поболее — и можно жить!

Да Никитушка… Как он там, в Москве? Душа подсказывала: жив, пожар его не коснулся. Кабы помер — душа сама повела бы на берег Вологды, чтобы с высокого места кинуться в воду.

Так и шло лето, а на Казанскую случился нежданный подарок — английской земли немчинов два десятка привезли! Для них построили большую избу и навес возле, под навесом — столы, чтобы кормить, наняли впридачу к бабам-стряпухам еще двух.

Хотя Насон Сергеич чуть ли не каждый день, задавая дневной урок и собирая напряденное, твердил, что канатные мастера в женихи не годятся, а завязывались увлечения, главным образом ради забавы. Англичане даже толком не могли девке сказать, что полюбилась, но схватить за руку, приобнять, а то и быстро сжать наглыми пальцами грудь, — это они умели.

Двух седмиц не прошло — пряхи дали тем, кто покрасивее да побойчее, русские имена. И что занятно — парни на них стали откликаться. Еще седмица — и двое-трое стали препотешно по-русски лопотать.

— Несмеянушка, что-то с ними неладно, — сказала Ждана, случайно выследив, как Василиса с Семейком-немчином пересмеивалась, и тут же доложив матери. — Они ведь не столь за канатным станком сидят, сколь вокруг шатаются. Кабы впрямь были мастера — меньше бы за нашими девками ухлестывали. За мастера, коли случится грех, и отдать можно, только чтоб в церкви повенчался. Этот Семейко… Не по нраву он мне! Береги своих девок!

— Да не в сундук же мне их запирать… — печально ответила Авдотья.

— А вот что — давай, как дневной урок выполним, останемся, подкараулим этого Семейка и скажем так: девка-де не безродная, коли не отстанет — родню позовем, от тебя, немчина приблудного, мокрое место останется.

— Думаешь, поймет?

— Может, и поймет.

Вот чего Авдотье ко всем бедам недоставало — так это чтобы Василиса показалась с плодом. Она поговорила с Аннушкой, та божилась, что сестра девства не нарушила, но Авдотью это не успокоило. Впервые она вспомнила добрым словом Ивана Андреича: тот знал, как девок смирять, и никакой воли им не давал.

Ничего лучше, чем затея Жданы, Авдотья предложить не могла.

Августовским вечером, когда бабы пошли прочь с канатного двора, Авдотья велела дочкам идти домой вместе с Домной-Чернавой — ей-де нужно с Насоном Сергеичем потолковать. Спрятавшись со Жданой за углом амбара, где лежала подсушенная конопля, Авдотья чутко прислушивалась к голосам. Мастера-канатчики тоже закончили дневной урок, вышли во двор и развлекались богомерзким занятием — курили вонючую траву, выпуская из глиняных трубок дым. Понять, о чем толкуют, было невозможно. Семейко вместе с товарищами пошел к нарочно поставленным для англичан избам. Авдотья и Ждана уж думали — спать собрался, ан нет!

Молодцы вынесли на двор оружие — вроде сабель, но с прямыми клинками, в аршин с четвертью длиной. И они стали биться этими клинками, лихо наскакивая друг на дружку. Прочие хохотали и их подзуживали. Стало ясно — отбить Семейку от ватаги, чтобы вразумить, не удастся, вон он — зубы скалит да ржет, как жеребец стоялый.

Потом Насон Сергеевич, ругаясь непотребно (все одно не поймут!), загнал молодых буянов в избы, а сам постоял, прислушиваясь, да и пошел к воротам.

Ворота были заперты на ночь, но прях это не смущало — они знали узкую, но удобную щель за сараем с вымоченной коноплей. А вот то, что Насон Сергеевич на ночь глядя вздумал ворота отпирать, их смутило.

Сторожа Митрича, что обходил канатный двор с трещоткой, Насон Сергеевич прогнал и не велел псов выпускать, пока сам не скажет.

— Пойдет отселе, — прошептала Ждана. — Видишь, не вышло.

— А пойдем, — согласилась Авдотья, и вдруг сердце как забьется! От внезапного волнения голове кругом пошла и ноги подкосились.

— Ахти мне… — едва выговорила она. — Батюшки мои… дай сяду…

И опустилась прямо на землю.

— Да что это с тобой? — удивилась Ждана. — Вставай, чего расселась? И бежим.

— Жданушка, не могу… Дай посижу малость…

— Да ты не в тягостях ли?

— От кого?! — сразу возмутилась Авдотья. — От Духа Святого? Видишь же — кроме дома для прядильни нашей света белого не вижу… Ох, сердчишко-то как колотится…

— Водицы принести?

Бочонок с водой стоял у входа в избу, где пряли, и к нему был подвешен ковшик.

— Ох, принеси…

Ждана бесшумно понеслась прочь. Авдотья, собравшись с силами, встала на коленки — и опять сердце подало тайный знак. Кое-как поднявшись, она качнулась вперед, назад, утвердилась на ногах и, плохо понимая, что делает, пошла к воротам. Хорошо — могла придерживаться за стену сарая.

Насон Сергеевич меж тем впустил на канатный двор троих конных. Двое спешились, один остался в седле.

— Я вас раньше ждал, — сказал Насон Сергеевич.

— Раньше — несподручно было. Сам понимаешь, ехали чуть ли не волчьими тропами.

Услышав этот голос, Авдотья чуть вдругорядь не села. Либо у нее уже рассудок помутился, либо в двадцати шагах от нее, держа в поводу коня, стоял Никита.

— Показать товар?

— Сперва расскажи.

Судя по всему, Никита тут был старшим, а Насон Сергеевич — подначальным.

— Молодцы хорошо доплыли и доехали. Я их смотрел — бойкие, смелые. С ними приехал и толмач. Я с каждым переговорил. Всем довелось повоевать, кому с гишпанцами, кому на море с голландцами. Каждому можно дать под начало людей. Тут они отдыхают да с дороги отъедаются.

— Со двора не бегают?

— Не бегают. Я внушил: все должны знать, что они — мастера, приехали плести канаты. У воеводы нашего, знаешь, всюду могут свои людишки оказаться. Ну, они в канатной мастерской тоже сидят. Двое умеют плести, я их к делу приставил. Скоро ли их заберешь?

— Пусть еще малость тут побудут. Когда заберу — буду сам знать через два, через три дня. Еще не ведаю, сколько тут денег для нас купцы собрали.

— Денег молодцы привезли. Их старший мне не отдал, где-то тут спрятал, сказал — мне про то знать незачем, — обиженно сообщил Насон Сергеевич.

— Потом устроишь мне встречу с их старшим. У него и письма должны быть.

— Про то он мне ничего не сказал.

— А другой товар?

— Привезли и поздно вечером на двор доставили.

— Хорош ли?

— Нешто я в нем разбираюсь? С виду вроде поменее тех, что у нас в Насон-городе на стенах расставлены. Их старший сказал — сняли с кораблей. И что они — чуть ли не те самые, из которых по гишпанцам палили. Там было знатное морское сражение.

— А как везли?

— Обложив соломой и замотав в рогожу. Сами на руках снесли на берег. Ухитрились. И сами в насад занесли. А ведь тяжеленные!

— И где спрятали?

— Там, где никто не сыщет — там только тогда все разгребают, когда уж нужно грузить на подводы и везти к пристани. А до того — нет, и чужой туда носу не сунет.

Авдотья слушала, затаив дыхание.

Это был Никита — точно он, но голос был голосом воеводы: четкий, даже отрывистый, требующий точных ответов и прямого повиновения. Таким она любимого еще не знала. И дивным образом в душе проснулась гордость: вон он каков!

— Когда изволишь с их старшим встретиться? — спросил Насон Сергеевич.

— Устрой так, чтобы завтра в это же время были их старший и толмач. Сейчас не беспокой. И еще — устрой так, чтобы мы могли говорить в избе, чтобы свечка была.

— Устрою.

— Коли так — прощай, завтра увидимся.

— Прощай и ты. Митрич! Затворяй ворота!

Насон Сергеевич пошел прочь — он жил тут же, деля одну избу с двумя другими надсмотрщиками.

У Авдотьи было несколько мгновений, чтобы принять решение и кинуться наперерез всадникам.

— Никитушка!..

— Ты?..

Никита собирался сесть в седло, но даже ногу задрать не успел.

— Молодцы, езжайте без меня, — приказал он. — И Лебедя моего уводите. Я потом сам приду.

Схватив Авдотью за руку, Никита быстро отвел ее подальше от ворот, к сараю, и лишь там обнял.

— Никитушка, мой-то ирод помер!

— Знаю! Сказали добрые люди. А как тебя искать…

Продолжать он не стал.

Они целовались самозабвенно.

— Авдотья! Несмеяна! — зазвенел Жданин голосок. — Да куда ж ты подевалась? Убежала, что ли? Авдотья! Да где ж ты, кикимора болотная?

Ответом был собачий лай — Митрич спустил с цепи кобелей.

Ждана пустилась наутек и, судя по всему, благополучно ушла через известную всем пряхам щель за сараем.

— Где тут можно спрятаться? — спросил Никита.

— Идем…

Авдотья привела его в амбар, где хранились до отправки в Холмогоры и далее бухты каната, в каждой чуть ли не полсотни сажен. Они, похожие на толстенькие приземистые бочата, были составлены в несколько ярусов. Часть канатов, изготовленных за зиму, уже была сдана английским купцам и отправлена в путь, часть дожидалась своего срока, и надсмотрщики вместе с мужиками, трудившимися на канатном дворе, недавно переставляли бухты, высвобождая те, что вскоре могут потребоваться. Авдотья знала об этом, потому что Насон Сергеевич, вроде бы не имевший к продаже товара отношения, вечером заходил в амбар и ругался — все было сделано не к месту и не так.

— Псы сюда не сунутся? — спросил Никита.

— Сейчас дверь закроем и подопрем.

Больше они ни слова не сказали — и так все было ясно.

Авдотья сперва смертельно боялась не угодить любимому. Законному супругу угождать было незачем — ему и так ладно. А из разговоров тонкопрях она узнала много такого, что сперва краснела, словно девка на выданье. Признаваться в своем невежестве ей, матери почти взрослых дочерей, было стыдно. Не сразу поняла она смысл вольной шутки: «Грех — когда ноги вверх, а опустил — так и Бог простил». Когда дошло — долго думала, как же во время этакого баловства прикрыть голые ноги; получалось, что никак.

Но Никита настолько желал близости, что Авдотья полностью ему доверилась — и не пожалела о том.

Она знала от подруг, что такое бывает. И вот теперь поняла, как это — когда с любимым.

Канатные бухты под ними поскрипывали и шевелились. Малость придя в себя, Авдотья захотела их поправить, чтобы не свалиться вдвоем на пол. Рука наткнулась на что-то холодное, железное, толстое, с гладкими боками. Оно было спрятано под канатами. Разбираться, что это за диво, Авдотья не стала. Важнее всего в мире был сейчас Никита. А толстая железная труба могла и подождать…

Глава 19

Боевая ночь

— Прямо хоть с неба на этот двор падай, — сказал Чекмай. — Я там давно околачиваюсь — тын высоченный, ворота — разве что пороховой заряд под них заложить. А пробиться туда, к этому подлому купчине, надобно — пока он деньги Вострому не отдал да они вместе их тратить не начали.

Это Чекмай знал доподлинно — вологодских кузнецов еще не обрадовали огромными заказами. Сколько-то оружия пришло из Англии, но оно для английских ратных людей и для тех, кто умеет обращаться не только с пищалью, но и с аркебузой. А простому мужику, что пошел в ополчение, нужны сабля да копейце. Простой мужик чуть не с малолетства обучен стоять в стенке и разом с товарищами наносить удар: в стенке это удар кулаком, в бою — копьем.

Гаврюшка смотрел Чекмаю в рот с восторгом: все, чего он желал, это служить под началом у Чекмая.

А Иван Андреич, послушав и покряхтев, сказал:

— Ловушка надобна.

— Какая?

— Вот вы, нынешние, горазды кулаками махать, а ловушки ставить не обучены, — высокомерно сказал старый подьячий. — А нам доводилось.

— Как же на него, на черта брюхатого, ловушку ставить? — спросил Глеб. — Волчью яму разве копать?..

Деревнин повернулся к нему, хмыкнул и сказал:

— Ты только по дереву малевать горазд?

— По простым доскам, по кипарисовым, а что?

Тогда Деревнин повернулся к внуку.

— Можешь его рожу размалевать? Да так, чтобы не навеки? Чтобы потом смыть? Придумаешь?

— Я не баба! — возмутился Гаврюшка и услышал строгое дедовское «Цыц!»

— Подрывать ворота не придется, они сами отворятся, — сказал тогда Иван Андреич. — Но тут уж — не зевай! Как только будет щель с палец — так туда и ломись всей силой!

Чекмай видел — старику очень хочется показать, что его старая выучка посильнее Чекмаевых затей будет.

— Иван Андреич, не томи, говори, что на уме, — попросил он. — Сами, вишь, додуматься не можем. И при чем тут Гаврюшкина рожа — в толк не возьму.

— А при том, что человек — глуп! — Деревнин воздел вверх перст. — И чем здоровее детина, чем в плечищах шире, тем он дурее.

Плечистый Чекмай предпочел не заметить намека — и правильно сделал.

— Внучек мой — можно сказать, выходец с того света, и за то тебе низкий поклон. А надо, чтобы он вдругорядь из Вологды выкарабкался. Я с ним об этом деле толковал — по всему выходит, что в прорубь его сунул певчий Матюшка. Вот Матюшка и отворит нам анисимовские ворота.

Чекмай с любопытством посмотрел на старого подьячего.

— Ин ладно, будь по-твоему. Ставь свою ловушку. Когда ты ее наладишь?

— Хоть следующей ночью. Вот те крест, — Деревнин перекрестился. — Мы такое, бывало, проделывали — способ старый, ни разу не подводил.

— Нет, следующей — рановато. Глебу с Ульянушкой нужно собраться в дорогу, увязать свое добро в узлы и перебраться в Рощенье — чтобы ночью по мосту с узлами не носиться. Митька, и ты тоже переберешься со своими деревяшками. После такого их в Вологде оставлять нельзя. Воевода не потерпит, чтобы у него под боком дворы приступом брали, начнется розыск.

— Жаль, — сказала Ульянушка. — Только-только обжились на этом месте…

— Не горюй, вас с Настасьей мы отправим в Мугреево, к княгине и к моей матушке. Там вы будете под охраной. И не в закопченной избе жить будете, а в горнице с настоящей печкой. Митя, тебе там тоже место найдется.

— А Глеб? — спросила Ульянушка.

— И ему места хватит, коли решит там остаться.

Ульянушка с тревогой взглянула на мужа.

— Там же Ивана Андреича приютят вместе с Гаврюшкой.

— Не поеду ни в какое Мугреево! — тут же взвился Гаврюшка.

— А куда? В Новгород, что ли?

— В Новгород, со всеми!

— Рано тебе еще в ратники, — сказал Чекмай. — А вот защищать Мугреево, коли туда сунется казачья шайка, ты годишься. Там тебя научат из пищали палить… Ну, что нос повесил?..

— Я со всеми хочу. Мне уж четырнадцать, — сердито ответил Гаврюшка. — И что, плохо я себя на Севере показал? Вот и дедушка доволен! А он хвалить горазд лишь в один день — на святого Касьяна.

Касьяновы именины случались раз в четыре года, и Деревнин за этот ехидный намек погрозил внуку пальцем.

— Потом об этом потолкуем.

И Чекмай наотрез отказался говорить о Гаврюшкином желании стать ратником новгородского ополчения, Гаврюшка же решил для себя: нужно еще раз делом доказать свою пригодность. А дело — вот оно, внезапное нападение на анисимовский двор.

После всенощной Деревнин, Гаврюшка и любознательный Митька подошли к Успенскому храму. При них были на всякий случай трое молодцов-новгородцев. Чекмай велел им взять с собой веревки — если вдруг ловушка Деревнина не сработает, так попросту пленить певчего-убийцу. Митька тащил ведерко с водой. Гаврюшка же кутал размалеванное Глебом лицо в грязный рушник, хотя было уже довольно темно.

Матвей, исполнив свои обязанности певчего, отправился домой. Его изба была за стенами Насон-города, ближе к Верхнему посаду.

Маленький отряд обогнал Матвея, и в самый последний миг Митька выплеснул на Гаврюшку все ведро, один из новгородцев дал ему в руку зажженную свечу, а дед подтолкнул его в спину: ступай, мол, телепень, чего встал?

Матвей увидел перед собой парнишку, которого собственноручно утопил в проруби. С утопленника стекала вода, мокрые волосы облепили зеленовато-синеватое лицо (Глеб не имел дела с покойниками, пролежавшими на дне полгода, доверился воображению и тем правилам, по которым иконописец должен изображать бесов).

Свеча освещала это страшное лицо именно так, как надо: явление невинно убиенного с заупокойной свечой было прекрасным изобретением старого подьячего.

— Здравствуй, дяденька Матвей, — хрипло сказал Гаврюшка. — А я ведь живой — вон, потрогай…

Более ничего говорить не пришлось — Матвей заорал и пустился наутек. За ним побежали молодцы, покрикивая: а вот кого в пекло, а вот кого на сковородку!

Гаврюшка и Иван Андреич остались стоять: подьячий уже не мог бегать, да и почти не видел перед собой дорогу, а Гаврюшке совесть не дала бросить деда. Митька тоже убежал — он нужен был Чекмаю в анисимовском доме.

— Ох, жаль, не увижу, как они приступом купецкий двор брать станут, — сказал Гаврюшка. — Давай пойдем туда, дедушка! Неужто тебе не любопытно?

Ему страх как хотелось совершить подвиг — отвести от Чекмая удар бердыша или дубины. Пусть видит — вот кому место в ополчании.

— Ничего, будут еще у тебя и приступы, и пальба, и кровопролитие, — утешил дед. — Время такое — нескоро людишки угомонятся. А сейчас, как сговаривались, пойдем в Рощенье. Там тебя мать ждет, уже всем святым молится. И оттуда все вместе — в дорогу.

— Но ведь наше ополчение скоро возьмет Москву?

— Возьмет. А казаки разбегутся, будут гулять шайками, будут до последнего за свою вольность держаться. Он них, чего доброго, поболее хлопот будет, чем от поляков… Успеешь еще навоеваться.

И дед, с непривычной для него самого нежностью, стал оттирать мокрым рушником лицо внука от Глебовых красок.

Глеб в это время был в засаде у анисимовских ворот. При нем была Ульянушка. Она, как полагается женщине, живущей в бунташное время, умела перевязывать раны и взяла с собой десятка два смотанных полос холста.

Говорить мужу, чтобы поберег себя, она не стала — Глеб был возбужден и за бабьи причитания мог и обругать. Вместо того она тихонько подошла к Чекмаю.

— Ты, дедушка, за моим-то присмотри… Он горяч…

— Знаю.

Чекмай, как и новгородцы, был в шлеме, но без кафтана — кафтан ему заменял кольчужный юшман по колено и с рукавами по локоть, весил он чуть ли не пуд; руки от кисти до локтя прикрывали наручи. Но Чекмай превосходно себя чувствовал в этом доспехе. Свою кольчугу, которая не раз выручала в странствиях, он отдал Глебу.

Издали донеслись крики.

— Ага, гонят зверя! — пробормотал Чекмай. — Молодцы, быть наготове. Бить тупым концом, лишнего шума не подымать. Вася, Ахмед, вы мне за Митьку головой отвечаете. Данилко, гляди, не зазевайся. Глеб, будь при мне слева, прикрывай.

На самом деле Чекмай сомневался, что иконописец будет такой уж незаменимой защитой. Но он хотел показать самолюбивому Глебу, насколько ценит его воинское мастерство.

Обезумевший от ужаса Матвей подбежал к воротам и стал зычно проситься на двор.

— Пустите, бога ради! Я это, Матюшка от Успенья! Пустите! За мной бесы гонятся! Пустите!

При этом он колотил кулаком в ворота.

Сторожа узнали голос, поспешили на помощь. Анисимов велел пускать Матвея в любое время — им и на ум не пришло усомниться.

Когда калитка, что рядом с воротами, отворилась, быстрый и ловкий Данилко чуть ли не одним прыжком оказался возле нее и схватил Матвея за ноги. Тот упал — верхняя часть тулова уже во дворе, нижняя на улице. Сторожа, ничего не поняв, попытались его втянуть. А когда поняли — было поздно.

Новгородцы вбегали во двор, били тех, кто мог им помешать, тупым концом копья, двух здоровенных кобелей попросту зарубили саблями.

— Где Митька?! Где этот обормот?! — кричал Чекмай, стоя на спине у распростертого Матвея.

— Тут я, Чекмаюшка, тут!

— Веди!

Митька единственный из всех бывал в доме Анисимова и знал расположение комнат. Доводилось ему играть в шахматы и в самой опочивальне купца, когда тот, прихворнув, маялся от безделья в постели.

Вася и Ахмед берегли Митьку, как велено, никого из дворни к нему близко не подпускали. А дворня, поняв, что настал конец света и Страшный суд, сперва воспротивилась новгородцам, потом, побитая, разбежалась.

Артемий Кузьмич услышал шум. Он как раз сидел в опочивальне со своим верным Андрюшей, они попивали заморское вино романею из серебряных кубков и толковали об Андрюшиной семейной жизни. Жена, которую сосватал помощнику Анисимов, оказалась болезненна, первое дитя носила тяжело, да и то еще не беда, а другая беда — она мужа столь крепко полюбила, что ревновала к каждой бабе, что мимо ворот по улице пробежит. Андрюша же, живя прежде у Анисимова, всегда умел сговориться с податливой сенной девкой за перстенек да за кусок тонкого холста на рубаху. И быть под надзором жены ему не больно нравилось.

Но он все понимал. Благодарные Гречишниковы, отгуляв свадьбу сестрицы, немало пожертвовали на будущее ополчение.

На небольшом столике у постели стояло блюдо с заедками, которое всегда должно быть полно, без того Анисимов и спать не ложился, да стоял высокий кувшин с мушкателем. И Артемий Кузьмич, утешая Андрюшу, обещал прислать ему бочонок точно такого мушкателя, что недавно привезли в Архангельский острог.

Кувшин же был не простой, а из огромной белой раковины, невесть из какого моря, оправленной в серебро. По раковине извивался серебряный дракон величиной с ужа. Этой диковинкой однажды поклонился Анисимову кто-то из приятелей Джона Меррика ради выгодной сделки.

Анисимов гладил кувшин по белому боку, словно наслаждаясь этой лаской.

— А что, Андрюша, знатная вещица? — спросил он.

— Знатная. Даже подумать жутко, какова ей цена.

— А захочу — гряну об пол, да еще и растопчу. Понял, что значит истинное богатство?

— Как не понять. Да ведь жалко же…

— А мое! Захочу — нищему на паперти отдам, захочу — в Вологду выброшу. Мое!.. Да что там такое стряслось? — недовольно спросил Артемий Кузьмич. — Поди-ка, глянь.

Андрюша отворил дверь — и тут же схлопотал удар в челюсть. А рука у Чекмая была тяжелая.

— Ну, здравствуй, купчина Анисимов, — сказал Чекмай. — Наконец-то встретились. Не дергайся, стой смирно, не то пожалеешь. А ты, холуй, лежи и не двигайся.

Следом за Чекмаем вошел Глеб, очень гордый тем, что все время был при друге и прикрывал его от нападения слева. А за Глебом — Митька. Еще несколько человек осталось за дверью.

— Ты кто таков?! — возмутился Анисимов.

— Я погибель твоя, — преспокойно отвечал Чекмай. — Заходите, молодцы. Вот глядите — изменник во всей красе, Иуда Искариот новоявленный, тот за тридцать сребреников Христа продал, этот за торговлю с англичанами — все Московское царство.

И Артемий Кузьмич понял — доподлинно пришла погибель.

— Коли окажется, что ты свою жену загубил, своей рукой порешу, — невозмутимо продолжал Чекмай. — Эй ты, холуй, башку-то дурную подними да укажи, как пройти в хозяйкин терем.

— Андрейка, не смей! — крикнул Анисимов.

— Вася, приласкай, — велел Чекмай.

Для таких случаев Вася имел при себе нагайку. И он, наклонившись, поднес ее к носу Андрюши:

— Чуешь, чем пахнет?

— Чую…

— Веди!

— Глеб Иваныч, ступай с Васей, да возьмите с собой ну хоть Ерофея. Мало ли — дверь выломать… Ты, Митя, ступай, приведи сюда Ульяну. Ей сподручнее с бабами толковать. Вставай, холуй, делай, что велено. Мной велено, не этим подлецом, — распорядился Чекмай. — Он тебе больше не указ.

Андрюша поднялся и, глядя в пол, развел руками: мол, не обессудь, хозяин, эта силища сильнее твоей.

— Убью, — тихо сказал на это Артемий Кузьмич.

— Не успеешь, — ответил ему Чекмай. — Ступайте, молодцы, и женку нашего Иудушки хоть на руках принесите — коли она еще жива. А я с ним потолкую.

Они остались в опочивальне вдвоем.

— Ну, Иуда, для начала я тебя обрадую. Послание от московских бояр и князей — у меня за пазухой. Настоящее послание, а не тот список, что ты в Англию отправил, решив, что для них и такого довольно, кто там разбираться станет…

— Сука! Да чтоб те…

— Молчи. Я горяч, неровен час — и твои зубы по всей комнате брызнут. Как оно ко мне попало, ты, поди, уже догадался. Велик Господь, так управил, что оно в нужные руки угодило.

— Знал бы…

— Кабы знал, ты бы ту Настасью со двора телешом согнал, и с дочками вместе. А ты, вишь, доброхот, позволил ей имущества ее с собой взять. Теперь видишь, что на все — Божья воля? Читал я, стало быть, послание и диву давался — это ж как унизиться нужно? Неведомо какому королю писать: и в том мы, твои верные холопы, тебе присягаем. Холопы! И оружия просят, и кораблей, чтобы рать им, верным холопам, прислал — такову, чтобы с Севера двинуть сто тысяч человек на Москву… Все расписали, воеводы теремные! Неудивительно, что ты послание себе оставил — всякое может случиться, а это — оружие. Или же товар, который в Москве можно будет дорого продать. По почерку нетрудно узнать, кто из дьяков писал, а то и кто из бояр. Печати-то на послании неподдельные… Даже коли на Ивановской безместного подьячего выловили да ему продиктовали — есть умные приказные, докопаются, а коли им подсказать — ну, сам разумеешь. А далее — размотать клубочек.

— Толку тебе от того дурацкого письма ни на грош, — ответил, успев немного опомниться, Анисимов.

— А коли дурацкое — что ж ты из-за него двух человек велел порешить? Молчишь, Артемий Кузьмич? То-то… Мне виднее, какой от него толк. А тебе скажу новость, которую доставили верные люди из Нижнего. Ты, поди, знаешь, что они посылали к князю Пожарскому, просили стать во главе ополчения, а князь отвечал отказом. Он и архимандриту Феодосию отказал. Знаешь — по глазам вижу. Но отправился к нему не архимандрит, не старец, что двадцать лет в затворе просидел, не князь, и даже не именитый купец Строганов. Отправился к нему мясник Кузьма Захарьев-Сухоруков. Да, простой мясник, хозяин мясной лавки. Ты бы его, поди, и на порог не пустил… В ноги не падал, Христом-Богом не заклинал. А именно ему сказал князь: будь по-твоему, стану у новгородской рати воеводой. И сейчас, когда мы с тобой лясы точим, он, статочно, уже въезжает в Нижний Новгород, коли еще не въехал. А ты сам знаешь, что значит имя Пожарского.

Анисимов промолчал.

— Проиграл ты, Артемий Кузьмич. Денег на свое ополчение собрал изрядно, из Англии тебе и оружие, и пушки, и ратных людей прислали, да мы тебя опередили. К нам люди пойдут, не к тебе. А когда наша рать — не твоя, а наша! — возьмет Москву и выгонит к чертовой бабушке панов, тогда те князья и бояре, что английского короля к нам на царство звали, оправдываться начнут. Как думаешь — кого они во всей этой затее виноватым сделают? Вот то-то… Джон Меррик не пострадает, и прочие английские купцы не пострадают — они не наших царей подданные. А тебе достанется — сколько у всех грехов накопилось, за то ты один ответчик. Уж об этом я позабочусь.

— Кто ты таков? — уже малость растеряв спесь, спросил Анисимов.

— Прозванье мне — Чекмай. В чинах я невеликих, служу своему воеводе.

— Чем служишь?

— Чем надо — тем и служу. В бой с ним вместе ходил. Когда он велел узнать, что за странные дела в Вологде творятся, — я приехал и узнал. Как видишь, во всем разобрался. Вот еще с тобой договорюсь — и вернусь к моему воеводе. Сейчас в Новгороде такие люди, как я, нужны.

— Не о чем нам договариваться, — буркнул купец.

— Поторговаться хочешь? Не выйдет. Коли не договоримся — я тебя самого в Новгород отвезу. Буду за деньги, как обезьяну заморскую, показывать: вот-де Иуда, глядите, люди добрые, да кидайте в клетку полушки — ему на пропитание! Сомневаешься?

Анисимов внимательно посмотрел на Чекмая и понял: с этого станется… И в клетку посадит, и табличку «Иуда» своими руками изготовит. После чего никакие деньги не помогут от грязи отмыться.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Не я хочу — а рать, что начнет собираться в Новгороде. Хочет она те деньги, что собрали для тебя купцы на твое ополчение. Они где-то здесь спрятаны.

— Больно жирен кус, подавишься! — крикнул Артемий Кузьмич.

— Орать-то зачем? Я с тобой тихо, смиренно говорю, и ты так же отвечай. Коли не деньги — другое сокровище увезу. Сам ведаешь, какое.

Говоря это, Чекмай очень внимательно следил за лицом Анисимова. Коли тот в злобе убил Ефимью — должен себя выдать. Но купец сперва не понял, потом до него дошло — и он впал в ярость, полез на Чекмая с кулаками.

— Не дам, лучше сам удавлю!

— Слава те господи, жива… Ну так в остатний раз предлагаю — ваша вологодская кубышка за послание к английскому королю. А баба твоя пусть сама решает, как ей быть. Захочет — с тобой останется. Не захочет — дам людей, чтобы проводили ее к родне. Как знаешь, так с ней и разбирайся. Что молчишь? Деньги, что тебе московское, вологодское и английское купечество принесло, где-то тут до поры спрятаны. Доставай.

По лицу Артемия Кузьмича было видно: борются в его душе бесы. И деньги отдавать неохота, и послание, что попало в руки Чекмаю, заполучить охота, и жену-красавицу сберечь для себя охота…

— Забирай дуру, — вдруг сказал он. — А денег не дам — вот те шиш!

— Стало быть, послание иудино у меня остается?

— Послание за мою дуру отдашь… — Анисимов замолчал, прислушиваясь.

— А вот как раз ее и ведут! — воскликнул Чекмай.

Но Ефимью не вели — ее здоровенный детина Ерофей нес на руках. Следом шла Ульянушка, за Ульянушкой — Глеб, который вел немолодую, очень богато одетую женщину, заломив ей руку за спину. Ее подталкивал новгородец Вася, а уж за Васей шли сенная девка и Митька.

— Что это? — спросил Чекмай.

— Он ее голодом морил, в подклете держал на хлебе и воде, — ответила Ульянушка. — Вот эта сука за ней ходила, лишнего глотка не давала. Дай бог здоровья Глаше — она шепнула, где искать.

— Да как же иначе, коли она от меня сбежать хотела?! — возмутился Артемий Кузьмич. — От меня, от своего венчанного мужа?

— Посади ее на кровать, — приказала Ерофею Ульянушка. — Глашенька, беги на поварню, возьми с собой Васю. Молока принесите! Похлебки какой ни на есть. После поста и сухоядения сразу отъедаться нельзя — в Светлую седмицу мало ли народа от обжорства брюхом мается, а иные и помирают.

Ефимья была чуть жива и плохо соображала, где находится и что за люди вытащили ее из подклета. Прежняя победоносная краса поблекла, лицо осунулось, косы были кое-как запиханы в волосник. Была на ней одна рубаха — и не кисейная, как она привыкла, а из грубого серого холста.

— Глашу мы с собой заберем, — сказал Глеб. — Тут ей жизни не будет.

— Заберем, — согласился Чекмай, подошел к кровати, чуть наклонился к Ефимье. — А ты, голубушка, не бойся. Все дурное кончилось. Наживешь еще и румянец, и дородство…

Ефимья подняла на него глаза — и вдруг протянула руки, обняла за шею.

— Все ради тебя… — прошептала она. — К тебе убежать хотела… А ты, вишь, сам за мной пришел…

— Ты!.. Ты, сволочь! Ты ее огулял! Ты!..

Анисимов с кулаками пошел на Чекмая, но был отброшен огромной лапищей Ерофея.

— Ни сном ни духом, — отвечал Чекмай. — Я твою бабу впервые вижу.

— Нет-нет… не впервые… — возразила Ефимья.

Ульянушка села рядом с ней.

— Помолчи, побереги силы. Сейчас покормим. Тебе полегчает. А ты, Чекмаюшка, вели посадить этого брюхатого ирода в подклет! На хлеб и воду! Ему полезно будет!

— Жена права, — подтвердил Глеб.

— Слышишь? — спросил Чекмай Анисимова, осторожно высвобождаясь из объятия. — А ведь они дело говорят.

— Ты, сукин сын, ты… — твердил Артемий Кузьмич. — Ты!..

— Он, — подтвердила Акулина. — Ты мне верить не желал! А он — вот он!

— Совсем умом тронулся, — даже с сожалением произнес Чекмай. — Артемий Кузьмич, угомонись. И доставай свою кубышку. Без денег мы отсюда не уйдем.

— Деньги тебе? Шиш тебе!

— Под кроватью, под половицей, — сказала вдруг Ефимья. — Там все…

— Дура! — закричала Акулина. — Дурища!..

Кабы не тот крик, заставивший всех повернуться к Акулине, может, дело бы кончилось добром. Анисимов покочевряжился — да и отдал бы деньги, получив взамен послание. Но он, вдруг поверив, будто Чекмай обольстил жену, уже плохо соображал. Жена стала главным врагом, прочие мысли в голове сбились в невнятный ком и примолкли, громко звучала лишь эта.

И ее нельзя было отдавать никому.

Внезапно извернувшись, Артемий Кузьмич схватил драгоценный кувшин и с размаху ударил Ефимью по голове. Угодил прямо в висок. Она даже не смогла поднять руки, чтобы ладонями отвести удар, а тихо ахнула и повалилась сперва на постель, а потом — сползла на пол.

Анисимова схватили, но было уже поздно.

Ульянушка опустилась на колени, взяла Ефимью за плечи, нагнулась, прислушиваясь, нет ли дыхания, слушала долго — и вдруг громко разрыдалась.

С другой стороны подошла Акулина.

— Дитятко мое хоженое… — тихо сказала она, глядя в мертвое лицо. — Я ли тебе добра не желала…

Ульянушка отшатнулась от нее.

— За такое добро тебя пристрелить мало, — еле выговорила она сквозь слезы.

— Ерофей, Митя, держите ирода, — велел Чекмай. — Глеб, глянь-ка, что там, под кроватью. Потыкай ножом во все щели. Глядишь, половица подымется.

— Есть! — вскоре отозвался из-под кровати Глеб.

Артемий Кузьмич рванулся было спасать деньги — его удержали.

Чекмай кликнул молодцов, и вскоре Глеб стал передавать из-под кровати кошели и кисы, набитые монетами. Они потекли — из рук в руки, через переходы к крыльцу.

— Хороша добыча! — сказал Ерофей. — Сколько же тут?

— Думаю, не менее пятидесяти тысяч рублей, — ответил Чекмай. — Вместе с теми, что на канатном дворе, да с теми, что соберет Кузьма, — на то, чтобы поднять рать, хватит. Остальное, как Кузьма обещал, дадут новгородские купцы и богатые солевары.

— Все! — сказал Глеб.

— Тогда вылезай да Ульянушку уводи. Эй, кто там, Данилко? Поди, сыщи хоть кого из дворни, пусть притащат доски, топор и гвозди.

И, пока все это не сыскалось, Чекмай стоял посреди опочивальни и молча глядел на Артемия Кузьмича.

А тот — глядел на мертвую жену.

Заморский кувшин остался цел, и Анисимов не выпускал его из руки, даже сам не понимая, что сжимает узкое горлышко.

Настал миг, когда они остались в комнате втроем — Чекмай, Анисимов и Акулина.

Акулина попыталась было выскочить, но Чекмай поймал ее за руку и так отшвырнул — она ударилась об стенку и села на пол. Тогда Чекмай достал из-за пазухи злосчастное послание и уронил его на пол.

— Я обещал — получай.

Он шагнул к Ефимье и сказал с горечью:

— Прости, Христа ради.

После чего Чекмай быстро вышел из опочивальни и приказал Ерофею как самому сильному:

— Заколачивай.

Дверь забили досками и пошли прочь.

— Дворня прибежит и выпустит его, он и проголодаться не успеет! — сердито предрек Глеб.

— Дворня еще сколько-то будет прятаться по углам, а потом, насколько я знаю род человеческий, примется растаскивать хозяйское добро, — ответил Чекмай. — Потом все на нас свалят. Добра тут много, надолго хватит. А эти — пусть посидят взаперти. Им это будет весьма полезно…

Подумал и добавил:

— И даже душеспасительно.

Когда новгородцы покинули анисимовский двор, Чекмай остался у ворот последним. Он заранее объяснил молодцам, что им нужно растаять в ночи, раствориться, как мед в горячей воде, когда сбитень готовят, и по двое, по трое, разными путями выйти к Покровскому храму Козлены. Для особого задания он оставил Ерофея, Васю, Ахмеда, Глеба с Ульянушкой и Митьку.

— Ваше дело — отнести деньги в Рощенье и там их охранять, — сказал он. — Когда справимся на канатном дворе — пришлю Данилка или Давыдка, и тогда вы с обеими подводами двинетесь к Козлене. Да чтоб тихо! Если девчонки будут пищать — хоть тряпками им рты затыкайте. Нам только шума и погони недоставало. Глеб, расскажи Деревнину, как все было. И пусть только старый черт посмеет сказать, что нынешние-де не чета прежним! Пусть только посмеет!

Глава 20

Любовь

Авдотья была счастлива.

Никита, сокол ясный, каждую ночь любил ее все жарче. И она вся горела. Пусть не на богато убранной постели, на нежнейших перинах, пусть в сарае на канатах, укрытых рогожами, пусть! Счастью порой необходима острая приправа, та самая перчинка, которая будоражит душу.

Судьба щедро расплачивалась с Авдотьей за долгие скучные годы под властью нелюбимого мужа.

Она прибегала в одном волоснике, поверх него — не кика, а плат, который можно подстелить, на ногах — старые ичедыги, чтобы ходить бесшумно. Оставалось только скинуть распашницу. Однажды Никита попросил снять и рубаху, она застеснялась, он не настаивал, и Авдотья решила: когда удастся поселиться вместе, когда можно будет вместе и в мыльню ходить, она рубаху непременно снимет.

— Погоди малость, я увезу тебя отсюда, — говорил ей Никита. — А повенчаемся уж на Москве. Я свою постылую уговорю постриг принять, вклад за нее в обитель дам хороший. И будешь ты моей венчанной женой. Вся родня тебя примет. Пусть попробуют не принять.

— Никитушка, я тебе сынов нарожаю! Я — сильная, крепкая, еще пятерых или шестерых могу выносить!

— А дочку?

— И дочку! Будет мне после сынов утеха! Да и тебе. Доченьки — они забавные, они ангелочки.

— А парнишки?

— И парнишки — ангелочки, пока три года не стукнет.

Душой Авдотья уже была в высоком тереме, красивая, нарядная, у ног ее играли на полу дети, в колыбели спал розовощекий младенец, рядом сидел Никитушка и смотрел ей в очи. Чего ж еще нужно?

— Свет мой, что это? — спросил Никита. — Пожар, что ли? Орут там, где избы…

— Не приведи Господь!

Авдотья вскочила, выбежала за дверь и очень скоро вернулась.

— Никитушка, там люди ходят с факелами!

— Что за люди?! Сиди здесь, сейчас приду.

Он натянул на босые ноги сапоги, выбежал, и сразу же раздались выстрелы. Авдотья ахнула и едва не лишилась чувств. Выстрелов было не то пять, не то шесть, потом снова донеслись крики. Авдотья не знала, что и подумать, но Никита велел тут сидеть — она и сидела.

Вернулся он не сразу.

— Беда, — сказал потерянным голосом. — Беда… Кто они — не понять, избу с нашими иноземцами осадили, те отстреливались, теперь переговоры ведут. Эти кричат, те кричат, ничего не понять… Господи, да что же это… Погоди…

Никита выглянул из сарая и сказал одно слово:

— Бежим!

— Тут, может, отсидимся?

— Так они сюда и идут. С факелами. Ну?!.

Он за руку вытащил полуодетую босую Авдотью, и они встали за углом сарая. Скрыться удалось вовремя.

— Вот тут, тут пушки спрятаны, — говорил знакомый голос. Авдотья опознала Насона Сергеича.

— Батюшки, там же моя распашница осталась, — прошептала она.

— Да и мой кафтанишко… Нишкни…

Насона Сергеича сопровождали молодцы с факелами. Они вошли в сарай, один остался у дверей.

— Как же выбираться отсюда? — спросил Никита.

— Я знаю — как!

Авдотья имела в виду ту дыру в тыне, через которую сама сюда приходила поздно вечером, убедившись, что дочки и Степановна спят.

— Ого! Да тут кто-то греховодничал! — донеслось из сарая. — Прямо на пушках! Видать, сильно промеж ног свербело!

— Далеко убежать не могли!

— Глянь, глянь — бабьи ичедыги! Босая ушла!

— Данилко, беги за Ерофеем, без него не справимся!

— Насон Сергеич, сколько в хозяйстве подвод?

— А греховодников изловить?!

— Нет, без Ерофея не управимся…

— А как думаешь, насколько такая пушка бьет? Сажен, поди, на сто?

— На полтораста!

— Поболее! Коли судовая пушка — может, поди, и на полверсты ударить!

Теперь уж Авдотья тащила Никиту за руку. Сама она с трудом протискивалась через щель, Никита — чуть вовсе не застрял, но они выбрались с канатного двора и поспешили вниз, к реке.

— Беда, беда, — повторял Никита. — Нужно бежать к Анисимову…

— Вон, вон они! — закричали сверху. — Держи греховодников!

Было уже не до Анисимова. Никита и Авдотья подошли к самой воде. К мосткам была привязана старая лодка.

— Полезай, — приказал Никита и разулся.

— А ты?

— А я — вплавь. Ну? Живо!

Он закинул в лодку сапоги, помог залезть Авдотье, сам вошел в воду и вытолкал лодку на глубину. Тогда он поплыл, толкая ее перед собой. Авдотья сжалась в комочек и молчала. Ей было страшно.

Течением лодку уволокло довольно далеко, в необжитые места. Потом она застряла в камышах. С немалым трудом Никита и Авдотья выбрались на берег.

— Где это мы? — спросил Никита.

— Не знаю, Никитушка…

— Нужно бы как-то обсушиться…

— Я рубаху сниму, ты разденешься и оботрешься. Ночи уже холодные, сидеть мокрому — нехорошо.

Было не до стыда. Никита снял рубаху и порты, и Авдотья их выкрутила чуть ли не насухо. Потом она скинула свою рубаху и, как жена мужа в мыльне, вытерла Никиту.

Они прижались друг к другу. Оба, стоя на ветру, чувствовали одно: у Авдотьи в целом мире есть только Никита, у Никиты в целом мире есть только Авдотья. Прочее почти не имеет значения. В эти мгновения не было той страсти, что в сарае канатного двора, было иное — полное и безупречное слияние душ. Имело ли значение, как выглядят тела? Если бы Авдотье кто сейчас припомнил ее былые страхи, она бы не сразу поняла, о чем речь.

— Я не брошу тебя. Я тебя увезу, — сказал Никита. — Мы уж не расстанемся. Что бы ни было…

— Не расстанемся, — повторила она.

— Рубаху надень. И пойдем к тебе.

— У меня — дочки, мамка…

— Плевать. Ты оденешься, соберешь, что нужно, я тебя подожду. И пойдем скорее к Анисимову. Нельзя же тебе идти по городу в одной рубахе. Может, он растолкует, что это за напасть.

Никита кое-как натянул на себя свою мокрую рубаху с портами, обулся, и они пошли — сперва берегом, потом поднялись повыше и набрели на дорогу — ту, по которой, как видно, скоро погонят скотину на пастбище.

Авдотья вскоре сообразила, куда ведет эта дорога, и привела Никиту к Домниной избе. Сама прокралась туда, ненароком разбудила Домну, та принялась ворчать, и Авдотья, кое-как в потемках вытащив из короба, что подвернулось под руку, подхватив в сенях свои сапожки, выбежала на двор.

— Кажись, мой крашенинный сарафан, — сказала она. — Сейчас накину. Плат… Рубаха! Пусть бабья, да ты уж как-нибудь подвяжи!

— Да, нам ведь только до анисимовского двора добежать. Двор в Широкой улице, это, поди, версты две. Я там кое-какое свое добро оставил. Идем, душа моя, идем!

Но, придя, они увидели страшноватую картину: через отворенную калитку дворовая девка пыталась вытащить довольно большой узел с добром. Из плохо завязанного узла свисал рукав богатой шубы.

Никита уже начал кое-что понимать. Он схватил девку за шиворот и потребовал отчета в хозяйском добре.

— Так нет же хозяина-то! — пискнула девка, вырвалась и убежала, бросив узел.

— Идем! — приказал Никита, и они вошли во двор, поднялись по красивой широкой лестнице в анисимовские покои.

Первое, что увидели в передней палате, — лежащего на полу Андрюшу. Его порядком поколотили, сам он встать не мог, и Никита с трудом усадил его на резную лавку.

— Что тут стряслось? — спросил он. — Говори внятно!

— Налетчики… — еле произнес анисимовский родственник.

Если бы Никита огляделся, то увидел бы на полу окровавленные зубы, которые выплюнул Андрюша.

— Что ты врешь?! Как могли сюда попасть налетчики? У вас же вечно ворота на запоре, сторожа бдят денно и нощно!

— Почем я знаю…

— Так это они тебя поколотили?

— Нет, наши… наши дворовые…

— Где Артемий Кузьмич?

— В опочивальне…

К счастью, Никита бывал в той опочивальне и знал, как туда пройти. Он взял за руку Авдотью, повел — и привел к намертво заколоченной двери.

— Это что еще за чертовщина? Стой тут, я сейчас разберусь…

Разбирательство у Никиты было простое и действенное — первому же попавшемуся дворовому человеку он без всяких предисловий брязнул в ухо, отнял у него нож-засапожник и, идя по анисимовским хоромам, прямо на ходу стал вооружаться, чем придется. Когда он появился на поварне, в правой руке у него уже был тяжелый посох, а в левой — топор. На поварне пировали перед тем, как разбежаться, унося с собой немало анисимовского имущества. Вытащили дорогую романею, мармазею, кинарею, мушкатель, ренское, выбили донца у бочат, расплескали немало вина по полу и были премного довольны своей отвагой.

Никита посохом смел все, что было на длинном столе, самого наглого мужика мгновенно треснул по лбу, упокоив надолго, прочие опомнились и признали гостя, которого с большим почетом принимал хозяин. Тут им стало не по себе.

Простонародный замысел был прост: унести и припрятать все, что не приколочено вершковыми гвоздями, вернуться и дружно обвинить в грабеже тех налетчиков, что ворвались на двор. Разъяренный Никита этот замысел порушил и погнал дворовых высвобождать заколоченную дверь.

В опочивальне он обнаружил мертвую Ефимью на полу, лежащего с ней рядом Анисимова и сидящую на кровати Акулину.

— Артемий Кузьмич! Вставай! Что ты разлегся? — спросил Никита.

— Уж не встанет… — за Анисимова ответила Акулина. — Его удар хватил. Надо бы кровь пустить, а я разве умею?

— Так он помер, что ли?

— Прибрал его Господь…

— Пошла вон!

Акулина выбежала из опочивальни, зато вошла Авдотья.

— Выйди, — приказал Никита. — Нечего тебе на покойников таращиться. Сказывали, брюхатым бабам вредно.

— Ахти мне…

Авдотья не ощущала себя беременной. Но когда так горячо и чуть ли не каждую ночь любят друг дружку — должно быть зачато желанное дитя…

Никита молча смотрел на мертвого соратника. Огромное тело раскинулось на полу вверх спиной, из-под брюха торчали шнурки с печатями. Нехорошее подозрение кольнуло душу, Никита сдвинул мертвое тело и вытащил грамоту, что была послана английскому королю.

Сам он подготовил эту грамоту, помнил ее каждую буковку, каждый росчерк. И он был уверен, что грамота давно в Белом замке, у короля Англии Иакова.

Понять, что же тут произошло, он никак не мог. Налетчиков — понимал, в этом доме есть чем поживиться, но грамота? Анисимов же божился, что отправил ее с верным человеком в Архангельский острог. Зачем бы ему врать?

Осмотрев опочивальню, Никита увидел выломанные половицы. Он нагнулся и оглядел опустевший тайник под кроватью. Все стало ясно — не простые это были налетчики, знали, что брать. Деньги, собранные на ополчение… и пушки!.. Он окончательно убедился, что на анисимовском дворе и на канатном дворе побывали одни и те же люди. Потом в последний раз взглянул на Артемия Кузьмича, вздохнул и пошел в его крестовую палату. Там одна стена была сплошь увешана образами, хотя и не повторяла строения иконостаса. Тут же были аналой для чтения душеполезных книг и молитв, а также два резных сундука-книгохранилища. В одном Анисимов держал отданные Никитой на сохранение ценные вещи и деньги. К счастью, распоясавшаяся дворня не покусилась ни на образа, из которых многие были в серебряных окладах, ни на книги.

Никита вынул свое имущество, среди которого были и дорогая турецкая сабля, и отличный пояс из тисненой кожи, перекрестился на образа и вышел.

— Теперь — на конюшню, — сказал он. — Выберем двух бахматов, оседлаем и уедем.

— Куда, мой свет?

— Еще не знаю. Идем. Понесешь мое добро.

Путь на конюшню он прокладывал где кулаком, а где и тяжелым посохом. По дороге вытряхнул какого-то пьяного молодца из кафтана и надел кафтан на себя.

Авдотье доводилось, как многим москвичкам, ездить верхом: в распутицу, весеннюю ли, осеннюю ли, или не выходи из дома, или взлезай на лошадь. Сидела она на бахмате боком, пускать его рысью или, боже упаси, в намет — боялась. Никита ни слова ей не сказал в укор, понимал — бабе иначе ездить не принято.

— Куда теперь? — спросила она.

Было уже утро, и не так чтобы раннее. И она, как всякая вменяемая женщина, думала о том, что надо бы покормить своего мужчину.

— На канатный двор. Должен же я понять, что там произошло.

Они выехали со двора, и тут Никита приказал Авдотье:

— Держись! За гриву!

И он схватил Авдотьиного коня за оголовье.

Им нужно было проехать машистой рысью всего-ничего, полсотни сажен, потом свернуть в переулок, но Авдотья чуть не слетела с бахмата. Там Никита остановил коней.

— Стрельцы, — сказал он. — Вовремя заметил. Кто-то из соседей, видать, до Насон-города добежал. А объясняться с дураками я не желаю. Да и с воеводой тоже. Хоть покойник и твердил, что воевода из его рук ест, а правды я не знаю. Теперь всего следует опасаться.

Никита оставил Авдотью возле Домниного двора, дав ей пять рублей и обещав как можно скорее вернуться.

— Соберись, а деньги оставь дочкам. Скажи — когда вернешься, сама не знаешь, так чтоб с голоду не померли.

Аннушки и Василисы в избе не было, одна Домна — она прихворнула, но собиралась идти на канатный двор чуть позже обычного. Авдотья вздохнула: ей и хотелось проститься с дочками, перекрестить их, дать им свое материнское благословение, и понимала она, что прощание получилось бы тяжелым и неприятным для всех. Трудно объяснить девицам, как немолодая мать может пойти на край света за суженым. Для них, девиц, пора любви — до семнадцати или восемнадцати, пока не отдадут замуж, а потом — сиди дома и лелей деток, больше тебе любви не положено…

Она сама когда-то так считала.

Оправдываться перед Аннушкой и Василисой Авдотья не желала. Потом, когда-нибудь потом — если они окажутся в состоянии понять…

Никита же подъехал к воротам канатного двора открыто — как будто и не он убегал отсюда ночью через дыру в тыне. Его впустили, и он сразу потребовал к себе Насона Сергеича. Тот не был на канатном дворе главным, заведовал конопляными делами, от доставки с реки до отправки спряденной конопли мастерам, но Никита запомнил, как он ночью выдал налетчикам, где хранились английские корабельные пушки.

— А что я мог? — горестно спросил Насон Сергеич. — Это не люди, это бесы! Они с английскими ратными людьми сговорились и увели их. Перекупили их!

Никита понял: если ратные люди приехали воевать, то они и пойдут воевать — за того, кто лучше заплатит.

— Что у вас теперь будет? — спросил он.

— А что будет? Канатных мастеров эти бесы оставили, мастера им ни к чему. Все оружие забрали. Лошадей и подводы забрали. С ними еще подводы были, так что все пушки увезли. И отправились в Нижний.

— Куда?

— Так сказали — в Нижний Новгород. Там собирается новое ополчение.

Вот теперь Никита окончательно все понял.

Замысел собрать ополчение на английские и русские деньги провалился окончательно и бесповоротно.

— Стало быть, вы и дальше будете тут плести канаты? — спросил он.

— А куда деваться? Будем. Товар хороший, спрос есть… конопли много запасено, еще в речке сколько мокнет…

— Ну, Бог в помощь.

И Никита поехал за Авдотьей.

Она уже ждала его, держа в поводу бахмата. Он спешился и посадил ее на конскую спину.

— Разумнее всего было бы оставить тебя тут, — сказал он. — Тут ты безопасна… Но не могу. Ты будешь со мной.

— С тобой, — подтвердила Авдотья. — Перед Господом я твоя жена, я тебе обещалась, не моя вина, что за другого отдали. Но вот Господь мужа прибрал, и я — вся твоя. Куда поведешь — туда за тобой и пойду.

— Стало быть… Стало быть, к князю Трубецкому.

— Кто это, Никитушка?

— Да как тебе растолковать…

Никита истинно любил Авдотью, но при этом понимал: баба не должна разбираться в мужских делах, особенно в военных, и в хитросплетениях замыслов вокруг московского трона — тем паче. Были в Верху умные боярыни, которые и в законах смыслили, и могли даже грамоту в приказ сочинить не хуже подьячего, и государыне подсказать, за кого из грешников, о ком просит родня, заступиться перед государем, а о ком даже никаких жалобных речей не слушать. Но разбежались, поди, потому что нет в Москве более государыни — молоденькая царица Марья после того, как мужа, незадачливого царя Василия Шуйского, в иноки постригли, тоже была вынуждена принять постриг.

— А не растолковывай. Куда ты, туда и я.

— Авдотьюшка, это тот воевода, что ополчение вел — поляков из Москвы гнать. Их трое было — князь Трубецкой да воевода Ляпунов, над земскими ратниками главный, да еще Иван Заруцкий, что казаков привел. Ляпунова убили, Трубецкой с Заруцким остались… Заруцкий лукав, жесток, сумел Маринке-полячке угодить, полюбился ей. Болтался одно время меж поляками и Расстригой, потом выбрал русскую рать, да сдается, до сих пор готов нас бросить и к ним переметнуться. А Трубецкой — при нем, и тот князь не столь воинскую славу, сколь свою казну любит. Тут-то я с ним, пожалуй, и сговорюсь… Может, еще не все потеряно.

Замысел в Никитиной голове стал зреть, как плод на ветке. Письмо с печатями — доказательство того, что московские князья и бояре держат руку английского короля, и чем скорее к ним присоединиться — тем более пользы для князя, вовремя понявшего, чьим холопом следует быть…

Сейчас он во главе Земского правительства. Во много зависит от Заруцкого, ну да это беда поправимая.

Никита не менее князя Пожарского беспокоился о благе Московского царства, вот только благо он видел в том, чтобы одним махом избавиться от грызни вокруг трона, чьими бы руками это ни совершилось. Он, служа в Посольском приказе, на все нагляделся — и на козни против царя Бориса, и на внезапную народную любовь к Расстриге, в котором все вдруг разом признали убиенного царевича, и на заговор против Расстриги, и своими глазами видел тела юного царя Федора Годунова и его матушки, и как венчали на царство Шуйского — видел, и как его с трона чуть ли не пинками скинули — видел…

Никита желал такого порядка, какой был, сказывали, в Англии при покойной королеве. Она правила жесткой рукой, заговорщиков казнила, но о государстве пеклась, и такой суматохи, как в последние десять лет в Москве, не допустила бы. И процветания он желал — которое станет возможно, если торговыми делами станут заведовать опытные английские купцы. И новых знаний, новых утех для разума он желал — сие возможно, если привезут умные книги английских и прочих любомудров, ибо нельзя же жить, как при татарском нашествии. Не верил Никита, что соплеменники способны своими силами вытащить государство из той кровавой трясины, в которую оно угодило.

Воевода Трубецкой тоже, сдается, был недоволен безобразиями, творившимися при Василии Шуйском, раз после боя на Ходынке бросил его и ушел в Тушинский табор к Расстриге. Расстрига сделал его боярином, поставил во главе своего Стрелецкого приказа. Все это — пятно на чести, да кто ж тогда не убежал к Расстриге? Люди знатнейших родов шли к нему служить…

Сейчас Трубецкой — под Москвой, держит столицу в осаде. Войска у него немало. Стало быть — к Москве! Еще не все потеряно, еще не все потеряно!

— Никитушка, надо бы тебя одеть пристойно, — сказала Авдотья. — Кафтанишко твой — только истопнику или дворовому парню впору.

— Ты права. Едем в Ярославль. До него уж как-нибудь в смирном платье доберусь. Там и сам принаряжусь, и тебя во все новое одену. Будешь у меня, как царица! А о дочках не скучай — потом к ним приедешь. Не могу я их с собой взять…

— Да и незачем, — твердо ответила Авдотья. — Дороги нынче опасные, девки у меня — красавицы. Плохо не клади, вора в грех не вводи.

— Так.

Это путешествие в Ярославль было исполнено радости. Ехали неторопливо, Авдотья боялась пускать бахмата рысью, по-мужски сесть стыдилась. По дороге покупали, чего недоставало, в Грязовицах, большом торговом селе, добыли для Никиты и новые порты, и зипун, и кафтан, для Авдотьи — дорогую кику, красивую душегрею, ночевали порой на постоялых дворах, а чаще — в лесу, где никого не смутишь счастливым стоном.

От Ярославля до Москвы было две с половиной сотни верст — весьма беспокойных верст. Пришлось искать попутчиков, от которых уже не сбежишь в лес — как раз решат, что эта пара, муж с женой, как-то связана с лесными налетчиками. Но Авдотья была счастлива уже и тем, что они с Никитой на людях незаметно держались за руки.

Добравшись до Мытища, Никита решил было оставить тут Авдотью и ехать к войску в одиночку. Но она отказалась.

— Да пойми ты — там рать стоит табором, там казаки, там бабе не место! — уговаривал Никита. — Опять же — с каждым днем все холоднее, а тебе надобно быть в тепле. Я, может, на сырой земле спать буду, завернувшись в епанчу, а ты?

— И я с тобой, — был ответ.

Уговорились вместе ехать до Ростокина, а там — как Бог даст. Но и в Ростокине Авдотья отказалась оставить Никиту.

— Ты муж мне, — сказала она. — Я должна быть с тобой. Да я и дня разлуки не вынесу.

— Да и я, — признался Никита.

Больше разговора о расставании не было.

Глава 21

На войну

Сильно беспокоился Чекмай, когда вел свое разношерстное войско к Нижнему Новгороду. Он мог бы попасть туда, не заезжая в Мугреево, но это было бы неправильно — князь должен знать о вологодских похождениях своего соратника. Опять же — ехали неторопливо, потому что везли на подводах и пушки, и английских ратников. Новгородцы все были верховыми, но они коней берегли. И потому запас продовольствия иссяк скорее, чем хотелось бы.

Чекмай послал вперед гонца с грамоткой для князя, в которой описал свое положение. Гонец умчался, пустив коня в намет, вскоре вернулся.

— Князь на словах велел передать — ждет и припасов даст, чтобы хватило до Нижнего!

— Вот и слава Господу.

Князь принял Чекмая уже не в опочивальне, а в горнице. Он был одет, как подобает, и обут. Чекмай невольно улыбнулся — значит, раненая нога уже почти исцелилась. При нем была княгиня Прасковья. Уже по ее лицу Чекмай видел — муж пошел на поправку.

Они обнялись.

— Привез я сюда, воевода, немалые деньги, привел людей, да таких людей — ты глазам своим не поверишь. И друзей своих вывез из Вологды. Можешь ли приютить их в Мукрееве? До той поры, когда Москву очистим? — спросил Чекмай.

— Для твоих друзей место всегда найдется. Кто таковы?

— Иконописец Глеб Чинков с женой Ульяной. Я в их избе жил, когда твое поручение исполнял, и они мне помогали. Бывший Старого Земского двора подьячий Иван Деревнин с внуком Гаврилой. И эти мне немало помогали. По своей воле поехали в Архангельский острог — следить за английскими судами. Сноха Деревнина с двумя внучками. Нельзя было ее без присмотра оставлять. Да еще некий человек — уж и не знаю, как описать… Вроде бы чудной человек, промышляет игрой в шахматы и в тавлеи, отменно по дереву режет. И от него немалая польза была. Как и тебя, Митрием кличут.

— Столько-то принять могу. — Князь посмотрел на жену, и она кивнула. — Возьми к себе, голубушка, женщин с детьми, обласкай. Присмотри, чтоб новгородских молодцов сытно покормили.

— Не только их. Там, за воротами, кроме подвод с пушками еще пять подвод, на них — целая рать. Так что, выходит, три десятка новгородцев да два десятка иноземных ратников, при них толмач. Умеют биться и в конном, и в пешем строю, стрелять из пистолей, аркебуз, мушкетов, лить для себя пули, при них все, что потребно, пулелейки и запас свинца. И этому искусству могут наших поучить. Еще могут возглавлять небольшие отряды и обучать наших молодцов. Пригодятся!

— Где ты их взял? — удивился князь.

— А нанял! Кому рассказать — не поверят.

Князь взглянул на жену и улыбнулся ей.

Княгиня так же молча улыбнулась, поклонилась мужу и вышла.

— Лебедушка! — проводив ее взглядом, сказал Чекмай. — Сколько живу, сколько женок повидал, а ни у одной столь плавной поступи нет.

— Ты ко мне не подлаживайся, — с улыбкой одернул его князь. — По глазам вижу — ты что-то такое учинил, за что сам не ведаешь, похвалю или обругаю.

— Вот уж точно…

— Садись, сказывай.

И Чекмай поведал о своей причудливой сделке с купцом Анисимовым.

— Так что я ему честно заплатил, — завершил он рассказ. — Точнее сказать, он мне за эту изменническую грамоту заплатил. И чует мое сердце — он еще и в выигрыше останется. Найдутся люди, которые пожелают любой ценой ее выкупить. И будет это, когда выгоним поляков из Кремля.

— Ловко…

— Честно. Но это еще не все. Потом, прямо оттуда, повел я новгородцев на канатный двор. Хотел тех ратных людей, что приплыли из Англии, захватить врасплох. Как задумал — так и вышло. Они покричали, постреляли, в большой избе заперлись, мы пригрозили ту избу поджечь. С ними был толмач, начались переговоры. И мы вот на чем сошлись: они прибыли, чтобы вступить в войско — ну, так и мы берем их в войско. Они прибыли, чтобы им хорошо заплатили, — ну так и мы обещали платить. Им-то все равно, кому служить, а как я из анисимовских денег раздал для начала по пяти рублев — так они и обрадовались. Лошадей у них нет, так мы их вывели из Вологды, я послал своих в Розсыльщичью слободу, там наняли еще подводы, кроме тех, что приготовили под иной груз.

— По пяти рублев!

— Иначе нельзя было. И в Новгороде столько же получит, такое мое слово. Для меня главное было — из Вологды их мирно увезти, пока наши вологодские иуды не опомнились. А нам в войске они пригодятся. Пусть наших ратников учат. Наши-то сбредутся из городишек, из дальних сел, иной впервые в жизни кольчугу и шлем увидит, саблю — не поймет, в какую руку брать. И это еще не все.

— Что еще?

— Пушки. Корабельные пушки взяли мы на канатном дворе. Невелики, всюду их за собой таскать можно, для того и привезены. А про пушки мне рассказал человек, которого я в Архангельский острог посылал. Глазами он ослаб, да умом силен. Это Деревнин. Внук его пушки выследил. Мы не знали, где они на канатном дворе спрятаны, но знали, что где-то здесь. Велели толмачу всех расспросить. Они лежали на складе, под канатами. Мы и канатов малость прихватили — в хозяйстве пригодятся.

— Ох, Чекмай… — Князь покачал головой, но по всему было видно — доволен. — Стало быть, ты свою добычу теперь в Нижний повезешь?

— Да, к Кузьме. И когда он приедет к тебе и расскажет, что рать собирается, что оружие есть, что припасы свозятся в Нижний, причем взяты по хорошей цене, — что ответишь?

— Отвечу — обошли вы с тем Кузьмой меня, загнали в угол… — и князь засмеялся.

— Не держишь на меня зла? — спросил Чекмай.

— Какое уж там зло. А грамота…

— У меня список есть, коли что. Будешь знать, кому из князей и бояр веры нет.

— Ин ладно. А иконописца с женой, подьячего с внуком и твоего чудного человека я приму.

Деревнин вошел первым, поклонился с большим достоинством. За ним — Глеб, всем видом показывая: цену себе знаю. Третьим — Митька, который, кое-как поклонившись, уставился на князя с любопытством: так вот ты каков, Димитрий Михайлович Пожарский! Последним вошел Гаврюшка, поклонился ниже прочих.

— До поры останетесь при мне, — после приветственных слов сказал князь. — А потом — как Бог даст. Ты, Иван Андреич, в ополчение уж точно не пойдешь…

И тут Гаврюшка выскочил вперед и бухнулся на колени.

— Чего тебе? — удивленно спросил князь.

— Я в ополчение хочу! Мне четырнадцать, пятнадцатый, я пригожусь! Я научусь! Я в Архангельском остроге все сумел разведать! Что мне с бабами сидеть?

— Пока будешь при мне. У меня на дворе своя стража, опытные ратники, они и поучат тебя, — пообещал князь. — А с тобой, брат Чекмай, пообедаю — и провожу тебя в дорогу. Твой Кузьма, поди, заждался.

Так и сделали.

Месяц спустя князь, уже совсем оправившись, забавлялся с Митькой шахматами. В дверь покоев поскребся истопник Федул, бывший также на посылках.

— К твоей милости новгородские люди, наш батюшка!

— Убери фигурки, Митя, — велел князь. — Кажись, настало время…

В горницу вошли Кузьма Минич и Чекмай, оба разом поклонились.

— Вижу, вы с добрыми вестями, — сказал князь.

— Вот тот человек, что поднял Новгород. — Чекмай указал на Кузьму Минича. — Я бы не поверил, да сам видел, как он говорил с новгородцами. И не захочешь, а ноги сами понесут — последние гроши ему отнести. Вот дал же Господь ему дар — людей убеждать.

— Многие новгородцы, по моему совету, готовы отдавать пятую часть имущества на рать, — сказал Кузьма. — Иные отдадут третью часть.

— А коли кто не пожелает?

— С тем разговор короткий. Когда твоя милость приедет в Новгород и встанет во главе нашей рати, те люди вмиг поумнеют. Тогда будет объявлено на всех торгах, что у не желающих платить заберут все имущество, а их самих запишут в холопы. А я первый свое добро отдам, — пообещал Кузьма Минич. — И без обмана, люди мне верить должны.

— Так уж и поверят, будто в холопы, — усомнился князь.

И тут Чекмай с Кузьмой Миничем разом расхохотались.

— Ты, видно, не понял, с кем имеешь дело, — отсмеявшись, сказал Чекмай. — А он уже показал новгородскому купечеству острые зубки. Купцы-то хитры, а он — хитрее. Когда стал народ стекаться в Нижний, когда в кузницы завезли железо и уклад, Кузьма, как уж привык, обратился к посадским людям с речью, и речь была такая — у меня самого чуть слезу не вышиб. Заложим, говорит, жен и детей, но спасем нашу землю от врагов. Купцы послушали, покричали — заложим, мол, заложим! — да с тем и разошлись. Два дня прошло — никто с набитым кошелем к Кузьме не бежит. А оружного люда у нас уже немало. Взял он отряд, да и пошел по домам — жен да детей именитого купечества в залог брать. Свезли их всех в одно место, там крик, вопли, слезы, а Кузьма еще пригрозил: коли вас не выкупят, выставят вас на продажу как холопов, купцам Строгановым на их соляные варницы много народу надобно. Делать нечего, развязали купцы свои кошели, выкупили жен и детей. Злились, да поняли, у кого теперь власть.

— Так и было? — строго спросил князь.

— Так и было, — подтвердил Кузьма Минич. — Зато теперь скряжничать не станут.

Он сделал два шага вперед и пал на колени.

— Чего тебе?

— Батюшка князь Димитрий Михайлыч! Не я один прошу — вся наша рать просит: будь нашим воеводой!

Чекмай же опустился на одно колено.

Князь смотрел на них и понимал — деваться некуда, Господь сам за него все решил и все управил.

В палату заглянул парнишка Мирошка.

— К твоей милости люди пришли, пешие, — доложил он.

— Что за люди?

— Назвались холуянами.

— Много ли их?

Парнишка задумался.

— Дозволь, я к ним выйду. — И Чекмай выбежал на крыльцо, оттуда — на двор и на скамью у ворот, с которой было видно, что делается за тыном.

Он увидел два десятка молодцов, одетых кое-как — действительно — пеших, без брони.

— Ну, поздорову ли, холуяне? — спросил он. — Точно ли вы? Дайте знак!

— Долг платежом красен, — ответил их старший. — Князь нам муку и крупы присылал, мешки оставлял, где дорога к нам поворачивает, это знак? Или иной нужен?

— А ну, крестись да читай «Отче наш»! — потребовал Чекмай. — А потом еще Символ веры. Вовеки не забуду, как я в лесу пням да елкам проповедовал.

И пока холуяне не отчеканили назубок все краткие молитвы, что знали наизусть, Чекмай их на двор пускать не велел. А там они увидели князя, что вышел к ним на крыльцо вместе с Кузьмой Миничем.

— Мы в ополчение наниматься пришли!

— Это — твои, Кузьма Минич, — сказал князь.

— А что умеете, чему обучены? — сразу спросил Кузьма Минич.

— По лесу ходить обучены, следы читать. По конскому дерьму враз скажем, давно ли лошадь проходила.

— Беру! Такие нам надобны! Так как же, твоя милость?..

Князь помолчал, глядя сверху вниз на будущих своих ратников, обносившихся и нечесаных.

— Семьи-то ваши где? — спросил он.

— Да где им быть, как не в лесу… Землянки там у нас… Там, поди, и зимовать придется… — вразнобой ответили холуяне.

— Пусть идут в Мукреево. Я знаю, там есть пустые избы — так чтобы селились и к зиме готовились. Кончится война — заново отстроим Холуй, — и князь, подтверждая обещание, перекрестился.

Чекмай, пока князя собирали в дорогу, пошел к Глебу и Митьке.

Их уже отвели в избу на подклете, где жили ратники, сумевшие вывезти раненого князя из-под Москвы, доставить сперва к Троице-Сергию, потом в Мугреево. Этих ратников, отдохнувших и отъевшихся, князь собирался взять с собой в Нижний Новгород. Ульянушка, упершись кулачками в бока, сперва покрикивала на ратников, чтобы скорей свое добро, которое не возьмут в дорогу, сносили в подклет — ей, вишь, обустраиваться надо. Потом за ней прислали девчонку, и она ушла. К приходу Чекмая изба была почти пуста, на голой, без полавочников, лавке сидел Митька и от скуки бросал кости.

— Уж не знаю, как быть, — сказал Чекмаю Глеб. — Ульянка, упрямая баба, грозится — коли я с вами уйду, и она — за мной следом. А мое место — при тебе. Про то она и слушать не желает.

— А где она?

— У княгини, ее там к каким-то бабьим делам приставили.

— Погоди малость. Сейчас войско еще только собирается, — ответил на это Чекмай. — Когда двинется в поход — я дам тебе знать. Но ты подумай — я человек ратный, мое место в строю, ты человек мирный, руки у тебя золотые, тебе от Бога дар даден — нужно ли тебе идти в ратники?

— Сдается, что нужно, — ответил Глеб.

Митька молча слушал их беседу и вздыхал. Сам он уж точно был человеком мирным, и становить его в строй — значило навлекать на строй опасность, потому — одному Господу ведомо, какая ему в голову придет блажь.

— Да и я, — вдруг сказал он.

— Тебя там еще недоставало, — усмехнулся Чекмай. — Так что, брат Глебушка, поклонись от меня Ульянушке, а далее — как Бог даст!

Ульяна же в это время, выйдя на крыльцо, ведущее в сад, вела самый что ни на есть бабий разговор с Настасьей.

— Чего тебе еще надобно? — спрашивала она. — Все дети — при тебе, живы-здоровы, Гаврюшу князь любит, свекор не рычит, не ворчит, княгинюшка наша тобой довольна, Митенька с тебя глаз не сводит. Чем он тебе плох? А коли тебе Чекмай вдруг полюбится, как тот Никита, сразу скажу — этого под венец дрыном не загонишь. Да взгляни ты на Митьку-то поласковее!

— На что он мне? — спросила Настасья. — Ты права, детушки — при мне, большего я и желать не могу, грешно!

Ей уже растолковали про Никиту Вострого, она в дороге все о нем грустила, но Ульяна считала — это уж ненадолго.

— Так ведь не век тебе вдоветь! Гаврюшка, считай, отрезанный ломоть, уйдет на службу, дочек выдашь замуж — и что же? Одна куковать будешь? Право, подумай о Митьке, он чудной, да добрый, будет тебя холить и лелеять. Думаешь, лучше найдешь? Опомнись — война ведь! Когда возьмем Москву, на одного жениха будет дюжина невест, да все молоденькие! А у тебя — трое, на тебя и не взглянут!

— А Иван Андреич что скажет?

— Да он на радостях велит молебен отслужить!

Ульянушка была права — особой любви к внучкам у старого подьячего не было, к Гаврюшке он всей душой прилепился, а Дарьюшка с Аксиньюшкой — хоть и милы ему, однако в меру.

Деревнин стоял на гульбище, глядел сверху, как ближние люди князя собираются в дорогу, но видел мало, больше слышал.

Вот и княгиня Прасковья вышла с мужем на крыльцо, вот подвела детей, всех шестерых, под отецкое благословение, вот и сама обняла мужа, прильнула всем телом. Князь в дорогу не надел кольчугу, с ним — целое войско, дорога до Нижнего безопасна, опять же — рядом Чекмай. И княгиня ощутила прощальное мужнее объятие — как то, что было ночью.

Князь погладил ее по плечу и спустился вниз. Ему подвели славного аргамака по прозванию Турок, он сел в седло, ворота отворились.

Ульянушка успела выбежать на гульбище, чтобы помахать вышитым платком вслед Чекмаю. Хоть и любила мужа всей душой — а оставался в той душе крохотный уголочек, в котором Чекмай царил безраздельно.

А когда собранное Чекмаем причудливое войско с князем во главе ушло в сторону Нижнего, когда ворота затворились, княгиня дала волю слезам, да и Ульянушка поплакала с ней вместе.

Потянулись дни ожидания, и всем они были в тягость.

Княгиня Прасковья жила от весточки до весточки, а писал князь редко. Ульянушка, зная своего Глеба, беспокоилась — как бы не сбежал в Нижний. Митька слонялся неприкаянный, помогал Глебу в работе, а Глеб взялся писать большой образ Димитрия Солунского. Гаврюшка учился биться сулицей и кистенем, кидать настоящий нож, не легонький засапожник, однажды даже громко обвинил деда: тот-де его учил всяким глупостям, а следовало — тому, что в бою пригодится. Гаврюшка сам про себя знал, что стал уже почти взрослым, но требовалось и всему свету это доказать. Настасья в будущее не заглядывала, дети здоровы и сыты, так и слава богу.

Что касается Деревнина — он опять взялся улаживать свои сложные отношения с Господом, молился и вел бесконечную беседу, в которой говорил о своих горестях, Господь же молча слушал.

— Отчего я, дурень старый, людей послушался? — спрашивал Иван Андреич. — Мало ли что о Марье говорили? Я тоже не святой отшельник. Она мне и по годам более подходила, и дочек бы не нарожала. Отчего я взял молодую девку? Как меня угораздило? Ведь ясно же — молодая жена при старом муже непременно прелюбодеицей станет! Вот и стала… За что мне это, Господи?..

Ответа пока что не было.

И долго клял Иван Андреич свою Авдотью, даже умаялся, пока вдруг не слетело с языка:

— Ох, как-то она там?..

Он знал, что оставил непутевой жене приданое для дочек, можно было понемногу тратить это приданое, знал также, что она — заботливая мать, да ведь женщине, живущей без мужа, тяжко, она как тот горох на обочине, кто ни пройдет — всяк стручок отщипнуть норовит. И знал он от Настасьи, что Авдотью обокрали, после чего она с дочками и со старой мамкой исчезла. Куда, для чего — подумать было жутко, в голову лезли совсем уж стыдные и дурные мысли.

— Ох, как-то там Аннушка с Василисушкой?..

И опять он взялся сочинять Авдотьины грехи: каково дочкам при гулящей матушке? И опять охватила душу жалость. Кончилось же это тем, что он пришел к княгине Прасковье, поклонился и сказал:

— Княгиня-матушка, хочу я вернуться в Вологду, поискать женишку свою с дочеришками. Что бы она там ни творила… Коли что — я хоть девок своих заберу.

— Куда ты потащишься, Иван Андреич? — спросила княгиня. — Глазами ты слаб, свиту тебе дать я не могу.

— На что свита? Я внука возьму, он мне и глаза, и посох.

Это было сказано с немалой гордостью.

— Вот еще выдумал! Сиди тут. На дорогах неспокойно. Там разве что Чекмай может в одиночку странствовать, а с тебя довольно!

Она намекала на ту погоню Деревнина с покойным батюшкой Памфилом за Гаврюшкой, которая лишь чудом не кончилась на том свете.

Деревнин откланялся, но заноза в душе осталась, словно бы кто незримый сидел и бубнил: сыщи да сыщи Авдотью! Спаси да спаси дочек!

А тем временем прошла осень и выпал первый снег.

Приходили краткие весточки: княгине — от мужа, Глебу — от Чекмая. Глеб читал их Деревнину, и они могли подолгу обсуждать, что да как делается в государстве, исследовать все допущенные в прошлые года ошибки. Деревнин такие беседы любил, Глебу они тоже были в радость — он мог во время разговора потихоньку трудиться. Он написал для княгини образ святой великомученицы Параскевы. Подновил и два старых образа из крестовой палаты. Словом, не бездельничал и хлеб даром не ел. Митька же вырезал для святой Параскевы красивую рамку.

Один Гаврюшка немыслимо тосковал. Была жизнь, была суета, то радостная, то опасная. А теперь сиди, отроча малое, со стариками да с детишками, жди у моря погоды…

Он вспоминал Архангельский острог, веселых и отчаянных поморов, и все яснее понимал: поморский молодец недолго бы терпел такое издевательство. Но уходить в одиночку, да еще зимой, Гаврюшка все же побаивался. Он помнил, как чуть не отдал Богу душу в проруби, помнил также рассказы Чекмая и Митьки — как родной дед чудом в зимнем лесу уцелел.

Приходилось ждать…

Ожиданию он предавался, сидя со сторожами возле большой затынной пищали. Во дворе ему было веселее — от бывалых мужиков много чего можно наслушаться и многому научиться. К деду он приходил, когда настойчиво звали.

Иван Андреич же совершал прогулки по гульбищу, вниз, во двор, не спускался. Там, внизу, играли с дворовыми ребятишками его внучки, он слушал визг и смех, невольно улыбался в седые усы. А потом, вдруг затосковав, вспоминал дочек — как они, такими же несмышленышами, возились в снегу.

Однажды к нему подошел Митька и жалобно попросил сыграть в тавлеи или в шахматы. Деревнин согласился, и за игрой они разговорились. Митька признался, что заскучал в Мугрееве, что тягостно ему тут, и помянул добрым словом Вологду, где его отменно принимали в купеческих домах. Деревнин сообразил: так вот же надежный попутчик! Опять же — летом пока на телеге до той Вологды доедешь, всю душу на ухабах и колдобинах она из тебя вытрясет, в осеннюю распутицу вообще лучше дома сидеть, а наступает зима — и будет гладкий ровный зимник, по которому на санках, да с хорошим возником, не доедешь — долетишь до Вологды. Можно даже домчаться за седмицу.

К княгине они пошли вместе. Деревнин еще раз все обстоятельно рассказал про дочек и про свое о них беспокойство. Митька то хмуро смотрел в пол, то вдруг бурно поддерживал Деревнина.

Княгиня Прасковья, как известный «Домострой» велит хорошей хозяйке, особо пеклась о том, чтобы в дворне всех вовремя переженить — и не знать всей той суматохи, какая бывает, когда незамужняя девка вдруг соберется рожать. Ближние женщины донесли ей, что Митька сохнет по Настасье, а Настасья на него и не глядит. Ульянушка, будучи допрошена, подтвердила: именно так, а поскольку разговаривать с бабами и девками этот молодец не обучен, то всего лишь мечет из-под бровей пронзительные взоры. И добросердечная княгиня согласилась отпустить Митьку с Деревниным в Вологду, даже дала им надежного кучера и только просила подождать, когда встанет надежный зимник. Поехала с ними также одна из ее ближних женщин, мамка Игнатьевна, — той тоже вдруг захотелось внуков обнять; кроме того, прочие женщины надавали ей поручений — чего да в каких количествах купить.

Деревнину повезло — не он один собрался в Вологду, ехали также люди из Южи, потом, ближе к Иванову, собрался целый обоз.

И чем ближе была Вологда — тем беспокойнее делалось на душе…

Глава 22

Дела семейные

В Вологде мамку Игнатьевну высадили там, где жила ее родня, в Нижнем посаде, и Деревнин приказал везти себя к Кузьме Гречишникову. Там он наделал переполоху — какой случается, когда вдруг приезжает в гости выходец с того света. И там лишь он узнал печальные новости: торговля Гречишниковых перебивается с хлеба на квас, потому что немалые деньги отданы были Анисимову и вместе с ним сгинули; о том, что Авдотья вскоре после того, как отпели Ивана Андреича, была обворована лихими людьми и куда-то подалась с дочками и с мамкой Степановной, Деревнин знал, но надеялся, что все же нашлась. Гречишниковы поведали, что незадолго до своей гибели Артемий Кузьмич вдруг взялся ее искать, всех поднял на ноги, но не нашел.

Первое, что пришло Деревнину на ум: объявился полюбовник! Но он много чего в жизни повидал и понимал: вряд ли женщина, уходя жить к полюбовнику, возьмет с собой двух почти взрослых красавиц-дочерей.

Митька сидел в уголке на лавке, слушал, как Кузьма Петрович с Мартьяном Петровичем на два голоса повествуют Деревнину о бедах, да вдруг и заговорил:

— Коли она, Авдотья, ушла жить в Заречье, я ее живо сыщу!

— Анисимовские люди не сыскали, а ты, вишь, какой ловкий! — ответили ему Гречишниковы.

— Ловкий не ловкий, а зареченцы со мной охотнее говорить будут, чем с анисимовскими людьми.

И это была чистая правда — Митьку считали чудаковатым, блаженным, но за его незлобивость по-своему любили.

Зная свою вину в горестях деревнинского семейства, Гречишниковы дали немного денег на поиски — откупились тремя полтинами. Столько и не понадобилось.

Митька ушел в Заречье и пропадал там три дня, Деревнин даже забеспокоился — не случилось ли чего. Случилось то, что Митька оказался носителем важных новостей и его передавали из одной избы в другую, чтобы рассказал о князе Пожарском и о том, как в Нижнем Новгороде собирается новое ополчение.

Бабы, которым он простодушно рассказал о заживо отпетом старом подьячем, что ищет пропавших дочек, от сочувствия плакали, а потом взялись за дело. Женщина, еще пригожая собой, с двумя дочками-близнецами, — особа в любой слободе приметная. Еще два дня — и сноха чьей-то кумы рассказала, что доподлинно такая женщина жила в Козлене, а там ли или нет — одному Богу ведомо. Митька обрадовался — как раз в Козлене у него были знакомцы и знакомицы. Он отправился туда, отыскал приятеля Ивашку, осчастливил его целым алтыном, и Ивашка, знавший всех, кто ходит в Покровский храм, указал на избу Домны, приютившей деревнинское семейство.

Деревнин, узнав, что Авдотью можно увидеть уже завтра, вдруг разволновался. Он понятия не имел, что в таких случаях говорят жене-прелюбодеице. Сказать: мол, дочерей забираю, пока по твоим стопам не пошли, а сама — катись на все четыре стороны? Так ведь еще неведомо, как к этому отнесутся Аннушка и Василиса. Без отцовского присмотра, поди, избаловались, будут перечить…

Митька не понял волнений Ивана Андреича. Радоваться надо, что дети нашлись, — так полагал он, — а не мерить горницу шагами из угла в угол, бормоча невнятицу. Наконец он сказал прямо:

— Иван Андреич, чего тянуть? Едем в Козлену!

И сам сбегал за извозчиком.

Езды до той Козлены было — стриженая баба не успеет косы заплесть. Сидя в санях, Деревнин молчал, а Митька весело толковал с извозчиком. Наконец добрались до избы Домны.

— Здесь, — сказал Митька. — Вылезай, Иван Андреич, давай руку, подсоблю.

Домнин двор был небогат, чувствовалось отсутствие мужской руки — тын поправить некому, ворота стоят заперты, потому что перекосились, попробуешь отворить — тут они и повалятся, но ворота не требовались — хватило калитки. Митька подбежал к двери, постучал кулаком, ему откликнулись, тогда он вошел в сени, протиснулся между бочками, бочатами и ларем с крупами, постучал еще раз, снова откликнулись. Тогда он вошел.

Время было дневное, но света через маленькое, затянутое бычьим пузырем, окошко в избу поступало мало. Стояли два кованых светца, в каждом — по горящей лучине, на длинной лавке сидели три пряхи и усердно трудились.

Митька перекрестился на образа.

— Челом, красавицы, — сказал он.

— Ты кто таков? — спросила Домна. — Где-то твою рожу видала, а где — не вспомнить.

— В церкви либо на паперти. Я жил тут летом у нищего Ивашки. Я тебя знаю, ты — Домнушка, звать тебя Чернавой, а девицы — Анна и Василиса.

— С чем пожаловал? — не придавая значения Митькиному благодушию, сурово спросила Домна.

— Да ради девиц и пожаловал.

— Свататься, что ли, вздумал?

Аннушка с Василисой засмеялись.

— Нет, не свататься… — Митька не знал, как приступиться к настоящему разговору, и потому спросил: — А матушка их, Авдотьюшка, где же?

— А бес ее знает. Ушла летом, девок на меня бросила, денег немного оставила, пока берегу. При живой матери сироты! Отец сперва сгинул, потом мать невесть куда подалась. На что тебе Авдотья?

— Домнушка… Не сироты они…

— Ты что такое несешь?

— Домнушка, их батюшка сыскался.

— Его ж похоронили!

— Нет, не похоронили, всего лишь отпели. А он — живой, спас его Господь! Он тут, у ворот, стоит! Я его сейчас приведу!

И, не дожидаясь крика и вопросов, Митька выскочил из избы.

— Иван Андреич! — позвал он. — Ступай туда! К доченькам своим! Ждут!

— А она?..

— Нет там ее. Да ступай же!

Старый подьячий медленно пошел к двери.

Случилось то, чего он боялся: девицы, возлелеянные в тереме, выводимые в храм Божий под присмотром, очень скоро стали обычными посадскими девками, которых всякий может на улице окликнуть и похвалить, а они ответят весело и бойко. Они сами зарабатывали деньги, хоть небольшие, но им хватало, и скучали по канатному двору: на зиму тонкопрях распустили по домам, они приходили взять чесаную коноплю, приносили спряденную. Чтобы работалось веселее, они собирались то в одной, то в другой избе, там пели и лакомились дешевыми пряниками и левашами. Заглядывали, услышав пение, и соседские молодцы, никто их не гонял, но руки распускать не позволялось. Эта жизнь Аннушке и Василисе нравилась, они испугались, что вдруг воскресший отец снова запрет их и, пока Митька бегал за Деревниным, взмолились: Домнушка, матушка, не выдавай нас!

Деревнин вошел в избу. Дочери уже стояли возле прялиц, разом молча поклонились.

Не такими он их помнил, не такими…

Казалось бы, прошло-то всего полгода, а они повзрослели, смотрели хмуро, и как с ними теперь говорить — старый подьячий не знал. Понял одно — прежней власти над ними у него больше нет.

— Садись, батюшка, не побрезгуй нашим угощением, — сказала Домна. — И ты, Митенька, садись. Живем мы небогато, но всем довольны. Есть, слава богу, и припасы, и чем гостей попотчевать.

Деревнин перекрестился на образа, подошел к столу и сел на указанное место. Аннушка и Василиса выставили то, что держали для гостей, — орешки, изюм, смоквы малиновые и черничные; все это была девичья утеха, а того, чем угощать мужчин, в хозяйстве не водилось.

— Вижу, вы без меня живете дружно, — сказал Деревнин. — Вижу, трудитесь…

Как спросить про Авдотью — он не знал и даже имени выговорить не мог.

— С Божьей помощью, — ответила Домна. — Утешил меня Господь, послал названых дочек. Их матушка после того переполоха, что был на канатном дворе, пришла откуда-то в избу, кое-что из своего добра в узел увязала, денег оставила, и более мы ее не видели. Отпевать, как тебя загодя отпели, мы не стали, чаем — вернется когда-нибудь. Но мы и без нее Божьей милостью хорошо живем.

— А где Степановна?

— Царствие небесное Степановне. Незадолго до Покрова прибрал ее Господь. Мы ее похоронили чин чином, и я денег дала, и Аннушка с Василисушкой — что выработали.

В голосе Домны был упрек: Степановна всю жизнь на тебя трудилась, тебе бы ее и хоронить, и сорокоуст за упокой заказывать, а ты приехал на готовенькое.

— Царствие небесное, — пробормотал Деревнин. — Живете, стало быть, неплохо…

— Грех жаловаться. Свахи уже ко мне наведываются. Девки мои — бесприданницы, зато красавицы. Я их замуж не неволю, а коли полюбится молодец — на то их воля.

Деревнин слушал и все яснее понимал: дочери не то чтобы совсем для него потеряны, но и повиновения от них ждать не стоит. Живучи на Москве, они бы за того пошли, кого батюшка с матушкой выберут, а в Козлене — вишь, сами выбирают! Их воля! Это было нелепо и дико — ведь выберут пьянюшку, гуляку, дармоеда, лишь бы у него русы кудри вились!

Домна словно мысли подслушала.

— Они у меня разумницы. Знают, как всякая полушка дается, денежки прикапливают потихоньку. Я их учу — чужого не брать, своего никому не уступать. У Василисушки на примете канатный мастер, иноземец, по-нашему звать Семейком. Он после того переполоха никуда не сбежал, тут остался, трудится, платят ему изрядно. Обещался хорошую избу поставить, со всем нутром. Даже печку чтоб сложили, как у князя, с трубой, а не то чтобы стены коптить, как у меня. Василисушка покамест ждет, в черную избу она не пойдет. У Аннушки на примете Данилко, они с отцом и братьями в Рощенье красильню держат. Семейко хоть сегодня венчаться готов, но — иноземец, не нашей веры, и мы уже с отцом Филиппом говорили — чтобы его покрестить. Опять же — дом, а лес на него еще не куплен, мастера не наняты. А Данилко — старший из сынов, ему других невест сватают, он божился, что уговорит родителей. Я так прикидываю — после Светлой Пасхи можно бы девок замуж отдать. Сперва — Аннушку, а Василису — хоть бы и к Троице. Спешить им некуда, шестнадцати еще нет.

Деревнин слушал, а сам смотрел на дочерей. Дочери не перечили Домне и, коли глаза Ивану Андреичу не врали, — тихонько улыбались.

— Ну, коли у вас все решено, что я могу сказать? — спросил он. — Дочь в доме — гостья, отрезанный ломоть. Иное дело — сын…

— Да, батюшка, — сказала Василиса. — Сынов ты бы больше любил.

— Ты потом, как внуки пойдут, самым желанным гостем в домах будешь, — поспешила утешить Домна. — Уж не знаю, где и для чего ты от дочек и от жены все это время прятался, а по-простому скажу — мог бы о них и пораньше вспомнить!

— Мог бы… — согласился Деревнин.

И тут заговорил Митька.

— Ты, Чернавушка, словно бы в райских кущах живешь, — вспомнив Домнино домашнее имя, сказал он. — Вокруг такое деется, война, в Москве паны засели, по лесам налетчики шалят, казаки целыми шайками бродят, Иван Андреич чудом жив остался, а ты? Обиделись, вишь, что носу не казал! А не мог! Не мог в Вологде показаться — тут бы его и упокоили навеки! Господи, да что ж такое?! Обида!

Очень уж не любил Митька, когда при нем случались ссоры, и крика не выносил, и молчаливое противостояние было ему неприятно.

— Прости, коли что не так ляпнула, — сказала Деревнину Домна. — Ты в Вологду надолго? А то бы и поселился, к доченькам поближе.

— Я уж думал об этом, — отвечал Деревнин. — Буду присматривать какой ни есть дворишко.

Денег на двор у него пока что не было, но он вдруг понял — их надобно раздобыть!

Тут, к счастью, прибежала Ждана — принесла с собой работу, намереваясь посидеть вечером у Домны с веретеном и прялицей. Сюда же собиралась, по ее словам, Анна-Нелюба. Аннушка с Василисой обрадовались — на Москве-то они без подружек жили, а тут все бабы и девки, что при канатном дворе, — любезные подруженьки.

Митька и Деревнин поняли — пора уходить. На прощание старый подьячий обнял дочек, каждую поцеловал в лоб, но и объятие, и поцелуй вышли холодноватыми. Разве что, когда перекрестил, малость теплом повеяло.

— Так что, Иван Андреич, поселишься в Вологде? — спросил Митька.

— Надо бы. А чем тут кормиться?

— Ты в шахматы играть наловчился, я тебя к купцу Белоусову сведу, к Трофиму Данилычу. Он до шахмат великий охотник.

— И что же — шахматами жить?

— Я же жил!

Деревнин промолчал.

Он понял, что произошло. Пока он отдыхал в Архангельской обители и вел неспешные разговоры с Господом, ища себе во всем оправданий, Авдотья, а потом и Домна вели разговоры с дочерьми. И все грехи Деревнина неоднократно были помянуты. Домна, которая увидела его впервые в жизни, уже была готова к тому, что увидит ирода и злодея. Что с этим делать — он не знал.

Видимо, следовало остаться поблизости от дочек и как-то возвращать их себе, а им возвращать отца, пока они и впрямь не побежали под венец с вологжанами.

— Так что? — спросил Митька.

— Едем к Гречишниковым. Мартьян Петрович человек бывалый, буду с ним совет держать.

Деревнин и впрямь хотел получить от деловитого купца совет — как поселиться в Вологде, да так, чтобы подешевле; и нет ли возможности зарабатывать хоть малые деньги.

Мартьян Петрович сам сидел в лавке на Торговой площади Насон-города. Но был он там не один. Пока приказчик показывал двум бабам сукно всех видов — свиточное, простое братское, мирское, рядное, вальное, невальное, монатейное, старческое, и всех цветов — червчатое новгородское и червчатое английское, обычное черное и аспидное, лазоревое и синее всех оттенков, — Гречишников сидел в заднем помещении с купцом Рыбниковым, у которого стряслась беда — обокрали.

— Иван Андреич! Вот ты-то нам и надобен! — воскликнул Мартьян Петрович. И тут же стало понятно, чем заниматься Деревнину в ближайшие дни.

Он потребовал себе в помощь одного из приказчиков братьев Гречишниковых — знающего грамоте и далекого от рыбниковской торговли. Деревнину требовались острые глаза, способные заметить царапины на двери возле засова и подчистки в счетах. На розыск ушло три дня — виновный оказался приятелем рыбниковского зятя, украденное успел вывезти из Вологды в Кадниковскую деревню, пришлось снаряжать туда целую рать, чтобы вернуть добро, пока оно не уехало далее в сторону Архангельского острога.

Потом, когда слух об остром уме старого подьячего растекся по Вологде, отправился Деревнин в Насон-город потолковать с площадными подьячими; хоть они там и сидели в особой избе и не бегали по морозцу, а дело, способное принести прибыль, случалось нечасто. Деревнин сговорился с одним — не так чтоб молодым, лет около сорока, трезвым и толковым. Подьячий согласился выполнять поручения, и он же присоветовал жилье — на краю Нижнего посада, почитай что в Рощенье, откуда недалеко до Козлены.

Митька с мамкой Игнатьевной уехали в Мугреево, Деревнин остался один, но это его не смущало. Как оно и бывает в городах, когда в государстве сплошное беспокойство, старостам губной избы хватало хлопот с мертвыми телами, и всякую похищенную сковородку они искать не собирались. Старый подьячий знал, что вскоре обрастет знакомствами.

С первых же денег Деревнин приготовил дочерям подарки — каждой полтину, завернутую в бумажку. Он сам отнес эти подарки, был принят несколько настороженно, однако это его не смутило.

Следующее, что он должен был сделать, — сняв жилье, перевезти в Вологду из Мугреева Гаврюшку, Настасью с внучками оставив пока при княгине. Внуку следует быть под присмотром и понемногу привыкать к делу. В Архангельском остроге он себя уже хорошо показал, теперь пусть покажет в Вологде, чтобы и губные старосты о нем узнали, и подьячие, что служат воеводе. Глядишь, и выйдет ему место в дьячей избе, пока не настанет пора возвращаться в Москву.

Деревнин стал искать людей, что собирались ехать из Вологды в Нижний Новгород, и такие нашлись — молодые парни хотели в ополчение, под начало к князю Пожарскому. С ними Деревнин и доехал почти что до Мугреева, а дальше, до княжьей усадьбы, шел пешком — благо идти было недалеко.

Прибыв в Мугреево, Деревнин сразу потребовал к себе Гаврюшку, но Гаврюшки не было, искали по всей усадьбе — не нашли. Не сразу сообразили, куда он мог податься.

— Богомаз, что тут жил, вчера в Нижний уехал, и с женой своей вместе, и с Митрием. Должно, парнишка твой за ними увязался, — так наконец сказали Деревнину.

Это была чистая правда.

Глеб получил весточку от Чекмая. Там вкратце говорилось: к воеводе стекаются ратники со всех сторон, приходят целые отряды служилых людей из Смоленска, Дорогобужа, Вязьмы, даром, что те города захвачены поляками. Они станут ядром земской рати, которая, по замыслу, двинется в поход накануне Великого поста. Пришла также грамота от жителей города Суздаля — молят, чтобы их спасли от поляков, и туда воевода намерен послать родственника, князя Романа Петровича Пожарского. Но особо Чекмай сообщал, что началось верстание служилых людей, что присоединяются к земской рати, и ежели Глеб хочет, как собирался, вступить в ополчение, то пусть приезжает — получит самое меньшее сорок рублей годового жалованья.

— Поеду. В такое время дома сидеть — грех, — сказал он Ульянушке.

— И я с тобой!

— Ты тут останешься.

— Нет, голубчик сизокрылый. Куда ты — туда и я.

Они спорили полночи. А утром Глеб, велев Ульянушке собираться в дорогу, пошел к княгине. Он взял с собой незавершенный образ святого Димитрия Солунского, высотой поболее аршина.

— Мы с женой хотим в Нижний, — сказал он. — Это пусть у тебя будет. Коли что… ты уж найди, кому докончить…

— Вдвоем едете? — спросила княгиня Прасковья.

— Да разве ж от нее отвяжешься…

— Я велю собрать для князя припасы, напечь пирогов, он домашние любит. Ах, когда бы…

Глеб понял — когда бы не велел князь, прощаясь, беречь детей! Когда бы княгиня была, как Ульянушка, у которой один свет в глазу — муж! Тоже не отпустила бы сама бы с ним уехала в Нижний и далее — до самой Москвы…

Митька же явился к княгине поздно вечером, когда она вместе с детьми и ближними женщинами, помолившись, готовилась ко сну. Его не хотели пускать, он утверждал, что желает проститься. Наконец княгиня сжалилась и позволила впустить в опочивальню.

— Благодарствую на всем, — сказал Митька. — Дай тебе Бог, княгинюшка, чтобы наш князь вернулся целым и невредимым. А я утром с Глебом поеду в Нижний. Так надо. Сколько ж можно дурака валять?

— Все понимаю, удерживать не могу и не стану, — ответила она. — И ты, свет мой, возвращайся. Кто ж, коли не ты, сынков моих умственной игре поучит?

— Как Бог даст. А я твоего добра ко мне вовеки не забуду.

Утром княгиня, стоя с ближними на гульбище, смотрела, как на дворе собирают небольшой обоз. Ульянушка почувствовала взгляд, подняла к княгине личико — и та ее молча перекрестила. Митька забрался в первые сани и видеть никого не желал.

Настасья стояла не близ княгини, а поодаль. Но, когда ворота отворились и обоз выехал со двора, княгиня сделала к ней два шага и сказала громко и внятно:

— Дура.

Настасья ахнула.

— И точно, что дура… — зашелестели ближние женщины. — Какой из него ратник?.. Пропадет…

Настасье вдруг стало нестерпимо стыдно. Она побежала по гульбищу до крыльца, быстро спустилась во двор, кинулась к воротам — но мужики уже запирали ворота и готовились заложить их здоровенным, из полуторасаженного бревна вытесанным засовом.

На ногах у нее были мягкие сафьяновые ичедыги казанского дела, какие носили в покоях все женщины. Подошвы они не имели — чулок и чулок, разве что кожаный. Ноги Настасьины вмиг стали мерзнуть, но она не уходила от ворот, как будто взглядом могла бы их отворить. Наконец княгиня послала за ней Мирошку, велела привести и проводить наверх, в светлицу, к дочкам.

Там Настасья вволю наплакалась. Она избегала Митьку, не принимала его взглядов, не слушала, когда женщины ей о нем толковали, но вот до нее дошло, что чудаковатый игрок в шахматы отправился на верную смерть, — и словно что-то в душе перевернулось Ее-то он от смерти спас — а она, выходит, его в самое пекло послала…

Сидя в светлице, Настасья не сразу догадалась поискать сына. Он ел обычно возле поварни, в людской, вместе с дворовыми — ему это больше нравилось, чем сидеть с матушкой. И потому она не знала, что Гаврюшка с ночи перебрался через тын и засел за сугробом на обочине, в сотне сажен от поворота. Там он грелся, приплясывая и хлопая в ладоши, пока не показался обоз. Сперва Гаврюшку чуть было не отправили обратно в усадьбу, но Глеб видел: отрок будет убегать снова и снова, так пусть лучше едет в Нижний под присмотром. И то — пятнадцатый год ему, а в пятнадцать обычно начинают службу, немного подождать осталось.

Когда Деревнин убедился, что Гаврюшки в усадьбе нет, он разозлился чрезвычайно. Выплеснуть злость он мог только на невестку — не уследила! Но Настасья слушала дурные слова так, как будто и не на нее кричал свекор. Он же вдруг понял — невестка, всегда такая покорная и пугливая, сейчас его больше не боится, а что у нее на уме — бог весть.

— Ну, хорошо, пусть ты дура, да я-то не дурак, — немного успокоившись, сказал он. — Сам поеду за ним в Нижний, отыщу и заберу в Вологду, коли ты не можешь с ним сладить. Пусть при мне живет.

— Нет, — вдруг сказала Настасья. — Нечего ему делать в той Вологде.

— Не тебе решать. Он мне внук.

— А мне — сын.

— А коли сын — что ж ты его прозевала? Ворона!

— Не прозевала. Он там с Глебом, с Ульяной. И с Митрием. Они за ним присмотрят. А с тобой он не будет!

Настасья не знала, что Гаврюшка с дедом довольно мирно жили в Архангельском остроге, ей все казалось — дед станет изводить внука придирками, а то и воспитывать оплеухами.

Слово за слово — проснулась в Настасье злость. Она защищала сына — но, когда бы ей объяснили природу злости, она бы не поверила. Не только Гаврюшку она защищала — она хотела, но не могла объяснить Ивану Андреичу, что с ним там будет Митька, что Митька сам пропадет — а парнишку спасет. И кончилась эта беседа неожиданной для Деревнина ссорой. Настасья вывела к нему внучек, позволила их обнять и перекрестить, а потом увела испуганных девочек — и сама более не показывалась.

Деревнин пошел к княгине Прасковье, но она много времени ему уделить не могла — усадив в светлице всех дворовых девок, сама следила за тем, как кроят холсты на рубахи. О том, что мужнину войску понадобится много рубах, она знала — как всякая воеводская жена, княгиня немало смыслила в ратных делах.

— Отрок знает грамоте, я мужу отпишу — пусть его при себе держит, — вот и все, что услышал Деревнин.

С тем он и отправился в обратный путь.

Он вернулся в Вологду и стал благоустраивать свое новое жилище, в котором был обречен жить один. Начались Филипповки, близилось Рождество. Деревнин постоянно бывал зван в дома, где приключались всякие безобразия. Платили ему за розыск немного, но даже малые деньги позволяли делать дочкам подарки. Однажды он попросил, чтобы купец рассчитался с ним лентами и всяким прикладом для шитья. Потом за хорошую цену взял двадцать два аршина тонкого холста — дочкам на рубахи. И все это добро он припасал к Рождеству — чтобы наутро прийти к Аннушке с Василисой разговеться, посидеть за накрытым столом, поговорить. Живя в Огородниках, он с дочками почти не разговаривал — не о чем было. А теперь вдруг оказалось, что разговаривать надо…

Последнее, что Деревнин взял, — большие медовые пряники, числом три — один Домне. Он положил их сверху в узел и утром пошел потихоньку в Козлену.

Уже возле Домниной избы он обогнал бабу, что шла, прихрамывая, в ту же сторону. Одета она была в черный тулуп, ворот поднят, и если бы не подол то ли сарафана, то ли распашницы, метущий по снегу, Деревнин бы принял ее за мужика. Баба опиралась на посох, а на спине у нее был тощий мешок.

Он подошел к калитке. Ночью метель навалила снега, калитку заколодило. Деревнин стал дергать ее, пытаясь отворить, и тут подошла хромая баба. Деревнин повернулся к ней — и узнал Авдотью.

Авдотья тоже его узнала. Отшатнулась, уронила мешок, перекрестилась…

— Приплелась… — пораженный неожиданным явлением жены, сказал Деревнин. — Да живой я, живой… зря вы меня отпели…

— Живой, — повторила она. — А его нет. Не уберегла…

— Кого — нет?

— Схватился спорить с казаками… у меня на глазах зарубили… умереть хотела, да нельзя… нельзя мне теперь помирать…

— Ты что такое несешь? — сердито спросил Деревнин. — Полгода невесть где шлялась, наконец-то о дочках вспомнила.

— Несу, уж точно, что несу…

— Еще поглядим, как они тебя примут!

— Уж как-нибудь примут… должны принять… более мне податься-то некуда… его нет… говорила же ему — не лезь, не лезь, отойди… Ты, старый черт, есть, и никакая хворь тебя не берет, а его — нет! Лучше бы тебя зарубили!

Деревнин хотел было назвать жену дурой, но промолчал, видел — баба не в себе. И снова его мир, кое-как налаженный, рухнул. Он привык к своему одиночеству, а теперь следовало считаться с тем, что Авдотья в Вологде, возможно, даже помогать ей.

Он наконец-то отворил калитку и сказал:

— Ладно уж, ступай, кайся в грехах. Я — потом. Когда уйдешь.

И по лицу Авдотьи он понял — жена смертельно испугалась. Испугалась, что дочери не примут, что не кинут ей хоть какой войлок на полу, у печки, что не найдут для нее доброго слова.

— Да будет тебе. Пойдем вместе, — сказал Деревнин. — Меня-то они примут. Я к ним часто прихожу, то подарки несу, то деньгами дарю.

Это было не совсем правдой, но нужно же было как-то упрекнуть жену.

Они вошли во двор, постучали в дверь, Деревнин зычно поздравил дочек с Рождеством Христовым, им крикнули в ответ такое же поздравление. Можно было входить.

В Домниной избе стол был накрыт — небогато, но достойно, было чем разговеться. Были пироги, блины и к ним икра нескольких видов, жареная курица, жареные окуньки, пойманные на Вологде, много чего еще. Аннушка и Василиса вышли отцу навстречу, обе улыбались, и Иван Андреич понял: столь счастлив он еще не бывал. Свой узел он водрузил на лавку, снял шубу с шапкой, повесил их на вбитый в стену колышек, сел рядом с узлом — чувствовал себя, как дома. Потом по-хозяйски стал одаривать дочек и Домнушку. И вдруг забеспокоился — да где же Авдотья?

Она осталась в сенях.

— Домнушка, там еще гостья пришла, — сказал Деревнин. — Позови-ка.

— Мы никого, окромя тебя, не ждали.

И это также была огромная радость: наконец-то дочери не глядели исподлобья, наконец-то его ждали.

— А ты выгляни, — не столь велел, сколь попросил он.

Домна вышла в сени и там воскликнула:

— Ахти мне!

— Что там, Домнушка, матушка, что там? — всполошились дочери. И даже испугались.

— Там ваша родная матушка объявилась, — сказал Деревнин. — Обогреть надобно, накормить. Невесть откуда пришла. Да и в мыльню бы ее не мешало. Сдается мне, завшивела.

— Мыльня-то у соседей…

— Ну так бегите, сговоритесь. Рубаху чистую для нее достаньте, что мне вас учить?

Деревнин опять был хозяином в своем семействе.

Авдотья вошла в избу, увидела дочерей — сытых, довольных, нарядных, румяных, в красивых повязках на гладко причесанных головках. Следом вошла хмурая Домна. Она сильно привязалась к девицам и испугалась, что их у нее отнимут.

Авдотья скинула на пол тулуп. Под тулупом на ней была черная однорядка, на которой половины пуговиц недоставало, и однорядка — с худощавой бабы. Она уж вовсе непристойно обтянула Авдотьин стан — и Деревнин наконец понял странные слова жены.

Та была брюхата.

Следовало бы назвать ее вслух прелюбодеицей, изругать, велеть возвращаться туда, где брюхо нагуляла, но он не смог. Он всего лишь засопел, как обиженное дитя, и вышел на двор. Без шапки и шубы там было холодно, однако холод был ему необходим, чтобы прийти в себя.

Следом вышла Домна в накинутой на плечи теплой душегрее.

— Ну что, простишь? — спросила она.

— Глаза б мои на нее не глядели…

— Я к соседям пойду, о мыльне сговариваться. А ты ступай в избу.

— Видеть ее не желаю!

— Да и Аннушка с Василисой не больно желают. Помнят, как она их на меня оставила, за полюбовником помчалась. Девки такого не прощают, а простят — когда своих детей заведут. Но куда-то ж ее девать надобно.

— Надобно…

Он вернулся в избу. Авдотья сидела на краешке скамьи. Сейчас, когда она сняла с головы темный кусок сукна, служивший ей платом и повязанный прямо поверх волосника, стало видно, как она отощала и подурнела. Руками она обнимала чрево, словно бы желая уберечь от недобрых взглядов.

И Деревнин вдруг понял: все, что у нее в жизни осталось, — это чрево с нерожденным младенцем, о чьем отце и думать не хотелось.

Говорить с Авдотьей ему было не о чем. Но, как правильно сказала Домна, куда-то же ее нужно девать. В обитель разве? В Успенскую? Может, там уже построили богаделенку? Или странноприимный дом? Деревнин давно в тех краях не был и не знал, чем живет обитель.

Аннушка копалась в открытом ларе, вытаскивала одно за другим — сложенные полотенца, простыни, наволочки, просто куски холста по десять и более аршин. Это, надо полагать, было ее приданое, которое она все эти месяцы заботливо собирала — не идти же в мужнину семью с пустыми руками. Василиса выложила из укладки частый гребень, какие-то пузырьки и горшочки.

— Щелок нужно раздобыть, — сказала она. — Свой готовить — так времени нет. Вот ведь докука — у людей Рождество, а у нас?..

Голос у дочери был брюзгливый, неприятный. Авдотья и так-то сидела съежившись, а теперь и вовсе сжалась в комочек. Деревнину стало жаль ее — он сам от себя столь острой жалости не ожидал.

— И у нас Рождество. Гостью Бог послал, — одернул он недовольную дочь.

— Гостью…

И он понял — Авдотья тут жить не будет. А где? Даже коли есть богаделенка — примут ли туда брюхатую бабу? Вдову бы, может, приняли, но она — не вдова. Скажут — к мужу ступай.

— Сколько? — спросил он, указав перстом на чрево.

— Шесть месяцев.

— К Пасхе, значит, опростаешься.

— К Пасхе…

О чем еще спрашивать — он не знал, сел на другой край лавки и задумался.

Пришла Домна, сказала: дай бог здоровья соседям, все поняли, топят мыльню. И захлопотала у стола: как бы ни было, а святой праздник, грех в такой праздник друг на дружку злобиться. Опять же — кулебяка в печи преет, как бы не ссохлась!

Дочки сменили гнев на милость — поставили для матери мису, туда вывалили дюжину блинов, придвинули плошки с икрой. Авдотья тихо поблагодарила.

Деревнин, единственный мужчина в избе, прочитал, как положено главе семьи, молитву:

— Господи Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея Матере и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков.

— Аминь, — дружно ответили женщины.

Застольной беседы не получилось, хотя Домнушка и старалась. Меж тем стало темнеть, прибежала соседка, Авдотью повели в мыльню. Домна пошла с ней — помочь.

Деревнин остался с дочками.

— Вот так-то, — сказал он. — К Светлой Пасхе, стало быть…

Аннушка и Василиса переглянулись.

— Мы знаем, от кого это, — вдруг произнесла Аннушка. — Его Никитой звать. Никита Вострый. Он из Москвы сюда прибежал.

— Мы его на канатном дворе видели, — подтвердила Василиса. — А потом нам Ждана сказала…

— Вострый… Вот оно что…

Никиту, служившего в Посольском приказе, Деревнин вспомнил сразу.

— Так пусть бы он забрал, — предложила Василиса. — Его чадо, ему и растить. А ты бы…

И замолчала.

— Его на свете больше нет, — ответил Деревнин. — У нее на глазах казаки саблями зарубили.

— Господи Иисусе! — Дочки разом перекрестились.

— Коли так… коли он дитя не заберет… так ты ее не простишь? — спросила Василиса.

— Не знаю, Василисушка.

И впрямь — простить такое было мудрено. Прелюбодеица… Сколько же лет она случая ждала! Дождалась… Не потому ли сбежала со своим Никитой, что считала себя вдовой?..

Трудно было догадаться Деревнину, что творилось в душе у Авдотьи. Он чувствовал: чтобы простить, нужно сперва понять. А вот понять, что так привязало Авдотью к Вострому, он как раз не мог. Он никогда ничего подобного не испытывал — разве что к той Марье, и то их связь держалась Марьиными усилиями.

И Никиту он понять не мог. Женили на красивой, да хворой, — про то Деревнин был наслышан. Так сбыл бы хворую в обитель, уговорил принять постриженье, а сам высватал юную, свежую, не старше восемнадцати. Так нет же — Авдотью ему подавай!

Что же это за цепи, которыми вдруг сковывает некая сила мужчину и женщину? Не венчальный обряд, а совсем иное?

Домна довольно долго парила и оттирала Авдотью, потом вычесывала частым гребнем, потом ждала, пока распущенные косы окончательно высохнут. Все это время Деревнин сидел в Домниной избе, хотя следовало бы уйти. Какое ему дело до прелюбодеицы? Он дочерей поздравил, подарки отдал, об их приданом потолковал, добавить еще денег пообещал — ну так что ж еще? А он, вишь, сидит…

Дочери решили, что пойдут в мыльню по второму пару, быстро собрались и убежали. Деревнина оставили совсем одного. Он поднял с пола брошенный Авдотьей тулуп, вздохнул и вытащил его во двор. Там, повесив на тын, долго и старательно выколачивал поленом.

Пришли Домна и Авдотья.

— Отродясь такого Рождества не бывало, — сказала Домна. — Добрые люди в церковь пошли, а мы — в мыльню. Смех, да и только.

— Нет ли у тебя, Домнушка, хоть какой старой распашницы? — спросил Деревнин. — Однорядку эту в печке бы сжечь.

— Я только пуговицы спорю! — обрадовалась Домна. Пуговицы в бабьей тряпичной казне всегда пригодятся. Авдотья же молчала. Рубаха, что дала Аннушка, была ей коротковата — дочка еще не вошла в полный рост. Деревнин покосился на худые босые ноги, вспомнил — таковы же были, когда носила дочерей, все в брюхо ушло, а тело отощало.

— Ну, будет тебе прохлаждаться, — строго сказал он. — Обувайся, одевайся, идти нам недалеко, с полверсты.

Авдотья испуганно посмотрела на него — и вдруг поняла…

Ей не пришлось падать на колени, каяться, хватиться за деревнинские сапоги — да она бы и не смогла, скорее бы вновь ушла — куда глаза глядят, пока сил хватает. А вот так, как если бы ничего не было…

Было же, было!

А он, вишь, знать не желает…

Они шли по заснеженной улице, Иван Андреич, как положено мужу, вел жену за руку, выступал чуть впереди, опираясь на посох, она — чуть позади.

Ее тощий мешок с жалкими пожитками остался у Домны. Но она несла главное, что с огромным трудом сберегла, пока добиралась до Вологды. То, что осталось от великой и несчастной любви, несла. И впервые за все время нелегкого пути Авдотья была спокойна.

У нее были дом и муж.

Эпилог

— Конно, людно и оружно, — сказал Чекмай, сверху, с высоты седла, глядя на шествие.

Прочие стояли рядом, держа в поводу коней.

— Истинно крестный ход, — добавил Глеб. — И образа впереди несут. Тихвинскую Богородицу, Владимирскую Богородицу…

— А ведь, статочно, впервые в жизни сапогами грязь месят, — заметил Митька.

— Кое-кому это лишь на пользу пойдет… — Продолжать Чекмай не стал.

Они стояли на взгорке и смотрели на длинное неторопливое шествие. Торжественное посольство, так было решено Земским собором, шло к Костроме, к Ипатьевскому монастырю, звать на царство Михаила Романова — внучатого племянника покойной царицы Анастасии Романовны, то есть ближайшего родственника угасшего царского рода. Впереди — архиепископ Феодорит со всем своим священным собором, следом — господа послы, вел их боярин Федор Иванович Шереметев. Далее — князья, дворяне, сообразно их чинам. По снежному месиву волочились полы дорогих, крытых бархатом, объярью и алтабасом шуб.

Шли в общем потоке те, кто желал бы посадить на престол английского короля, польского королевича и даже маленького Ивана — сына Маринки Мнишек. А что им еще оставалось? За ними двигался простой люд, который, увидев шествие, не мог устоять на месте. Все шли вперемешку — бабы, мужики, старики, подростки, детей несли на руках. Замыкали этот крестный ход конные — от недобитых казацких и польских отрядов можно было ждать внезапного нападения. И за конными тащились телеги с нужным в походе имуществом.

Пешим приходится и в чистом поле, в шатрах, порой ночевать. Хорошо было — проходя через Троице-Сергиеву лавру, там в тепле спали, иноки приютили. Потом у шествия был хороший ночлег в Переславле, потом — в Ростове, потом — в Ярославле. Оттуда до Ипатьевской обители — с полсотни верст всего.

— То-то будет беда, коли матушка сына не даст на царство, — сказал Глеб.

— А даст. Деваться некуда — так всем миром решили. Земский собор приговорил — так тому и быть.

Ульянушка молчала. И вмешиваться в мужской разговор не хотела, и просто слов у нее не было — при виде образов, плывущих впереди, и множества народу, идущего за образами, она вдруг почувствовала то, что не могли еще почувствовать занятые беседой мужчины.

Это был какой-то не совсем земной путь народа среди покрытых снегом полей.

Молчал и Гаврюшка, державший под уздцы двух лошадей: свою и ту, что под вьюками. Он, правда, думал не о возвышенном.

Думал он: как будет славно, когда настанет мир, Глеб с Ульянушкой поселятся в Москве! Иконописцу там работы хватит — писать образа взамен погубленных для оскверненных поляками храмов. Где-то там будет жить и дед Чекмай. Сейчас, лишившись седой гривы и коротко остригши волосы, он уже не был похож на деда. И Митя — Митя будет резьбой по дереву или по кости промышлять. А он, Гаврила Деревнин, будет жить с матушкой и сестрицами. На службу его определят, будет молодому государю, почти своему ровеснику, служить… и хорошо бы опять при Чекмае!..

Дед твердо решил жить в Вологде — и, пожалуй, был прав. Там его дочери вышли замуж, нарожают внуков. Там хочет жить и Авдотья. Как большинство юных мужчин, Гаврюшка не умел считать месяцы бабьей тягости, известие о рождении младенца получил с большим опозданием, когда это случилось — не любопытствовал. Ульянушка поддразнивала его — тот младенец ведь приходится ему родным дядюшкой. Она знала правду, да не хотела смущать Гаврюшку той правдой.

Гаврюшка за год вытянулся, окреп, плечи раздались, руки привыкли управляться и с копьецом-сулицей, и с аркебузой, и даже с саблей; верхом же он выучился ездить у служивших в рати татар, а они наездники отменные. Вот только и кудри ему, как и Митьке, пришлось состричь: в войске завшиветь — раз плюнуть. Но кудри — не зубы, вырастут новые. И Гаврюшка очень хотел, чтобы московские девки полюбовались, как он едет по Ильинке или по Варварке на хорошем коне, подбочась, и чтобы кудри из-под шапочки вились! Очень ему желалось нравиться девкам…

Но сперва — на Север, с Чекмаем! Это уже решено.

В минувшем году англичане там шалили, объявился целый отряд. И, видно, этот отряд уже считал Север вотчиной своего короля — когда на Холмогоры напало войско, в котором были и поляки, и казаки, и всякий мутный люд, желавший поживиться в богатом городе, англичане вместе с холмогорцами держали оборону. Куда тот отряд делся, что привезут английские суда в Архангельский острог, когда вскроются реки и море, — все это предстояло разведать Чекмаю по решению его воеводы…

— А вот что, — сказал Чекмай. — Давайте-ка и мы тоже пойдем. Братцы, ведь все эти бояре да князья, что пытались подсунуть нам иноземных государей, не имеют истинного права идти просить матушку Марфу, чтобы дала сына на царство. А мы-то ведь имеем! Пойдем, а? Что нам стоит?

— Нас к ней и близко не подпустят, — возразил благоразумный Глеб.

— А и пусть! — воскликнул Митька. — Господь на небесах услышит, что мы просим. Их-то, может, и не услышит, а нас — да! И даст он нам наконец государя.

— Экий ты… Господь, вишь, его услышит… — проворчал Чекмай. — Думаешь, венчают Михаила на царство — и тут все наши беды кончатся? Рай на земле сделается? У нас еще есть забота — Маринку изловить, что в Рязань со своим воренком сбежала, казаков утихомирить. По Заруцкому, поди, уж виселица горькими слезами плачет. И сдается мне, что польский король с королевичем еще нескоро угомонятся. Хорошо хоть, шведов наш воевода обыграл, как Митька меня — в свои шахматы…

Земской собор, избравший юного царя, сперва кипел и бурлил, казалось, у всякого из семи сотен выборных свой будущий царь наготове. Польского королевича Владислава и сынка Маринки Мнишек удалось отмести сразу. Об английском короле с его сомнительным православием тоже вспомнили. Но король-то далеко, а кто близко — так это шведы в Новгороде-Великом, с которыми славный полководец Делагардий, и он посылал своих лазутчиков в Москву. Каким-то образом он сумел сманить на свою сторону кое-кого из выборных, и выкрикнули шведского королевича Карла-Филиппа. И это князя Пожарского сильно обеспокоило.

Он понял — нужно как-то потянуть время, пока не будет избран истинный царь.

Было у него кое-что наготове — так, на всякий случай. Чекмай с ратниками еще осенью изловил лазутчика-шведа. Что с ним делать — было пока непонятно, решили оставить про запас, авось пригодится. И пригодился! Князь тайно отправил его с посланием к Якобу Делагардию. В послании говорилось: и сам он, и многие бояре хотят отдать русский трон Карлу-Филиппу, надобно только обождать, пока Земский собор примет такое мудрое решение, а до той поры сидеть бы Делагардию в Новгороде и ничего не затевать, чтобы не спугнуть удачу.

Одному Богу ведомо, что бы вышло, кабы шведский полководец двинул рать на Москву. И без него с поляками все еще хлопот хватало, двух таких врагов, пожалуй, было бы не одолеть. Но Земский собор был удивительным и редким примером того, что сборище разномастного люда, все семьсот человек, может сообща принять разумное решение. Оно было таково — иноземец не может править Московским царством, а избирать государя следует из московских родов, кого Бог даст. Смирившись с этим, бояре и князья, дворяне и городские старейшины, лица духовного звания и казаки шли сейчас к Костроме, к Успенской обители, где укрылась сильно напуганная Смутой старица Марфа с сыном Михаилом.

— Скорее бы удалось патриарха Филарета из польского плена воротить, — сказал Глеб. — Казаки с тушинских времен, когда с ним вместе Тушинскому вору послужили, его чтят. Он сумеет с ними управиться. И не вышло бы худа — польский король, узнавши, что сын патриарха венчается на царство, может отцу отомстить.

— Может, — согласился Чекмай. — Да вряд ли станет. Сейчас пора наконец пленных разменять. А за нашего патриарха можно немало польских панов в их отечество воротить.

— Ох, хотелось бы…

Митька же молчал. Он думал о той грамотке, что полгода назад княгиня Прасковья прислала мужу. Там кроме благих пожеланий да известий об учебе сыновей было кое-что для Гаврюшки и для Митьки. Гаврюшке Настасья посылала свое материнское благословение, а Митьке — поклон, всего лишь поклон. Но коли в послании самой княгини оказались такие слова — то неспроста!

Ульянушка, на которой под сарафаном были мужские порты и мужские же сапоги, довольно легко забралась на лошадь. Пришлось и эту науку освоить, сопровождая мужа. Но она не жаловалась.

Ей нелегко пришлось в военном походе, но он имел для Ульянушки особый смысл: раньше она гордилась Глебом из-за его иконописного мастерства, из-за его знаний, но порой, к собственному стыду, сравнивала его с Чекмаем — прирожденным бойцом. А теперь она несколько раз видела мужа в бою — и больше о достоинствах Чекмая не помышляла.

— Так едем, что ли? — спросил нетерпеливый Чекмай. — А как решится это дело, поставим свечки Богородице и святому Егорию, чтобы никакие иноземцы более не осмелились решать судьбу Московского царства. Может, английские люди и смыслят в порядке, кто их разберет. Да только нам решать, как тут жить, а не иноземцам. Нам! Ей-богу, братцы, устал я их гонять…

— Свечки-то поставим, а иноземцы не угомонятся, — ответил Глеб. — Едем! Митька, что зазевался?

— Вот думаю… — туманно отвечал Митька и сел в седло. — А гонять еще придется. Это тебе, Чекмаюшка, не шахматы — сыграл игру, вражьего короля опрокинул и сиди довольный. Это — хуже… Ты со мной не раз играл, ты знаешь — тот одолеет, кто и сам умеет ловушки ставить, и вражьи ловушки видит.

— Дай бог, чтобы и впредь хватало людей, которые видят вражьи ловушки, — ответил Чекмай. — Сдается, без них еще долго будет не обойтись. Едем, братцы, а то самого-то главного и не увидим. Не увидим, как старица Марфа сына нам в государи даст. По коням!

Рига, 2018

Примечания

1

Гипокрас — алкогольный напиток из вина, сильно подслащенного медом или сахаром и приправленного «королевскими», то есть благородными, пряностями (корицей, имбирем, гвоздикой и др.).

2

Летник — длинная, сильно расширяющаяся книзу женская одежда. Застегивалась до горла. Внизу вшивались боковые клинья. Имела очень широкие и очень длинные колоколообразные рукава, срезанные углом.

3

Вошва — кусок ткани, вшиваемый как отделка или украшение в одежду, часто украшенный драгоценным шитьем.

4

Кортель — женская меховая одежда, покроем похожая на летник, делался на белке, горностае, соболе и кунице. Покрышка его состояла из разных материй тафты, атласа и т. п.

5

Опашень — верхняя летняя одежда.

6

Убрус — головной убор замужней женщины в виде полотенца, как правило, белого цвета, богато украшенного вышивкой.

7

Кика — женский головной убор (сорока — без рогов, кокошник — с высоким передом).

8

Каптана — зимняя повозка.

9

Покров для Святой Церкви, очень красивый, воздушный, с изображениями святых.

10

Тегилей — одежда воина в виде стеганого ватного кафтана с короткими рукавами и высоким стоячим воротником.

11

Байдана — доспех из крупных шайбовидных колец.

12

Колонтарь — кольчужная рубашка без рукавов, с металлическими пластинами.

13

Ичедыги — полусапожки без подошв, на босу ногу, сверх которых надевают башмаки, калоши и пр.

14

Бахмат — низкорослая татарская лошадь.

Content

Далия Трускиновская
Вологодские заговорщики

Пролог

Глава 1 «Отпусти хлеб свой по водам…»

Глава 2 Семейство в раю

Глава 3 Настасьино счастье

Глава 4 Опасная несуразица

Глава 5 Чекмай и его воевода

Глава 6 Артемий Кузьмич

Глава 7 Прибавление в дружине

Глава 8 Невестка и свекор

Глава 9 Архангельский острог

Глава 10 Дед и внук

Глава 11 Грамота

Глава 12 Воевода

Глава 13 Ефимья

Глава 14 Шахматы на паперти

Глава 15 Настасьины мечты

Глава 16 Сделка

Глава 17 Возвращение Чекмая

Глава 18 Канатный двор

Глава 19 Боевая ночь

Глава 20 Любовь

Глава 21 На войну

Глава 22 Дела семейные

Эпилог

Примечания