Никлас Натт-о-Даг

1795

The cost of this translation was defrayed by a subsidy from the Swedish Arts Council, gratefully acknowledged.

Published by agreement with Salomonsson Agency.

Перевод со шведского С.В. Штерна

Copyright © Niklas Natt och Dag, 2021

© Штерн С.В., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

* * *

Кому суждено сплести ариаднину нить, что выведет нас из лабиринта тайных страстей?

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад, 1795

Лица, действующие и упоминаемые в романе «1795»

Тихо Сетон — изгнан из ордена эвменидов, бывший рабовладелец в Шведской Вест-Индии; после возвращения — псевдомеценат, создавший образцовый детский дом, дабы скрыть свои преступления. После пожара в детском доме, лишенный средств к существованию и покровительства, вынужден скрываться.

Жан Мишель Кардель, или попросту Микель — бывший артиллерист, списан с флота после Роченсальмского морского сражения, где потерял руку. Устроился на работу пальтом, рядовым полиции нравов. По неосмотрительности стал невольным виновником пожара в детском доме Хорнсбергет, где сгорели близнецы, дети Анны Стины Кнапп. Пытаясь спасти детей, получил тяжелые ожоги, но еще более мучительным для него стало чувство вины.

Сесил Винге — юрист, внештатный сотрудник полиции, образец разумности и рационального мышления. Умер и похоронен.

Эмиль Винге — младший брат Сесила. Вечный студент Упсальского университета, в постоянном протесте против тирании отца, его требований и завышенных ожиданий. Пытался вылечить алкоголем возникшие из детских страхов галлюцинации. Едва не спился, но с помощью Карделя сумел остановиться. Кардель наделяет Эмиля чертами покойного брата, что приводит к тяжелым и даже судьбоносным последствиям.

Элиас — мальчик, сбежавший из детского дома, чтобы найти свою мать.

Анна Стина Кнапп — бывшая узница Прядильного дома, вдова, ныне бездетная. Торговец живым товаром Дюлитц дал ей поручение проникнуть в Прядильный дом, найти осужденную за государственную измену Магдалену Руденшёльд и получить от нее список заговорщиков, примкнувших к Армфельту — фавориту Густава III — и вынашивающих планы свержения регентского режима.

Майя и Карл — близнецы, дети Анны Стины, сгорели в Хорнсбергете, не успев дожить до года.

Эрик Тре Русур — юноша благородного происхождения, обманутый Тихо Сетоном; помещен в Дом призрения в Данвике; впоследствии подвергнут трепанации черепа. Остатками сознания уловил из неосторожно оброненных Карделем слов, кто повинен в гибели его жены, бежал из дома умалишенных и поджег детский приют в Хорнсбергете. Убит Карделем на пожаре.

Лиза-Отшельница — бездомная бродяжка, живущая летом в лесу; помогала Анне Стине при родах и в первые месяцы после. Осенью сбежала, оставив Анну Стину одну с детьми.

Петтер Петтерссон — старший надзиратель в Прядильном доме. Отпустил Анну Стину под залог, оставив у себя письмо Магдалены Руденшёльд.

Исак Райнхольд Блум — секретарь стокгольмского полицейского управления, обладатель скромного поэтического дара. Бывший коллега Сесила Винге; по мере возможностей поддерживает Эмиля Винге.

Дюлитц — беженец из Польши, торговец живым товаром.

Миранда Сетон — жена Тихо Сетона, парализована, прикована к постели. Хочет умереть, но муж насильно поддерживает в ней жизнь. Пытается помочь Эмилю Винге и Микелю Карделю в охоте на Тихо Сетона.

Густав III — Божьей милостью король шведов, йотов и венедов; убит на балу в опере в марте 1792 года.

Густав Адольф Ройтерхольм, по прозвищу Великий визирь — фактически управляет государством. Честолюбив, мстителен, полон решимости уничтожить сам дух густавианства в стране.

Анкарстрём — офицер, убивший Густава III, впоследствии казнен.

Герцог Карл Сёдерманландский — младший брат короля Густава, формально именно он был поставлен править королевством до совершеннолетия принца.

Герцог Фредрик Адольф — самый младший брат покойного короля, не имеющий прав на престол.

Густав Адольф — сын короля Густава, принц-престолонаследник.

Густав Мориц Армфельт — фаворит покойного короля. Бежал из страны после раскрытия заговора против регентства.

Магдалена Руденшёльд — бывшая фрейлина при дворе, любовница Армфельта, активная участница заговора.

Юхан Эрик Эдман — помощник министра юстиции, предан Ройтерхольму. Охотник за густавианцами. Деятелен и беспощаден.

Магнус Ульхольм — полицеймейстер Стокгольма, ранее уличен в хищении так называемой «вдовьей кассы».

Эвмениды — тайный орден, объединяющий богатых и влиятельных людей, предающихся разнузданному разврату под маской благотворительности.

Пролог

I

Не сразу истаяло томительное пение скрипок, все еще стояли в ушах неумолимые, как фатум, нисходящие секвенции виолончелей, но теперь и их заглушали колокола. Протяжные стоны представлялись ему длинными, извивающимися щупальцами, шарящими по городу в поисках не кого-то, а именно его, Тихо Сетона. Он втянул голову в плечи. Пройдя несколько предательски тесных переулков, пересек Железную площадь и поспешил к Полхемскому шлюзу. Нога провалилась в выбоину в брусчатке, тут же лопнул кожаный ремешок на башмаке. Пришлось волочить ногу, иначе слетит.

Яррик исчез: потребовал денег за услуги и исчез в первом же проулке. Сетон не удивился — ничего иного и не ждал. Преданность из корысти — отсроченная измена. Теперь он совершенно беззащитен: если на его жизнь объявят торги, тут же выстроится очередь покупателей. Лучше расстаться. Глупо испытывать основанную на алчности лояльность. Лояльность из корысти — отсроченная измена.

На воде покачиваются гуси. Их очень много, в неверном свете звезд кажется, что птицы покрывают весь пролив. С каждым порывом ветра вода Меларена заливает шаткий мост. Сетон поскользнулся на мокрых досках, но вовремя ухватился за перила. Продолжают звонить пожарные колокола: три удара — пауза, три удара — пауза; а в шипении просачивающейся сквозь щели воды ему ясно слышится: долги просроч-чены… заплатиш-ш-шь… кровью заплатиш-ш-шь.

Только кровью.

На том берегу посчастливилось: нашел крытую коляску с дремлющим на козлах кучером. Вспрыгнул на сиденье и опасливо выглянул в потрескавшееся, мутное от грязи окошко.

Лошади, ускоряя шаг, двинулись с места.

Опавшие и уже иссохшие лепестки роз у стены при каждом дуновении ветра оживают, начинают медленный танец, но тут же, будто раздумав, вяло опускаются на отмостку. Постучал, назвал имя. Едва дверь отворилась, вырвал из рук оторопевшей служанки подсвечник и рванулся в дом — та еле успела посторониться. Уже в прихожей почувствовал запах — не перебить никакими ароматическими солями. Перед дверью достал было надушенный шелковый платок, хотел прикрыть нос, но передумал и сунул в карман.

Не выказывать ни ненависти, ни отвращения.

Ни ненависти, ни отвращения.

Взялся за прохладную латунную рукоятку, собрался с духом и нажал.

Душный, отвратительный запах придавал царящему в спальне полумраку форму привидения, колеблющегося как дым или туман. Свеча в руке не столько освещала, сколько ослепляла. Поставил подсвечник на столик у стены и постоял у балдахина. Дождался, пока успокоится сердцебиение и вслушался. Судя по дыханию, не спит. Ни протяжного, с храпом, вдоха, ни короткого, с облегчением, выдоха — дыхание спящего ни с чем не спутаешь.

Постарался подавить приступ ненависти — сейчас преимущество на ее стороне. Лежит, как линдурм[1] в засаде, и прислушивается. С годами выработала адское терпение. В терпении ему никогда с ней не сравняться.

— Тихо, любимый! Как я и ожидала!

Он вздрогнул. Полный паралич, пролежни… но голос! Куда подевались скрипучие, срывающиеся на визг, нотки? Голос тот же, что и был много лет назад, когда она выходила за него замуж. Ее страдания даже представить трудно, а в голосе наслаждение, будто только что пригубила редкостное вино.

Сетон внезапно вспотел.

— Миранда!

Она звонко рассмеялась. Ему стало совсем страшно — радостный девичий смех.

— О Тихо! У тебя даже голос осип от страха. А ведь говоришь-то с собственной женой, пугаться вроде бы нечего. Ну да, я-то тут при чем? Колокола с вечера звонят. Я послала Густаву узнать, говорит — весь Кунгсхольмен в огне. И тут ты являешься — и в каком виде! Ты же перепуган до полусмерти, по запаху чувствую. Запах ужаса… уж мне-то его не знать. И мокрый весь от пота. Так чего не хватает моему любимцу?

Слова полны яда — не длинный ли язык довел до того, что с ней случилось? Но как она умеет найти самые больные точки… и как говорит! Связно, легко, будто кляп вынули. Тихо Сетон попытался успокоиться: почти удалось, но голос даже ему самому напомнил змеиное шипение.

— Это твоя работа, Миранда?

— Ну что ты, Тихо… Я же пальцем пошевелить не могу. Впрочем, откуда мне знать? От души надеюсь, что и я внесла свою лепту. Сделала что могла — что да, то да.

Она приподняла голову. Звякнул колокольчик в ухе.

— Мне нанесли визит, Тихо. Давно я его ждала. Надо признаться, поначалу мало обнадеживающий. Не те люди, о которых я мечтала. Один огромный, другой хлипкий, как былинка. Этот, здоровый, до того побит жизнью, что и за человека признать трудно. Да еще и однорукий вдобавок. А второй вообще… сразу видно: что-то с ним не так. То, что они затеяли… никаких шансов у них нет, уж это-то я поняла сразу. Кто этим бродягам поверит, даже если принесут в зубах охапку доказательств и признаний? Но что мне понравилось в этом одноруком — в нем кипела такая злоба, что обои на стенах чуть не свернулись. Думаю: что ж он такого узнал о твоих подвигах? Но раз так — почему не попробовать. Я послала их в анатомический театр. Думала, увидит, чем ты занимаешься, и прихлопнет тебя на месте. Запал у него короткий, сразу видно. Шанс, хоть и маленький, все же есть. Но, видно, переоценила его свирепость.

— И все? И ничего больше?

— Ну почему же кое-что рассказала про твои подвиги. Но не про все, Тихо, далеко не про все.

— Почему не про все?

— Совсем перестал соображать от страха. Бедняга… ты же и сам легко поймешь, почему. Не верила, что эта странная пара на что-то способна. Но если они будут продолжать идти по следу, за ними придут и другие. И уж тогда-то я расскажу все. Если ты, конечно, не выполнишь моего главного желания.

Она замолчала.

Тихо Сетон ждал продолжения. Пульс в висках — будто кто-то колотит молотком изнутри, все чаще и чаще.

— Теперь ты меня отпустишь, Тихо. Другого выбора я тебе не оставила. Знаю, что ты сам не любишь такими вещами заниматься, предпочитаешь смотреть, как это делают другие. Нет-нет, не косись по сторонам — Густаву я отпустила. Велела ей бежать. Сказала: как только впустишь — ноги в руки и не оглядывайся. Нынче ночью работать придется самому. В кои-то веки… И пока ты изо всех сил пытаешься спасти свою жалкую жизнь, помни: я победила, Тихо. Последнюю партию выиграла я. Все годы, что я провела в этой постели, все часы, все минуты, секунды — вознаграждены. Стократно! Видеть тебя таким, какой ты сейчас, — может ли быть награда выше? Помнишь, я была невестой? Мне ты казался очень красивым… пока не узнала тебя поближе. Но сейчас-то! Сейчас ты для меня в тысячу раз красивее. Унижен, дрожишь от страха. Так поторопись же, Тихо. Твое убежище уже ни для кого не секрет, дружки ногти грызут от нетерпения. Ты опять проиграешь. Кто же успеет первым? Хочу знать твое мнение. Однорукий громила-пальт? Или его полоумный напарник? Твои собратья по ордену? Кто-то из сильных мира, чьим покровительством ты пользовался? Интересно бы узнать, кто из них приготовил тебе самую свирепую казнь… Если есть Бог, вряд ли Он откажет мне в удовольствии взглянуть хоть краешком глаза… пусть даже из преисподней. Но пусть о тебе заботятся другие. А ты уж сделай одолжение: позаботься обо мне. Сделай то, что должен, пока еще есть время.

Тихо знает: она права. Но как же трудно решиться… так, должно быть, чувствует себя игрок в шахматы: надо обойти столик со всех сторон, чтобы убедиться — да, на доске стоит мат.

Он начал приближаться мелкими, шаркающими шажками, с трудом отрывая ноги, словно под полом магнит.

Вздрогнул от отвращения — давно не заглядывал за полог. Тяжелая, бесформенная туша под одеялом. Жуткий сладковатый запах разложения наполнил легкие. Сглотнул слюну, чтобы удержать рвоту.

Она хихикнула:

— О мой Тихо… ты похож на школьника у первой в жизни проститутки.

Тихо Сетон вырвал подушку у нее из-под головы, положил на лицо и надавил, но быстро понял, что этого мало. Время в песочных часах застыло, как патока. Он зажмурился и навалился на подушку всем весом, с трудом удерживая равновесие, чтобы не скатиться с ее огромного рыхлого тела. Нелепая карикатура на любовное объятие.

Наконец — все кончено. В ушах долго еще стояли ее хихиканье и нервное позвякивание колокольчика.

Опираясь на стенку, пошел к выходу. Собрал все, что представляло хоть какую-то ценность. Золотые монеты, камни… нет, не все, конечно. Никак не мог вспомнить все тайники — паника вытеснила память. Она, его жена, лежит под своим балдахином мертвая, мертвее не бывает, но глаза открыты, будто следит за каждым его движением. Даже сквозь стены.

Набил холщовую сумку — вот и все.

Ночь еще и не думала уступать свои права. Так же темно, но что-то изменилось, и это что-то заставило его резко остановиться перед калиткой, будто та была забрана чугунной решеткой. Что-то изменилось… Не что-то, а страх. Страх, который он долго и тщательно загонял вглубь, присутствовал всегда, в какой-то тайной, пока неизвестной науке, камере сердца. Сплющенный ядовитый червяк в цепях самоуверенности. Но теперь червь сбросил свои оковы, и оказалось — все еще хуже, чем он предполагал. Страх не только в нем. Страх завладел всем окружающим его пространством.

Тихо Сетон подавил стон и пустился бежать. Как заяц, учуявший гончих псов.

II

Стук — и Дюлитц сразу почуял неладное. Просители обычно чуть не скребли ногтями дверь, будто извиняясь за непрошеный визит. А тут — несколько частых и сильных ударов. Кто-то совершенно уверен, что не придется отвечать за вмятины, оставленные серебряной тростью на дубовой филенке.

Подошел к окну на втором этаже, погасил свечу, слегка отодвинул штору и встал так, чтобы его не было видно с улицы. Время позднее, но в слабом свете уличного фонаря он различил двоих мужчин в надвинутых на лоб широкополых шляпах. Ничего удивительного — его посетители вовсе не стараются придать публичность своим визитам. А чуть подальше, на подъеме к Хитрому переулку, еще двое. Очевидно, им приказано держаться на расстоянии. Воротники подняты — какая-никакая защита от мелкого дождя. Под плащами угадывается форменная одежда. А за Полхемским шлюзом, по другую сторону пролива, — освещенные окна и уличные фонари города между мостами в пелене дождя. Каждый вечер тысячеглазое чудище поглядывает на него то равнодушно, то со скрытой угрозой. Когда-нибудь этот город заметит могилу, которую сам себе выкопал, и обреченно пожмет плечами.

Дюлитц мгновенно понял, в чем дело. Он ждал этого визита. Втайне надеялся, что он не состоится, но ждал. И теперь, поставленный перед фактом, не мог — уже в который раз! — пожалеть о поступке, который завел его в такой тупик. Наверное, у каждого бывают моменты, когда изменяет привычка к осторожности, когда человек сам кладет свою жизнь на весы, где на одной чаше будущее, а на другой — прошлое. И впоследствии вспоминает свои поступки — почти всегда одинаково: как глупа и неосторожна молодость!

Но он-то уже далеко не юноша. Конечно же, надо было отказаться от этого поручения, прислушаться к голосу разума. Эта девчонка, Анна Стина Кнапп… если бы не она, опасность не подобралась бы так близко к его дому. Тогда он считал — повезло. Она появилась как раз вовремя, у нее были все необходимые навыки. Редчайшее, счастливое совпадение. Что подвигло его? Может, сострадание, а может, мужской интерес. Но к чему теперь упреки? От упреков никакой пользы.

Опять колотят в дверь. Дюлитц спустился по лестнице. В прихожей уже стоит Оттоссон, не выспавшийся и все еще пьяный. Посмотрел на хозяина с немым вопросом: прикажете разобраться с негодяями? — и уже изготовился встретить незваных гостей, но Дюлитц выразительным жестом показал — отойди. Я сам.

И взялся за рукоятку, прекрасно понимая, что кости с минуты на минуту будут брошены, и от выпавшего числа зависит его жизнь.

Изразцовую печь только что затопили, дом не успел прогреться, и полицеймейстер Ульхольм не стал снимать перчатки. Оттоссон поклонился и дрожащими руками протянул ему поднос с графином и бокалами для вина. Ульхольм покачал головой и приказал кивком: поставь на стол.

Дюлитц предложил гостям сесть.

— Вы узнаете моего спутника?

Хозяин ответил не сразу. Зажег один от другого несколько канделябров и вгляделся.

— Господина Эдмана опережает его репутация.

Юхан Эрик Эдман моложе полицеймейстера самое малое лет на пятнадцать. Беспокойный, рыскающий взгляд, то и дело сморкается в носовой платок.

Ульхольм пригубил вино и одобрительно кивнул:

— Вот и хорошо. Человек ваших занятий обязан быть хорошо информированным. Господин Эдман, простите за не особо изящное выражение, — великий паук. Паук в сети осведомителей и шпионов. Паук… да, но и грозно рыкающий лев. Именно благодаря его неутомимым трудам предатель Армфельд был вынужден бежать из страны, поджав хвост.

Дюлитц молча кивнул. Постарался, чтобы простой кивок выражал как можно больше восторженного поклонения редкостным талантам господина Эдмана.

— Господин Эдман пользуется уважением даже и в менее заметных… скажем так, теневых кругах. За свою непримиримость, за изобретательность… он может заставить преступника признаться в грехах, про которые тот сам давно забыл. Или даже вообще не знал.

Эдман странно зашипел. По-видимому, это шипение должно было означать смех, но определить трудно: тут же зашелся в кашле и спрятал лицо в платок. Ульхольм с похожей на подобострастие осторожностью похлопал его по спине — не помогло.

— К сожалению, у господина Эдмана нынче вечером серьезные затруднения с даром речи. Здоровье всегда было ахиллесовой пятой. Легкие — его худший враг и лучший союзник недоброжелателей. А нынешняя гнилая осень и вовсе лишила господина Эдмана возможности выражать свои мысли вербально. Будем надеяться, что временно. Но усердие его не пострадало нисколько. Потому-то он и не стал выжидать выздоровления, а любезно доверил мне говорить за него.

Ульхольм старался держаться свободно и даже позволял себе шутить, но в глазах его читался страх, который он с большим трудом пытался выдать за уважение.

Дюлитц промолчал, словно побуждая полицеймейстера продолжать.

— Итак, как вы знаете, Эренстрём был приговорен к отсечению головы. Королевский суд располагал всеми доказательствами его вины, даже в избытке. Как вы думаете, почему? Исключительно благодаря стараниям господина Эдмана. Эренстрём был помилован — в последнюю секунду, когда топор палача едва не коснулся его шеи. Он заключен в Карлстенскую крепость. И знаете, как только он глянул на деревянную кушетку и сырые каменные стены, его проняла такая тоска по пуховым перинам и башмакам из позолоченной кожи, что он, как по мановению волшебной палочки, тут же выказал бурную готовность к сотрудничеству.

Ульхольм поставил трость на пол и начал крутить большим и указательным пальцами, точно собирался просверлить в полу дырку.

— Эренстрём… вы же знаете, Дюлитц. Уважаемый дипломат при царском дворе в Петербурге. Весьма опытный, никогда не кладущий все яйца в одну корзину. Он прекрасно понимал: его пожизненное заключение через пару лет обернется почетом и орденами. Как только юный король достигнет совершеннолетия, от Ройтерхольма останется одно воспоминание. Мокрое пятно на дворцовом паркете. Но Эренстрём есть Эренстрём; дожидаться помилования и почестей в таких условиях — это чересчур. И в обмен на кое-какие, видимо, очень важные для него удобства, он согласился пойти на уступки. Но, конечно, не предавая заговорщиков больше, чем он посчитал необходимым.

Глаза Эдмана злорадно блеснули — полицеймейстер подбирался к сути.

— И вот песенка, которую нам спел Эренстрём: осенью к вам в дверь постучал некий посредник, имя которого я называть пока не стану. Щедро заплатил — за что? Я вам скажу за что. За то, чтобы вы нашли способ переслать изменникам письмо Магдалены Руденшёльд. Замысел вот какой: она должна составить список заговорщиков. Опасная история. Многие из них даже не подозревают о существовании друг друга. Прочитают и поймут: их не так мало. Заговор обретет новую силу, а густавианская реставрация — новую надежду.

Ульхольм долил вина из графина — от длинного монолога пересохло горло. Покосился на Эдмана — тот покачал головой. Выпил и задумался — видно, пытался вспомнить, на каком именно месте оборвалась нить его рассуждений. Раздраженно почесал голову под париком.

Эдман прокашлялся и начал ритмично притопывать ногой по полу, а руками показал, будто удерживает что-то, пытаясь сохранить равновесие.

В конце концов до Ульхольма дошел смысл этих жестов.

— Итак, Руденшёльдшу временно посадили к проституткам в Прядильный дом на Лонгхольмене — не успели, видите ли, сковать позолоченную решетку для более подходящего места. В нашем королевстве, вы и сами заметили, неторопливость почитается за добродетель. Прядильный дом управляется спустя рукава, и вы сразу увидели свой шанс. То, что Руденшёльд находится именно там, дало вам возможность попытаться исполнить поручение. Мы допросили несколько пальтов и совершенно уверены: так и было дело. Впрочем, надзиратели в Прядильном доме — сборище спившихся идиотов. Непонятно, каких свидетелей предпочесть. Кое-кто сохранил остатки разума и хитрости и соврал, а остальные настолько глупы и пьяны, что вряд ли могут составить более или менее стройную картину того, что происходит у них под самым носом.

Юхан Эдман с неожиданным проворством поднялся, сделал знак Ульхольму: подождите! — и передвинул канделябр на столе ближе к Дюлитцу, чтобы лучше видеть его лицо, когда тот будет отвечать на вопрос, который собирается задать полицеймейстер.

— Итак… список с именами заговорщиков. Где он, Дюлитц?

Настала очередь Дюлитца. Он с притворным спокойствием протянул руку за бокалом и сделал несколько глотков.

У него не было ответа на этот вопрос. Вкуса вина он не почувствовал.

— Все, что вы сказали, — совершеннейшая правда. Вся страна восхищается остротой вашего ума и проницательностью. У меня нет никаких оснований отнекиваться. Но беда вот в чем: что-то пошло не так.

Ульхольм и Эдман быстро обменялись взглядами. Эдман кивнул: продолжайте.

— Я случайно нашел девицу… думаю, она единственная во всей стране, кому известен тайный ход в Прядильный дом на Лонгхольмене. Когда-то сделали для отвода грунтовых вод и осушения фундамента туннель, а потом забыли. Туннель такой тесный, что никому и в голову не придет, что через него может пролезть человек. Но девице удалось — прошлым летом она сбежала. Я уговорил ее проделать этот путь еще раз — и больше ничего про нее не слышал.

— А почему вы считаете, что она выполнила задание?

Дюлитц помрачнел. Он и сам задавал себе этот вопрос, и не раз.

— Она дала слово… Послушайте, я окружен лжецами с утра до ночи, месяц за месяцем, но ей я поверил. У нее было отчаянное положение, и я предложил ей единственный выход. На Лонгхольмене ее нет — в этом я уверен. А что касается списка — не знаю, существует ли он. Но даже если существует — понятия не имею, где находится.

Эдман подался вперед и пристально уставился на него — за много лет он научился улавливать малейший проблеск лжи в показаниях. Дюлитц спокойно встретил его взгляд. Ульхольм нервно побарабанил пальцами по столу.

— Ваши занятия, господин Дюлитц, не дают особых оснований для доверия.

Дюлитц, не отводя взгляд от Эдмана, встал и перегнулся через стол:

— Если бы у меня был этот список… неужели вы думаете, что я уже не начал бы переговоры о цене? Представьте, не выше, чем взял бы с заказчика. Даже со скидкой — снисходительность полицейского корпуса важнее. Куда важнее. — Он заставил себя улыбнуться. — И сами подумайте: если бы я уже выполнил свои обязательства и передал список заказчику, чье имя я даже не знаю, разве не заметил бы господин Эдман, с его-то известной всей стране проницательностью, некоторое… как бы сказать поточнее… некоторое шевеление в рядах густавианцев?

Эдман вновь откинулся на стуле. Углы рта сдвинулись в стороны в некоем подобии улыбки. Кивнул Ульхольму.

Полицеймейстер вздохнул и поднялся. Отряхнул рукав от несуществующей пыли.

— Ну хорошо. Мы теряем время. Найдите девчонку, Дюлитц. Она — ключ ко всей истории. Только она знает, где этот список… на сегодняшний день — важнейший документ Шведского королевства. Это отнюдь не преувеличение.

— Я уже многое предпринял, но пока безрезультатно.

Эдман внезапно вытянул левую руку, медленно и торжественно — жест, достойный римского императора, решающего судьбу побежденного бойца на гладиаторской арене. Сложил правую руку наподобие тисков и сильно сжал большой палец.

Ульхольм зевнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони в так и не снятой перчатке.

— Вы поняли, что хотел сказать господин Эдман? Знаете ли, на что он намекает? А вот на что: ваше желание сотрудничать можно стимулировать, если немного повысить ставки. Наши тисочки для пальцев, конечно, чуть ли не с античных времен, но пока работают. Немного смазать петли — и как новые. Когда начинают хрустеть косточки, даже самые стойкие начинают петь свою арию molto vivace, чуть ли не presto — надо же поскорее избавиться от тяготящих душу тайн. А мы, в свою очередь, рады открутить винты — уж больно много шума. Но с вами… Уверяю, господин Эдман даже не прикоснется к винтам — только ради удовольствия послушать, как в далеком будущем, на рубеже веков вы все еще вопите от боли.

III

На пожарище все еще пляшут зловещие ночные тени, но их становится все меньше — начинается рассвет. Вокруг обгоревших руин Хорнсбергета толпятся черные от сажи, усталые пожарные. Время от времени слышатся тревожные возгласы, но они уже знают: работа сделана. Огонь отступил. Впрочем, насосы, сменяя друг друга, еще работают, извиваются кожаные шланги: надо залить горящий луг, пока не подул ветер. Еще час назад казалось, что пожар охватил всю округу, но с каждой минутой его владения съеживаются и темнеют. Горький, терпкий запах и мокрая сажа — вот и все, что осталось от гордого, всепоглощающего огня. Клубится густой черный дым, но последние языки пламени и бессильное ядовитое шипение уже не пугают победивших людей.

Могила ста детей.

Ста.

Под деревом, скрытые от глаз медленно рассеивающимся дымом, над корытом для овечьего водопоя стоят двое. В корыте белеют ноги утопленника. Солнца не видно. Трудно понять, что тому виной: дым пожарища или утренний туман.

Эмиль Винге держит Карделя за руку, вздрагивающую с каждым хриплым вдохом. Тот постепенно приходит в себя. Никакие слезы не смягчают жжение в обгоревшей коже лица. Вместе с ночным мраком исчезли и рога, и чудовищная бычья голова. Пальт выглядит почти как обычно, если не считать полностью выгоревших волос и ожогов на лбу и щеках. Кое-где уже появились волдыри.

— Пойдемте, Жан Мишель.

Кардель с трудом повернул к нему голову. Глаз почти не видно — настолько отекли веки.

— Держитесь за мое плечо. И так хуже некуда, но если нас здесь застанут…

Кардель будто только что его заметил и встряхнул головой.

— Я никогда никого не убивал… по приказу — да… ядро, порох, прицелиться, учесть параллакс… это да. Ну, драки, тоже да, спуску не давал, платил с процентами… но такое… беззащитный мальчонка. Чем он мог мне ответить… он же ни в чем не виноват! Тре Русур… он же ни в чем не виноват! Он же не виноват, что безумен. Ну, нет. Останусь и дождусь справедливого суда.

Эмиль глянул через плечо. Пока их еще нет… пока еще не поблескивают в первых лучах солнца полицейские бляхи. Только пожарные, да еще крестьяне с ближайших хуторов — может, и им удастся, особенно не рискуя, погреться в лучах славы бесстрашных победителей огня. Скоро и полицейские оторвут похмельные головы от подушек — надо же доложить начальству о причинах такого пожара.

— Справедливого суда? Боюсь, ваше ожидание будет и долгим, и бесплодным. Вы это знаете лучше меня, Кардель. Наша задача — добиться поистине справедливого суда, без кавычек. И сделать все, чтобы такой суд состоялся.

Эмиль посмотрел на труп. Кардель утопил юношу, никаких ран, но мутная вода в корыте неизвестно почему стала розовой.

— Его смерть было нетрудно предвидеть. И другие смерти — тоже на нашей совести. Да, Эрик Тре Русур поджег Хорнсбергет, но кто дал ему спички? Мы и дали. А Тихо Сетон отлил свечу. Вы всего-навсего помогли Эрику. Его смерть была предрешена, и чем раньше, тем лучше. Хотел отомстить Сетону. Он, возможно, даже не догадывался о детях. Но Сетону отомстил — лишил щита, которым тот прикрывался. И если вы чувствуете за собой вину, самое лучшее оправдание — завершить то, чего хотел Эрик. Иначе все жертвы ни к чему. Пустое.

— Никакая борьба не имеет смысла. Мир лучше не станет.

— Но хоть как-то оправдать потери! Отомстить за изувеченную судьбу чистого, влюбленного мальчика!

Эмиль потянул Карделя за руку. С тем же успехом он мог бы попытаться сдвинуть с места двухметровую каменную статую.

Кардель закашлялся и с трудом, хриплым, прерывающимся шепотом выдавил:

— А вам-то какого рожна взбрело мне помогать? У меня был выбор: вы или она. Я выбрал ее. — Он вырвал руку.

— Знаю. И знаю, почему.

— Хотел помочь — и сжег ее детей… И не только ее… сто детишек. Сто…

Эмиль покосился на пожарище. Там, у холма, меньше часа назад он видел девушку.

Никого.

— На вас только часть вины, на другую часть претендую я. Но я не могу повлиять на ваше решение. Уж кто-кто, но никак не я. Но… помните тот день, когда вы вывели меня из тяжелого запоя? Вы дали мне свободу выбора. Помните? Остались сидеть на набережной и ждали, вернусь я или нет. Теперь моя очередь. Но если решите последовать за мной, дайте слово. Даже поклянитесь. Впереди битва, в которой мы обязаны победить.

Наступило молчание. Эмиль Винге, затаив дыхание, ждал ответа. С неба по-прежнему, хотя все реже и реже, слетали серые мучнистые мотыльки пепла.

— Да. Даю слово, — вяло пробормотал Кардель. — Обязаны победить.

— Любой ценой?

— Любой.

— Тогда пошли. — Он потянул Карделя за собой.

На этот раз успешно. Пальт покачнулся и с трудом сделал первый неверный шаг. Эмиль подхватил его под руку. Карделя заметно качало. По другую сторону холма — дорога в Город между мостами.

На вершине Кардель внезапно остановился. Бессильно повисшая рука внезапно окаменела. Преодолевая боль, он с трудом поднял ее и преградил Эмилю дорогу.

— Дорога в ад, — произнес он с трудом. — Думаю, вы и сами понимаете. И вы собираетесь переться туда с инвалидом, который вас уже однажды предал?

— Вам тоже не позавидуешь по части напарника, Жан Мишель. — Смешок Винге был больше похож на стон. — Не забудьте: я постоянно советуюсь с мертвецами и не всегда отличаю поэзию от реальности. Попробуйте предложить другой расклад. То, что было нашим желанием, может стать приговором. Но… куда денешься? Теперь нами движет уже не надежда, а долг.

— И что ж… останемся друзьями, пока мы вместе?

Эмиль покачал головой. Он совершенно не умел врать.

— Нет, Жан Мишель. Друзьями нам не стать никогда. У меня только одна просьба: сначала разберитесь с девушкой. Пока вы это не сделаете, толку от вас не будет. А потом приходите.

— А вы? Вы-то с чем будете разбираться?

— Разбираться? Ну, хорошо… первым делом пойду к Исаку Блуму и сделаю все, чтобы продлить наш мандат. Это будет нелегко, если вспомнить, как мы расстались. И начну понемногу вынюхивать дичь. Будьте готовы к охотничьему сезону, Жан Мишель.

Кардель высвободил руку и двинулся вперед. Каждый шаг сопровождался сдавленным стоном.

Эмиль в последний раз оглянулся на дымящиеся развалины. Не только прекрасная усадьба, не только десятки детских жизней принесены в жертву — он и сам чего-то лишился. Сколько Винге себя помнил, в душе его всегда горело пламя гнева. Беспричинного, как он теперь понимал. Но то, что раньше скорее напоминало огонь свечи, ныне превратилось в полыхающий костер. И чем полнее осознавал он свою беспомощность, тем сильнее этот костер разгорался. Он чувствовал себя плотвичкой в грубой рыбацкой сети, бабочкой под толстым стеклянным колпаком. То, что произошло, — уже произошло, что сделано — то сделано, ничто не вернуть, но цепи ответственности и вины порвать невозможно. Раньше он помогал Карделю по собственной воле, а теперь… теперь это навязчивая идея. Idée fixe. Он обязан сделать все, что от него зависит.

Иначе Город между мостами так и останется его пожизненной клеткой.

Ярость и страх неразлучны, но, наверное, страх все же сильнее. Инстинкт самосохранения заложен в душу раньше и глубже. Напрасно он пытается себя утешить. Никуда не денешься: он лицом к лицу с минотавром. Он решился проникнуть в самое сердце лабиринта, он слышал предсмертные крики детей. Что может быть хуже? Или предстоит что-то еще более жуткое?

Часть первая

Охотничьи псы

Весна и лето 1795

Охотничьи псы

Сияет все, поскольку все горит,

И что ж? Пожар погас, он больше не страшит,

Истаял прочь в сиреневом дымке.

Осталась пепла горсть у каждого в руке.

Карл Густав аф Леопольд, 1795

1

Осень перешла в зиму, потом и зима уступила место весне.

Слухи — возможно, и слухи. Или сплетни, но для сплетен чересчур уж нравоучительного свойства. Страшная сказка для взрослых. Якобы поселилось в Городе между мостами чудище, бродит по ночам в переулках, и не дай бог грешнику с ним повстречаться. О внешности свидетели отзываются по-разному. Рост высокий — тут-то, положим, сходятся все. Лицо… даже и лицом назвать нельзя. Не человек — это точно. Какие-то остатки волос есть, но, можно сказать, лысый. Другие знают побольше, сами видели: вместо руки — черный коготь. Повстречался с ним — конец. Никакой надежды. Откуда взялся — тоже неизвестно. Поговаривают странное: дескать, тот самый, никто другой, именно он сжег детский дом в Хорнсбергете. Подпалил, не рассчитал и сам сгорел. Неслыханное преступление, даже в преисподнюю не пустили. Вот и бродит там, где жил когда-то. Искупает грехи. Но обиженным судьбой бояться нечего — на этом сходятся все.

Двор идет под уклон. Франца Грю это не беспокоит, но только пока он трезв. Если выпил — беда. Как ни пытается пройти по прямой к отхожему месту — не получается. Кидает из стороны в сторону. И каждый раз одно и то же: чертова крапива тут же находит дыры в чулках, как будто у нее и другого дела нет. И мстит он ей каждый раз одинаково: спускает портки и мочится — черт с ним, с мушиным царством в покосившемся сортире. К вечеру сильно похолодало, но он не чувствует холода. Поднатужился, выдавил последние капли. Годы берут свое — позывы все чаще, а результаты все скромнее. А может, и не чаще. Нет, все же чаще — крапива еще мокрая после предыдущего посещения. Да с чего бы ей сохнуть в такой холод. Стряхнул последние капли, опустил рубаху и натянул штаны. Огляделся. Каменные домишки уже разваливаются, хотя им всего-то несколько десятков лет. Заложены после большого пожара в квартале Мария, даже расчищать ничего не пришлось. В прогалах между домами кое-где видна ртутно поблескивающая вода Рыцарского залива. А за самыми дальними хижинами — Город между мостами. Как он не утонет под тяжестью дворцов, которые понастроили богатеи! Прогуливаются целыми днями, лопочут по-французски, а у него не хватает на бутылку приличного пойла. Нормального пойла, не кислятины, от которой сводит челюсти. Он представил, как вода залива поднимается все выше, лижет каменные финтифлюшки на стенах, плещется на застеленных коврами лестницах, как коричневая флотилия дерьма из затопленных сортиров, покачиваясь на волнах Меларена, подбирается к позолоте решетчатых окон. Как захлебываются грязной жижей выряженные ведьмы в съехавших набок париках, как вопят их кавалеры, повисшие на ветвистых рогах хрустальных люстр. И хорошо бы потопу этим не ограничиться. Потоп — значит, потоп, никаких скидок. Милости прошу, водичка, и к нашему холму тоже. Только не зарывайся — до моего порога, и ни на дюйм выше. Хей до[2], бродяги, бляди и попрошайки. И богачи заодно.

Вдохнул с удовольствием, зачарованный представившейся картиной, а выдох принес разочарование.

Пустые мечты.

Хотя бы мельницы остановить. От их натужного воя и скрипа голова разламывается. И все равно — лучше, чем в доме. Мелкота шастает туда-сюда, он так и не научился их различать. Погонишься за одним, он шасть за угол, а там… то ли этот, то ли другой — хрен разберешь. Ну и дашь затрещину первому попавшемуся, другим в назидание.

Пошел в спальню. Ведьма где-то шляется, и слава богу — можно спокойно допить, что осталось, без нытья: кто за квартиру будет платить, где деньги на хозяйство… Пошла бы подальше.

Что же такого было в его жизни? Почему все не так? Слова оправдательной речи складываются с трудом. Надо бы как-нибудь попробовать на трезвую голову, а то мысли путаются. Он же может все объяснить. Работал с утра до ночи, трудился, как пасторский сын перед домашним опросом. Кто бы оценил… кабы оценили, и жизнь пошла бы по-другому. Пил бы рейнское из хрустального графина, жрал бы изюм и вафли. С красоткой на коленях. И месть, месть — отомстил бы всем, кто лишил его заслуженного счастья, всем врагам и недоброжелателям. Будет прихлебывать золотистое вино, глотать устриц и смотреть, как их руки-ноги наматываются на спицы дубового колеса.

Стук в дверь. Черт бы их всех подрал… Не стал открывать — все равно ничего хорошего ждать не приходится. Пусть стучат… и вздрогнул так, что чуть не свалился на пол: дверь слетела с петель, брызнули щепки. Кто-то, он даже не успел сообразить кто, схватил его за шиворот и поволок на двор. Треснулся лбом о порог… спасибо, что пьяный. Тело как ватное — иначе бы переломал ребра, а то и хребет. Получил несколько пинков ногой в зад и оказался в той самой мокрой крапиве.

Франц Грю закрыл глаза: уж не приснилось ли? Подождал немного: а вдруг и вправду сон, мало ли что приснится спьяну? Сейчас исчезнет его мучитель, как его и не было, и он проснется в своей койке. В худшем случае на полу. Но тут услышал звук, знакомый, как собственный голос: хлопок пробки, как раз той самой пробки, которой была заткнута та самая бутылка, из которой… там же еще полно! Он вскочил. Но не успел сделать даже шага на подгибающихся ногах, как пришлось увертываться: бутылка просвистела мимо его уха, ударилась о стену дома и оглушительно звонко рассыпалась на осколки. Наверное, с таким звуком и миру придет конец, подумал было, но мысль додумать не успел: чья-то рука схватила за волосы и поволокла по земле. Сколько синяков будет — не сосчитать.

Он поднял голову — кто-то огромный, с широченными плечами. Жизнь выработала у Франца Грю чувство опасности: он быстро сообразил — худшее впереди. От этого типа просто пышет яростью, аж дрожит, как якорная цепь. Чего же он такого натворил, что заслужил такое? Решил начать с мелких провинностей — может, удастся выторговать помилование.

— Знаю, знаю, — сказал жалобно. — Стены тонкие, говорят, храплю. Сильно…

— Заткнись.

Франц лихорадочно перебирал свои грехи, выбрал первый пришедший на ум.

— Яну Трулёсу из «Последнего эре» долг я давно отдал, если он что-то там… он врет или забыл: пьян был в стельку.

— Молчи, говорю.

Хриплый, грубый голос, даже трудно вообразить, что человеческая гортань может издавать такие звуки. Только сейчас Франц вспомнил ходившие по городу слухи. Два и два и дурак сложит. Он затаил дыхание.

— Женщина, с которой ты живешь… у нее ведь дочь от первого мужа? Лотта Эрика, не так ли? Тринадцать скоро исполнится.

— Ну… — Он неохотно пожал плечами. — И что?

— Ты к ней полез. Девчонка тебе чуть глаза не выцарапала, и ты выгнал ее из дома. Так?

Молча кивнул. Что тут отрицать — так и было.

— Завтра же она вернется домой. А тронешь ее хоть пальцем — скормлю этот палец свиньям. И отрублю еще пару в придачу.

Чудище присело на корточки. Франц Грю уставился на собственные колени — кто его знает, может, и правду болтают: глянешь в лицо — тут тебе и конец пришел.

Чувствительный удар кулаком по голени заставил его поднять голову.

— Я бы тебя обезвредил раз и навсегда. Ноги-руки переломал. Не делаю этого только по одной причине: девчонку будешь кормить и одевать, как собственную дочь. И денежку к празднику на сладости. Благодари Бога, что отделался легким испугом. Только ради нее. И имей в виду: она знает, где меня искать. Понял?

— Но я…

— Найдешь работу. Пусть такую, которую ты считаешь ниже… своего достоинства, — произнесло чудище с изрядной долей яда. — Таскай кровельное железо на весы. Чисти хлева. Настоящий мужик всегда найдет работу. Заслужишь хоть каплю уважения.

Последние пары хмеля выветрились. Франц Грю вспоминал: где же он слышал этот голос? Где видел эти невероятные плечи? Как все это свести вместе?

Чудище встало и двинулось к дороге к Полхемскому шлюзу.

Грю затаил дыхание. Изуродованное лицо внезапно обрело имя.

— Кардель! Микель Кардель! Ты же служил на «Ингеборге»! А я на «Александре». Забыл, что ли? Стединг начал, а «Принц Нассау» шарахнул всем бортом. Я же видел, как «Ингеборг» тонул!

Что-то еще… Грю напрягся. Из тумана памяти выплыл осенний пожар.

— Ты же был там, когда Хорнсбергет сгорел. Ты и поджег, так все говорят. Детоубийца!

Давно он не мыслил так ясно, подхлестываемый ненавистью и болью.

— Ты и сюда пришел грехи замаливать, скотина. Тебе наплевать на Лотту!

Он встал во весь рост и, спотыкаясь, пошел вслед.

— Ты ничем не лучше меня! Получит она свой ломоть хлеба, получит. А детишкам-то тем и хлеб никакой не нужен. Думаешь, ты лучше меня, Кардель? Ты хуже! В сто раз хуже! У меня на руках крови нет!

Последние слова испугали его самого. Он, как мог, добежал до дома, поднял сорванную дверь, приложил к проему и подпер спиной.

Так Грю стоял довольно долго, трясясь от страха и облегчения. Страх пройдет, забудется, а триумф останется.

За углом дома Кардель остановился отдышаться. Здесь, конечно, его не видно, но надо было отойти подальше, чтобы и слышно не было. Каждое слово — как удар кнута. Долго стоял, пытался утешиться: по крайней мере, хоть чем-то помог девчушке Лотте Эрике. Не та, кого он ищет, но все-таки. Не в первый раз в своих поисках натыкается он на совсем юных девушек на краю гибели и старается помочь, чем может. А они в благодарность помогают ему. Выброшенных на улицу девчушек много, их никто не боится. Им благодаря их безобидности открыт доступ туда, где ему без колебаний указывают на дверь.

2

Кардель проморгался, потряс плечами, чтобы согреться, тяжело поднялся с откидной койки и открыл дверь. Бледное личико под головным платком. Одна из многих, кого он защитил в какой-то драке, а в какой именно — забыл напрочь. Сделала книксен, застеснялась и уставилась в пол. Видно, застенчивость помешала выразить благодарность по-другому. А может, и не застенчивость; Кардель уже привык: мало кто выдерживает смотреть ему в лицо. Девочка ничего плохого в виду не имела, но, как ни крути, лишнее напоминание: после пожара смотреть на него без ужаса невозможно.

— Рыбаки вернулись. Костры жгут, отсюда видать.

Как же ее зовут? Имя не вспомнить, но кое-какие детали всплыли. Она служила у купца в Русском подворье — тип, который регулярно ее обсчитывал, а в утешение предлагал собственную постель.

— Спасибо.

Она зачем-то опять сделала книксен, довольно изящно. Научена горьким опытом: что бы ни происходило, лучше подчиниться и выказать почтение.

— А ты-то как? Не голодна, часом?

Слава богу, покачала головой. Иначе пришлось бы предложить залежавшуюся в хлебной банке горбушку, настолько жесткую, что даже для его привычных челюстей задача не из легких. Стыдно.

Еще один книксен, и она исчезла так беззвучно, что он даже не расслышал топота маленьких ножек по лестнице.

Кардель с трудом сжевал горбушку и натянул пальто, которое только что вывернул наизнанку. Ткань на локтях настолько истерлась, что напоминает марлю.

Меларен уже вырвался из зимних оков. Озеро, подпитываемое тающим снегом со всей округи, напоминает вздувшийся мускул, толкающий перед собой огромные белые плоты льда. Вполне можно представить на них плотогонов с длинными шестами. У опор Северного моста льдины наползают друг на друга, встают дыбом. Пешеходы торопливо перебегают мост — многие помнят, как пятнадцать лет назад ледяные груды снесли опоры, а если не помнят, наверняка слышали рассказы. И наконец, огромные льдины ломаются, а обломки прорываются в балтийские воды, чтобы без помех таранить корпуса стоящих на рейде кораблей. Стоит такой грохот, что невозможно разговаривать, люди кричат в ухо друг другу.

Кардель перешел мост — быстро, но и без особой спешки. Он давно понял: фатализм — лучший способ перетерпеть жизнь. Если все время думать о грозящих тебе опасностях, лучше сразу ложиться в гроб. Миновал Красные Амбары, где уже снуют рабочие. Темнота отступает, весна на пороге, надо готовиться к коммерции. Работают быстро — не столько из усердия, сколько чтобы не замерзнуть. Там, где мыс сужается и заостряется, — мост через озеро Клара. Куда более жидкий по сравнению с Северным, но и не подвергающийся таким яростным атакам ледохода.

Ухватился здоровой рукой за канат, заменяющий перила. И вгляделся: девчушка права. Рыбаки с верховьев Меларена уже здесь. Лодки вытащили на берег, греются у костров, их дым и в самом деле виден из любой точки города.

Идти по берегу не так легко. Отмерзающая земля расставила коварные ловушки: то тут, то там нога проваливается в холодную жижу, вот-вот зачерпнешь сапогом или споткнешься о вывихнутый морозом из своего гнезда булыжник. Кардель, сопровождая каждый шаг замысловатыми ругательствами, подошел к ближайшему костру. В землю криво воткнуты колья. На них сушатся сети, вокруг суетятся дети и женщины, латают бечевкой прошлогодние дыры. Мужчины хлопочут у лодок — чем именно они заняты, выше его понимания. Он вообще всегда удивлялся, как можно решиться выйти в море на такой маленькой и ненадежной посудине. Эти рыбаки, должно быть, такие же фаталисты, как и он сам.

Постоял в нерешительности, не зная, к кому бы обратиться, пока не поймал на себе пристальный взгляд одного из рыбаков, и двинулся к нему. Бородач со спутанными волосами устроился на шаткой табуретке у целого ряда коптилен. Не так легко определить: то ли в седой бороде все еще попадаются черные волосы, то ли это сажа от дыма. Видно, из-за почтенного возраста его посадили на легкую работу: следить, чтобы не было пожара. Он уставился на Карделя с явным подозрением. Скорее всего, приметил казенные сапоги, а может, и белый пояс под вывернутым наизнанку пальто. И, конечно, устрашающая обожженная физиономия. Большое дело — Кардель уже привык к брезгливым взглядам.

— И как улов? — Он небрежно откашлялся.

Старик неопределенно пожал плечами.

— А табак есть?

Он даже вздрогнул от неожиданности: тонкий, почти женский голос. Но при этом надтреснутый и слабый, словно без участия легких; слова формируются тем малым количеством воздуха, что поместился в беззубом рту. Собственно, вопрос риторический: кисет у пояса и дурак бы заметил. Развязал кисет и протянул старику. Тот отрезал приличный кусок маленьким ножичком, словно соткавшимся из дымного воздуха. Только что его не было, и вот — на тебе. Сунул в рот и начал медленно жевать, время от времени сплевывая коричневую жижу.

Кардель заметил рядом плоский камень и присел, стараясь перенести опору на ноги, чтобы не промочить пальто. Торопить не надо: аванс внесен, осталось дождаться ответа. Старик довольно долго не произносил ни слова: жевал с полузакрытыми глазами и сплевывал, жевал и сплевывал.

— И что?

— Ищу с прошлой осени. На Кунгсхольмене каждую собаку спрашивал, кто-то вроде видел. Там видел, сям видел — и всё. Здесь, у Клары, след обрывается. Да… тут, конечно, приболел я маленько и не успел — уже лед встал. С тех пор и жду, пока вы вернетесь.

Рыбак коротко кивнул, словно странное вступление ничуть его не удивило. Но промолчал. Кардель подождал немного и продолжил:

— Девушка. Светлые волосы и одежда не то чтобы грязная… в общем, закопченная. Ну да… после пожара-то. В Хорнсбергете, осенью… сам знаешь. Анна Стина зовут.

Рыбак сплюнул в последний раз и прочистил горло.

— Я уже старый. Отец утонул, мать померла в лихорадке. Родись мы в один год, я бы их давно пережил. А теперь, сам видишь, ни на что больше не гожусь. Разве что за угольками приглядывать. Но на что, на что, а на поразмышлять времени выше головы.

Кардель только теперь заметил, что в левом глазу на месте зрачка — мутное белое пятно, похожее на мраморный шарик.

— Глаз совсем плохой. Бельмо растет и растет. Я его и сам вижу. То там, то тут… между деревьев, на воде и даже на парусе. Знаешь, что думаю? Думаю, смерть на меня уже тень набрасывает, с каждым днем все ближе. Вот о ней и думаю. За каждым она придет, за каждым. Хорошо бы знать, когда.

Он мотнул подбородком в сторону мальчишки, латающего сеть.

— И за ним придет. И за большим, и за малым. Неверный шаг у релинга — и до свиданья. Нет, ничего плохого не скажу — кое-кому и в радость, но, как говорится, держи стол накрытым и следи, чтобы очаг не погас. Конечно, надо бы бояться, ан нет. Боюсь, конечно, но не так уж чтобы. Вот сказал я — хорошо бы знать, а теперь думаю — ни к чему. Ничего хорошего. В море на службу не пойдешь, слово Божье уж и не помню, когда в последний раз слышал. Но, знаешь, никому не стоит тащить свои грехи в могилу. Вот и думаю: надо все свои дела привести в порядок, пока время есть. Расплатиться с долгами.

Порыв холодного ветра заставил старика поплотнее закутаться в одеяло.

— С чего бы это здоровенному мужику искать девушку? Много, конечно, причин, но похвальными их не назовешь.

Кровь ударила Карделю в лицо, перехватило дыхание.

— Я не желаю ей зла.

Он набрал горсть почерневшего снега и растер горящий лоб и шею. Немного успокоился.

— Не ты один хочешь расплатиться с долгами.

Старик помолчал, долго размышлял, стараясь оценить слова Карделя, потом коротко кивнул:

— Помню я ее. Хотел бы помочь, но… заноза до сих пор сидит. Знаешь, сколько ртов на плечах? Сами еле перебиваемся. Каждый должен делать свое, иначе не выживешь. Скоро и от меня проку не будет. Что ж… скорее утоплюсь, чем буду сидеть у других на шее. Но я рад, что ты пришел. Может, хоть теперь чем-то ей помогу.

Он пожевал губами и сплюнул. Слюна все еще желтая от табачного сока. Кардель опять протянул ему кисет. Старик благодарно кивнул и отрезал еще кусок.

— На следующий день после пожара. Колокола всю ночь трезвонили. Зарево-то мы видели, и что ж теперь… у вас, сухопутных, свои беды. Ваши беды — не наши беды, а наши — не ваши. Пришло утро, дым помаленьку рассеялся, а она так и сидит на берегу. Точно как ты сказал: светленькая, одежка черная от копоти.

Он кивнул в сторону полощущей ветви в воде плакучей ивы. Совсем недалеко, сто локтей. Не больше.

— Вон там и сидела. Может, и двигалась, но вроде и нет. И на следующее утро: глядим, а она так и сидит. Послали детей спросить, как и что — ни слова. Как каменная. А что мы? Оставили ее в покое, что ж еще… Лучше не знать, что с ней не так, почему она людей не замечает. А я сидел, точно вот как сейчас сижу, и вот что я тебе скажу: за три дня она и пальцем не шевельнула. Лицо все в саже, только белые полоски от слез, отсюда видно было.

— А дальше?

— А дальше пришел какой-то мальчуган. Лет десять, ну, двенадцать, это от силы. Что-то там он ей говорил, потом уселся рядом. Может, знакомая, откуда мне знать. Потом взял за руку и поднял. День был ясный, как сейчас помню. Повел ее под ручку, будто кавалер какой. А куда пошли — тут и соображать нечего. — Он кивнул в сторону Города между мостами.

Отсюда, в осаде ледяных таранов и катапульт, город выглядел довольно жалко. Шпили церквей вздымались в небо, как руки в мольбе о помощи.

— Теперь ты знаешь все, что знаю я. Больше мне сказать нечего. Не мешай. Держать огонь в узде — занятие не хуже, а может, и важнее других. Но ты и сам это знаешь, судя по твоей физиономии.

3

Настойчивый стук вытолкнул его из беспорядочного сна.

Эмиль Винге встал и пошел к двери. Мальчишка-посыльный из дома Индебету. Наверняка незаконный сын кого-то из полицейских. Или кто-то сжалился над уличным бродяжкой, дал пару рундстюкке — тоже не исключено.

Светлые волосы взлохмачены, вряд ли мыл голову за последние пару месяцев. Одет не по погоде, под носом — хрустальная вожжа соплей. Видно, что обрадовался поручению — бег помогает согреться.

— За вами послали. Ждут в Топорном переулке.

— Погоди пять минут… впрочем, нет, незачем тебе ждать. Беги назад, скажи, сейчас приду.

Винге зажег свечу. Пришлось несколько раз покачать вправо-влево часы Бьюрлинга, чтобы крошечные бриллиантики на циферблате поймали свет. Начало шестого. Сырое утро, занятое не столько своими весенними обязанностями, сколько воспоминаниями о прошедшей зиме.

Оделся, набросил пальто и спустился в переулок. Темно, еле-еле светит один-единственный фонарь — остальные уже высосали ночной рацион масла и погасли. Город между мостами по-прежнему не принимает его всерьез. Хотя он и научился кое-как разбираться в паутине переулков, то и дело приходится останавливаться на развилке и вспоминать: а дальше как? Направо? Налево? Он уже давно обнаружил: самый лучший ориентир — Мушиный парламент. Если запах есть — значит, ветер южный. Нет запаха — северный. А сегодня, как назло, — холодно, но ни ветерка.

В Топорном переулке его уже ждали констебль и с ним еще двое. Эмиль одного из них видел и раньше, но попытка вызвать в памяти имя окончилась полным провалом. Наверняка растерянность отразилась и на физиономии. Второго видел впервые.

— Юханссон. Мортен Юханссон.

Констебль шагнул вперед. Его подручные, должно быть, такого низкого ранга, что и представляться не должны. Но умеренно уважительные взгляды бросать не забывают. Перешептываются о чем-то. За глаза они называют его Привиденьице. Брата называли Призрак дома Индебету, значит, сам он у них числится рангом ниже. Так, наверное, смотрят на только что заболевшего чумой буржуа.

Он повернулся к их начальнику.

— Посмотрите, господин Винге. — Он показал в сторону.

На мостовой лежит тело. На лицо наброшен плащ.

— Кто-то треснул его так, что череп чуть не пополам. Сигвард и Беньямин поспрашивали — никто ничего не видел и не слышал. Довольно странно… если драка, обычно находятся свидетели. Шум, ругань — как не поглядеть в окно. Первое развлечение. А без свидетелей — пиши пропало. Так бы послал за могильщиком и успокоился. Но поговаривают… вы вроде бы видите то, что другие не видят. — Он улыбнулся, то ли уважительно, то ли насмешливо.

— Кто его нашел?

— Парень из ночной стражи. Уже домой собирался, последний обход. Примерно с час назад. Говорит, чуть не споткнулся.

— Он так и лежал, когда вы пришли?

— Ну да. Сдвинули малость с дороги. На сажень, не больше.

Просить не пришлось — полицейские без всяких просьб отошли в сторону и начали раскуривать трубки, с интересом поглядывая за его действиями.

Винге обратил внимание, что один из помощников констебля дрожит от холода: рубаха на голое тело. Он махнул ему рукой — иди грейся, ты здесь больше не нужен. Откинул плащ. Покойник лежит на спине. На вид лет пятидесяти. Пустой, мертвый взгляд. Почти лысый. На голове рана с запекшейся кровью, довольно небольшая — кровоизлияние в основном подкожное. Рана небольшая, а черно-синяя гематома почти во все темя.

Винге обшарил карманы. Кисет плохо завязан — в кармане полно табачной крошки. Карманные часы — покривившиеся стрелки под разбитым стеклом. Кошелек на поясе брюк. Потряс слегка — зазвенели монеты.

Это не ограбление, прошептал Сесил. И вряд ли драка, если учесть возраст убитого и его одежду.

Эмиль резко обернулся — никого. Констебль подался было к нему, но он покачал головой — нет, ничего. Показалось.

Да, одежда вполне приличная, у него наверняка было на что ее купить. И ночевал не под забором. Что еще? Что еще, Сесил?

В драке обречен: вряд ли смог бы себя защитить.

Эмиль посмотрел на покрытую грязью мостовую.

— А дождь шел, когда вы его нашли?

— Еще какой! Будто сам Господь горшок опрокинул.

Посмотри повнимательней, прошептал Сесил.

Эмиль отошел на пару шагов и соскреб верхний слой глины. Полицейские что-то зашептали друг другу. Одобрение или насмешка? Скорее, одобрение. Он их не разочаровал. Даже тот, в рубахе, никуда не ушел, а смотрел во все глаза. Ни с того ни с сего обхватил себя руками и начал насвистывать простенькую мелодию — Эмиль слышал ее не раз от собутыльников. Забавный пересказ библейского сюжета о Ное, сочиненный давным-давно и неизвестно кем.

Чуть повыше по склону — подъезд с крыльцом в несколько каменных ступенек.

Посмотри там. Посмотри на земле, на стене, на ступеньках. Думаю, он сидел там.

Сесил прав. Не так-то легко увидеть. На мореной древесине — маленькие черные пятна. Приложил палец — остался красный след, будто раздавил божью коровку. На верхних ступеньках лестницы под козырьком, там, куда не заливал дождь, — такие же следы.

Налево, налево… глянь налево.

На булыжнике рядом с крыльцом — маленькие белые черепки.

Ага… теперь загляни ему в рот.

Эмиль, то и дело оскальзываясь на мокрой брусчатке, вернулся к покойнику. Приоткрыл рот и заглянул. Темно, как в могиле. Морщась от отвращения, залез пальцем, оглянулся и крикнул:

— Можете дверь открыть?

Один из помощников кивнул и постучал. Выглянула заспанная старуха. Винге отодвинул ее в сторону, зашел в дом и поднялся по лестнице на чердак. Приложил ухо и услышал то, что ожидал. То усиливающийся, то ослабевающий шорох. Крысы. Сотни крыс.

— Зерно он там держит, зерно. Овес, кажется…

Констебль кивнул одному из помощников, тот поднялся по лестнице, отодвинул Винге в сторону и налег на дверь.

Влажный, застоявшийся воздух, полутьма, повсюду мелькают тени крыс. Клад, доставшийся им, слишком драгоценен, чтобы позволить людям вмешаться в пиршество. Полицейский хлопнул в ладоши, несколько раз топнул ногой — почти без результата. Только те из грызунов, кто был поближе, отбежали на несколько шагов. Остальные и ухом не повели.

Черт с ними, с крысами. Эмиль достал из влажного джутового мешка горсть овса, понюхал. Пахнет плесенью. Поднял голову — с потолка все еще капает, хотя дождь уже больше часа как кончился. Глаза привыкли, и он различил чуть поодаль, за мешками, позеленевший от плесени люк на крышу. Отодвинул засов и толкнул. Жестяной прямоугольник, проскрипев на петлях, плашмя грохнулся на скат. Посмотрел вниз — слегка закружилась голова. Прямо у него над головой — массивная, черная от копоти балка. Эмиль знал ее назначение: подъемное устройство. С нее спускают канаты, когда втаскивают крупную мебель на второй, третий и четвертый этажи. На конце болтается канат с крюком.

Винге спустился с четвертого этажа, прошел по склону, даже не взглянув на убитого, наклонился над канавой и очень быстро нашел, что искал: грязный дубовый чурбак. Живо представил цепь приведших к трагедии нелепых случайностей и с горечью подумал: как мало надежды, что в один прекрасный день ему удастся найти исчезнувший след Тихо Сетона.

Помахал констеблю.

— Это не убийство. Несчастный случай. Довольно странный, но все же несчастный случай.

Полицейские переглянулись.

— Он сидел вон там. — Винге показал на крыльцо. — Вернулся из кабака или с Баггенсгатан[3], этого мы не узнаем. Решил передохнуть, выкурить трубочку. Может, даже задремал с трубкой в зубах — по крайней мере, во рту полно осколков, а остальные валяются вон там, у крыльца. Зерно на чердаке давно сгнило, на досках дюймовый слой пыли. Краном давным-давно не пользовались. Если спросите хозяйку, наверняка расскажет: да, крыша течет, товар сгнил, постоялец махнул на него рукой. Возможно, даже в суд собирался подать… Короче, вон тот дубовый чурбак сорвался с крюка прямо ему на голову. Петля перетерлась, на нем кровь, можете пойти посмотреть сами. Ночь была ветреная, это я заметил, еще когда спать ложился. Весит чурбак лисфунт[4], не меньше. А дальше покатился по склону в канаву. Возможно, человек этот умер сразу, и тело скатилось вниз. Или успел сделать несколько шагов и потерял сознание. Крови немного, сами видите — типично для тупой травмы. Капли крови на ступеньках, на мостовой, в грязи… вы бы и сами заметили, если б не дождь.

Винге показывал то на крыльцо, то на крышу, то на канаву, а констебль кивал и исправно вертел головой.

— Если б не дождь… — повторил он. — Вот это да! Это же… сколько совпадений.

Случайность не признает математической логики, шепнул Сесил.

— Мир не был бы таким странным, если б в нем то и дело не происходили странные вещи.

— А кто виноват?

Безнадежно. Пустое.

Вот как… Сесил уверен: суд ничего не решит.

— Если есть желание, можно попробовать разделить ответственность между купцом и сдатчиком, но это вряд ли куда приведет. Несчастный случай и называется несчастным, потому что его нельзя предвидеть. Если вы расскажете родственникам все как есть, они могут подать в суд, если пожелают.

Констебль потер небритый подбородок.

— Вот как… ну-ну… спасибо за помощь.

Эмиль кивнул, повернулся и пошел домой. Трое полицейских пустились в обсуждение увиденного. Краем глаза заметил, как незнакомый, грустно качая головой, пересыпает в руки знакомого монеты: видно, побились об заклад.

А сам Эмиль никак не мог унять раздражение. В чем его заслуга? Следовал подсказкам на языке, которого не знает ни один человек в мире. В том числе и он, Эмиль Винге. Но, не зная слов, он этот язык понимает.

Люди из Индебету переглянулись.

— У меня аж мурашки по коже…

— Не говори. Если хочешь совершить преступление — лучше дождаться, пока его засунут в сумасшедший дом.

4

Они никогда не встречались в доме Индебету — из опасений, как бы не заметил случайно появившийся Ульхольм. С Винге он не знаком, но Эмиль настолько похож на брата, что у полицеймейстера никаких сомнений не возникло бы. А Сесил для Ульхольма был чуть ли не олицетворенной Немезидой в сюртуке. Исаку Райнхольду Блуму их сотрудничество с Эмилем Винге стоило многих бессонных ночей, да и днем он наверняка вздрагивал при мысли, что все может открыться.

Вот и сейчас — Блум встряхнулся, чтобы отогнать страхи и заодно согреться, открыл глаза и выпрямился. Ну нет — дать задний ход он не имеет права. Средства, возможно, слегка сомнительные, но цель ясна и благородна.

В квартале между домом Грилля и Жженой Пустошью они давно уже нашли уголок под козырьком крыши. Дождь не опасен, днем их убежище почти никому не заметно. К тому же с подветренной стороны, так что и ветер не страшен. В двух шагах от Индебету, но в таком месте, куда не всякий полицейский решится заглянуть, если, конечно, служба не заставит.

Блум пожал плечами, попытался сообразить: то ли сам пришел слишком рано, то ли Винге опаздывает. Но что делать — надо ждать. Свои карманные часы он нечаянно раздавил, а стрелки на башне Большой церкви почти неразличимы, как ни вглядывайся. Земля уже совсем отмерзла, сошедший снег обнажил мусор, который с осени никто убрать не озаботился. Попрыгал немного — разогнать кровь в замерзших ногах. Ноги не согрелись, зато забрызгал чулки и панталоны грязной жижей. Попытался счистить грязь, заметил подходящего Винге и отложил попытки до лучших времен. Поморщился — головная боль после вчерашнего так и не прошла.

— Эмиль… Понимаю, вы с утра на ногах. Юханссон считает уместным вознаградить вас за хорошую работу, а другие предлагают сжечь на костре — на тот случай, если вы на стороне нечистого.

Странный парень, этот Винге. Сходство с Сесилом поразительное… и чем дольше с ним знаком, тем лучше понимаешь — не только портретное. Манера говорить, двигаться — Исак Блум помнил Сесила с самого начала своей полицейской службы. А иногда приходится прикладывать немалые усилия, чтобы не приписать Эмилю участие в событиях, связанных вовсе не с ним, а с Сесилом. И говорит как Сесил, и руки держит за спиной — вылитый брат. В другие моменты все наоборот: Эмиль напоминает самого себя: вечного студента, полупьяного, робкого. Того Эмиля, который прошлой осенью явился к нему в контору и молол что-то несусветное.

Винге поклонился, встал рядом и сдвинулся чуть вправо — выбрал самое непродуваемое местечко.

— Исак… что нового? У вас все в порядке?

— А вы не слышали? Академия окончила свое существование. Эти идиоты дали Ройтерхольму повод, а Визирь не использовал свой шанс.

— Простите, Исак, я ничего не понял.

— Старик Ферсен, как вы знаете, в прошлом году отдал Богу душу. Седьмое кресло освободилось. На его место выбрали Сильверстольпе. Новый член академии решил подольстить режиму и назвал короля самодержцем. Что тут началось! Его обвинили в оскорблении его величества, а академию заподозрили в революционных взглядах и распустили. Сильверстольпе лишился места при дворе. Секретарская должность Рузенстейна ликвидирована, еле-еле спас шкуру. Теперь он домашний учитель у принца.

— Никогда не думал, что ваше сердце может так обливаться кровью от переживаний за события, которые вас не касаются.

— Не касаются? Это как сказать… Я научился подражать стихам Леопольда так, что он может принимать похвалы в мой адрес на свой счет. Получил в прошлом году два приза академии по двадцать шесть дукатов. Лундбладская премия, тоже в прошедшем году, — пятьдесят риксдалеров, прямо в кошелек. Это все академия, и, скажу я вам, не пустяки для человека, который, как раб, дни напролет торчит в полицейском управлении. А теперь? Еще один собачий год впереди.

Винге похлопал себя по плечам ладонями. Многие годы пьянства оставили следы на его лице — наследство, от которого ему вряд ли удастся избавиться, какой бы трезвый образ жизни он ни вел.

— А что нового в Индебету?

— Шутовство. И зверство. Шутовство и зверство. Режим видит шпионов в каждом прохожем. На днях какого-то итальянского учителя заподозрили в подготовке покушения на герцога. С чего бы? Ну нет, на эту публику резоны не действуют. Ульхольм получил приказ от Экмана: немедленно схватить и выдворить из страны. Дурость, не правда ли? Этого итальянца знает полгорода: добродушный, тихий, мухи не обидит. Но вышло еще глупее. Ульхольм, этот осел, перепутал двери и вломился к соседу, финскому офицеру. Крик, грохот, пинками стащили его в чем мать родила с женщины, руки связали, пинки, удары, шум, плач… Только когда несчастный итальянец сам приоткрыл дверь и спросил, не может ли чем помочь, полицейские сообразили: ошиблись! Пристроили офицера назад на даму — спасибо, дождалась, — вместо него схватили итальянца и на первой же шхуне отправили в Римини. Без суда, без следствия, без доказательств. Кому они нужны, если режим делает все что хочет? Не знаю, получилось ли что у финна с дамой после такой-то встряски. Может, утешится: его решили повысить в ранге. Чтоб не болтал лишнего. Знаете, Винге, добром это не кончится. В народе уже заметно брожение умов.

— Да… — Винге пожал узкими плечами. — Бывает…

Блуму показалось, что собеседник не проявил особого интереса к его рассказу. Он прокашлялся и сменил тему. Раздражение заставило его если не забыть, то задвинуть на второй план то, с чем он пришел.

— Но не всё в миноре, мой друг… — Он начал шарить в кармане пальто и достал два картонных прямоугольника с замысловатыми виньетками. — Нет, нет, далеко не всё… попадаются и мажорные нотки. Я приглашаю вас в театр. Мало того, на премьеру! «Смирившийся отец». Карл Линдегрен имел ошеломительный успех со своей первой пьесой, так что ожидания — сверх всякой меры. Что скажете? Неплохо отвлечься от кровавого гротеска жизни, не так ли? Я вас приглашаю. Билеты в ложу, разумеется, так что никакой толкотни.

Глаза Винге подозрительно сузились.

— Откуда такое внимание? — холодно произнес он. — На вас не похоже, Исак. А я, признаться, не особо интересуюсь театром.

Блум вздохнул и сунул билеты в карман. Винге показалось, что он не слишком разочарован ответом.

— Когда вы явились ко мне, Винге, не могу сказать, что я был в восторге. Думаю, вы понимаете почему. Но вы показали, на что способны. За несколько месяцев вы принесли столько пользы! Даже припомнить не могу все ваши подвиги. Исчезнувшие векселя Руута, труп в запертой спальне. А эта история с убитой женщиной! Все знают: раз женщина убита, кто виноват? Муж, конечно. Несомненно, как «аминь» в церкви. Но вы доказали, что и у правил бывают исключения. Без вас этот несчастный подмастерье болтался бы в петле, а истинный убийца гулял на свободе. А фальшивомонетчики так бы и печатали поддельные ассигнации.

— Полагаю, лесть имеет свои причины. Как и театральный билет.

Блум шутливым жестом поднял руки:

— Капитулирую! Вы, конечно, та еще птица, Винге. Но… если вы захотите, вас ждет в управлении блестящее будущее. Даже Ульхольм не станет протестовать, зная ваши заслуги.

Винге обычно избегал смотреть в глаза, но тут бросил на Блума острый, проницательный взгляд. Правда, тут же уставился на свои башмаки и, помедлив, произнес:

— Блум… вы же знаете.

В ожидании ответа Блум задержал дыхание, но на этих словах шумно выдохнул через ноздри.

— Да знаю, знаю… но я бы себе не простил, если б не сделал еще одну попытку.

Винге тяжко вздохнул. Блум только что обратил внимание, насколько у него усталый вид. Но странно: несмотря на усталость и следы пьянства на лице, Винге выглядел моложе своих лет.

— Каждый раз, когда отец получал известие об очередном успехе Сесила, он праздновал. Ходил по лестнице вверх-вниз, размахивал письмом и торжествовал: «Я же говорил! Именно так надо воспитывать детей! Еще одна ветвь в лавровом венке разума и знаний!» Потом ему на глаза попадался я; за партой, скованный невидимыми цепями подневольного детства. — Винге произнес последние слова с нарочитым пафосом, словно бы иронизировал. На самом деле именно эти призрачные цепи он и имел в виду. — Отец заглядывал через мое плечо, смотрел на каракули и кляксы, на арифметические задачи — я старательно притворялся, что не могу их решить, на вопросы из учебника — я намеренно давал на них неверные ответы… детская жестокость, знаете ли. Я ведь прекрасно знал, как привести его в ярость, спиной чувствовал, как он закипает. И наконец отец не выдерживал, хватал меня за шиворот и, вырвав лист из тетради, начинал тереть мне глаза, пока не начинала идти кровь носом. Потом ему приходило в голову сыграть со мной в шахматы… играл он очень плохо, так что мне иной раз стоило усилий загнать собственного короля в мат. Редкий вечер не кончался трепкой… он порол меня ореховыми прутьями, каждый день срезал свежие — по его мнению, для достижения лучшего эффекта розги должны обладать определенной упругостью. Моя спина была вся в полосах, как у сельского кота.

Настала очередь Блума опустить глаза. Он медленно покивал — показать, как ценит оказанное ему доверие. Он прекрасно догадывался, куда клонит Винге.

— А теперь скажите, Блум: можете ли вы понять, как горят все эти рубцы, когда меня вынуждают влезть в одежды Сесила?

Блум покраснел и повернул голову к ветру — охладить пылающие щеки.

— Вы, должно быть, догадываетесь, почему я задаю этот вопрос.

— Догадываюсь.

— Потому что, как мне кажется, вы выполнили наше условие.

— Да… по крайней мере частично. Вы просили меня узнать происхождение Тихо Сетона. Ответ задержался. Зима, знаете. Жизнь замедляется, сокодвижение в деревьях и вовсе замирает. Наша почта, разумеется, исправно следует законам природы. Уж не знаю, достоинство ли это. Думаю, в отдельных случаях следовало бы набраться смелости и эти законы нарушать…

Глаза Винге загорелись таким внезапным интересом, что Блум потерял нить поэтического объяснения плохой работы зимней почты.

— И?..

— Старый дорожный паспорт. Первый раз Сетон пересек таможню «Кошачья Задница» в семьдесят девятом году и в том же году отбыл в южные края. Касательно возвращения — неизвестно. Архивы — сплошное болото. Тонуть — тонешь, а выплывешь ли — вопрос. Во всяком случае, ни к одной общине не приписан.

— Так… отбыл в южные края. А откуда прибыл, чтобы в эти края отбыть?

— Написано — Сакснес. Село в уезде Хелльбу, если мне не изменяет географическая память. Это в Бергслагене.

Винге достал часы из кармана и глянул на циферблат — вряд ли можно выказать намерение уйти более красноречиво.

— Погодите… — Блум взял его за рукав. — Должен признаться, что не вполне понимаю, какую пользу вы собираетесь извлечь из этих сведений. Сетон и сейчас в Стокгольме, в этом мы можем быть уверены. Таможни предупреждены. Тем более описать его внешность труда не составляет, имя написано на физиономии.

— Когда вы в последний раз были на таможне, Исак? Не припомню случая, чтобы видел трезвого таможенника. Либо пьян, либо шлепает картами в будке. И уж во всяком случае, не ставит полицейские нужды выше собственных. Я сделал все, что мог, чтобы найти его убежище, — никакого результата. Либо он прячется лучше, чем я могу предположить, либо уехал. Денег у него вряд ли много, если и были, должны кончиться. А куда деться человеку без денег? Только в родные края, в надежде, что прокормят, — кровные связи накладывают определенные обязанности.

— И ради этой соломинки вы решаетесь на путешествие?

— Я уже полгода пою вам одну и ту же песню, Исак: вы его недооцениваете. Не понимаете, на что он способен. Вы никогда не видели превратившегося в растение Эрика Тре Русура с пробитой головой на стуле с дырой в сиденье, не видели запачканную кровью люстру. Не представляете одуряющий аромат выросших на разлагающихся трупах цветов, не видели, как он заставляет несчастного юношу резать ножом живую плоть оглушенной наркотиками женщины. У меня нет сомнений — если мы его не возьмем, будет еще хуже. Если бы я и Жан Мишель могли рассчитывать на серьезную помощь управления… Еще раз прошу вас, Блум: постарайтесь придать этому делу наивысший приоритет.

— Невозможно. — Блум покачал головой. — Вы же знаете, меценаты роились вокруг Хорнсбергета как мухи. И если распространится новость, кто был истинным хозяином детского дома, власть имущие, чтобы отвести от себя подозрения, тут же потребуют принести им на блюде голову Ульхольма. У вас же нет доказательств! Если вы сами его найдете — другое дело. А на розыски никто денег не даст.

— Остается надеяться, что у меня не будет случая напомнить вам о моем предупреждении, Исак. Я знаю, на что он способен. Для него беззащитность — приманка. К тому же у него только один способ вернуть доверие ордена, и подпусти его близко — ужалит, как очковая змея. Пока время есть, я еду.

Блум хмыкнул, зажмурился, развел руками, а когда открыл глаза, Винге уже не было. Он поежился — снова зарядил дождь.

— Черт знает что… — прошептал Блум. — Наваждение. Может, и вправду Призрак Индебету дергает тебя за ниточки и нашептывает слова?

5

Что-то мелькнуло в углу глаза… не более того. Игра света и тени, внезапно возникший мираж. Какое-то движение. Даже не движение — намек на движение.

Эмиль закрыл глаза. В душевном сумраке, где нет других хозяев, кроме него самого, он может сам выбирать смысл и значение галлюцинации.

— Оставь меня. Ты — ничто. Прихоть памяти, навязчивая идея. Пару рюмок — и тебя нет. Утонешь, как слепой котенок в кувшине перегонного. Жаль, цена слишком высока.

В памяти возникает вовсе не тот Сесил, который явился к нему в прошлом году в переулке — разлагающийся труп с застывшей предсмертной гримасой. Нет, это другой Сесил. Тот, кого он запомнил по их последнему свиданию. Блистательный студент, вернувшийся в родительский дом погостить на праздники. В расцвете сил, с открытым на все страны света будущим. Брат, которого он помнит с младенчества, но в то же время чужой человек. И он этого человека совсем не знает.

— Все это твоя работа. Ты — как шанкр, даже смерть не может прервать его гниение. Если бы ты не попросил Жана Мишеля о помощи два года назад, ничего бы и не было. Но как же… тебе нужна была его помощь. Ты нагрузил его сверх меры, он даже после твоей смерти пытается делать то, что намного превосходит его возможности. Ты использовал его, как инструмент, как рычаг, когда тебе не хватало собственных физических сил. А теперь… теперь настала его очередь, и он сделал то же самое. Но он сделал скверный выбор. В чем я могу его обвинить? Разве что в своих собственных ошибках. Он, само собой, хотел только хорошего, но этого мало. Этого мало, Сесил! Наши благие желания обернулись гибелью более чем ста детей.

Порыв холодного ветра с востока недвусмысленно намекнул: жди непогоды. Эмиль вздрогнул и потер озябшие плечи.

— Я еду на север, Сесил. Блум нашел уезд, где родился и вырос Сетон. Не скажу, что знаю, что меня ждет. Если б знал, сказал бы. Но, если удача не отвернется окончательно, какая-то польза, может, и будет. Ничего другого придумать не могу — это раз. А два — Стокгольм у меня как кость в горле. Как ты мог здесь жить — вне моего понимания.

Эмиль оглядел свое имущество и не нашел почти ничего, что стоило бы взять с собой.

И эта девушка… Она исчезла, нигде не появляется, но Жан Мишель места себе не находит. Она не оставляет его в покое. С этим надо как-то кончать, любой ценой.

Он начал паковать кофр. Что-то все-таки надо взять, дорога неблизкая. Совал все подряд — кофр большой.

Ясное дело — что бы он ни говорил, это, несомненно, любовь. Я ему не завидую. Если она, как Кардель говорит, уже оттолкнула его раньше, то с чего бы теперь ей бросаться к нему в объятия? Он и есть главный виновник. А что касается внешности, он и так особой красотой не отличался, а уж после пожара…

Эмиль прервал размышления и тряхнул головой, будто хотел сбросить наваждение, и произнес вслух:

— Ничем я ему не обязан! Какое право он имеет ждать моей помощи? Придет время, и я с чистой совестью сделаю шаг в сторону. Пусть идет своей дорогой и разбирается сам.

В тишине тиканье роскошных часов Сесила казалось оглушительным. Эмиль прекрасно помнил: почти всякий раз, когда логика вступала в противоречие с чувствами, Сесил испытывал затруднение. Это воспоминание почему-то его разозлило. Он вслушался в эхо произнесенной фразы: «…разбирается сам…» — и она показалась ему неубедительной. Посмотрел в зеркало — в очередной раз поразило почти портретное сходство.

— Всю жизнь я хотел быть похожим на тебя, Сесил. И только теперь, когда я понял, чего стоит их восхищение… Шулерство и ложь. Ничего так не хочу, как повернуться к ним спиной, и поскорее. Как только доделаю все, что должен доделать. Я всю жизнь под замком… сначала отец, потом сестра, потом вино, а в итоге — я сам. Я и есть моя тюрьма. Но ты и сам знаешь, ты же у нас ученый: ничто новое не прорастет, пока не расчистишь старое. Вот этим я и занимаюсь. Ничем другим. Я тоже хочу жить, как и все. И чем дальше отсюда, тем лучше. Теперь я понял: не хочу быть, как ты, Сесил. Я хочу оставаться собой, мне плевать, что делают и говорят остальные.

Эмиль наклонился поближе к зеркалу и встретился глазами с братом.

— И ты скоро исчезнешь. Ты привидение, мираж, тебя не существует. Галлюцинация. Когда закончится вся эта история, твоя роль в пьесе окончена. Для меня каждый шаг в этом расследовании — каинов шаг. Но погоди… оставлю Стокгольм, исчезнешь и ты. Я про тебя забуду.

На улице под окном кто-то затянул пьяную песню. Эмиль покрылся гусиной кожей — настолько явственно представилось ему жгучее и ласковое прикосновение перегонного к слизистой глотки, как оно без сопротивления, будто раскаленная стрела, проникает в тело, освещает самые темные уголки сознания и помогает понять: они пусты.

В такие моменты ему особенно тяжело.

Зажмурился и прошептал:

— Я докажу вам, что вы ошибались. И ты, и отец. Я докажу вам, что выбранные вами пути — не единственные. Все будет, как я того захочу.

6

В толпе она видится ему постоянно. Но это не она. Каждый раз не она. А во сне — как живая. Один и тот же сон, поэтому он старается не спать. Зимой было нетрудно: как бы ни ложился, какую бы позу ни принимал — тут же вскакивал от боли. Даже прикосновение одеяла ощущалось как ожог, будто языки пламени опять и опять лижут тело. Он мог только сидеть, и то в строго определенной позе, вынужденной, как сказал Винге. Но теперь волдыри прошли, и ничто больше не удерживает его в бодрствующем состоянии. Кожа кое-как зажила и напоминает оплывшую свечу: на месте бывших ожогов остались грубые рубцы. Еще болезненные при прикосновении, но Кардель не обращает внимания. Невыносимое жжение, что в первые недели облегало все тело, как плотно сидящее белье, отступило. Осталась только резь в культе, но это не привычная жующая ломота, не ощущение постоянно перемалывающей кости якорной цепи «Ингеборга». Это острая боль, появившаяся в кошмарные секунды, когда он топил Эрика Тре Русура в овечьем корыте. Боль, ни за что не желающая отступать. Он даже вскрикивает иногда, а ведь в свое время молча, сжав зубы, следил, как фельдшер ржавым рашпилем обтачивает острые края отпиленной кости.

Но нельзя же вообще не спать… сон все равно выжидает удобный момент и валит борцовским захватом. Опять и опять бежит он по пылающему дому со свертками в руках. Карл и Майя, крошечные нежные тельца. Падает, теряет, вновь бежит с пылающими волосами. Бесполезно — ее дети погибли, и это его вина. Протянутая рука помощи обернулась кошмаром. И тут же появляется она. Раз за разом молит он о прощении, но она будто не понимает язык, на котором он говорит. Молчит. Оглохла от горя. Кардель чувствует свое ничтожество: все, что бы он ни говорил, в ее ушах не более чем досадное жужжание запутавшейся в гардине мухи. Оглушена горем. А может, и вправду не понимает, лишилась рассудка — еще одна жизнь на его совести. Иногда сон заряжает иные капканы, капканы невыносимого стыда. Он просыпается с колотящимся сердцем.

Не помогает ничто: разве что прижать со всей силы культю к острому краю откидной койки, пока не потемнеет в глазах.

Но сегодня ему удалось выйти победителем. Весь день топтал слякоть на улицах города. Скоро вечер, и он опять возобновит поиск. Ему почему-то кажется, она появится в тот самый момент, когда он зайдет перекусить или забежит домой подсушить у печи обувь. В памяти то и дело всплывают слова рыбака: мальчик. Взял за руку и увел в Город между мостами.

Что-то здесь не так.

Не успел натянуть ставшие жесткими, как фанера, башмаки, стук в дверь — почти забытый звук. Он подождал немного: а вдруг ослышался? Может, кто-то стучит в соседнюю дверь? Но нет — стук повторился.

Винге. Стоит и не решается войти.

— Эмиль… вот как. Заходите. Вам повезло, что меня застали. Как раз собрался уходить. Хотя… назвать везением — явный перебор.

Кардель поднял с пола протез — тот самый, почерневший и кое-где обуглившийся от огня. Так и не удосужился заказать новый. С привычной руганью начал прилаживать ремни к культе. Почти никогда не удается сразу — деревяшка выскальзывает, падает на пол, и начинай все сначала.

Винге отвернулся, не решаясь предложить помощь без отдельной просьбы.

— Блуму удалось найти имение Сетона. Если не имение, то, по крайней мере, уезд. Я отправляюсь туда.

Кардель кивнул.

— И все?

— На сегодня все. Покажется в городе, мы его возьмем. Полиция предупреждена, хотя, как бы вам сказать… неофициально. Отдельное спасибо Блуму. Если что-то пронюхают, тут же дадут мне знать. К тому же… если Сетон, против ожиданий, и в самом деле в городе, вряд ли ему так уютно в щели, куда он залег. А кончатся деньги, придется выползать на свет. Голод выкурит.

— Вы, как я вижу, время даром не теряли. Про ваши подвиги много болтают.

— Делал то, что должен. И не более того. — Винге обиженно нахмурился.

Совместная вина — вот что их объединяет. Усиливающееся и ослабевающее, но никогда не исчезающее чувство. Вечное холодное молчание остывшего праха сгоревших детей… Кардель пожал плечами. Лучше бы он этого не делал: ремни соскользнули с культи, и деревяшка опять грохнулась на пол.

— Не хотел вас уколоть. Хотя… что там скрывать — зависть. Хотел бы и в своем деле достичь чего-нибудь хоть близкого, но где там.

— Пока не везет?

Кардель примерился к очередной петле, вдернул ремешок и горестно покачал головой:

— Как под землю провалилась. А может, так оно и есть — под землю. Может, только могилу искать и осталось. Но это ничего не меняет.

Винге рассеяно оглядел каморку:

— Вам что-нибудь нужно? Деньги?

Кардель неприятно хмыкнул:

— Деньги? Ну нет. Денег хватает. Мне много не надо.

Винге не удивился. Или скрыл удивление.

— Что ж… понадоблюсь — ищите Блума. Если поездка что-то даст, найду вас сам. Боюсь, потребуется несколько недель. Вернусь с теплом. — Винге бледно улыбнулся. — Буду всем говорить: вот! Это я принес лето. Если бы не я, так и мерзли бы.

Он пошел к двери, но остановился на пороге. Карделю было ясно: что-то Винге недоговаривает. Но спрашивать не стал.

— Ваши ожоги зажили неплохо… если принять во внимание обстоятельства…

— Я слышал, Сергель собирается ваять второго Геркулеса Фарнезского, — усмехнулся Кардель. — Или какого-то другого Геркулеса, не Фарнезского, хрен его знает. Ищет голых мужиков, натурщиков, как это у них называется. Я там часто прохожу, думаю: неужто не заметят такого красавца? Но нет. Пока не позвали. Глаз у них, что ли, нет.

— Жан Мишель, — решился наконец Винге. — Если позволите: в ваших поисках есть какая-то система? Послушайте, я…

— Хожу по улицам, — резко прервал его Кардель. Присутствие Винге почему-то удваивало муки совести. Он устал от Винге, устал от унизительного ощущения, что ему нужен кто-то с более острым умом, но при этом прекрасно понимал: никакой помощи он не заслужил. — Хожу по улицам, спрашиваю, да все без толку. Описываю и сам понимаю — слишком многие соответствуют. Иногда заносит черт-те куда… а что у меня за выбор?

— Если бы с нами был Сесил, он бы наверняка посоветовал вам вернуться к исходной точке. Точка и есть точка, из нее можно провести сколько угодно линий. Возвращаться к исходной точке. Раз за разом, если необходимо. Начинать с того, что вы знаете точно. С фактов, не вызывающих сомнений. А потом двигаться дальше.

Кардель уставился на Винге. Тот впервые не отвел глаза.

— Но Сесила же с нами нет, Эмиль. Или как?

7

Пришел май, но весенняя прохлада никак не хочет уступить долгожданному лету. Ночные заморозки в середине апреля оказались последними, больше не повторялись, и все же почти побежденная зима не сдалась. Несколько теплых дней подряд подарили надежду — ну вот, наконец-то! — и тут же зарядил холодный колючий дождь. Для Карделя, да и не только для него, — худшее, что способна подкинуть природа. То же, что глубокая осень. Город между мостами зажат между морем и озером, вечная жертва прихотливых игр и единоборств восточных и западных ветров. Недостаточно холодно, чтобы преодолеть сырость; когда на улице мороз, даже снег, можно хотя бы одеться потеплее, но в такую погоду не помогает ничто. То обрушивается ливень, то часами сеется моросящий ледяной дождь. Влага проникает под одежду, добирается до костного мозга, куртка промокает насквозь, воротник сдавливает шею, как объятия утопленника. Все кругом серо, цвета радуги то ли смешались в один, то ли выжидают где-то в архипелаге. А может, боги погоды решили показать Ройтерхольму убожество и никчемность его бесконечных указов; барону, конечно, обидно, но страдают-то люди. Хмурые, обозленные лица, никто не останавливается поболтать, никто не улыбается. Те, у кого есть возможность, носа на улицу не высовывают. У Карделя такой возможности нет. Неутомимо топчет он насквозь промокшими подметками мостовые города.

Конечно же, он далеко не сразу последовал советам Винге, но, как только до него дошел смысл, что-то произошло. Возможно, армейская привычка к подчинению преодолела неприязнь. Слишком много дней своей молодости он провел под окрики фельдфебелей, поручиков и старших канониров. Теперь ему достаточно зажмуриться, представить себя на скользкой от дождя и морской воды палубе, выпрямиться и вообразить: ничего такого не было. А если и было, то не заслуживает внимания. Быть, как форштевень: горд и несгибаем даже на тонущем корабле. Тот, кто научился стойко сносить удары судьбы, знает, как помогают в таких случаях отборные матерные ругательства.

Вернуться к исходной точке.

На этот раз он идет в Стура Скугган. Большая Тень — лес на окраине города с говорящим названием. Туда, куда она позвала его прошлым летом покараулить детей. День мало чем отличается от других: стада несущихся по небу туч похожи на королевских фискалов, облагающих непосильным налогом нищий, робко и редко пробивающийся солнечный свет.

Он идет на север, пока встречный ветер не доносит до него затхлый запах Болота. Дальше — направо. Несколько скучных коров пасутся у Бруннсвикена. Нищий протянул шапку — в глазах вспыхнула короткая и тут же угасшая надежда. Шлагбаум. Ему не надо показывать никакие пропуска: мундир пальта — сам по себе пропуск. Короткий коллегиальный кивок — проходи. Рядом здание таможни, если его можно так назвать: невзрачный одноэтажный дом, крытый потрескавшейся черепицей. По обе стороны забор, на который, похоже, никто не обращает внимания: доски картинно выломаны. Безмолвное приглашение любому пешеходу, кто пожелает посетить город инкогнито. Но можно не сомневаться: в самом недалеком будущем кто-то попробует въехать и на коляске.

Лес за канавой открывается не сразу: сначала надо форсировать баррикаду густого кустарника — для голоногих наверняка обернется исцарапанными голенями. И только через несколько саженей — галерея стволов, куда ни глянь. Под кронами дубов такая густая тень, что почти ничего не растет. Бронзовые кольчуги сосен. В последний раз был здесь зимой, но никаких признаков людей не обнаружил.

И уж тем более той, кого ищет. Никаких признаков, что Анна Стина хоть раз возвращалась в свою землянку. Он не раз приходил сюда, когда еще не сошел снег. Лучшее доказательство — ни одного следа, кроме лисьих. И еще какой-то мелкой лесной нечисти.

Сориентироваться не так легко. Лес — живое существо, он постоянно меняется, и если не приметил какой-нибудь валун, или необычный холмик, или полянку — считай, заблудился. Снег сошел. Вот пара вырванных с корнями дубов — мартовский шторм постарался. Земля покрыта мокрой прошлогодней листвой и полусгнившими желудями. Дубы просыпаются поздно. Новые листочки уже проклюнулись, но бессильно свисают, будто не знают, как себя вести, как отличить весенние холод и сырость от осенних.

Отличат в конце концов… от земли, несмотря на холод, поднимается тяжелый сытный пар. Все, что нарождается и растет, находит пищу в уже отмершем.

Кардель плутал довольно долго, пока звериная тропа не вывела его на нужное место.

Землянка выглядела по-другому. Здесь явно кто-то побывал. Ветки, из которых была сплетено подобие двери, сломаны и разбросаны. Явно не зверь — дело рук человека. На раскисшей земле полно следов. Кардель прекрасно помнил уроки Сесила: ничего не трогать. Ничего не трогайте, Жан Мишель, пока не придете хоть к каким-то выводам. Присел на пенек. Сердце забилось: самые четкие следы оставлены совсем недавно. Маленькие, наверняка женские, слишком глубоки для детских. Когда в последний раз шел по-настоящему сильный дождь? Не такая поганая морось, как нынче? Вчера? Позавчера? Нет — именно вчера. Следы оставлены позже — иначе края были бы размыты.

Камни сложены полукругом: некое подобие печи. Под отломанной еловой лапой тайник. Завернутая в грязную тряпку мятая сковорода, древний чугунный сковородник с деревянной ручкой, еще какие-то хозяйственные мелочи. Сколько пролежал здесь этот сверток — сказать трудно.

Кардель пошел по следу. Иногда отпечатки исчезали — тогда он прикидывал, куда бы пошел сам, и выбирал именно этот путь. И почти каждый раз оказывался прав: следы появлялись вновь. Ошибся только один раз. Пришлось вернуться, и вторая попытка оказалась удачнее: следы возобновились.

Лес внезапно расступился, он вышел на луг, густо покрытый тонкими былинками рыжей прошлогодней травы. Как только сошел снег, трава упрямо поднялась во весь свой немалый, не меньше локтя, рост. И почти сразу он увидел спину. Поначалу решил — косуля. Вглядывалась, согнувшись, в какое-то пятно на земле. Плечи завернуты в давно потерявшее цвет одеяло.

Не надо было так долго стоять на месте. Она его заметила. Будто почувствовала на себе взгляд, оглянулась и бросилась бежать.

Кардель тихо выругался и пустился в погоню.

С таким же успехом он мог погнаться за лесовичкой. Тут же исчезла.

Пробежал еще несколько саженей и остановился. Перевести дыхание и сообразить: куда же она делась? А дальше что? Стоять и ждать, пока не выдаст хрустнувший под ногой сучок или отогнутая и спружинившая ветка?

Ну нет. Бросился в чащу.

Ветки больно, как розги, хлестали по шее, но он не обращал внимания, только глаза прикрыл деревянным протезом. Но где там… очень скоро он осознал: не догнать. Остановился перевести дыхание и вслушался. Звуки шагов слышны, но в другом месте. Вытер пот со лба — и тут же вспомнил узелок под камнем у очага.

Направление он с облегчением вспомнил: все время в гору. Значит, теперь надо возвращаться — бежать под уклон.

Задыхаясь, Кардель влетел на полянку и остановился как вкопанный. А если появились новые следы? Не затоптать бы. Пышная еловая лапа у очага на месте. Значит, он ее опередил. Дождался, когда стихнут тяжелые удары крови в ушах и прислушался — ничего. Только тихий, неумолчный шум леса. Может, ошибся? Узелок не ее, а еще чей-то? А может, решила пожертвовать своим имуществом, лишь бы не встретиться с преследующим ее чудовищем?

Подошел к землянке и прислушался.

Весенний ручей журчит слишком тихо, чтобы скрыть ее запаленное дыхание.

Стоит настолько прямо, насколько позволяет низкий потолок ее убежища. Прижалась спиной к бугристой земляной стене. Выставила перед собой нож — настолько маленький и зазубренный, что вряд ли заслужил право называться оружием. Как только увидела, что ее тайник обнаружен, размотала и сбросила закрывающую голову дырявую шаль. В землянке темно, Карделю не сразу удалось приноровиться к обманчивым теням — и плечи опустились от разочарования.

Не она. Из-под спутанных волос, через лоб и на ввалившуюся щеку — огненная молния родимого пятна. Пересекает бровь, отчего взгляд ярко-голубого глаза кажется особенно пронзительным, почти пугающим. Не зная, что перевешивает — разочарование или облегчение, — Кардель присел на бревно и вытянул нестерпимо гудящие ноги.

— Выходи. Я принял тебя за другую. Клянусь — ничего плохого тебе не сделаю. Даю слово.

— Слово он дает! Если б я верила словам, меня давно уж и на свете-то не было бы.

— Микель Кардель. Это имя мое — Кардель. Микель.

Одну за другой оторвал отяжелевшие ноги и повернулся спиной.

— Только не тычь меня в спину своей шпилькой. Если хочешь, можешь идти на все четыре стороны.

Закрыл глаза и начал медленно называть цифры, обозначающие то ли секунды, то ли другие, более весомые отрезки времени. А когда открыл и обернулся, увидел: она все еще стоит у входа в землянку. Руку с ножом опустила.

— Ты все еще здесь?

— Надо забрать вещи. А ты расселся на дороге.

После выматывающей погони ему даже повернуться трудно. Отвратительное ощущение застывающего под рубахой пота, во рту — привкус крови после заполошного бега.

— Большое дело. Обойди. Обогни то есть. — И опять закрыл глаза.

Услышал шаги и посмотрел — девушка присела на другой конец бревна. Выбрала место на самом краю — легче улизнуть в случае чего.

— Меня-то прижгли еще у матери в брюхе. Но ты, как погляжу, тоже Красному самцу приглянулся.

— Поговаривают, он любит тех, кто попригожее. Красный самец то есть. А со мной… взялся было за дело, пригляделся — ой, думает, мама дорогая, с кем связался! И только пятки засверкали. Такая победа гроша не стоит.

— И со мной, наверное, тоже так.

Кардель принял эти слова как приглашение: полюбуйся-ка на меня, я ничем не лучше. Ну нет. Она не права. Тонкие черты лица, точеный нос. Высокие скулы. Глаза посажены чуть косо, как у народов по ту сторону Балтики, но акцента ни малейшего. Красная метка — да, конечно, портит лицо, но ее быстро перестаешь замечать.

— Не то чтобы я… подбодрить хочу, но знаешь… если бы не метка, тебе бы жизни не было. Бездомная девчушка, кто тебя защитит? Первый же и повалит.

Она некоторое время обдумывала его слова, потом решила сменить тему:

— Я уже слышала твое имя.

— Да? Странно… В городе-то меня кое-кто, может, и знает, но чтобы за таможней — в первый раз.

— Она иногда во сне шептала.

У Карделя перехватило дыхание, будто кто-то набросил на шею удавку. Или ударил под дых. Поблагодарил Бога, что можно сразу не отвечать и не спрашивать: девушка начала возиться в своей торбе.

— Табаку хочешь? У меня есть малость. Глядишь, выменяю на что-нибудь повеселее.

Кардель уже имел представление об ее имуществе. Хотел было отказаться, но сообразил, что отказ означал бы недооценку неслыханной щедрости. Высшая степень невежества.

Она протянула матерчатый кисет. Рука худая, как ветка без листьев. Постарался взять совсем чуть-чуть — только чтоб не обидеть отказом. Давно пересохший табак крупной резки, крошится в руке. Сунул за щеку.

— Значит, ты мое имя знаешь. А я твое — нет.

— Лиза.

— Очень приятно.

Почему-то трудно говорить. Язык не поворачивается. Страшно выбрать не те слова, сорвать наступившее перемирие. Не он, а она нарушила молчание:

— Карл и Майя… они ведь мертвы, да?

Лучше бы всадила свой игрушечный нож. Он коротко кивнул.

— Я всю зиму плакала. Как вспомню — плачу. Я на своих картах нагадала, но… чтобы детскую смерть предсказать — и гадалкой быть не надо.

Исповедь рвалась наружу с силой ядра, когда кардус[5] уже подпален канониром.

— Моя вина, моя, моя вина, — хрипло и медленно произнес он.

— Одно ведро на коромысле не носят, — сказала Лиза, отвернувшись. — Не только твоя. Я их первая предала. Нужна была им, как никогда… а вместо того собрала шмотки и исчезла. Ночью, чтобы удерживать не стали. Я ж их крестная мать, чтоб ты знал… лучше никого не нашлось. Это мою рубаху разорвали на пеленки… Они увидели свет здесь… вон там, ниже по холму, возле валуна.

Ее мучит тот же стыд, что и его, но она несет этот груз куда более достойно. Да, глаза покраснели от бессонных ночей с постоянно являющимися привидениями, но голос спокойный, ни одной плаксивой нотки.

— А ты знаешь, где ее искать?

— Знал бы, меня б тут не было. Я и зимой приходил. А сейчас опять… вдруг какие следы найдутся. А ты? Хоть предполагаешь, где она может быть?

Лиза показала на разбросанные прутья, изображавшие когда-то дверь в землянку:

— Не знаю, она ли… Но кто-то сюда приходил. Думаю, за тем же — ее искать. — Впервые в ее голосе он уловил нотку сомнения.

— А зачем?

Вопрос повис в воздухе. Лиза выждала несколько секунд.

— А ты зачем? Ты-то зачем ее ищешь?

Что на это ответить? Нечего. Внезапно она поймала его взгляд и уставилась так, что Кардель хотел отвести глаза, но не смог. Шея не поворачивалась. Кровь бросилась в лицо, загорелись уши. И только когда она отвернулась, смог пошевелиться. Вот это да… колдунья, что ли?

— Она говорила во сне, думаю, строила какие-то планы. И называла еще одно имя, не твое. Какое-то необычное, иностранное, должно быть… — И начала вспоминать, переставлять буквы так и эдак.

Кардель, глядя на нее, тоже начал заглядывать в уголки троянской крепости памяти, вороша события двухлетней давности. Анна Стина Кнапп, Прядильный дом, «Мартышка», Кристофер Бликс на льду залива, его неотосланные письма мертвой сестре. Окрашенная кровью улыбка Сесила Винге в «Гамбурге».

Нет. Пора признать поражение. Чувство, похожее на другое, хорошо знакомое: начинает болеть и чесаться рука, которой нет.

Внезапно подул резкий ледяной ветер. К озеру понеслись подпрыгивающие стада опавших листьев. Посидели немного, но ветер не унимался. В конце концов и они уступили борею.

8

Дорога не так уж длинна, если считать в локтях и саженях. Можно мерить и по-иному. Вроде бы недалеко, но как посмотреть. С плохо скрытым раздражением Магнус Ульхольм перебежал Дворцовый взвоз и прошел через арку на огромный внутренний двор. Не успел он в начале прошлого года заступить на должность и начать обживать дом Индебету, сразу почувствовал царящий там дух неустойчивости и временности. Полиция для власти всегда была чем-то вроде падчерицы. Но и дворец мало чем отличался. Модель всего королевства: угасшее величие. Упадок, растерянность, глупость и несообразность, воплощенные в граните и мраморе и застывшие в виде огромного каменного параллелепипеда с бесконечными залами, переходами и коридорами, будто прорытыми жуками-древоточцами. Многочисленная челядь, у которой, как кажется, и других обязанностей нет, кроме как из года в год следить, чтобы коридоры эти использовались в строгом соответствии с рангом проходящих и принятыми правилами.

Каждый раз, приходя во дворец, он блуждал, словно в лабиринте, хотя изо всех сил и не раз старался запомнить расположение многочисленных служб. Готов был поклясться — все эти помещения от месяца к месяцу менялись местами. Камергер с презрительной миной проводил его до дверей нужной конторы. Еле сдержав ярость, полицеймейстер сухо кивнул, постучал и, открыв дверь, с облегчением увидел именно того, кого искал: за столом сидел Юхан Эрик Эдман. Краем уха услышал, как подальше по коридору монотонно диктует секретарю министр юстиции Луде, и тут же отметил, что и там обнаружили его присутствие: дверь поспешно захлопнули.

— Юхан Эрик… как дела?

Эдман развел руками над заваленным бумагами столом.

— Кончаем с густавианцами. С последними. Граф Руут предстанет перед судом еще до конца месяца. По обвинению в растрате.

— И в самом деле что-то растратил?

Эдман добродушно рассмеялся. От этого смеха у Ульхольма побежали мурашки по коже.

— А какое это имеет значение? Тот, кто ставит подобные вопросы, ничего не смыслит в приоритетах. Но он и вправду сильно облегчил нам задачу: то ли потерял, то ли не смог найти счета нашего усопшего… святейшего монарха. А если нет расписок, поди докажи, что ты не отправил золото в собственный карман. Если не сможет выплатить, будет сидеть в крепости. А даже если сможет — уже сломан. А у тебя что?

Приподнятая бровь Эдмана заставила Ульхольма поторопиться. Он достал из кармана сложенное вдвое письмо, положил на кучу бумаг на столе и присел на стул для случайных посетителей.

— Депеша от Дюлитца. Принес один из его подручных, весь в поту. Прикормленный пальт видел девицу Кнапп.

Эдман начал было читать письмо, но быстро потерял терпение.

— Почему он ее не схватил на месте?

— Парня еще при Уттисмальме ткнули штыком в колено. Он мало за кем способен угнаться. Зато любовался на нее довольно долго в театре и даже нарисовал портрет углем. И ее, и какого-то мальчишки, который с ней был.

— И что дальше?

— Дюлитц далеко не дурак. Он сразу поставил людей у всех мостов. Ясно одно: Кнапп в городе. Я велел размножить рисунки. Начнем все сначала.

Эдман поднялся с кресла и подошел к высоченному окну. Посмотрел на конюшни на острове Святого Духа, на Стрёммен[6], все еще не признавший безнадежность весеннего штурма опор недостроенного моста.

— Будем надеяться, что письмо Руденшёльд по-прежнему у нее… Готов сожрать собственные сапоги, если там не найдется имя графа Руута. Судебная волокита сократится на много недель, а его сообщники попадут за решетку без досадных промедлений. Густавианский заговор можно разгромить за одну ночь.

В дверь постучали. На пороге появился слуга.

— Прошу прощения, но господин Эдман повелел, чтобы я незамедлительно сообщал о важных событиях. Говорят, весь Копенгаген в огне.

9

С одного постоялого двора на другой — все его путешествие укладывается в это короткое описание. На выезде из города коляска катила по широким, мощеным трактам, два экипажа разъезжаются без труда. Но чем дальше в глубь страны, тем у́же дороги. Уже и хуже. Разбитая тяжелыми колесами и копытами колея в раскисшей глине. Если попадется хоть раз в час отмечающий каждую милю[7] придорожный камень с намалеванной цифрой — считай, повезло. Кучера это нисколько не раздражало: он никуда не торопился и напевал что-то под нос, стараясь, не всегда, впрочем, удачно, попасть в такт шагу своей лошадки.

Изредка попадались встречные экипажи. Тут же начинались ругань и споры — кому уступать дорогу, сдавать назад или съезжать в чавкающую грязь по обочинам. Винге пребывал в несколько меланхолическом расположении духа, чего не скажешь о его попутчиках. Те ввязывались в каждую ссору, предлагали свои способы разъезда, отчего продвижение замедлялось дополнительно. В конце концов кое-как, задев друг друга осями, разъезжались. Эмилю ничего не оставалось, как молча наблюдать за этими баталиями и поплотнее заворачиваться в свое пальто. На рыбьем меху, как говорит Кардель. Ему еще повезло: коляска попалась крытая, дождь не страшен, а от пронизывающего ветра можно защититься, пристегнув на окно специально выкроенный прямоугольник ветхой кожи.

Первую ночь он провел на придорожном постоялом дворе на полпути к Упсале. А дальше начались трудности. Выправленное Блумом дорожное удостоверение давало право на бесплатный ночлег, но чем дальше от Стокгольма, тем яснее он понимал: длинные руки закона намного короче, чем можно было бы ожидать. Хозяева постоялых дворов качали головой — у них оказывалось множество давно отрепетированных пояснений, почему постоялец должен платить. Кто-то скромно выказывал подозрения, что бумаги, возможно, фальшивые, что без подписи уездного исправника они недействительны. Другие привычно ссылались на неграмотность — а уж против такого аргумента и вовсе нечего возразить, особенно если говорят с добродушнейшим и даже несколько виноватым видом. Раз за разом Винге ставили перед выбором: выкладывать монеты или ночевать на сеновале. Как-то раз он ради принципа выбрал сеновал, но уже к полуночи было очевидно: битва проиграна. К тому же Эмиль в душе понимал трактирщиков: вряд ли его внешность внушает им доверие. Чересчур экзотична для полицейского.

С каждым днем он продвигался все дальше на север. От уезда к уезду, от постоялого двора к постоялому двору. Часто не находилось лошадей. За ними посылали на ближайшие хутора, и упрямые фермеры после долгих уговоров выделяли за приличную плату измочаленных непосильной работой одров. Винге уже привык ждать часами. Прислониться к печи и ждать. Обмуровка еле теплая — дрова подкидывают регулярно, но очень скупо. Могли бы класть и поменьше, но не позволяет стыд.

Коляски чаще открытые, то и дело приходилось самому садиться в корявое деревенское седло, увешанное к тому же торбами и пакетами. Очень страшно. Он никогда не ездил верхом и никогда не предполагал, что лошади такие высоченные — если сверзиться, пиши пропало. Шею сломать — пара пустяков. Тем более что неторопливый, с помахиванием головой лошадиный шаг — как пение сирен. Если подчиниться этому убаюкивающему ритму и задремать — свалишься наверняка.

Он прибыл в чужую страну. Совершенно чужую, хотя язык почти тот же. Не совсем, но почти. Здесь люди пустили корни раз и навсегда. Живут и умирают на том же клочке земли, поэтому на путешественников смотрят с неодобрительным подозрением. Не могут понять — что это им на месте не сидится? Наверняка безбожники и распутники. Но от денег не отказываются. Он называет свое имя — они пожимают плечами. Разве это имя? Пустой, ничего не значащий звук, сотрясение воздуха. Имя, никак не связанное ни с местом, ни с каким-то известным им родом. Он здесь чужак. Подозрительный чужак. Здесь край поверий, край, населенный лешими, лесовичками и хульдрами[8]. Край болотных огней и говорящих филинов, а уж с ними-то встреча и вовсе ничего хорошего не сулит. Здесь кладут на порог чугунную чушку — чтобы крепко спать. Под подушку суют катехизис — отпугнуть троллей.

Все это поначалу пугало Эмиля, но ведь почти невозможно полностью отгородиться от окружающего. А лес вокруг и вправду темен и бесконечен. Даже солнце в зените не в силах разогнать царящий в нем вечный мрак. А по ночам лес поет. Наполняется таинственными стонами и воплями. Происхождение их он, как ни силится, определить не может. То ли лисы, то ли косули. А может, росомахи или другие, неизвестные науке звери.

Быть проводником — задача нелегкая. Калеки, дети слишком слабы для такой работы. Разве что в паре. Чтобы проехать по угодьям, приходилось постоянно открывать и закрывать тяжелые ворота. Иногда и самому надо спрыгивать с коляски и снимать неподъемные засовы. Если встречаются вспаханные поля, тут уж выбора нет, кроме длинных извилистых объездов — результат постоянных распрей хуторян. К тому же то и дело на дороге валяются камни — нелегкое испытание для подков и деревянных колес. Земля еще не впитала весенний паводок. Если повезет — кто-то успел перебросить через огромные лужи скользкие сосновые стволы, а так — делать нечего, надо искать брод.

Большой кусок пришлось идти пешком. Лошадей не нашлось. Дело было утром, до темноты далеко, весь день впереди, но он скоро пожалел о своем решении. Дождливая весна и еще не сошедшие талые воды превратили дорогу в играющую в догонялки стайку журчащих ручейков. Каждая попытка обогнуть сопряжена с риском поскользнуться и грохнуться в жидкую грязь. На хуторах люди звали друг друга полюбоваться на редкое зрелище. С нескрываемым злорадством наблюдали за необычным канатоходцем, подбадривали насмешливыми выкриками и даже принимались аплодировать, когда ему удавался особо виртуозный пируэт. В конце концов Винге надоело доставлять им удовольствие, и он двинулся напрямую. Уже через пару саженей панталоны промокли выше коленей.

По обе стороны так называемого проселка — полусгнившие заборы. Стоят по пояс в воде, как мачты затопленных кораблей. Время бежит быстро. Когда Эмиль добрался до более или менее сухого холмика в лесу, было уже далеко за полдень, солнце начало свой путь к закату — необычно торопливый. Тревога не понимает хода времени, для истинной тревоги время не движется, стоит на месте, поэтому Винге засомневался в показаниях карманных часов. Тех самых, когда-то принадлежащих Сесилу, — Бьюрлинга. Внезапно его охватил страх — не привычный, а иной: давно, возможно с младенчества, забытый страх. В обществе он научился справляться с приступами беспокойства, научился уговаривать себя — повод надуманный, тревожиться нечего, все обойдется… но тут-то совсем другое дело! Лес дик и беспощаден, и с каждым шажком надвигающейся тьмы растет понимание его, леса, доисторической, равнодушной к человеческим резонам опасной сущности. Он, лес, не замечает человека, а если и замечает, то как одну из пешек в вечном сражении жизни и смерти. Смерть одного обитателя леса — возможность жизни другого, только и всего.

Глупости. Не делай из себя посмешище.

Опять Сесил. Но в голосе нет обычной непререкаемости, похоже, сам не уверен в своих словах. В не столько опускающихся, сколько быстро поднимающихся от влажной земли сумерках становится труднее различать тропу. Быстро темнеет еще недавно огненно-оранжевая грубая кора сосен, все больше напоминает бронзовые рыцарские доспехи. В просветах между ними то и дело опасно блеснет болото, как черная рана в теле покрытой рыжей прошлогодней хвоей и призрачной зеленью мха земли. Если заблудиться — конец.

Мысль о возможной ночевке в лесу заставляет прибавить шаг, а потом и перейти на бег.

Сначала Эмиль почувствовал запах дыма и только потом увидел хижину. Ее тоже не пощадил вездесущий мох. Окна между балками фахверка заколочены досками. Чуть поодаль — сарай и конюшня. Все же бывают в этом мире и удачи. Можно высушить одежду, согреться. Тревога еще не прошла, но теперь он вооружился терпением и пониманием: упаси Бог от таких походов. Главная доблесть — терпение. Дождаться лошадей, проводника, сторговаться о плате. Завтра его ждет тощий, как былинка, паренек, и они двинутся в путь как можно раньше. Ему предстоит еще немало таких походов.

10

Какой-то шум на нижнем этаже. Шум, тут же отозвавшийся взрывом памяти.

Польша, детство, преследования, погромы, необходимость постоянно скрываться. В короткие секунды между сном и явью Дюлитц вновь чувствует себя ребенком, завернутым во влажную простыню, с колотящимся от ужаса сердцем. Но и медленно возвращающееся сознание ничего хорошего не сулит. Стареющее тело тоже дает о себе знать. Пока работает более или менее исправно, но жалобы предъявляет все чаще. Если раньше любая болячка не вызывала никаких чувств, кроме «а, ерунда, пройдет», то теперь все по-иному: «А вдруг не пройдет? А вдруг навсегда?» Шею во сне запирает так, что трудно повернуть голову, спина разгибается все хуже.

Шум переместился на улицу. Потирая затекшую руку, дохромал до окна — как раз вовремя, чтобы увидеть Оттоссона — тот бежал вверх по взвозу такими прыжками, что каждый из них мог закончиться сальто-мортале. Дюлитц успел заметить: слуга зажимает рукой окровавленный нос. Он мысленно перебрал перерасчеты и деловые конфликты — интересно, который из них мог повести к столь драматическим последствиям. Кряхтя, накинул поверх ночной рубашки халат, отодвинул засов и приоткрыл дверь. И первое, что услышал, — стоны Эрлинга, своего слуги.

Дело серьезное. Потер тыльной стороной ладони глаза, вычистил карикатурные остатки сна и начал спускаться по лестнице. Рассвет набирает силу, самые усердные уже спешат на работу.

Эрлинг лежит у стены, съежившись настолько, насколько может съежиться здоровенный мужик. Чуть ли не в позе плода. Прижимает к груди странно согнутую, по-видимому, сломанную или вывихнутую руку. Дышит с присвистом. Стол перевернут, причем довольно странно: на торцевую сторону. На обоях потеки чернил. Стулья разбросаны по стенам — все, кроме одного. И на нем, как на троне, торжественно восседает победитель.

— Жан Мишель Кардель. Должен признаться — помучился, пока вспомнил вашу фамилию. Но все же вспомнил — и вот он я.

Дышит с трудом, со лба стекает пот. Дюлитц ощутил слабое удовлетворение: все же его верные слуги без борьбы не сдались, не дали себя унизить окончательно.

— Ваше имя… — Дюлитц приложил все силы, чтобы выглядеть спокойным. — Мне кажется, я от кого-то его слышал.

— От Анны Стины Кнапп. Или Бликс, уж не знаю, как она представилась.

Незваный гость поднял руку и показал на один из упавших стульев. Дюлитц поднял один, хотел было сесть и тут же обрадовался, что не сел: ножка подломилась сама по себе. Стул рухнул на пол. Со вторым повезло больше. Он сел и вгляделся. Постепенно проявились черты сидящего против света взломщика. Обгоревшие волосы, лицо даже лицом назвать трудно — сплошные шрамы и бугры. Дюлитца даже передернуло — представил себе страдания, оставившие подобные следы.

— Вы позволите моему слуге нас покинуть, чтобы поговорить без помех? Не беспокойтесь: была бы возможность вызвать подкрепление, Оттоссон уже нашел бы способ. А сам я стар и сопротивления вам оказать не могу.

Гость пробурчал что-то невнятное. Дюлитц предпочел истолковать это бурчание как согласие и кивнул Эрлингу. Тот не заставил повторять — переполз через порог и исчез. Дюлитц использовал эти несколько мгновений, чтобы привести в порядок разбегающиеся мысли и взвесить свои козыри в переговорах.

— Значит, вам угодно повидаться с этой девушкой… а знаете ли вы, что не у вас одного такое желание?

Гостю понадобилась пара секунд, чтобы скрыть удивление, — вполне достаточно для Дюлитца. Что-что, а мысли читать он умел.

— Осенью прошлого года мне нанес визит не кто иной, как полицеймейстер, собственной персоной. Да еще в сопровождении не кого-нибудь, а самого Юхана Эрика Эдмана. И знаете, какова был цель их визита? Та же, что и у вас.

— Давайте-ка с самого начала. Я не настолько… вернее, я настолько же умен, насколько хорош собой. Не Декарт, одним словом.

— Кристофер Бликс… имя знакомо?

— Знакомо.

— Так вот… эта девушка, про которую вы спрашиваете, обратилась ко мне, потому что нуждалась в деньгах. Вернее, женщина. Вдова того самого Кристофера, если верить ее словам. Единственный товар, что она могла предложить, — свою незаурядную гибкость. Два года назад ей удалось бежать из Прядильного дома на Лонгхольмене. Через подземный туннель для паводковых вод, про который забыли и строители, и хозяева. Такой узкий… змея не проползет. Ну, змея, положим, проползет, но человек — представить трудно. И надо же такому случиться: в прошлом году в Прядильный дом поместили знаменитую узницу — всего на несколько дней, пока золотили другую клетку. По заказу одного из моих клиентов я дал вашей знакомой задание: тем же путем проникнуть в Прядильный дом. И, представьте, она это сделала. Ночью, в новолуние, под защитой темноты…

Человек напротив поднял левую руку, и Дюлитц осекся. Он впервые заметил, что огромный кулак черен, как уголь, с коралловыми следами крови его слуг. А пальцев и вовсе нет. Человек ли это?

— А дальше? Вы послали ее в Прядильный дом, это я понял. В Прядильный дом… А дальше? Дальше что?

— Думаете, я не понимаю, как ужасно это звучит? Но вы ошибаетесь. Поверьте, я не хотел ей зла. Большинство моих клиентов приходят ко мне сами, когда наделают кучу глупостей, в которых сами и повинны. Между прочим, и ее бывший муж тоже из таких. Но она пришла сама и попросила о помощи. Двести риксдалеров, чтобы спасти своих детей. За такие деньги многие мои работодатели покупают чесалки для спины из слоновой кости. А этот был готов заплатить и вдвое, и втрое, а может, и больше. Я предложил провести от ее имени переговоры с заказчиком, увеличить сумму, но она отказалась. Представьте: она отказалась!

— А сколько из этих денег вы собирались оставить себе?

Дюлитц решил говорить правду. Возможно, искренность хотя бы частично уравновесит презрение, которое звучит в каждом слове этого получеловека.

— Десятую часть. Обычно я беру половину, а то и больше.

— И, значит, вы полагаете, она так и лежит там, под стеной? Застряла и умерла?

— Нет. — Дюлитц затряс головой. — Нет.

— Откуда вам знать?

— Мы нашли пальта, который рассказал, как было дело. В Прядильном доме, я хочу сказать, — неохотно пояснил Дюлитц. — Стоило большого труда заставить его сообразить, что наше недовольство намного опаснее гнева надсмотрщика Петтерссона, которого он боится, как огня. Ее схватили на утренней поверке. Петтерссон занимался ею сам. Говорил довольно долго, а потом сам проводил к проходной и выпустил на волю. Тот же пальт поклялся, что узнает ее даже ночью. Что мы и попросили его сделать — быть начеку. И он клянется, что видел ее после этого. Правда, всего один раз. Ее спутник, мальчишка, заметил его и увел так быстро, что наш пальт и глазом не успел моргнуть.

— Когда? Где?

— Вам и в голову не придет. В театре! На премьере «Смирившегося отца» Линдегрена, если вы, конечно, следите за театральным сезоном. Он видел ее в толпе в партере.

Урод задумался. Глаза забегали. Он начал грызть ногти, сплевывая отгрызенные чешуйки прямо на пол.

Дюлитц решил воспользоваться моментом.

— Представьте — у меня в кармане стилет. Дамасская сталь, перламутровая рукоять. Он лежит там постоянно. Для безопасности. Мои занятия связаны, знаете ли… с определенным риском. Мой девиз вот какой: надо иметь оружие, но не надо им пользоваться. Стилет небольшой, но, заверяю вас, весьма острый. Может, я и не такой достойный соперник — старческой слабости пока никто не отменил, но мальчиком я весьма недурно владел кинжалом. Так что кое-какой вред нанести могу. Может, и скромный, но достаточный, чтобы отложить ваши поиски… задача, которую, как сказано, пытается решить еще кое-кто. И очень легко может вас опередить.

— И?..

— У меня есть кое-какие соображения насчет того, что именно могло произойти. Возможно, они вам пригодятся. И я охотно ими поделюсь, особенно если после этого вы окажете старику уважение и оставите меня одного. Мне надо позаботиться о приборке после вашего… э-э-э… визита.

Гость промолчал. Дюлитц принял его молчание за знак согласия. Пригнулся и заговорил шепотом, словно желая подчеркнуть важность и абсолютную секретность сообщаемых сведений:

— Девушку я послал за секретным посланием Магдалены Руденшёльд. Депеша своего рода, адресованная заговорщикам, сторонникам Армфельта. А возможно, она так и не сумела проникнуть в камеру Магдалены. Возможно, письмо она все же получила и потом каким-то образом лишилась его — ни та, ни другая стороны с таким риском смириться не могут. Ни заговорщики, ни подручные Ройтерхольма. Все, сбившись с ног, ищут эту бумажку. И я их понимаю — заложенная под королевство пороховая бочка. Каждую неделю — новые слухи о готовящемся покушении на герцога. Заговорщики мечтают убрать его с дороги, и не только его — и Ройтерхольма, и весь опекунский совет. Сеть раскинута как на салаку, ячея — мельче не бывает. Большая загадка — как девушке удается в эту сеть не попасться. А есть загадка еще загадочней: почему она не найдет способ назначить цену? Ведь может, поверьте, назвать любую сумму. Наверняка сообразила — она отнюдь не глупа. Боюсь, с ней что-то случилось.

Последнее предположение Дюлитца испугало Карделя куда больше, чем угроза пустить в ход кинжал. И жажда мести словно испарилась — все, чего можно было достичь в это утро, уже достигнуто. Он встал и вытер окровавленный деревянный кулак о гобелен на стене. На пастушеской идиллии остались безобразные ржавые следы.

— В следующий раз обязательно загляну в ваш карман.

— Что ж… может, случай и представится.

И Дюлитц остался один. Он никогда в жизни так не осознавал свою немощь. Ему уже не нужно защищаться, напряжение отпустило, и страх взял верх. Он с удивлением заметил, как все более крупной дрожью дрожат руки. Ничего нет хуже — на старости лет заводить новых врагов.

Никакого кинжала у него в кармане не было. В последний раз. Теперь он не расстанется с ним до могилы. Тяжелая ноша, хотя дамасский стилет почти ничего не весит.

Спустился в подвал, развел огонь в горне и начал плавить стекло.

11

— А над головами-то нашими, мальчик, высоко-высоко, отсюда не видно, — весы. Нынче одна чаша вниз поползет, завтра — другая. Но скоро, скоро все переменится и сложится, и тогда уравняются они, весы-то, успокоятся, запомни мои слова.

Тут нам и конец придет, мысленно закончил за нее Винге. Вряд ли он правильно истолковал загадочно-философские фразы старухи. Северный выговор, странные, чужие выражения. Возраст угадать трудно — стара, как само время. Может, сто лет, а может, все двести. Крошечная, сгорбленная, ни единого зуба, глубокие морщины с навечно въевшейся печной сажей. Глаза посажены очень глубоко, об их наличии можно судить разве что по заблудившемуся лучу света, которому повезло проникнуть под набрякшие веки.

Понять невозможно: то ли впала в детство, то ли предпочитает отвечать на его вопросы загадками.

— Пересядь-ка, сынок.

За стеной хижины сначала тихо, потом все громче слышался молитвенный шепот дождя. Впрочем, дом ее и хижиной-то назвать трудно. Конура. Покосившиеся стены вот-вот свалятся на очаг, потолок протекает как раз над ним. Она подбрасывает в печь кривые сучья. Не сразу, по одному. И говорит не переставая, но не с ним. С огнем.

Сакснес расположен очень живописно, даже красиво, дома словно плывут к небольшой площади на волнах невысоких холмов в междуречье. Церковь совсем рядом. Но и здесь его ждет неудача. На вопросы никто не отвечает. Не то что не хотят — попросту не знают, что ответить. Он, заикаясь и подбирая слова, пытается объяснить свое дело, но настороженность обитателей села преодолеть не удается. Любопытство южан никогда и ни к чему хорошему не приводит, этому их научили с детства. Весь интерес южан ограничен простым вопросом: а не слишком ли тут хорошо живут? Нельзя ли обложить еще каким-нибудь налогом?

Пастор в уезде, неприветливо сообщила служанка. Эмиль не стал спрашивать, нет ли свободной комнаты, — постеснялся. Если он вызывает у людей неприязнь, дело в нем самом. Возможно, другого гостя она встретила бы более радушно.

Остается постоялый двор, вряд ли соответствующий своему названию: выстуженная хижина с грубой деревянной лавкой вместо постели. Правда, есть возможность купить молоко и копченую свинину на соседнем хуторе. По дороге туда он и приметил старушку — та, поминутно оглядываясь, как хульдра, украдкой пробиралась к своей лесной лачуге.

Внезапно осенило: до этого он ни разу не видел старых людей в этом краю. Остальные гораздо моложе.

Она осторожно взяла в руки воробья, сняла петлю силков и начала ощипывать перья с крошечного тельца. Голая птичка совершенно неузнаваема и поразительно мала. Можно проглотить целиком. Старуха аккуратно насадила воробья на заостренный сук и начала терпеливо крутить самодельный вертел над углями, время от времени поднося лакомство чуть не к самому носу. Наконец посчитала, что результат достигнут, и протянула вертел Эмилю. Глянула остро и тут же опустила глаза; этого было достаточно, чтобы он сообразил: его испытывают. Осторожно принял угощение, оторвал игрушечное крылышко и сунул в рот. Старушка кивнула и оторвала второе крыло — на этот раз для себя.

— Ты насчет нашего села спрашивал… Я-то совсем девчонка была, когда это в первый раз случилось, меня тогда даже козы не слушались. Мать с отцом послали на летний выпас. Говорят, иди. Уже не маленькая. Не одну, понятно, с девицами постарше. И вдруг мужчина… еле идет, лихорадка — горит весь. Ну, уложили мы его — мечется, лопочет что-то в бреду. Через пару дней появилась сыпь, потом пузыри по всему телу — глядеть страшно. Один хуторянин из наших пришел, припасы нам принес… как поглядел на него — побросал все и бежать. А этому-то, чужаку, все хуже и хуже. На следующий день пришли другие, те вообще к нам не подходили, с опушки кричали. Дескать, оставайтесь, где вы есть, в село — ни ногой. И лопату оставили. Мы только потом сообразили зачем. Помер он, гость наш. Потом и Черстин свалилась, за ней — Эльза. К осени на выпасе остались только козы да я. Потом-то меня на руках носили — дескать, спасли вы деревню, девушки, честь вам и хвала. Если б не вы, не успели бы мостик разобрать на речке, а из досок построить забор на берегу — не пройти. Как это у вас в городе называется? — Она неожиданно улыбнулась. — Баррикады? Никто больше в Сакснес черную оспу не приносил. И как принесешь — на нашей реке брод не найти. Глубокая. А мы… только потом узнали: богатые хуторяне приказали конюху засесть с ружьем. Если девки появятся, сказали, поджигай запал. Черт их, дур, знает, вдруг по мамкам соскучились. Все знали, кроме нас. Все. Никто и слова против не сказал — как же, мол, по своим дочкам из ружья?

На зубах хрустнула косточка. Эмиль поморщился, быстро прожевал и проглотил — он терпеть не мог этот терпкий вкус дичи. Ему всегда казалось, что дичь отдает тухлятиной. Постарался скрыть отвращение.

— Ты, паренек, должно быть, и не заметил. За моими морщинами мало что углядишь. — Старушка опять улыбнулась беззубым ртом, почти ласково. — А я вся рябая. Теперь-то все знают: кто один раз уцелел, опять не заболеет. А когда зараза пришла опять, мы совсем готовы не были. Так и шла от хутора к хутору. Кто еще не заболел, пустился на север. А там-то кто знает — заболел, не заболел… может, и дальше понес заразу. А кто остался… что тут скажешь? У каждого родня, у кого дети, у кого родители. Воды подать больному — и то опасно. Но ухаживают, конечно… и как тут ее остановишь, напасть эту? Да… тяжко было. Но пробст-то наш — какой был человек! Один навещал больных, делал что мог. Говорил — от судьбы не убежишь, какую Господь мне отмерил, такая и будет. Следил, чтобы похоронили по-людски, с отпеванием. Что тут скажешь… от того Сакснеса, что был когда-то, считай, ничего не осталось. Дома-то, конечно, стоят, как стояли, и, дай-то Бог, еще простоят. А народ другой. Не тот народ. Пришлые люди, чужаки. Считай, одна я и помню. И пробст наш, вечная ему память, тоже заразился и помер. Язвы по всему лицу, а улыбается: слава тебе, Господи, дал мне выполнить святой долг — помогать ближнему, может, и заработала я местечко на райских лужайках… — Старушка глубоко вздохнула и перекрестилась. — Эх, паренек… жуткое это дело — оспа. Как она грянет — сразу видно, что за человек. Кто говорит — ветер ее приносит, другие кричат — ветер-то тут при чем? Со шкуры на шкуру перепрыгивает! И все виноваты — старые друзья, родные… кто под руку попадется. Воду не пьют из колодца, а к больному подойти — ни за какие деньги, хоть мать, хоть сестра. Видят уже: до рассвета не протянет, а все равно не подходят. А кто-то поскорее к колдунам, готовы дьяволу душу продать, лишь бы не помереть.

Старуха выплюнула тоненькие косточки, собрала и выложила на край печи.

— Как же, как же… помню я Тихо. Сын нашего проста. Послушный был мальчонка, что отец скажет, то и делает. Видно, как ему страшно, а все равно исполнит. Могилы-то у нас на погосте — думаю, половину он и выкопал. Но не отцу. Отцу другие рыли: заболел он, Тихо, в жару лежал. Долго болел, но выздоровел. Помиловала его оспа. Даже следов не осталось. Будь мир наш получше, я бы сказала: заработал. В бреду был паренек, даже не знал, что отца похоронили. Плакал и плакал, не утешишь. Но с тех пор, как кто умирает, — Тихо тут как тут. Стоит и смотрит. Утешает вроде… бормочет что-то, уж не знаю что. А может, и не бормочет, так, губами шевелит — кто ж его знает. А что с ним дальше было — ума не приложу.

Получил наследство и исчез. Что могу сказать? Жизнь получил в подарок, не шутка. Хорошо бы распорядился ею по-божьи.

12

Теплый, почти уже летний рассвет. Кто-то приходил. Не кто-то — Винге. Накорябал куском угля на двери: Корабельная набережная, 12. Нынешнее число и подпись: В.

Вернулся, значит. И место встречи не случайно выбрано. Одно из немногих мест, где Эмиль чувствует себя спокойно. Уже год, как перестал вести беседы с мертвой сестрой, но пространство, широкое, ничем не закрытое небо привлекают его по-прежнему. И толпы прохожих, среди которых можно затеряться и чувствовать себя невидимым — именно потому, что каждый из них случаен, по пути из одного неизвестного ему места в другое. Странный все же человек — брат Сесила.

Но сейчас еще рано. Кардель снял куртку и рубаху, налил воды в таз. Сполоснул лицо, промокнул рубахой. Отмыл от крови протез. Он уже давно не закрывал окно, спал с открытым. Даже легкий бриз приносит облегчение. Его тянет к лежанке, как муху — к коровьей лепешке, но сейчас спать нельзя — пропустишь встречу.

Преодолел желание лечь. Но что стоя, что лежа, что во сне, что наяву, — мысли постоянно крутятся вокруг нее. Дело еще хуже, чем он думал. Оказывается, он не один ее ищет. Гонка, в которой их возможности несопоставимы с его собственными. И если они найдут первыми — что с ней будет?

Сон щиплет глаза, соблазн велик: только во сне ему удается ее найти — и то как видение. Болотный огонек. Найти и тут же проснуться с разочарованием и облегчением. А если ляжет, тревога будет подбрасывать его на лежанке, как пружина. Он представил себе глухие углы Города между мостами, где тело может лежать годами. Нет, прочь из дома. Все лучше, чем полные соблазнов сны и сердечные судороги при пробуждении.

Кардель пришел раньше назначенного часа, но Винге уже его ждал. Ждал, но не заметил: стоял с закрытыми глазами и покачивался, погруженный в неведомые Карделю размышления.

Кардель тронул его за рукав.

Винге вздрогнул.

— О… Жан Мишель… я ждал вас не раньше, чем через четверть часа.

Кардель пожал плечами. Бриз с моря затих, выждал несколько секунд и переменил направление. Кардель принюхался.

— Чем это от вас пахнет, Эмиль?

— Как это — чем?

— Другой запах. Не ваш… — Кардель подумал немного и начал перечислять: — Хвоя, смола, горшечная глина… такой в городе нет.

— Позвольте принять ваши ольфакторические[9] наблюдения за комплимент. Дорога и в самом деле была неблизкой. Скоро выветрится.

— Оль… фак… как вы сказали? Впрочем, неважно. Долгонько вас не было. Уже июль.

— Позвольте мне не давать оценку эффективности конному сообщению, иначе мы просидим здесь до следующего июля. Что нового в Стокгольме?

— В Стокгольме? Ничего особенного. А вот Копенгаген… да вы наверняка слышали. Копенгаген сгорел. Пожар начался в гавани, и уже через двое суток… Тысяча домов, от королевского дворца остались одни головешки, в руинах поселились бродяги. А что у нас в Бергслагене?

— Сведения кое-какие есть, но достаточно двусмысленные. Хотя Сетона там нет.

— Что и следовало ожидать.

— Но, как сказано, кое-что. Я говорил с людьми, знавшими его ребенком.

— Ну да… мальчуган с розовыми щечками, охотно помогающий старикам и инвалидам вроде меня.

— Говорят, хочешь понять другого, пойми самого себя. У меня было много времени на перегонах. Чтобы поразмышлять, насколько мое собственное детство повлияло на то, кем я стал. И кем бы я мог стать, если бы все шло по-другому. А у вас не так, Жан Мишель?

Кардель обдумал ответ.

— Злобным уродом я стал не по причине несчастного детства. Собственная заслуга.

Винге жестом пригласил Карделя присесть на бревно, а сам пошел к группке матросов. Те уселись покурить на трапе. Шаткие сходни заметно покачивало волной, но они словно и не замечали. Великое дело — привычка.

Матросы по-шведски не понимали, перебрасывались словечками на неизвестном Винге языке. Тем не менее предмет разговора оказалось нетрудно объяснить жестами. В обмен на щепотку табаку они милостиво разрешили Винге зажечь щепку от огнива.

Он благодарно кивнул и вернулся. В последнее время Кардель все чаще видел Винге с трубкой. Раньше Эмиль не курил. Зато теперь не пьет — от перестановки слагаемых сумма пороков не меняется.

Осторожно держа между большим и указательным пальцами белую глиняную трубку, Винге присел на край бревна, но тут же встал.

Ветер продолжал свою игру: теперь он донес с Корабельного острова едкий запах кипящей смолы.

Эмиль явно чем-то взволнован: то встает, то садится, явно не находит себе места.

Уж не ошарашен ли он чересчур ранним появлением напарника?

В конце концов глубоко затянулся и устроился на бревне, провожая взглядом медленно исчезающие в нагретом воздухе призрачные восьмерки табачного дыма.

— У меня к вам вопрос, Жан Мишель. Мы почти никогда не возвращались к тому жуткому вечеру в анатомическом театре, помните? Сетон весьма охотно хвастался своими подвигами, но тогда у нас был единственный случай воочию убедиться в преступности его натуры. Собственно, не у нас, а у вас. Я хоть и заталкивал вас под лавку амфитеатра, но без большого успеха. Вы видели, что там происходит. Что?

— Что — что?

— Что вы видели?

— Да все я видел. — Кардель сплюнул. — И самого Сетона, и эту несчастную на столе.

— Вот-вот. Сетон. Как он выглядел?

— Как он мог выглядеть? Как всегда. Шрам на полрожи, выряжен, как павлин. Кружевное жабо и все такое.

— Я не о нарядах. Лицо. Выражение лица. Как по-вашему, он наслаждался зрелищем?

Кардель задумался и покачал головой:

— Больше изображал. Для студента. Мне-то показалось, напуган он до полусмерти. Так-то, конечно, трудно сказать, улыбается он или что. Из-за шрама не разберешь. Но что страшно ему было — точно. И вот что я вам скажу: я, когда с ним торговался насчет детей, сказал то же самое — дескать, видел, как ты от страха чуть не обоссался. И у него вид был такой, я бы сказал, виноватый… вот представьте: мальчонка ворует пряники из буфета, а тут его — цап за ухо.

Винге взялся набивать в трубку табак, хотя там оставалось еще больше половины. После каждой щепотки придавливал пальцем и делал несколько затяжек, чтобы не погас жар.

— В свете того, что вы сказали, Жан Мишель… что вы думаете про истории, которые он нам рассказывал?

— Припугнуть хотел. Даже не сомневаюсь.

— А возможно, даже преувеличил свою роль… хвастался, если можно так сказать.

— А что? И так может быть, почему нет.

Эмиль задумчиво запрокинул голову и на мгновение скрылся в густом облаке дыма. Кардель резко встал. Он не выспался, к тому же ему надоел загадочный тон Винге.

Винге встряхнул головой, будто очнулся.

— Простите, Жан Мишель. Но… у вас появились новые синяки? Или я ошибаюсь? Как идут ваши поиски?

— Кое-какие успехи намечаются.

— Вам надо отдохнуть. А завтра — хотите пойти со мной в Хаммарбю? Там и поговорим.

— На висельный холм? Да еще в субботу? Это еще за каким дьяволом? Я этого добра насмотрелся на всю жизнь, даже, думаю, и после смерти хватит. У меня и другие дела найдутся.

— А может быть… все-таки? У меня есть кое-какие мысли. К тому же вы будете смотреть не на казнь, а совсем в другую сторону. Может быть, счастье окажется на нашей стороне.

Кардель почесал зудящий шрам, посмотрел на солнце и сощурился.

— Может, и окажется, — сказал он, стараясь придать голосу как можно больше сарказма. — На чьей же еще? Не на стороне же бедняги на эшафоте. Думаете, Сетон туда явится? С чего бы это скрывающемуся беглецу идти на такой спектакль?

— Я кое-что слышал в Бергслагене. Почти убежден: если Сетон в Стокгольме, он будет там. Натура, знаете… у него и выбора нет.

13

Кардель, не успев войти в комнату, сел на стул, откинулся и провалился в сон.

И вот он опять мальчишка. Лет, наверное, тринадцати, но уже работает наравне с отцом — высоким, крепким мужиком, с ладонями как донца от бочек, постоянно раздраженным нехваткой денег. Их надел — крайний, дальше лес; никто не знает, где он кончается. Может, кто-то и знает, но тот, кто узнал, назад ни разу не возвращался. Хутор, если его можно так назвать, — деревянный сруб, проконопаченный мхом, с утрамбованным земляным полом, усыпанным для тепла еловым лапником. А надел на склоне холма — одни слезы. Сплошные камни. День за днем проходят в вечной борьбе: выкорчевывать камни и неизвестно откуда появляющиеся корни. Кардель еще в детстве понял: камни — тоже живые существа. Существа, противоположные человеку по самой сути. Их жизнь протекает в обратном направлении: из недр земли к ее поверхности. Рождаются где-то в глубине, можно сказать, в могиле, терпеливо поднимаются к свету и, достигнув цели, замирают. Копнешь — и появляется младенчески лысый череп здоровенного валуна, в прошлом году его точно не было. Иначе как объяснить, что на их земле урожай камней всегда больше, чем ржи? Была бы хоть какая-нибудь руда в этих камнях, семья бы разбогатела. И ладно бы, мелкие — чуть не каждую весну, не успеет прогреться и оттаять земля, обнаруживается новый камень с бочку величиной. Пока не выкорчуешь его ломами и лопатами, ничего не посеешь. Какие еще чувства может вызвать такая работа, кроме тоски и разочарования?

Юный Кардель ждет не дождется желанного дня, когда он сможет ответить на отцовские побои чем-то более существенным, чем слезы и сопли. Оттого и помогает так охотно в самой тяжелой работе, постоянно сравнивает свою силу с отцовской — и понимает, что разница с каждым годом становится все меньше.

А в хижине хлопочет мать. Он не знает точно, сколько ей лет, но ей бы больше к лицу были внуки, настолько состарилась она от побоев и выкидышей. В церковь ходит, прихрамывая и закрыв лицо платком, стесняется синяков.

И настал день, когда он ответил. День, ничем не отличающийся от сотен и тысяч других таких же дней. Уже смеркалось, работа шла к концу. Уставший Микель поскользнулся, уронил лопату — и тут же получил свирепый подзатыльник. Он молча поднял лопату и, вместо того чтобы покорно продолжать работу, зашвырнул ее далеко за борозду, чуть не на опушку. Его и раньше били, сильно и часто — отец воспринимал каждую неудачу или неловкость сына как личное оскорбление, как очередную щепотку соли на незаживающую рану под названием человеческая жизнь. Микель с трудом читает катехизис, жалуется: дескать, буквы пляшут, Микель медлителен и неловок, Микель слаб — и умом и телом. А тут выпрямился во весь рост, выпятил грудь и заорал как укушенный:

— Ты меня больше не тронешь. Ни меня, ни мать.

Эти слова он готовил давно, прикидывал так и эдак, чтобы вышло покороче и поубедительней.

Они выбрались из вспаханной глины на сухое место, и Микель увидел в глазах отца нечто, чего раньше не замечал. Тревога, внезапное осознание: долг с каждым годом рос и рос, набегали проценты, и теперь кредитор требует оплаты. И боль от бесчисленных ударов судьбы, и стыд. И как муж и как отец — он потерпел унизительное поражение. Но ярость сильнее стыда; стыд, если приходит, приходит позже…

…Микель отполз к опушке; только там сумел встать на ноги, держась за ствол. С трудом навел глаза на резкость и посмотрел на отца: тот устоял, но согнулся чуть не пополам. Заметил, что сын на него смотрит, выпрямился и постарался придать окровавленной физиономии презрительное выражение.

Микель плюнул и охнул от боли в сломанном ребре. Помочился — моча красная от крови.

— Еще не вечер. Я вернусь.

В тот день, когда ему удалось исполнить это обещание, на нем уже была форма Королевского флота. Взрослый мужчина, приехал на коляске. Мать уже умерла, отец остался один — маленький жилистый старик, узкоплечий, сгорбленный. Надел съежился; чем меньше ртов, тем меньше надо земли. Лес подступал с каждым годом все ближе: долгая, терпеливая, но обреченная на успех осада. Убить отца сейчас — акт милости и прощения.

Их взгляды встретились. Кардель, помедлив несколько мгновений, круто, по-флотски, развернулся и вышел. Ему показалось, отец всхлипнул — возможно, всего лишь показалось. На стыд за малодушный побег из дома наложился еще один: он не имел права не приезжать так долго.

14

— Что ж… погода, как видите, приняла сторону экзекуторов.

День и в самом деле жаркий, ни единого облачка, солнце сияет в гордом одиночестве, постепенно подкрадываясь к зениту. Кардель оглядел толпу — именно такое сборище он и ожидал увидеть. Поперечный срез населения. Впрочем, не совсем поперечный. Заметен перекос в сторону бедноты и недавно прибывших, еще не успевших вкусить все прелести городской жизни. Приговоренных высшего сословия казнят на площади, чтобы не оставлять пятен крови на дорогих одеждах знатных зрителей. Здесь-то такие пятна почитаются за особую удачу, но в Хаммарбю отсечение головы происходит редко. Здесь правит бал виселица.

У Карделя нет никакого желания глядеть на процедуру. Видел много раз, вряд ли его чем удивишь. Они нашли место немного в стороне.

— Он наверняка делает все, чтобы оставаться инкогнито. — Винге вынул из рта погасшую белую трубку и наугад ткнул в сторону толпы. — Изменил внешность… что-нибудь в это роде.

— И как мы его тогда найдем?

— Не думаю, чтобы он ожидал нас увидеть. Я и не рассчитываю, что мы его опознаем. Я рассчитываю, что он опознает нас и выкажет страх. Или удивление. Или, по крайней мере, беспокойство. Естественная реакция — сразу отвернуться, спрятать лицо и ретироваться. Вот среди таких и надо искать.

Они замолчали, вглядываясь в толпу. Пастор у виселицы читает молитву. Скоро все закончится, и тогда у них нет ни единого шанса. Публика начнет расходиться, и пойди найди среди расходящихся пытающегося скрыться…

— Жан Мишель… ваш протез. Не могли бы вы его снять и, к примеру, повесить на плечо. Мы должны сделать все, чтобы бросаться в глаза.

— Ну, знаете… — Кардель опешил, но выполнил просьбу. Осторожно развязал ремни, чтобы не тревожить культю, которую сам же и разбередил ночью.

Последний задушенный вопль повешенного, перешедший в угасающее глиссандо предсмертного хрипа.

Винге встал на цыпочки и вертел головой, как заводная кукла.

— Ну что? По-прежнему никого? — спросил он лишенным надежды голосом.

Кардель промолчал. Его внимание привлек некто в плаще и широкополой шляпе с опущенными полями, с бородой. Встретился он с ним взглядом или нет — точно не скажешь, но неизвестный внезапно развернулся и смешался с толпой.

— Вон там… смотрите. У самой виселицы. Видите?

— Сетон?

— Может быть. А может, и нет.

— Тогда быстро. Лучше потревожить постороннего, чем упустить такой шанс.

Они пустились бежать, Кардель впереди. Он рассекал толпу зевак, как нос корабля рассекает набегающие волны. Хотя этой весной он только и делал, что бродил по городу, марш-бросок — нечто совсем иное. Мышцы протестуют, дает о себе знать спина, ломит бедра. Толпа все реже. Скоро он оказался на возвышении, где ничто не заслоняло обзора.

И он его увидел. Бородач быстро, почти бегом спускался по склону. Кардель бросился вдогонку. Вниз бежать еще хуже — каждый шаг, словно ломом по коленям, от пыли слезятся глаза. Сетон, если это он, бежит так, будто сверху летит каменная глыба, и ему во что бы то ни стало надо успеть покинуть смертельно опасную зону. Расстояние между ними пока еще велико, но сокращается с каждым шагом, и гримаса боли на лице Карделя все сильнее напоминает волчью ухмылку: добыча не уйдет. Вон таможня с поднятым по случаю праздника повешения шлагбаумом, а дальше и спрятаться негде: пустырь с редкими, отдельно стоящими хижинами. Свистящий привкус крови во рту, в селезенку будто пику воткнули — плевать. Главное другое: победа близка. Очень близка.

А может, и еще ближе: Сетон остановился у шлагбаума и о чем-то заговорил с одним из прикомандированных по случаю необычного скопления народа полицейских. Показал в сторону преследователя. Кардель оглянулся через плечо: отсюда фигура Винге на висельном холме кажется совсем крошечной. Черт, ему надо бы быть под рукой с его полицейским мандатом. Выругался, побежал дальше и через мгновение оказался в окружении полицейских. Руки в перчатках подняты в предупреждающе-угрожающем жесте.

Кардель попытался что-то объяснить, но запаленное дыхание не дало такой возможности; из гортани вырвался только свирепый, больше похожий на рычание хрип.

Плюнул и сделал попытку возобновить погоню, но куда там!.. Самое малое полдюжины полицейских набросились, скрутили и заставили встать на колени. Унижение придало ему силы, и на какое-то время все, в том числе и он, катались по земле, сцепившись в клубок, где невозможно различить, кто есть кто. Наконец подбежал Винге, тоже задохнувшийся. Не сразу удалось ему вылить масло на водоворот тел, успокоить дерущихся и объяснить, кто есть кто и на чьей стороне право. Полицейские неохотно поднялись и стали приводить в порядок свои мундиры, бросая на Карделя ненавидящие взгляды.

Сетон исчез.

— Это был он?

— Кто ж еще? Бритва у него давно заржавела, бородища как у русского купца, но шляпу свою он потерял, и я… о черт, чтоб его…

Эмиль открыл рот, хотел что-то сказать, но промолчал: понял, что не время.

— Черт, черт… чтоб ему дьявол яйца поотрывал!

Винге кротко кивнул, соглашаясь, — да. Хорошо бы.

Кардель счистил грязь с панталон.

— Все. Ни на что не гожусь.

Они медленно двинулись в город. Винге нервно теребил часовую цепочку.

— Конечно, он, — неожиданно настоял Кардель. — Иначе с чего бы ему так драпать?

— Сетон не один в этом городе, у кого есть причины убегать, если почует, что его преследуют. У каждого второго неоплаченные долги, и кредиторы наступают на пятки. А среди кредиторов если и попадаются добродушные, то редко. Так что лучше удрать, чем пытаться выяснять, есть причина для бегства или нет.

— Нет-нет… я видел шрам. То есть… почти уверен, что видел.

— Наши неудачи продолжаются в геометрической прогрессии, — внезапно сообщил Винге, не заботясь, понял его Кардель или нет. — Мало того что Сетон ускользнул, он теперь еще и знает, что мы его ищем. Все очень плохо, и я боюсь, что будет еще хуже. Нам остается только ждать. Боюсь, скоро мы увидим еще один труп с его фирменной печатью.

— Что? Что нам остается ждать?

— На висельный холм он теперь и носа не сунет. Так что будет искать свои любимые развлечения где-то еще… очень и очень плохо, — повторил Винге. — Мы словно сами приглашаем его разыгрывать спектакли.

Они шли по Почтовому холму. Винге пнул ногой камень, и тот, подпрыгивая, покатился по склону.

— О черт… забери его преисподняя к такой-то матери…

Кардель посмотрел на него с удивлением, потянулся рукой к поясу проверить, не потерялся ли в драке кисет с табаком, и довольно кивнул.

— Вот это да… вы учитесь, Эмиль.

15

Воскресный день. Петтер Петтерссон ненавидит воскресенья всей душой. Колокола по всему городу призывают на воскресную службу, даже ядовито-писклявый колокол в капелле Прядильного дома и тот старается изо всех сил. Еще одна издевка, символ общенационального ханжества, предназначенный только для того, чтобы пробудить в нем муки совести. Ты хуже других, Петтер. Ты намного хуже других. Твое место в аду, а памятью о тебе будет презрение. Ты даже не можешь следовать образу, который сам себе выдумал.

Вот это самое худшее. Молния истины в тщательно оберегаемой и недоступной прочим тьме сознания.

Тяжело сел в постели. Ему показалось, что мозги сделались жидкими и перемещаются в черепе, стараются занять параллельное земной поверхности горизонтальное положение. Так вела бы себя на их месте любая другая жидкость.

Встал и пошел к рукомойнику. Налил воды, опустил лицо в воду и ждал до последнего, когда уже невыносимо загорелись легкие. Потом, набирая воду в горсть, плеснул на шею и живот. Член, как всегда, эрегирован, больно прикоснуться, но он по опыту знает: самоудовлетворение невозможно. Еще один повод для стыда. Только по ночам получает он облегчение, в лихорадочных снах. Просыпается с бьющимся сердцем и с липкими ляжками — как ребенок, еще не научившийся пользоваться ночным горшком.

Почему же так получилось? Сколько ни перемалывает в голове обстоятельства, вывод всегда один: во всем ее вина, этой девки Кнапп.

Дала слово и не сдержала. Врала прямо в лицо. И бросила, как глупого жениха, попавшегося на очередное женское коварство. Сто кругов, сказала. Небось даже и в мыслях такого не держала. Поймала в ловушку.

Это отвратительный обман не давал Петтерссону покоя. Мрачный, с темными кругами под глазами, ходил он по двору и срывал зло на ни в чем не повинных, голодных пряхах. Не раз зажмуривался — стряхнуть наваждение. Часто казалось: вот же она, девица Кнапп. И возвращался в свою комнату, но и там не находил покоя. Рваный, тревожный сон, полный дразнящими мечтами, как могло бы все сложиться…

Пытался найти замену. Упаси бог, если кому-то из заключенных не повезет и она хоть чем-то напомнит обманщицу. Льняные волосы, тщательно скрываемая смелость взгляда. Такую ждет мрачная экзекуция в первый же день, но облегчения она не приносит. Почти все начинают хныкать, стоит огреть плеткой, и через пять минут с ними уже нечего делать, ни на что не годятся. И пока их тащат в больничный флигель, он плетется в спальню — даже дыхание не участилось.

Знает прекрасно — пора взять себя в руки. Слишком много он себе позволяет. Скрывать свои страсти всегда трудно, но скрывать так, чтобы не возникало подозрений, — вряд ли вообще возможно. То, что открылось один раз, никогда больше не станет тайной.

И конъюнктура изменилась. Он посвятил Ройтерхольму длинное затейливое ругательство, а заодно и всем господам, щелкающим на счетах королевской бухгалтерии. Обращались бы поумнее с налогами, его положение стало бы попрочнее. А теперь взялись все пересчитывать. Все подряд, в том числе и квоты на Прядильный дом. Журналы проверяют от корки до корки, спряденную шерсть надумали мерить не в мотках, а в локтях. Даже инспектор Крук, сменивший певуна Бьоркмана, тот самый, который раньше почти не появлялся на службе, предпочитая светские развлечения, ни с того ни с сего начал вникать в дела Дома. Делался красным как вареный рак и начинал орать на него и других охранников на своем шведско-финском, то и дело взрывающемся отборной руганью, диалекте: «Мало прядете, надо повышать квоты». Никто словом не обмолвился, хотя причину знали все — охранники боялись Петтерссона, как огня. Среди них, конечно, особых умников не найти, но даже полному идиоту ясно: какие там квоты, если Петтерссон каждый выходной избивает до полусмерти работницу. Причем выбирает помоложе, от которых самый прок. Больничный флигель забит этими девчонками, трещит по швам. Многие мрут; при таком питании раны заживают плохо и долго, если вообще заживают.

Он пытался предаться другим порокам, чтобы избавиться от даже ему самому казавшейся опасной непобедимой страсти. Напивался до одурения в своей спальне, набивал рот табаком так, что сердце пускалось в галоп и темнело в глазах, — ничто не помогало. Наоборот. Перегонное растворяло даже те тормоза, что имелись. И если какая-нибудь девка нечаянно согнула вилку или валяется в постели в ознобе — тут уж он ничего не может с собой поделать. Мастер Эрик сам ищет его руку — и начинаются танцы. Он считает круги, как всегда. Он всегда считает круги. Но сто… Сто кругов! Она обещала сто кругов — и обманула!

Колокола так и трезвонят, черт бы их побрал.

Но сегодня воскресенье, он трезв — надо держать себя в руках.

Подошел к зеркалу и принял решение, которое пережевывал уже больше недели, а может, и больше. Надо остановиться. Хотя бы на несколько недель. Приглядеть, чтобы выполнялись квоты. Трясясь от страха, много не напрядешь. Хотя бы до осени. Время покажет.

Почистил мундир, потер мылом, постарался вывести, насколько мог, темные пятна. Все. Танцы только по воскресным вечерам, как и требует народный обычай.

С вновь обретенной уверенностью Петтерссон начал методично направлять нож на подвешенном на двери ремне — физиономия должна быть чистой и розовой.

Побрился, провел по щеке рукой и довольно кивнул сам себе.

Стук в дверь.

— Петтерссон… к тебе посетитель.

Голос Хюбинетта.

Интересно, кого это черт принес? Неужели опять Крук в своих башмаках для танцев с розеточками? Вытер насухо нож для бритья и положил на стол.

— Кто?

— Кардель. Ты его знаешь. Бродяга. Видок у него… гляди, чтобы не сблевать.

Хюбинетт не особенно склонен к метафорам, но на этот раз он нисколько не преувеличил. У Петтерссона даже глаза начали слезиться от отвращения. Кардель ждал его за воротами. Ни шагу не сделал, пришлось выйти ему навстречу.

— Ага… Кардель! Двадцать четвертый номер! Уж не забыл ли кто утюг у тебя на роже?

Кардель мотнул головой, и они отошли на несколько шагов, подальше от любопытных ушей. Петтерссона осенила догадка: он внезапно сообразил, с каким делом явился Кардель. Сердце от нетерпения забилось вдвое чаще.

— В последний раз ты здесь появлялся насчет девицы Кнапп, или я путаю?

— Она попалась тебе в лапы осенью. Ты ее отпустил.

— И?.. — Петтерссон выжидающе склонил голову набок.

— От-пус-тил, — с расстановкой повторил Кардель. — На тебя не похоже. Что было потом?

Петтерссон намеревался сохранять спокойный, даже насмешливый тон, но этот вопрос вывел его из равновесия. Он опять представил эту девку, ее наигранную искренность, веснушки и голубые глаза под светлой челкой. Злость, копившаяся полгода, вырвалась наружу. Он заговорил с такой скоростью, что губы едва успевали складываться для следующего слова:

— Эта сопля меня обманула! Обещала, поклялась, что вернется, лишь бы дать ей уйти. Я честный человек, неделю ждал… она так и сказала — неделю. Потом еще неделю. Никого не трогал, ее ждал. Сто кругов! Даже хорошо о ней подумал. Вот, думал, наконец-то настоящая девка попалась. В глаза глядела, стерва. Жизнью детей клялась.

Он с яростью сплюнул.

— А что она тебе обещала?

— Сто кругов.

— Что?!

— Сто кругов вокруг колодца. Со мной и Мастером Эриком. И я бы мог помереть счастливым. На воле, а не в своей вонючей клетке. — Лицо его приняло мечтательное выражение.

— Я тебе помогу с новой клеткой… потеснее, правда, но спокойнее, уж будь уверен, пес. Шесть футов над башкой.

Кардель сделал шаг вперед. Ноги сами по себе приняли бойцовскую стойку. Изготовил деревянную руку для удара.

Петтерссон встряхнул головой, разгоняя остатки приятных видений, и ухмыльнулся:

— Ты? Один, против меня? Когда-то, может… глянь на себя! Общипанный и сваренный калека — и вздумал переть на Петтерссона?

Мелькнул в воздухе деревянный кулак, но Петтерссон легко перехватил удар, зажал протез обеими руками. Кардель на секунду потерял равновесие, но устоял. Ткнул культей вперед, зажмурившись от боли. Петтерссон, не отступая, качнулся назад, под башмаками захрустел гравий. Уперся ногой и восстановил равновесие. Так и стояли, сцепившись и с ненавистью глядя друг другу в глаза.

Первым заговорил Петтерссон. Голос звучал намеренно спокойно, хотя Кардель заметил, как вздулись жилы на шее.

— Не здесь, Кардель… хрен двадцать четвертый. Не здесь и не сейчас. Укокошить пальта, да еще на пороге собственной службы — ну нет. Слишком дорожу своим положением. Вон там, у залива, пустырь. Встретимся ночью, только не сегодня, а когда луна будет полной. Я как раз буду в отпуске. Последнее дело — в темноте кулаками махать. Впрочем, почему кулаками? Ты не забудь свою горелую култышку, а я прихвачу Мастера Эрика. Он, правда, мужской крови пока не пробовал, но, думаю, большой разницы нет. Ты у меня потанцуешь, сукин сын.

У Карделя потемнело в глазах. Чтобы скрыть слабость, прошипел — вроде бы и не от свирепой боли в культе, а с угрозой, даже прижал Петтерссона посильнее.

— Залог. Она же оставила тебе залог. Письмо.

Петтерссон вырвался из объятий и отскочил в сторону. Преодолел одышку, заправил рубаху в панталоны, расправил помятые места.

— Записочка, — сказал он и притворно расхохотался. — Я-то поначалу думал, в ней и смысла никакого нет. Когда она не явилась, как обещала, я чувствовал себя самым большим идиотом из всех, каких мир успел повидать. И только когда повалил народ с расспросами, сложил два и два. Вижу по тебе — и ты кое-что знаешь. Эта бумажка полцарства стоит… только нам-то что до нее, Кардель? Для нас с тобой принцесса важней. И для тебя, и для меня. Вот и поглядим, как поделим.

Он плюнул в кулак и пригладил растрепавшиеся в схватке волосы.

— Она записочку под блузкой держала, на голом теле. Иногда понюхаю — пахнет. Ее телом пахнет. Похоже, и тебе понюхать охота.

— Возьми письмо с собой на танцплощадку. Можешь мне не отдавать: сам возьму, не стану дожидаться, пока то, что от тебя осталось, будет остывать на песочке.

16

Франц Грю просидел в «Последнем эре» с открытия до вечера. В одиночестве — единственным его компаньоном была свирепая жажда мести за пережитое унижение. Даже спать стал плохо. Эх, не будь он так пьян, показал бы ему… да что там: даже и пьяный — догадайся пораньше, с кем имеет дело, разве позволил бы так с собой обойтись! Хоть бы топор подвернулся или тесак — уж кому, как не ему, знать, как пустить его в ход! И вдобавок еще и Лотта Эрика вернулась, вечное напоминание о его позоре.

Уже с весны он стал заходить в кабаки, которых раньше старался избегать: те, где собирались ветераны. Люди, покалеченные войной так, что стали непригодны для любой работы. Единственное утешение — напиваться до потери сознания и без устали пережевывать память о сражениях. От подобных разговоров у Франца портилось настроение. Он смотрел на эту публику со страхом и презрением, старался держаться подальше, любым путем показать — я-то совсем другой. Я не из этих.

А теперь, наоборот, ищет их общества. Прислушивается — может, услышит знакомое имя. И наконец повезло.

— А… Кардель? Ты помнишь? Сукин сын, каких я и не видывал.

Внешность знакомая, а вот имя… как же его зовут? Хотя они и виделись не раз за эти годы, но фамилия выплыла только теперь — он подивился и похвалил себя за цепкую память. Раньше бывший мичман Кройц удостаивался разве что беглого взгляда, в лучшем случае — почти незаметного кивка. Годы его не пощадили. Правда, держится прямо, как лотлинь, но отнюдь не благодаря сохранившейся флотской выправке. Что-то у него там заело, застыло. Спина прямая, а колени подгибаются. Как же его?.. Да и знал ли Грю когда-нибудь имя? Матросы обращаются друг к другу по фамилии.

Весь день ждал, но как теперь возобновить знакомство? Нескольких рундстюкке в кармане хватит либо на выпивку, либо на жратву, но чтобы и на то, и на другое — даже мечтать нечего. Пойло здесь отвратительное, лисий яд, черт бы его глотал. Но цена уравновешивает качество; если удается протолкнуть в глотку, не сблевав, греет не хуже отборного аквавита.

Грю заставил себя сделать еще глоток и на подхватившей волне отваги подсел к Кройцу.

— Маневр! — тихо крикнул он, вроде бы в пространство.

Кройц уставился на него и долго, не говоря ни слова, разглядывал. На изборожденном морщинами лице ясно читались именно те чувства, которые Грю и сам недавно испытал. Он с огорчением понял, что и сам далеко не Адонис. Годы полуголодной жизни никого еще не украсили. Процесс дубления, начатый войной, уже не остановить.

— Грю? Или? Да нет, Грю… с «Александра».

— Он и есть.

Франц Грю заказал для Кройца выпивку — есть ли лучший повод для задушевного разговора? Военные воспоминания полились рекой: внезапные шквалы, угодившее в каюту под палубой ядро, кого и за что прогнали сквозь строй, проститутка, переодевшаяся юнгой.

— А какая сволочь боцман… капитан Рисберг ему и в подметки не годился, что ты… капитан — агнец Господень. А помнишь, нам ядром мачту снесло? Я получил пригоршню щепок в шею и спину. С тех пор и согнуться не могу. Уронил что — на колени и шарю по полу, как слепой. Отблагодарило нас отечество.

— Да… только ведь это мы напали. Не забыл?

— Слабое утешение. — Кройц подманил Грю пальцем — пригнись, мол, — и зашептал в ухо: — Каждый раз, как бываю у церкви на Рыцарском, обязательно на стену поссу. Король лежит там в своем гробу с медалью за Свенсксунд. Одна всего такая, сам приказал выковать и сам же себе на шею повесил. На золотой цепи, как хомут. Два фунта золота, не меньше. Вот, думаю, просочатся в его могилу хоть две капли — помру счастливым. И не я один, и других видел. Тоже… поглядят по сторонам и достают «прибор».

Грю глубоко вздохнул — вроде бы понимающе, но на самом деле собирался с духом. К вечеру в кабак набился народ. Несмолкаемый гомон раздражал Грю. У него еще с войны постоянно шумело в ушах — и не только у него. Жаловались все ветераны. Наслушались воя ядер.

— Я слышал, ты называл знакомое имя. Кардель?

Кройц некоторое время смотрел на него непонимающе, потом вспомнил:

— А… этот. Я с ним встретился как-то… не вчера это было. В «Гамбурге». Сидел и квасил, службу прогуливал. Обменялись парой слов. На весь мир обозлен, будто он сам лучше других. У меня тогда водились кое-какие деньжата — должно быть, дядьку моего кто-то под локоть толкнул, когда тот завещание писал. Кардель как увидел кошелек — всё, лучшие друзья. Чуть не побратались. Нахрюкались знатно, а он еще и взаймы попросил. Я-то, доверчивый дурак, дал — до выходных, говорит, в выходные рассчитаюсь. Утром проснулся, башка трещит, ни денег, ни расписки. И как ты думаешь? Что он мне сказал в субботу?

— Что?

— Ничего не знаю, говорит. Ни про деньги, ни про расписку. Сидит и скалится. И сапоги начищены, чтоб его… Отблагодарил сослуживца. Мы же вместе корячились на «Фадернеланде» под Гогландом. Шестьдесят пушек, не хрен собачий.

— А что он был за парень? Во флоте, я имею в виду.

Кройц разочарованно заглянул в кружку. Грю мысленно выругал себя за излишне заинтересованный тон; надо было спрашивать безразлично, вроде бы мимоходом. А Кройц не дурак, заметил — и тут же назначил цену. Что остается делать — заказать еще, больше нечего. Пусть в кредит — дело того стоит. Иначе от этой занозы не избавишься. Подозвал хозяина, показал на обе кружки.

«Мне-то не следовало пить», — смутно подумал Грю. Но сидеть и смотреть, как пьют другие, — таких недоумков поискать.

Кройц отпил из кружки и довольно почмокал губами.

— Какой, спрашиваешь? Есть унтеры и унтеры. Ты и сам знаешь. Есть такие, кому на других насрать, лишь бы самому выслужиться. С такими, как правило, ни хрена не делается. Если, конечно, кто-то из своих не всадит заряд в спину. Кардель — нет, тот другого сорта. Его повышали, а он вроде того и не хотел. Беспокойная душа… Не, он в командиры не годился. С матросами — будто они ему младшие братья. В самое пекло сам кидался, других не посылал. И за какие деньги? Смех один. Таким не золото достается в награду, а свинец да чугун. Долго не живут.

— А потом что?

— Я же говорю: таким в мирные годы еще хуже. Лучше б на войне загнулся. Не что другое, так совесть доконает. Ты же помнишь, «Ингеборг» затонул. Кардель один из немногих, кто выжил. Но мне всегда казалось, что он принял спасение не как милость, а как Божье наказание.

Грю довольно долго молчал и неопределенно качал головой — подбирал слова для главного вопроса.

— Слушай, Кройц, скрывать не стану, у меня зуб на этого парня. Может, помочь ему, чтоб не мучался? Ты, случайно, не знаешь, где он квартирует?

Кройц уставился на него, стараясь придать плавающему взгляду остроту и проницательность.

— Нет. Не знаю. Но есть и другие, кто знает. Поспрошаю потихоньку. И вправду — благодеяние. Для него и для остальных, — прошептал он и, не спрашивая Грю, заказал выпивку.

В кабаке становилось все шумнее. Кто-то залез на стул, прокашлялся и начал петь, отбивая ногой такт, оказавшийся весьма заразительным — через минуту уже весь кабак топал ногами так, что пол заходил ходуном. Певец оказался отменный — ясный, чистый голос. И песня трогательная — многие опечалились, а кое-кто даже смахнул слезу.

Когда, приятель, в море выйдешь,

Увидишь шторм и пушек дым,

А приглядись — мой гроб увидишь

Под флагом желто-голубым.

И припев под дружный топот сапог:

Под флагом, под флагом, под желто-голубым!

17

— Микель!

Тоненький голосок. Мало ли кого так зовут.

— Микель!

На этот раз он обернулся. От стайки подружек отделилась девочка и махала рукой — именно ему, никому другому. Обычные корзинщицы, серенькие худышки. Жмутся к стене, головы повязаны платками.

Лотта Эрика перебежала мощеную площадь. Корзинка пуста. Кардель обнял ее за плечи и отвел под колоннаду Биржи — там не так печет. Лето идет к концу, но солнце словно наверстывает весенние упущения.

— Лотта… как ты?

Девочка молча пожала плечами. Ответ он знал и сам: одежда в порядке, никаких пятен, свидетельствующих, что ей приходится спать на улице. Чистая мордашка, задорные глазенки. Никаких синяков на руках. Явно не ночует на улице. Бездомных отличить легко.

— Ничего.

— А дома как?

Отвернулась и сплюнула через плечо — пока, мол, все ничего, не сглазить бы.

— Но как он на меня смотрит, Микель! Глаза масленые. Моюсь, только когда его нет. Точно начнет подглядывать, это как «аминь» в церкви. Но не трогает, все, как ты сказал.

— Ты хоть немножко откладываешь?

— Сколько могу. Да что там… найти бы где-нибудь службу, чтоб с конурой — сразу бы сбежала.

— Да… — произнес Кардель и посмотрел на каменного льва, ритмично выплевывающего струи воды.

У фонтана свары вперемежку с хохотом — обычная история. Какой-то совсем юный подмастерье развлекает растущую толпу затейливой руганью, явно позаимствованной из лексикона учителя.

— Значит, вот что… во-первых, во-вторых и в-третьих. Он собирается тебе мстить. Как — не знаю. Как напьется, бормочет твое имя, а глаза… как у росомахи.

— Были и поумнее, и покрепче, чем Франц Грю.

— Он злющий. Особенно когда трезвый.

— Еще что?

— Ты говорил, ищешь какого-то дядьку. Я попросила девчонок… — Она махнула одной из корзинщиц.

Та оглянулась, словно хотела убедиться, что зовут именно ее. Убедилась, подошла и сделала неожиданно образцовый книксен. Кардель одобрительно кивнул.

— Это Лизабет. Младшая сестра одной тут… в общем, та у Гертруды ходит. Расскажи дяде Микелю, что ты видела.

Маленькая, плотненькая, на пару лет моложе Лотты.

— Там мужчина живет. В квартале Кассиопея то есть. От нас рукой подать. Поселился осенью, всю зиму носа не показывал. Мой двоюродный брат таскает ему дрова, ну там, еду, выпивку… уж не знаю. За плату, само собой.

— Вот как? Интересно…

— Теперь у него борода. А когда переехал, не было. Тогда у него шрам был на щеке — жуть одна.

— На какой?

Девочка задумалась, потом приложила палец к левому уголку рта и оттянула в сторону.

Кардель не успел попросить показать поточнее, как вмешалась Лотта. Ей не терпелось изложить третье дело, наверняка казавшееся самым важным. Она помахала рукой еще одной подружке с отцветающим синяком под глазом. Та покраснела до ушей и, только когда подошла вплотную, вынула руки из-за спины и вручила Карделю затейливо сплетенные в косичку цветы. Девочки торжественно молчали. Даже сквозь сомнительные запахи Большой площади пробивается горьковатый и волнующий аромат полевых цветов.

— Это мы у таможни собрали, — пролепетала подошедшая и тоже сделала книксен, правда, не такой элегантный, как подруга.

Кардель сильно разволновался, хотя не очень ясно представлял, что будет делать с этим подарком. Дарительница, сначала пятясь, а потом почти бегом отошла к подружкам, и они исчезли всей стайкой. Серые рваные платья будто растворились в стенах домов. Осталась только та, что живет в квартале Кассиопея.

Кардель сунул цветочную косичку за пояс и двинулся за провожатой.

18

Они ждут. Выше по лестнице — полицейский. Винге на всякий случай попросил о подкреплении — перекрыть путь к бегству. Парень делает все, чтобы оставаться инкогнито: пальто поверх мундира, бляху засунул под ворот.

Комната маленькая. Клопы висят гроздьями: ручные, терпеливые создания, привыкшие к долгому ожиданию. Воздух затхлый, почти тюремный. Карделю хорошо знаком этот запах; запах месяцами не проветриваемого жилья. Так пахло в доме для душевнобольных в Данвике, в Кастенхофе, так пахло в трюме «Ингеборга», в военных бараках, в подвалах Индебету. Собственно, и его съемный угол прошедшей зимой пах не лучше.

Кардель потряс головой — отогнал малоприятные воспоминания. Даже удивительно, как в таком незначительном пространстве находится место для горячих сквозняков. Дует отовсюду: из-под гнилых досок потолка, из-под пола, из щелей, где деревянные рамы с очевидным отвращением соприкасаются с каменной кладкой. И сквозняки довольно скверного свойства: мало того что не приносят прохлады, им загадочным образом удается гонять застоявшийся воздух из угла в угол, не заботясь, чтобы заменить его на свежий. А зимой — даже подумать страшно; при таких щелях даже изразцовая печь бессильна против холода, как ее ни топи.

— Если это и вправду убежище Сетона, то мы преувеличиваем его возможности. Конечно, стокгольмские квартиросдатчики — мерзавцы, каких мало; думаю, нечистый уже приготовил им место в самом горячем котле. Но даже они за такую крысиную нору много не потребуют.

— Вот и хорошо, Жан Мишель. Вы понимаете, что это значит? Это значит вот что: ему пока не удалось примириться со своими братьями по ордену. Если бы удалось, он жил бы получше.

Эмиль двумя пальцами вытащил из-под койки книгу. Знакомые буквы, но понять ничего нельзя.

— Французский? — наугад спросил Кардель.

Винге кивнул.

— Эту книгу упоминал Тре Русур в своих записках. Взял, чтобы убить время обратного плавания. Взять-то он взял, но не думаю, что читал. «Злосчастье добродетели»… — Винге бледно улыбнулся. — Кому захочется это читать? И в чью больную голову пришло дать такой подзаголовок довольно-таки шаловливой «Тысяче и одной ночи»?

На дне сундука — узел из промасленной тряпки. Кардель поднес его к окну и торжествующе рявкнул:

— Черт бы меня побрал! Я, конечно, полный профан в геральдике, если не считать уроков вашего брата. Но черт бы меня побрал, — повторил он с нажимом. — Черт бы меня побрал, если это не фамильный герб Тре Русуров. Поглядите на розы! Это же розы! Розы, розы, не спутаешь. А уж до трех-то я считать как-нибудь умею.

Винге развернул сверток.

— Пистолет Эрика. С монограммой, все как полагается. Тот самый, что Шильдт брал с собой в Куль-де-Сак. Теперь Тихо Сетон у нас в руках, Жан Мишель. Теперь он уличен и в других преступлениях, не только в тех, которыми хвастался сам.

— Все, что можно было продать, уже продано, — заключил Винге. — А если он держит все деньги при себе, вряд ли их очень много.

Кардель кивнул и задумался.

— А разве вы, Эмиль, не чувствуете запаха?

— Здесь много запахов. Какой именно вы имеете в виду?

— Запах отчаяния и обреченности.

Рядом с окном — стул. Поставлен так, чтобы не упустить ни одного случайно заскочившего в окно солнечного зайчика. Кардель вытер тряпкой спинку и сиденье, усадил Винге, а сам устроился на сундуке. Сводчатая, обитая железной лентой крышка обиженно крякнула.

— Садитесь и раскуривайте трубку, Эмиль. В окно вас не видно, а табачный дым куда приятней, чем эта въевшаяся во все поры вонь. Что еще остается? Ждать. Ждать и надеяться, что клопы не всю кровь из нас высосут.

А эти бесконечно терпеливые создания и впрямь двинулись в атаку. Кардель то и дело вяло хлопал себя по шее, прекрасно понимая полную тщету подобных попыток. Чтобы повысить шансы в неравной борьбе, отодвинул сундук от стены.

— Пускайте побольше дыма, Винге! — взмолился он.

— А вы не боитесь, что кто-то заметит и вызовет пожарных?

— Хорошо бы мы сцапали этого сукиного сына уже сегодня.

Винге удивленно поднял брови.

— Через две недели мне предстоит серьезный бой. С Петтером Петтерссоном, начальником охраны в Прядильном доме. Как договорились: приходят двое, уходит один.

— Откуда такая уверенность, что этим «одним» станете вы?

Кардель потянулся, но прервал сладостное движение очередным хлопком по шее.

— Он, конечно, мужик здоровенный, ничего не скажешь. Но что он знает о боли? Та, которую он сам причиняет другим, не в счет. А я-то про боль знаю больше, чем хотелось бы. Привык. Я терпеливый, Эмиль.

— Из-за Анны Стины?

— Не только. Из-за нее, само собой, но и из-за других. Эта сволочь запарывает девчонок до смерти ради собственного удовольствия. А Анна Стина… он тоже не знает, где ее искать, но ищет. Он ее ищет, Эмиль, и если найдет… Даже говорить не хочу. Давно надо было бы с ним разделаться.

— Жан Мишель… подумайте хорошенько. Насколько это разумно?

— Знаете, Винге… занимайтесь-ка своими делами, а я буду заниматься своими. Разве вы не сами попросили, чтобы я в первую очередь нашел девушку?

Дым если и облагородил воздух, то совсем немного. Кардель достал из-за пояса цветочную косичку и прижал к носу.

— Подарок от безымянной поклонницы, — ответил он на невысказанный вопрос Винге. — Странные дела творятся этим летом.

Постепенно темнеет. Каждый раз, когда Винге подносит трубку к губам, комната освещается адским багровым светом разгорающегося табака. Докурил до конца и помахал трубкой. В темноте белые прочерки выглядели, как таинственные сигналы из иных миров. Эмиль встал и посмотрел в окно. Шумный двор стих, ушел в тень. Только одинокая свинья продолжала спать в луже, будто и не заметив смены времени суток.

— Скоро будут перемены, Жан Мишель. Эпоха Ройтерхольма идет к концу. Скоро у нас опять будет король.

— А вы и в самом деле ждете перемен?

— Идиотское правление может не заметить только идиот. Одна глупость за другой, хоть бы что-то разумное было сделано для разнообразия. А юный король все же не на Луне, у него место в первом ряду партера. Может, и к лучшему: идеальное место, чтобы учиться на чужих глупостях.

Кардель прыснул. Изо рта вылетел ржавый фонтанчик табака.

— Будь люди поумнее, после такой чертовщины обязательно наступил бы век всеобщего мира и взаимоумиления.

Винге пожал плечами:

— Что ж… и в уходящем веке сделано немало хорошего. По части мыслей, к примеру. Если бы все шло, как рассчитывали философы, счастливое будущее давно бы наступило. А что касается надежд… думаю, столько надежд никогда не было.

— А мне кажется, будущее похоже на вид Города между мостами с Висельного холма. Издалека — залюбуешься, а как подойдешь поближе — одно дерьмо.

— А у вас есть что-то другое, кроме надежды?

Не ожидая ответа, Кардель вернулся к окну и продолжил наблюдение.

— А что потом, Жан Мишель?

— В каком смысле?

— В прямом. Вот представьте, через пять минут мы слышим шаги Тихо Сетона и получаем шанс схватить урода в его логове. Остальное сделает суд. Ну, хорошо, его осудят и приговорят. А вы?

— Ну это… как бы сказать… это зависит…

— От Анны Стины?

Кардель мрачно кивнул.

— А если вы ее не найдете?

— Продолжу искать.

— Но…

Эмиль Винге внезапно замолчал. Очевидно, подыскивал слова.

— Что ж… мне остается только пожелать вам удачи. Главное, что я понял: вас очень сильно недооценивают. Не считайте это приговором и тем более истиной. У вас много возможностей.

— А вы, Эмиль?

— К сожалению, пока не могу сказать. Не потому, что не хочу, а потому, что не знаю. Если приду к каким-то выводам, обязательно поделюсь. Обещаю.

Кардель встал с сундука.

— Ну ладно, хватит философии. «Каким-то выводам»… Для вас, ученых, мысли — как для нормальных людей насморк. Никак не избавитесь. Знаете, что в народе говорят в таких случаях? Не хрена делить шкуру неубитого медведя.

Винге кивнул, сопроводив кивок иронично-печальным вздохом.

— Устами младенца глаголет истина… Народ — младенец. Поживем — увидим.

А тем временем внизу, в переулке, изо всех сил старается девочка — та самая, которая привела их в квартал Кассиопея. Лицо налилось кровью от усилий. Наконец усердие принесло успех: используя метлу, как рычаг, она все же перевернула большую бочку с помоями, и содержимое потекло по переулку. Дело закончено. Она выпрямилась, нашла укромное место за углом.

На рассвете охотничьи псы вернулись домой с пустыми руками. Долгая засада не дала ничего, кроме того, что им удалось поставить сутки на голову. Никто не пришел. Сказали хозяину, чтобы тот предупредил в случае появления своего постояльца, — без большой надежды. В узком проходе со двора кто-то вылил помои — Кардель, придя домой, оставил сапоги в подъезде, чтобы выветрилась вонь.

19

На этот раз угощает Кройц. Наливает Францу Грю еще стаканчик, хотя тот и без того пьян. Но какой дурак откажется от угощения? Будешь пьян сегодня — глядишь, и завтра проснешься пьяным; такие чудеса случаются время от времени. Уже несколько часов Кройц терпеливо выслушивал флотские воспоминания, чередующиеся с ругательствами в адрес Карделя. Грю горячился все больше, орал так, что, наверное, на том берегу слышали — правда, с каждым стаканчиком все менее разборчиво, временами просто гневно мычал, как недоенная корова. А Кройц держался. Он, конечно, нуждался в горячительном — набраться смелости, но не настолько, чтобы потерять соображение. В делах, подобных этому, куда более крепкие мужики ломали шею. Он все время поглядывал на тех двоих, у дверей, — в обычные дни он бы постарался с ними не встречаться. Хватит ли им по кувшину пива на каждого, чтобы не терять терпение? В кабаке все шумнее, дым разъедает глаза — не пора ли от ругательств перейти к делу?

Кройц передвинулся по лавке и дружески обнял Грю за шею.

— Я же пришел не только войну вспоминать. Я тут поспрашивал кое-кого… Ты думаешь, ты один такой, кому Кардель насолил? — Нагнулся еще ближе и шепотом продолжил: — Я теперь знаю, где логово этого гада. Что скажешь, Франц? Можем ведь и прогуляться по Скорняжному переулку?

Грю уговаривать не надо. Он совершенно уверен в своей боеспособности, хотя на ногах стоит так себе, приходится поддерживать под локоть. Кройц кивнул тем, у двери, пригляделся внимательно — нет, вроде не слишком набрались. Два крепких парня с востока. Он нашел их в гавани. Готовы на любые предложения, если только намекнуть: не бесплатно. Убить кого? Почему нет… все лучше, чем когда тебе рвут задницу, пока ты стоишь на коленях за сортиром. У каждого нож, Кройц глянул — как раз то, что нужно. По лезвиям видно — побывали в деле. Сталь помутнела от частых встреч с бруском. Что ж… вперед. Передал им полубесчувственного Грю и двинулся в путь. Парни ухмыльнулись и привычно подхватили Грю под руки с обеих сторон. Видно сразу: не впервые приходится им провожать подгулявшего товарища. Франц пустился с ними в разговор, нимало не заботясь, что они не понимают ни слова.

Перешли Стрёммен. Дальше, в Городе между мостами, дорогу показывал Кройц.

Только когда свернули в Скорняжный, сообразили, что пьяное мычание и орлиный клекот Грю мало сообразуются с задуманным предприятием. Прогулка заняла больше времени, чем рассчитывал Кройц; стрелки часов на колокольне Немецкой церкви были уже ближе к рассвету, чем к полночи, если, конечно, не начать крутить их в обратном направлении. И производимый Грю шум раздражал уже не только Кройца, но и невозмутимых наемников; они то и дело заводили глаза к небу и изрыгали выразительные ругательства, легко переводимые даже без знания их странного языка. Дверь в подъезд взломать ничего не стоило — обычный крючок. Поднялись на один пролет. Грю изо всех сил старался шагать со всеми, но то и дело спотыкался, не рассчитав высоту ступеньки.

У нужной двери остановились. Кройц обвязал подбородок носовым платком и перехватил Франца Грю. Наемники выдвинулись вперед в ожидании сигнала. Кройц с трудом развернул Грю, просунул руку под мышку, дотянулся и зажал рот. Достал нож, не торопясь, нащупал нужную точку между ребер, всадил нож в спину приятелю и налег всем весом. В руку ударила горячая пульсирующая струя. Грю медленно осел на каменный пол лестничной площадки.

— Извини, Франц… уж очень надо было тебя оставить здесь. Для дела надо. Для правдоподобия, понимаешь.

Кройц кивнул. Русские парни вышибли дверь с одного удара, будто она была сплетена из соломы, и ворвались в комнату.

Послышался сдавленный стон — первый из нападавших споткнулся о поставленный у дверей сундук, ударился лицом о пол и замолк, получив добавку в виде тяжелого удара ногой по затылку. Второй мгновенно ослеп — Кардель плеснул ему в лицо полкувшина перегонного. Пока он тер глаза, нож у него вырвали, и парень, ничего не видя, полетел по лестнице, пересчитывая ступени. Третий ждал за дверью. Кардель мгновенно развернулся и ткнул культей вслепую. Как всегда, сжал зубы от острой боли. Первый из нападавших прошмыгнул мимо и бросился бежать, перепрыгивая через ступеньки и выкрикивая матерные ругательства. Кардель на секунду отвлекся, и это спасло того, кто дожидался в засаде, — тот тоже бросился бежать.

— Ах вы, сучье семя… дуйте отсюда, пока целы.

Кардель погнался за взломщиками — пресечь всякую попытку к перегруппировке, но не заметил, что еще один притаился на площадке. Острая боль в здоровой руке, рукав тут же намок и сделался горячим от крови. Он выбросил деревянный кулак — почти вслепую, в направлении, откуда нанесен удар. Многолетний инстинкт бойца сработал — нападавший побежал, воя и вспоминая мать почти одинаковыми на всех языках словами.

Кардель зажал рану на плече культей и тут же споткнулся о лежащий на площадке труп.

20

И сам бы не мог сказать, спал он или не спал, — как только Винге появился на площадке, тут же открыл глаза. Вернее, один глаз. Он сидел на полу, прислонившись спиной к каменному столбу, по которому вилась спираль винтовой лестницы. Из бойницы в пролете сочился пасмурный утренний свет. Карделю показалось, лучи не падают прямо, как им полагается по закону, а ползут по спирали. Сообразил, что кружится голова, зажмурился — надо же снять наваждение.

— Доброе утро, Эмиль.

— Жан Мишель! Вы меня испугали. Что случилось?

— Случился… э-э-э… как бы вам сказать… ночной визит. Довольно скандальные посетители. Что хотели сказать — не знаю… удрали, как зайцы. Вот и решил убедиться, уж не собрались ли они и к вам заглянуть.

— И вы просидели тут всю ночь?!

Кардель потянулся и покачал головой:

— Куда там — всю ночь. Всю ночь я бы не высидел. Всего-то несколько часов. Даже и ждать не собирался, пока вы меня обнаружите. А тут мести начали — ш-ш-шу — ш-ш-шу, ш-ш-шу — ш-ш-шу… ну и прикорнул.

Винге присмотрелся: рукав синего форменного кителя потемнел.

— У вас кровотечение.

Кардель спрятал руку за спину.

— Чепуха. Царапина. Нож скользнул — и всех дел. Не о чем говорить.

Он с некоторым усилием, но довольно бодро поднялся. Постарался выглядеть как можно бодрее.

— Кто это был?

— Удивляться нечему. Я за последнее время немало осиных гнезд разворошил. А это дело такое: рано или поздно ужалят.

— И все же? Что произошло?

— Я вообще-то вернулся поздно, порядком за полночь. Даже лечь не успел, слышу — какой-то шум на улице, а потом и на площадке. Если уж пустились на такое дело, могли бы и потише. А с другой стороны — сами подумайте. Время такое, что кто бы сомневался — я уже давно задаю храпака. Ну, тут что… двое протаранили дверь. Задача нетрудная — я же месяцами вышибалой подрабатывал… а вышибале за что деньги платят?

— Чтобы вышибал, насколько я соображаю, — улыбнулся Винге.

— В чем, в чем, а в сообразительности вам не откажешь. Вот я их и вышиб. Но они оставили за собой труп. Я к этому отношения не имею, но вообще-то он мне знаком. Еще по флоту. Боевой товарищ… только никакой он мне не товарищ. Я его навестил весной… назвать это товарищеской встречей мало кто решится.

— А тело?

— Отнес на улицу и посадил на углу. А старуху-служанку из хозяйского флигеля попросил прибраться. Она мне обязана кое-чем, а держать язык за зубами ее учить не надо.

— А зачем они… одного из своих? Очень странно.

— Черт их знает. Ножом в спину ударили. Крови столько… думаю, прямо в сердце. Но вонь такая, будто у него в жилах не кровь, а перегонное. Если его приятели пили с ним, могли и по ошибке заколоть. Темно, да еще кровь играет.

— Вы так думаете?

Кардель покачал головой:

— Ну нет. Я так не думаю. Если бы я так думал, нашел бы получше место, чем ваша площадка… Но, как сказано, не знаю. Как ваш брат говорил — есть такой закон. Закон парности случаев. Вот чтобы никакой парности не вышло, решил к вам забежать.

Винге вернулся в комнату и через секунду появился уже в накидке. Тщательно запер дверь.

— Я сейчас иду к Блуму. Узнаю, какой урожай убитых нынче ночью. Но вряд ли эта история на совести Тихо Сетона.

Кардель проводил его вниз, и только теперь, на свету, Винге заметил, насколько бледен его напарник.

— Жан Мишель… позвольте осмотреть вашу рану.

21

Схема одна и та же, еще с начала года. Эмиль приходит на место встречи в квартале Цефей и ждет. Если ночь прошла без приключений, никто не является — через условленные четверть часа можно уходить. Если Исак Блум заподозрил что-то необычное, является сам, а когда события не выходят за пределы вполне тривиальных, приходит посыльный с оставленными на рассвете докладами ночной стражи. Либо устными, либо кое-как накорябанными в журнале. Кляксы и чудовищные ошибки свидетельствуют как о серьезных пробелах в образовании ночных рыцарей, так и об их сомнительной трезвости. Ничего не остается, как самому начинать обход моргов. Единственная ценная информация в этих докладах — географическая. Где именно произошло убийство. Винге приходится самому обходить морги. Могильщики его уже знают. Некоторые сопровождают каждое его появление злобными комментариями. Их можно понять: лето, жара, хоронить надо как можно быстрее — иначе не продохнешь от мух и другой нечисти. Другим наплевать, даже рады отсрочке — не надо сразу браться за лопаты.

Но на этот раз все наоборот: Блум пришел сам. Мало того, пришел раньше. Нетерпеливо топчется и поглядывает на часы. Что-то не так.

Винге прибавил шаг. Как только Блум его заметил, многозначительно прищурился.

— Говорил со старшим в ночной страже, — произнес он, не здороваясь. — Нашли труп. Думаю, для вас представит интерес…

— Где нашли? — прервал его Эмиль.

— В Королевском саду.

Винге, ни слова не говоря, повернулся на каблуках. Хитрого, многозначительного взгляда Блума и единственного произнесенного им слова вполне достаточно.

— Эмиль! Да погодите вы. Пусть толпа у моста схлынет.

— Какая еще толпа?

— Полиция на каждом углу. Мой вам совет — дождитесь вечера, пока приберутся. Сейчас в городе истинный свинарник.

— Зачем? Почему именно сейчас?

— Очередная попытка Ройтерхольма заслужить расположение горожан. Все лето только и писали, что город кишит бродягами и бездельниками, и, похоже, барон решил принять меры. Ничего хорошего не жду. Боюсь, канавы покраснеют от крови еще до захода.

Жара стоит уже несколько недель и сегодня, очевидно, решила отметить свое необычное постоянство салютом. Еще с рассвета над шхерами чуть не каждую минуту вспыхивают и гаснут беззвучные зарницы. Серые, тяжелые тучи не оставили и следа от пепельно-розового рассветного неба.

Приближается непогода. Пороховой сухости пыль под ногами на обратном пути наверняка обратится в липкую грязь.

У конюшен на острове Святого Духа раздраженный капитан муштрует своих оборванных подчиненных. Полицейские держатся отдельно, сепарат-стража — отдельно. То и дело тычет саблей, как указкой, в кого-то из пальтов и, выкрикивая каждое слово, произносит непристойную тираду. Его подручные с явным удовольствием принимают участие в разносе.

На Винге никто не обратил внимания. Перешел Мясницкий мост, мельком полюбовался на бессмертное творение Абелькранца[10] — Королевскую оперу, миновал суд и постучал в двери церкви Святого Якоба. Сонный служка сообщил ему то, что он и предполагал: да, в Королевском саду найден труп, но мы отправили его на погост в церкви Святого Юхана. Мы теперь всегда так делаем, мы все же на виду, почище, чем другие. Так что если кто отдал Богу душу, будь любезен. На тачку — и до свидания. Наше время дорого.

Небо окончательно потемнело, за спиной то и дело слышны ворчливые раскаты — еще не близкие, но заметно приближающиеся. Восточный ветер выдул из города тепло, стало прохладнее, но, когда пришло время подниматься в гору к погосту Святого Юхана, Винге весь взмок от тревожной предгрозовой духоты.

Насколько красиво расположено кладбище, настолько же оно само по себе безобразно. Словно олицетворяет размашистые градостроительные планы Густава Третьего, ушедшие после его смерти в песок. Пастор долгие годы лелеял надежду, что наконец-то снесут ветхую деревянную церковь и на ее месте построят новую. Уже и проект был готов, нечто вроде Святого Якоба, с массивным куполом, но помешал случай. Густав вернулся из-за границы и решил построить что-то в итальянском стиле. Угодливые придворные строители чуть не за неделю нарисовали что-то невообразимое, перепутав и объединив Италию и Древнюю Грецию. Какой-то языческий замок с бойницами вместо окон, зато с дорическими колоннами, капителями в завитушках, фризом и крепидами. Говорят, даже Густав с его экзотическими пристрастиями поглядел на рисунки, крякнул от удивления и образумился. Решил, что деньги, которые он собирался отпустить на строительство, можно израсходовать с большей пользой, а главное — с бо́льшим удовольствием. Все планы ушли в песок. Деревянная развалина и стоит, где стояла, никуда не делась, а рядом свалены в безобразную кучу так и не вывезенные каменные блоки для строительства будущего Парфенона.

Могильщики собрались в переулке у дома, где размещается их неформальный цех. Чем-то возбуждены, больше кричат, чем говорят. Довольно странно: с чего бы они собрались в такой ранний час? Может, обсуждают, как отпраздновать предстоящие выходные? Или кого принять в цеховое сообщество, а кто пока не заслужил? Нет. Ни то и ни другое. Не успел он подойти поближе, сразу стихли. Не хотят, чтобы предмет разговора стал достоянием чужих ушей. Даже отвернулись, вроде и не замечают чужака. Все, кроме одного. Эмиль давно с ним знаком, он у них за главного. Бородатый, крепкий мужик, руки сложены крестом на груди. Ян… как же его? Ян что-то там такое… Нет, фамилия улетучилась.

— Пришли на труп поглядеть?

— Да.

— Тогда поторопитесь. Я, конечно, делаю что могу, но всем-то рты не заткнешь. У сплетен ноги побыстрей, чем у нас с вами.

— А в чем дело? Я не совсем…

— В чем дело? — Могильщик почесал бороду. — Зависит, у кого спросите. Гляньте сами, а потом выбирайте, на чьей вы стороне. Заходите, заходите. Я постою у дверей.

Могильщик открыл дверь с таким видом, будто впускал Винге на заседание тайной ложи. И сразу закрыл.

Эмиля встретило дружное жужжание мух. Потребовалась почти минута, чтобы глаза привыкли к полумраку.

Непокрытое тело, простыни брошены на камень. Приходится все время махать руками, отгонять мух, но они тут же возвращаются, облепляют каждую ранку, чуть не отталкивают своими крошечными телами его пальцы.

Тело смазано маслом. Масло, изначально призванное придать коже красивый блеск, грязное, местами прилипла земля. Эмиль несколько минут стоял почти неподвижно, если не считать оборонительных действий против мушиных полчищ. Не без труда поднял холодную руку — почти не гнется, будто убитый ни за что не хочет выдавать свои тайны. Трупное окоченение еще не прошло. Следы крови, порез на ладони.

Рана поверхностная.

Опять шепот Сесила.

Нанесена для вида. И на другой руке, и на ногах тоже.

Попробовал отогнуть окоченевшую руку — нет, больше не сгибается. Чтобы посмотреть на внутреннюю сторону, пришлось присесть на корточки. Потом надавил на отведенную руку, как на рычаг, и посмотрел на спину.

Кровь собралась именно там.

Еще красная. Убит не позже чем нынешней ночью. Посмотри на темя.

Эмиль встал, зашел с другой стороны и послушно приподнял голову покойника.

И тут кровь. По всей голове. Спекшаяся, но еще красная.

Он обошел труп и замер. Большая зияющая дыра под ребрами. Темные края ограничивают уходящий вглубь колодец. Эта рана выглядит страшнее других. Словно кто-то нарочно помешал ей закрыться и спрятать от мира тайные механизмы, движущие и регулирующие жизнь человека. Эмиль попробовал представить орудие, каким могла быть нанесена подобная рана, — и не представил.

Вот это она и есть.

Опять шепоток Сесила.

Это и есть причина смерти. Измерь глубину, попытайся выскрести оттуда что-то.

Эмиль послушно огляделся. Ничего подходящего. Достал щепку, сделал все по подсказке, поднес к свече и вздрогнул. Присмотрелся — на темени то же самое.

Аккуратно завернул находку в носовой платок и сунул в карман. Постучал — дверь тут же открылась. Ян-как-же-его-фамилия отошел в сторону и пропустил гостя.

— Позаботьтесь, чтобы покойника обмыли и прикрыли. Чем быстрее вы предадите его земле, тем лучше. И вот что, Ян, запомните могилу, но никому не говорите. И удвойте ваши усилия. Не дайте разгореться пожару слухов.

Ян понимающе кивнул. Винге повернулся, чтобы уйти.

— А вы всегда с покойниками разговариваете?

Эмиль, не оборачиваясь, поднял руку. Уверен — если кто-то и сможет понять смысл жеста, то не Ян. Да и сам он точно не знает, какое чувство вложил в это полупримирительное, полупобедительное приветствие.

— Если будет еще случай для беседы, привет им передайте, покойникам! И не забудьте поблагодарить за хлеб наш насущный! — почти крикнул Ян вслед удаляющемуся Винге.

22

Свет режет глаза.

Надо поднять руку, защититься от света, хотя эта сторона улицы в тени, это Кардель прекрасно понимает. Потом изменяет слух. Городской нестройный шум взлетает к небесам, и уже будто там, в недоступной выси, скрипят несмазанные колесные оси, грохочет свалившееся с повозки кровельное железо… мерно цокают копыта по булыжнику, кричит женщина — то ли кончает, то ли кончается — и взывает о помощи. Он пытается защититься от этих звуков, но не может; дергается, ни с того ни с сего отскакивает в сторону — прохожие оглядываются и смотрят, как на пьяного или помешанного. С ним никогда такого не бывало. Кардель пустился бежать: надо поскорее добраться до своей комнаты.

Прихватил по пути кувшин с водой, сел на край откидной койки и, неуклюже придерживая подбородком, засучил рукав. Пора наконец заняться раной. Уже несколько дней прошло.

Не особенно красивая, но это как смотреть: среди других вполне может считаться красивой. Невелика и неглубока. Если вспомнить все доставшиеся на его долю синяки и порезы, можно считать царапиной. Хотя, конечно, далеко не царапина. Розовая припухшая полоска с уже образовавшейся корочкой. Мог бы прикрыть ладонью другой руки, если б она у него была. Не гноится, никакого запаха, края если и отечны, то совсем немного — было бы странно, если бы отека вовсе не было. И уж антонова огня точно нет, этого-то он навидался.

Но что-то не так. Далекая утренняя гроза наползает на Стокгольм, и чем дольше длится день, тем хуже. Далекое поутру ворчание грома теперь уже не ворчание, а взрывы пороховых бочек, и ему слышатся в них грозные голоса, словно сам Тур катит по небу в колеснице в сопровождении обитателей Вальхаллы.

Попытка проспаться ни к чему не привела. Кардель вскоре проснулся и обнаружил, что ему трудно открыть рот, челюсти сводит судорога. Он всадил пальцы в сведенные мышцы и насильно разжал зубы. О еде даже мечтать не приходится — едва начинает жевать, намертво сводит челюсти. Воду удается проглотить, но с трудом.

На следующий день стало хуже. Приступы судорог участились, теперь сводит не только челюсти, но и мышцы лица и шеи. Рот растягивается сам по себе в жутковатой, обнажающей зубы усмешке — и так может продолжаться несколько минут. Несколько раз попробовал дать себе пощечину — пару раз помогло, но чаще нет.

Карделю очень хочется унять ненасытный аппетит месяца, но как его уймешь… с каждой ночью поганец становится все толще. Скоро полнолуние, а лучше ему не становится. Все чаще он просыпается от боли в правой, здоровой руке — мышцы напряжены, как якорный трос, кисть неестественно изогнута, пальцы сжаты в кулак с такой силой, что костяшки совершенно белые. Да и отрезанная рука не отстает. Оказывается, и в том призрачном мире, где она находится, судороги тоже не редкость.

Пришел Эмиль Винге — спасибо, в момент передышки. Судороги отпустили, сухожилия, всего лишь четверть часа назад натянутые, как струны арфы, немного отмякли. Кардель сполоснул лицо и отодвинул дверь, которую после взлома так и не заставил себя повесить на петли — впрочем, даже если б и захотел, вряд ли справился бы с задачей.

— Начинается, Жан Мишель.

— Нашли труп?

— Сегодня ночью, в Королевском саду.

— Сетон?

— Думаю, да. Не то, что я ждал, но, признаюсь, в глубине души догадывался: он попытается превзойти самого себя. Мне нужна ваша помощь, Кардель.

Кардель глубоко вдохнул и отвел глаза.

— Вы же помните, Эмиль. У меня завтра важная встреча. С послезавтрашнего дня я ваш.

Винге промолчал, но от его пристального взгляда у Карделя по коже побежали мурашки.

— С чего же начать?

— С рутины, Кардель. Спрашивать, спрашивать и переспрашивать. Труп подброшен, место, где произошло убийство, неизвестно, и чем быстрее мы его установим, тем лучше. И еще вот это…

Он достал из кармана носовой платок, развернул и выложил содержимое на ладонь. По стене запрыгали солнечные зайчики.

— Это еще что такое?

— Осколки зеркала.

23

Неумолимо приближается ночь. Круглая восковая рожа луны уже ухмыляется с быстро темнеющего неба. Колокола звонят не смолкая… нет, это обман чувств. Но идти он может, в ногах судорог нет. Хуже всего лицо. Сначала возникает эта издевательская, с оскаленными зубами, ухмылка, за ней следуют шея и плечи, будто их стягивают ремнем в тугой узел. Затем выгибается спина — так, что позвонки хрустят, мышцы бедер делаются каменными. Предсказать невозможно, никакой регулярности. Он послушал колокола на башне Святого Никласа и досчитал до тысячи, прежде чем малый колокол пробил первую четверть и начался очередной приступ.

Конечно, исход драки может быть решен одним ударом, особенно если удастся нанести его левой, деревянной рукой. Но удача, так же как и измучившие его судороги, непредсказуема. Удастся, не удастся — дело его величества случая. Петтер Петтерссон наверняка готовился. Днем он насчитал целых полчаса без судорог, в другой раз они начинают распинать его каждые пять минут.

Кардель не стал ждать, пока окончательно стемнеет, вышел заранее. Решил, что прогулка по ночному городу пойдет ему на пользу. После дождя воздух свеж и чист. Солнце давно зашло за горизонт и утащило за собой дневной жар, как пуховое одеяло. Около холма Ансгара остановился и переждал очередной мучительный приступ судорог — успел досчитать до восьмисот. И даже одобрил: лучше сейчас, чем потом. Впрочем, на то и надежда: после нескольких припадков судорог болезнь уступит и даст ему хоть час передышки.

На этот раз досчитал всего до двухсот. Двести… скверно.

Он пришел первым. Место и время выбрано — лучше не придумаешь. Пустынный ровный берег, ни ям, ни колдобин. И никого. Ветра почти нет, но вода в заливе почему-то неспокойна, волны бьются о берег, будто хотят во что бы то ни стало стряхнуть отражение опротивевшего звездного неба. Круглая луна бродит среди туч. Уже не бледная, как час назад, — налилась таинственным светом, для которого и слова-то не подберешь. Скажи только «лунный свет», и сразу понятно, о чем речь. Ярко светит, даже тени отбрасывает.

Внезапно заметил людей. Идут в том же направлении. Неужели Петтерссон нарушил условие и пригласил публику? Или просто-напросто проговорился?

Затянул ремни на культе — туго, но не слишком. Ровно настолько, чтобы не ограничить подвижность. Обернулся на звук за спиной — конечно, вот он, его противник. С плетью под мышкой.

Кардель был совершенно уверен, что выиграет этот бой, — в любой день, но не в этот.

Опять свело мышцы лица. Опять этот идиотский сардонический оскал.

Петтерссон остановился как вкопанный.

— Черт тебя подрал, Кардель… Ты и в самом деле так рад меня видеть?

Часть вторая

Маскарад Тихо Сетона

Весна и лето 1795

Маскарад Тихо Сетона

На пороге ночи длинной,

От дневных устав утех,

Часто мать пугает сына,

Как опасен людям грех.

Грех — он рядом, грех — он близок,

Знает все дела твои,

Гнусен, бледен, словно призрак,

Ядовитее змеи.

Сыну страшно, сыну странно,

Так и хочется сказать:

Вся в белилах и румянах

Ты сама греху под стать!

Анна Мария Леннгрен, 1795

1

Гордый город… как он по нему тосковал! Когда-то у него было почетное место на трибуне на гладиаторских боях, город был его другом и любовником, но, как все любовники, изменил в первую же трудную минуту и теперь с трудом выносит его присутствие. Он загнан в лабиринт страха, то и дело слышит поступь однорукого и неутомимого минотавра. Тихо Сетон почти не выходит в город, всегда в шляпе с широкими свисающими полями и в шарфе, намотанном на отросшую за зиму бороду. Чужое, видно отданное кем-то в залог пальто с замахрившимися полами чуть не до пола, воротник поднят. Пригибаясь, идет он крысиными тропами от квартала к кварталу, заглядывая за угол, чтобы увидеть, кто там движется навстречу. Неудачное столкновение — и все кончено. Он уже выучил приливы и отливы города и решается высунуть нос, либо смешавшись с толпой, либо на вовсе пустых улицах с погашенными фонарями. Хуже всего субботы: надо идти от Слюссена через весь Сёдермальм к Хаммарбю, на Висельный холм. Но противостоять этой тяге он не может. Не может и не хочет: не хлебом единым жив человек.

Иногда по вечерам он поднимает голову и смотрит на освещенные окна богатых домов. Именно там происходит то, что заслуживает называться жизнью. Жизнью, которой он жил и сам, а теперь лишен. Скоро длинные пиршественные столы уберут и начнутся танцы. Город, с которым Тихо Сетон возобновил знакомство, тот же самый, но и совершенно иной, потому что теперь он видит его под иным углом зрения. Тот, прежний, знакомый ему город — город роскоши и изобилия. Дворцы и усадьбы в сверкающих кварталах, полы, по которым можно ходить в башмаках на атласных подметках, залы и спальни с высокими потолками, где в намалеванном небе с облаками парят голенькие купидоны. Драгоценные ткани, переливающиеся в свете люстр и канделябров золотом и киноварью.

А Стокгольм, в который он провалился, совсем иной. Город крыс и вшей. Потолки такие низкие, что рискуешь набить шишку, если неосторожно выпрямишься во весь рост. Сальные свечи и фонари с конопляным маслом на улицах вряд ли выполняют свое предназначение: чтобы за производимым ими чадом разглядеть источник света, нужна привычка и снисходительное расположение духа. Постоянный полумрак фильтрует все цвета, кроме серого; серые дома, серые улицы и переулки, серые тени людей, о чьих намерениях можно только догадываться. Природа более законопослушна, чем люди; уж она-то исправно выполняет закон о запрете на роскошь: какая-нибудь яркая лента в волосах уличной девчонки тут же блекнет в сером скучном тумане.

Нечистоты на улицах, которые приходится обходить за сажень — приглашение на танец, но танец особого рода. Так танцует медведь на цепи — злобно и неохотно. А если подует со стороны Мушиного парламента и Кожевенного залива… И что? Даже это соревнование в зловонии не многим хуже, чем спертый воздух в его каморке.

Хуже всего оказалась весна, когда обнажились милосердно скрытые снегом нечистоты. Он прижимается к грубо оштукатуренным стенам домов в Жженной Пустоши, пропускает почтовые дилижансы и смотрит, как из них высыпают прибывшие в надежде на лучшую жизнь провинциалы. Как уличные мальчишки, стараясь заработать лишний рундстюкке, помогают разгружать тяжелые сундуки. Мало того — успевают кланяться и улыбаться приезжим, как давно ожидаемым дорогим гостям. Услужливость заведомо притворная — Тихо Сетон с удовольствием смотрит, как добровольным помощникам удается прихватить что-то и, хохоча, пуститься наутек. Сорванцы прекрасно знают: в паутине переулочков и проходных дворов их не догнать.

Нынешнюю весну теплой не назовешь: то и дело принимается дождь, словно высшие силы решили смыть с улиц Стокгольма всю накопившуюся за зиму грязь. Дождю наплевать на установленный порядок, он связывает часы и сутки, начинается днем и продолжается ночь напролет, а когда прекращается, то лучше бы не прекращался. От дождя можно спрятаться, а от тяжелой влаги, насыщающей воздух до помутнения, спрятаться невозможно. Разве что устроиться у пылающего очага и ждать, пока высохнет одежда.

Под карнизами сидят молчаливые, нахохлившиеся голуби. Лишь иногда, подгоняемые голодом, снимаются все сразу, и в тесном переулке от стены к стене мечется фырчащее эхо шума десятков, а может, и сотен крыльев. Дневной путь солнца проследить невозможно, оно скрыто за низкими тучами. Скучное небо нехотя пропускает свет; в его сите оседают не только солнечные лучи, но и большая часть тепла. В канавах на Большой площади журчат никогда не иссякающие ручьи грязной воды. Если из канавы не вычищена прошлогодняя листва, тут же образуются запруды. Вода заливает всю площадь, и найти проход между огромными лужами совсем не просто. Каждая лужа, каждый ручеек, каждая капля дождя словно издевается над ним, усмехается и шепчет: ты — никто.

И ко всему этому страх. Его постоянный спутник. Исчезает и постоянно возвращается. Может быть, уже нечего бояться? Наверняка след давно остыл. Охотничьи псы либо утомились, либо занялись другим, более неотложным делом. Но так ли это? Кто может с уверенностью утверждать: да, след остыл. Может, и остыл, но он постоянно ловит на себе чьи-то подозрительные взгляды, поднимает воротник, надвигает шляпу на глаза. Борода, парик, длинное пальто — узнать его, конечно, трудно, но как унизителен весь этот маскарад! Когда-то он, не стесняясь изуродованного лица, посещал самые изысканные салоны города. Некоторые, конечно, отводили глаза, но… протестовать? Ни один человек. И подумать никто не мог.

А теперь… Стокгольм — неверный любовник. Город не заметил его исчезновения. И возвращения тоже не заметил.

Он старается услышать все разговоры, узнать все сплетни. Все, что пропустил, сидя в своем убежище. Что-то он и так знал, кое-что в новость. Многое меняется, и, как всегда в такие времена, вода льется на все мельницы — и те, что крутят справа налево, и те, что слева направо. Зависит, с какой стороны поток. Неуверенность в будущем дает пищу для любой точки зрения. Все сходятся только в одном: при такой весне на юге грядет неурожай. Жди голода.

Регентство доживает последний год, но на то, что юному королю после коронации достанется хоть что-то, чем можно управлять, надежды мало. Господа у власти с каждым месяцем демонстрируют все большую мелочность и нервозность. Иронический хохот, с которым раньше встречали каждый новый указ, сменился тяжкими вздохами; фарс оказался вовсе не смешным, а омерзительным и опасным. И главное, конца ему не видно.

С удивлением обнаружил, что празднует народ по-прежнему, если не усерднее. Перегонное, кровь города, течет рекой. Неуверенность в завтрашнем дне никак не умеряет жажду, скорее наоборот: предчувствие катастрофы ее только разжигает. Дурацкие рассуждения о причинах и следствиях выведены из дискуссионного арсенала. Какие причины, какие следствия, какие долги, какие обязанности? Смерть спишет все. К чертям предписания, к чертям ответственность. Танцы, танцы… танцы до упаду. На паркете усадеб, на мраморе дворцов, на подгнивших досках трактиров — танцы, танцы… Карты шлепают по ломберным столикам с невиданным ранее азартом. Огромные суммы кочуют из кошелька в кошелек. Вчерашний попрошайка сегодня угощает весь трактир. Кто-то уже и на ногах не стоит — кому какое дело: со дня на день подломятся ноги у всей страны. И даже тех, кто еще недавно горевал в одиночестве, оплакивал судьбу, чувствовал себя забытым и заброшенным, даже их увлекла горячая волна веселого фатализма. Будь что будет. Конец света приглашает всех — больных и здоровых, красивых и безобразных, богатых и бедных, юных и дряхлых. Всем отпущено одинаково мало. На краю бездны равны все, так почему не повеселиться в отпущенные неминуемой судьбой дни и недели?

Город словно охвачен лихорадкой.

Нынче вечером у Сетона дело особого рода. Деньги кончились, все, что можно было заложить, заложено, даже его жалкая каморка будет не по карману. Хозяин грозил выселить еще до конца месяца, а на улице надолго не спрячешься. Надо хвататься за соломинку.

В десять часов вечера город обходят барабанщики. В их обязанности входит также извещать ночную стражу, если кто-то из кабатчиков нарушил предписание и еще не закрыл свое заведение. Им суют давно обговоренную мзду и, конечно, подносят стаканчик-другой — доброжелательное отношение требует постоянного подтверждения гарантий. В двух кварталах от Северного моста какой-то из наиболее усердных служителей порядка набрался так, что без великодушной поддержки стен близлежащих домов не мог сделать ни шагу. Кто-то из шельмецов понаходчивее воспользовался случаем и проткнул барабан вилкой — для надежности. Чтобы спьяну не пришло в голову выбивать дробь ни с того ни с сего.

Тихо Сетон поднял воротник и поглубже надвинул шляпу. То и дело машинально поднимает руку к щеке — удостовериться, прикрывает ли борода его главный опознавательный знак, рассеченную щеку. Делать этого не следует, при каждом прикосновении волосы раздражают края раны, и он заставляет себя сунуть руку в карман и усилием воли там удерживать. Не всегда удается.

Взгляд через плечо — в одну сторону, в другую. Пора.

2

Забыть бы эту омерзительную зиму, но память никогда не была его союзницей: то и дело подкидывает картинки, которые он вовсе не хотел вспоминать. Неделя за неделей в насквозь продуваемой каморке, коптящий фитиль лампы на рыбьем жире. Единственный посетитель — мальчишка, хозяйский сын. Условленный стук в дверь, дрова, еда из трактира в соседнем доме — одна и та же слизистая каша, но каждый раз с новым названием. Книги, наугад выбранные на распродаже его собственного, оставшегося без хозяина имения.

Изобретательность клопов не знает границ, хотя времени для военных действий больше чем достаточно. Оборонительная стратегия проста: давить, давить и давить. Со временем стало даже сподручнее: на пальцах появились твердые, как тиски, мозоли. Тоска копится, как вода перед запрудой, давление нарастает с каждым днем, и не всегда ясно, где проходит грань между тоской и безумием. Сложная система ставок в играх жизни постепенно упрощается, пока не остается последняя ставка и последняя игра, которую надо выиграть во что бы то ни стало: сама жизнь.

Выжить. Остаться среди живых.

Люди, которых он встречает, ему отвратительны. Уродливые дети, шлепающие по бесконечной луже земного существования без единой разумной мысли. Кто-то старается ублажить свою плоть, которая все равно скоро его предаст и бросит в пучину страданий, другие, кому любовь купить не на что, находят утешение в перегонном. И самое главное — его пугает сила, с которой они цепляются за эту ничтожную жизнь. Сапожный подмастерье с израненными, кровоточащими руками, секретарь из какой-то коллегии в кривых очках с поцарапанными стеклами, щеголь, которому втридорога всучили нарядные тряпки с обещанием, что все будут завидовать, беременная неизвестно от кого, не поднимающая глаз от срама служанка… Вяло и неохотно занимают они свои места в партере театра земного существования, не понимая, что тут делают. Цель и смысл жизни загадочны с рождения и до могилы, но они над этой загадкой не размышляют. Надо думать, это их и спасает.

Спустился на Корабельную набережную. Крутой уклон ускоряет и без того торопливый шаг. За статными домами вздыхает море, тихо поскрипывают якорные цепи кораблей. И как всегда — кучки пьяных матросов, бормочущих что-то на непонятных языках. А может, на одном и том же, но все равно непонятном.

Поначалу казалось: все продумано. Исчезнуть с глаз на несколько месяцев. На сколько? Ровно на столько, чтобы остыл след и поубавился энтузиазм ищеек. Эти месяцы невольного безделья он посвятит чтению и раздумьям. Дождаться солнца, как дожидается его змея, прячась в щелях скал, — спокойно и мирно. Но не прошло и недели, как он понял: вместо уютного гнездышка ему достался ад — грязная, кишащая насекомыми и к тому же холодная дыра, в которой даже свое собственное, казалось бы, неисчерпаемое общество, быстро стало в тягость. В январе три недели провалялся в лихорадке, ничего не ел, кроме нескольких глотков бульона за весь день, — и что же? Эти недели оказались едва ли не лучшими: бредовые видения куда приятнее, чем действительность.

Наконец открылась входная дверь, в которую он постучал полчаса назад, — не вся, а только левая половина. Появился лакей, тот же самый. Слегка приподнял бровь — удивился, что посетитель не посчитал ниже своего достоинства ждать столько времени. Каждая минута ожидания — как деление на определяющей общественное положение шкале. Чем больше таких делений, чем дольше ждет посетитель — тем больше разница между ним и хозяином.

— Господин может вас принять.

Сетон сделал шаг, но лакей преградил ему дорогу:

— Нет-нет. Соизвольте обогнуть здание и зайти с черного хода.

Что ж… Сетон протиснулся в узкий, не больше локтя, промежуток между домами.

Влажная грязь прилипает к башмакам. Чувствительно оцарапал плечо о грубую штукатурку — чему тут удивляться. Проход для ассенизаторов и самых низших в иерархии слуг.

По крайней мере, его избавили от унижения стучать еще раз — тот же слуга уже ждал у двери.

Его проводили наверх, в кабинет, где половину комнаты занимал циклопический письменный стол, а вокруг разместились различные экзотические предметы, словно состязающиеся в красоте и изяществе. Клетка с какой-то певчей птичкой, бюро, затейливо инкрустированное разными породами дерева и слоновой костью, книжные полки, прогибающиеся под тяжестью сверкающих кожей и позолотой книг. Книги выстроены строго по ранжиру: фолианты на нижних полках, а чем выше, тем скромнее размер. Вдоль одной стены составлены вместе три невысоких шкафа, каждый венчает стеклянная витрина с разнообразными бабочками, приколотыми к обтянутым светло-серым атласом стендам.

Стул для него не предусмотрен. Придется разговаривать стоя, как нерадивый ученик, вызванный к ректору за провинность.

Сидящий за столом человек в жилете лыс, малого роста, худой, с изрытым оспой лицом. Рукава рубахи закатаны, воротник расстегнут. С миной отвращения осмотрел посетителя с ног до головы. Башмаки не по ноге, грязное пальто, спутанная борода и нелепый парик.

Сетон не делал никаких попыток представить себя в более выгодном свете. Он прекрасно знал: не имеет значения. Выпрямился, гордо запрокинул голову и посмотрел хозяину дома в глаза.

— Тихо Сетон… — шелестящий, намеренно гнусавый голос. Даже не дал себе труда не показывать, насколько неуместен визит. — Падший герой. Я даже не мог вообразить, что вы когда-либо решитесь переступить порог моего дома.

— Болин… думаю, не надо напоминать: из братьев по ордену вы мне ближе всех.

— Этот комплимент — все, что вы можете предложить? Напрасно теряете и свое время, и мое. Лесть и фамильярность почитаю неуместными.

Демонстративно достал из кармана жилета часы, отщелкнул цепочку и положил на стол. На резонаторе деревянной столешницы тиканье показалось Сетону чуть не оглушительным.

— У вас пять минут. Советую поторопиться. Переходите к делу.

— Неблагоприятные обстоятельства поставили меня в весьма затруднительное положение. Такое может случиться с каждым, невзирая на должности и заслуги. Мы оба знаем, что эвмениды не всегда одобряли некоторые вольности, которые я…

Болин фыркнул так, что Сетон прервался.

— …которые я себе время от времени позволял, — заставил себя продолжить.

Болин фыркнул еще раз — очевидно, его позабавила недооценка Сетоном собственных подвигов. Открыл серебряную бонбоньерку с нюхательной солью — дал понять, что исходящий от Сетона запах затхлости и нечистот вовсе его не развлекает.

— И все же… тот дар, что я преподнес ордену прошлым летом, был задуман как жест примирения и уважения. И, возможно, был предложением вернуть взаимопонимание.

Болин побарабанил пальцами по столу — очевидно, вспомнил какой-то мотивчик.

— Короче… что вы хотите, Тихо?

— Я лишился всего доставшегося мне огромным трудом состояния. Те скромные деньги, что мне удалось сохранить, подошли к концу.

Бровь скептически поднялась.

— Что еще?

— Меня преследуют два охотничьих пса. Мне кажется, это у них уже приняло характер навязчивой идеи — никаких рациональных соображений. Возможно, и даже скорее всего, их кто-то поддерживает в доме Индебету.

Болин повернулся на стуле, снял ногу с мягкого пуфика и не без труда поднялся, опираясь на трость из слоновой кости. В чулках дохромал до застекленного куба и некоторое время взглядом знатока изучал причудливую игру рисунка и цвета на крыльях бабочек. Вздохнул и потер висок.

— Вот что интересно… понимаете ли вы сами, Тихо, почему вас возненавидели братья по ордену?

Немного отодвинулся в сторону и жестом пригласил Сетона подойти поближе.

— Посмотрите… вон там, второй ряд в середине. Видите? Две бабочки рядом…

— Один и тот же вид.

— Может показаться. Впрочем, дилетанту простительно. Да, разумеется, и та и другая — чешуекрылые. Питер Крамер привез их в Амстердам из Нового Света. Крамер был первым, кому пришло в голову сортировать чешуекрылых по системе нашего соотечественника, Карла Линнея. И когда Крамер начал их рассматривать с помощью волшебного прибора своего соотечественника Левенгука, обнаружил, что сходство между ними ограничивается только внешностью. Видите, вон та, правая… она специально приняла раскраску точно такую, как левая, — и знаете, почему? Потому что левая немыслимо горька на вкус, и птицы ею брезгуют. Как увидят белые пятнышки на ярко-оранжевом фоне — держатся подальше. А правая на вкус превосходна… Но не трогают и ее. Смотрят на наряд и заранее морщатся. — Болин улыбнулся; видно, представил себе сморщившуюся от отвращения птичку. — И всего-то сменила платье.

— Почему вы так уверены?

— Пока это всего лишь догадка, но у нее серьезные научные основания.

— Какие же?

Болин засмеялся, продемонстрировав неожиданно крепкие для его возраста зубы.

— Неужели непонятно? Я пробовал их на вкус. И ту, и другую. Разумеется, я не погружаюсь так уж глубоко в естественные науки, но простые сравнения мне вполне по плечу.

Он с трудом повернулся на больной ноге пошел к столу. Дал понять: дальнейшие расспросы его не интересуют.

— Ваша беда, Тихо, не в легкомыслии, не в эксцентричности ваших проделок. Ни даже в неумении, а возможно, и нежелании соблюдать принятую в ордене конспирацию. Господи, если бы в этом было дело, если бы такие мелочи принимались во внимание, наши ряды давно бы поредели. Залы бы отзывались пустым эхом на наши встречи. Нет-нет. Cosifan tutte[11]. Не в этом дело.

Болин остановился на полпути и сделал шаг по направлению к Сетону.

— Вы вовсе не один из нас, Тихо. Вы просто выглядите так, как вполне может выглядеть один из нас. И вы человек умный… не понимаю, как вы надеялись скрыть вашу сущность. Вы ищете наслаждений, да, но не там, где мы. Если бы вы могли сами себя видеть! А я — я не раз наблюдал за вами. В самый разгар вакханалии… не только я, почти все заметили: вам страшно! Ваше лицо искажено, даже не страхом — ужасом! Панталоны для вида спущены, повисший член в кулаке. Вы избегаете физической близости. Вы отнюдь не либертинист[12], Тихо. Вы не получаете радости от наслаждений. Подумайте сами: Город между мостами невелик, вся Швеция не намного больше, а газеты доходят даже с Бартелеми. Мы прекрасно знаем, что в ваших хвастливых рассказах правда, а что — ложь, к каким немыслимым преувеличениям вы прибегаете. И для нас, которые вас более или менее знают, эти басни никак не рифмуются с тем Тихо, которого мы видим. Нет, вы не почитатель Фрейи и Венеры, как мы, вы ничего не приносите в жертву этим замечательным богиням. У вас совсем иные помыслы. Тщетно вы пытались их скрыть, разыгрывали целые спектакли. Нет-нет, Тихо. К такому, как вы, доверия у нас нет.

Каждое слово для Сетона — как удар молотом в висок. Он молчит, потому что ответа у него нет. Сейчас главное — сдержаться.

Болин криво, почти сочувствующе, усмехнулся, подошел к окну и открыл.

— Воняет от вас, Тихо, как из сточной канавы. Как вам удалось достичь такого аромата? Сколько времени потребовалось? Месяц? Два? Нет, наверное, побольше…

Со страдальческой миной он втянул между сжатыми зубами воздух — видно, разбередил больную ногу.

Уже десятый год магистр ордена Эвменидов Ансельм Болин исполнял обязанности секретаря ордена Эвменидов, но сейчас, когда он собрался изложить сокровенную сущность тайного общества, его охватила непреодолимая, парализующая усталость. Возраст подобрался незаметно. Живешь и думаешь, что старость грозит только другим, а когда осознаешь ошибку, уже поздно. В юности он ощущал себя бессмертным — чувство, которое сейчас вспоминается с горькой усмешкой, а то и с раздражением, если не с презрением.

В чем обязанности секретаря ордена? Выслушивать братьев по ордену, вести протоколы. Следить за соблюдением строгих ритуалов, когда кого-то повышают в ранге или отмечается очередной праздник. Всегда политика — как же без политики, споры, интриги. Интриги встроены во власть, мало того — постепенно становятся ее главной функцией, а потом и сутью. Фракции сталкиваются, спорят чуть не до драки, лояльность, как в песочных часах, перетекает из одной колбы в другую, ножи, предназначенные для одной спины, вонзаются в другую и часто в спину того, кто всю ночь этот нож точил. Многие становятся жертвенными агнцами собственной измены. Пора оставить пост. Скоро, ближе к Новому году, выборы президента ложи. Какое ему дело? Все эти игры для тех, кто помоложе, черт бы их всех побрал.

— Ну, хорошо, Тихо. Кое-кто из братьев не без удовольствия вспоминает свадебные праздники в поместье Тре Русура.

Болин достал щепотку нюхательного табака из черепаховой шкатулки, потянул носом, закатил глаза и через пару секунд чихнул в рукав камзола.

— Если бы вы явились в другом наряде, а не в виде уличного бродяги, мне было бы труднее выставить вас за дверь.

Сетон растерялся, но быстро пришел в себя:

— Возможно, мне будет позволено развлечь братьев новым представлением? В том же роде? Мне показалось, зерно примирения, посеянное мною в спальне Тре Русура, дало неплохие всходы. Могу предложить нечто в том же роде.

Болин высморкался.

— Что ж… как раз сейчас всех одолевает скука. Развлечение было бы очень к месту. Но это должно быть что-то особенное. Подумайте, Тихо. Ознакомлю братьев с вашим предложением на следующем же заседании и сообщу о результатах голосования.

У Сетона настолько пересохло горло, что он вынужден был несколько раз прокашляться.

— Когда вы хотели бы…

— А разве ваша муза приходит по расписанию? Подождем, пока соблаговолит явиться.

Болин посмотрел на часы, сунул в карман жилета, но ритуал выдворения не завершил.

— Что вам нужно для вашего замысла?

— Ресурсы, чтобы я мог привести в исполнение мой замысел и доставить изысканное удовольствие братьям по ордену.

Болин скептически поднял бровь:

— А что еще?

— Охотничьи псы. Если мои усилия интересуют братство, я смогу удесятерить их, когда буду избавлен от этой обузы. Пусть оставят меня в покое.

— Музе передайте: пусть не тянет. И кстати: вон там, под статуэткой льва, пачка билетов. Возьмите один или пару. Может случиться, спектакль вас вдохновит. И знаете что, Тихо? Борода. Единственное, что вам к лицу.

Выйдя в переулок, Сетон вспомнил: на корабле юный Тре Русур пересказал ему слова, сказанные о нем, Тихо Сетоне, Сэмюелем Фальбергом.

Скорпион, притворяющийся безобидным паучком.

То же самое он услышал и сегодня, но человек, сделавший это наблюдение, отличался от Фальберга настолько, насколько вообще могут отличаться один от другого представители человеческого рода.

3

У всех на устах имя Линдегрена — оказывается, упсальский юноша, известный озорными застольными песенками, несколько лет назад ошеломивший публику «Слепым любовником», написал новую пьесу — неслыханный успех обеспечен. Пьесу в театре обсудили, одобрили, отрепетировали — и, как говорят, ждут триумфа. Билеты на премьеру давно проданы. Счастливчикам приходится отбиваться от предложений продать их за двойную цену, а то и дороже.

Сетон от соблазна продать подарок Болина удержался. Черт его знает, а вдруг старик сам припрется в театр, проверить?

А ведь когда-то часто ходил на такие представления, билеты буквально совали ему в руку. Он был всем нужен — подольстить на всякий случай или попросить о какой-то услуге. Но в приглашении Болина вполне может быть заключен подвох.

Ну нет. Преодолеть искушение. К тому же если и есть что-то достойное в жизни города — так это театр.

Он идет в театр. Пусть будет все, как раньше.

Днем шел дождь, но к вечеру прояснилось. Тихо Сетон перешел через мост на Норрмальм, миновал здание оперы — и вот он, сказочный замок между Королевским садом и водой. Когда-то этот замок получил имя «Несравненный» и до сих пор вполне его оправдывает. Прямой укор построенному Тессином королевскому дворцу — огромному, тяжелому, словно прижатому к земле параллелепипеду. Как будто знаменитому архитектору отказало необходимое в его профессии понимание трехмерности бытия. Зато «Несравненный» с его летящими замысловатыми пропорциями, стройными башенками и высокими окнами — совсем другое дело. Истинный памятник, зеркало, в судьбе которого отразилась болезненная суть эпохи. Построен лет сто назад для короля, но потом, ввиду недостатка денег, передан государству. Когда Густав III начал войну с русскими, переделан в арсенал. А теперь, после того как отгремели последние залпы, вновь перестроен — на этот раз в нем разместился театр, прибежище фантазии и честолюбия.

Зябко. Холодная весна вцепилась в рукав наступающего лета и никак не хочет дать ему дорогу. Это Сетону на руку: публика тепло одета, многие даже намотали на подбородки зимние шарфы, узнать кого-то трудно, если вообще возможно.

Он поднимается по лестнице, но дорогу преграждает капельдинер в малиновой ливрее.

— Попрошу билет.

Глянул и огорченно покачал головой, словно лучшие его ожидания не оправдались.

— Придется подождать. Стоячих пропускаем в последнюю очередь.

Сетон с трудом удержался от комментария, подошел к освещенному окну и посмотрел на билет. Так и есть: стоячее место в партере. Среди всякого сброда, да еще сбоку, откуда видна только часть сцены. Придется любоваться левой половиной действия. Или правой. Он даже не предполагал, что речь может идти не о ложе.

Болин… негодяй. Еще одно унижение. Остается только проклинать свою доверчивость.

Холод все больше напоминает о себе. Сетон натянул на себя все, что у него было. Впрочем, трудно объяснить, откуда эта дрожь: от нетерпения или просто замерз. Наконец впускают и третьесортных зрителей, но только после того, как капельдинеры выстроились по обе стороны внезапно опустевшей лестницы и проводили восхищенными взглядами прибывших знатных гостей. Толпа повалила с руганью и толкотней. Шагу не сделать, чтобы не наступить кому-то на пятки.

Партер забивают до отказа. Еще один-другой зритель, и начнется опасная давка. Видно, устроители с карандашом в руке посчитали, сколько квадратных дюймов нужно для среднего горожанина, поделили площадь партера на эту скупо выбранную норму — вот вам и количество билетов. То и дело вспыхивают ссоры, даже мелкие потасовки… Сетона удивило: женщины ничуть не уступают мужчинам. Ни в работе локтями, ни в непристойной ругани. Он терпеть не мог чужих прикосновений, ему стало не по себе. Попытался найти глазами выход. Но куда там: в такой толпе идти против течения бессмысленно и опасно.

Медленно взмахнули красные бархатные крылья — открылся занавес. Устроители не стали дожидаться, пока стихнет сумятица в партере, и взглядам зрителей открылось нечто, напоминающее ателье художника.

Он не расслышал почти ни одной реплики. И не старался — не до того. В партере очень жарко. Пот течет ручьями. Толпа напоминает море с загадочными и непредсказуемыми подводными течениями. Нечистое дыхание сотен ртов, воздух колеблется от еле заметных сотрясений: обезумевшие от неслыханного пиршества блохи перескакивают с одного театрала на другого. Сетон проследил чудовищную вонь протухшей обуви до омерзительного вида горожанина с приклеенной дурацки-восторженной улыбкой — и застонал от отвращения. Никто, разумеется, на стон не обернулся. Попросту не расслышали.

Поднял голову. Три яруса балконов и ложи. Там-то прекрасный обзор, чистый воздух. Достаточно пространства, чтобы время от времени изящным движением поднести к глазам лорнет и поискать знакомых, а главное, посмотреть, кто во что одет. Несоблюдение последней моды может привести к тяжелым последствиям, станешь мишенью для насмешек. Пускают по кругу серебряные табакерки со снюсом, время от времени сквозь гомон толпы прорываются ангельские колокольчики чьих-то часов с репетиром. С улыбкой смотрят на колыхание толпы в партере, подталкивают друг друга, показывают на самые колоритные фигуры. Наверняка кое-кто и сочувствует, но больше наслаждаются: насколько же это грязное сборище подчеркивает их собственный комфорт. Кому не знать, как не Сетону…

Пришлось выстрадать все три акта и антракты с балеринами, компенсирующими собственную неуклюжесть вызывающим покроем юбочек. Даже после окончания спектакля ждать пришлось довольно долго. Сначала должны покинуть зал зрители из бельэтажей и лож, а им торопиться некуда: надо обсудить пьесу, а кое-кто должен зайти и за кулисы, поздравить подруг.

Наконец он вырвался на улицу, остановился и с всхлипом вдохнул холодный воздух. С трудом сдержал рвотный позыв и вытер набежавшие слезы. В вечереющем небе уже плыла бледная полная луна. За спиной — издевательски равнодушные шпили «Несравненного».

Сетон двинулся назад. Поклялся не выходить из каморки, если только не выгонит крайняя необходимость. И внезапно ощутил прилив такой ненависти, которую не могли заглушить ни страх, ни бессилие.

4

— Копенгаген сгорел! — Крики под окном.

В переулке возбужденные люди. Да, в датской столице катастрофа. Стечение обстоятельств — малоснежная зима, сушь, прошлогодняя трава высохла очень быстро. Нечаянно оброненная искра, крошки не прогоревшего табака из небрежно выбитой трубки — и несчастье на пороге. Кристианборг выгорел дотла, бездомные пытаются что-то строить, чтобы не остаться без крова. «Это предупреждение!» — каркают доморощенные пророки. Стокгольм на очереди. Каменные дома? Перестаньте, и каменные огню нипочем. Старожилы-то понимают, какую цену приходится платить за тепло в очаге и свежевыпеченный хлеб. Красный самец регулярно навещает Стокгольм, и ничто не говорит, что он собирается отказаться от этой привычки.

Сетон знает лучше других: старики правы. Красный самец отнял у него все.

Наступило лето. Неизвестно, что хуже — духота в его каморке невыносима. Зимой можно завернуться в одеяло, подтопить, если есть дрова, печку. А от жары защиты нет. Дышать нечем, пот льется ручьями, организм настойчиво требует вернуть потерянную влагу. Зуд от укусов клопов нестерпим.

Он потерял счет дням. Громоподобные колокола Святой Гертруды созывают на службу. Опять суббота. Во что бы то ни стало надо выйти. Хватит.

На фонтане на Большой площади объявление: в Хаммарбю приглашают очередного вора потанцевать на ветру. Виселица уже несколько недель стоит без дела. Женщин теперь не приговаривают к повешению; всем надоели уличные мальчишки, забирающиеся под эшафот: хотят заглянуть, что же там у них, у этих баб, под юбкой, между судорожно дергающихся ног.

Он не может пропустить зрелище. Неодолимая сила тянет его в Хаммарбю. Топор палача интересует его куда меньше, чем петля.

Сетон смешался с толпой и поднялся на холм. Настроение у людей превосходное; чудесный летний день, солнце свободно совершает дневной обход, не тратя сил на расталкивание облаков. Пробрался поближе к виселице, туда, где больше народа, прикинул и с отвращением протиснулся в самую гущу, где он ничем — ни одеждой, ни внешностью — не выделялся бы среди толпы.

Вот появилась тюремная повозка под аккомпанемент проклятий кучера: колеса то и дело вязнут в пятидюймовом слое пыли. Дряхлая лошадь не в силах сдвинуть телегу с места — впрочем, тут же впрягаются хохочущие добровольцы.

Выводят осужденного в наручниках. Молодой рыжий парень с добродушной физиономией. Взгляд удивленный и даже восторженный: неужели все эти люди собрались ради него? Заметил в толпе знакомое лицо — розовая физиономия расплывается в улыбке, пару раз даже выкрикнул приветствие. В высоком круглом фундаменте сделан проход для ведущей на эшафот каменной лестницы. Три массивных каменных столба соединены поверху грубо отесанными бревнами, на каждой из перекладин четыре толстых кольца для крепления веревки. Но парень словно не замечает эти приготовления и чуть ли не стряхивает с плеча руку священника — настолько поглощен вниманием, заворожен сотнями устремленных на него глаз. Даже во время чтения приговора приплясывает и гримасничает, один из помощников палача даже вынужден ткнуть его кулаком в затылок. Только внезапно наступившая тишина и наброшенная на шею петля напоминает дуралею о серьезности происходящего. Оказывается, эти люди вокруг собираются лишить его жизни…

— Погодите-ка, погодите…

Тот самый подмастерье палача, который отвесил ему подзатыльник, внезапно исполнился сочувствием и утешительно похлопал по плечу. Затянули петлю, проверили, не размахрилась ли где, грозя оборваться, веревка.

— Погодите, погодите! Пого…

Мгновенно отекшие и посиневшие губы еще шепчут что-то, ноги напрасно ищут опору, бегут в воздухе все быстрее и быстрее…

Казненный напомнил Сетону курицу с отрубленной головой, вырвавшуюся из рук хозяйки и стремглав убегающую от собственной гибели. Он смотрит во все глаза, даже не мигает, боится пропустить малейшую деталь. Гусиная кожа, как на воде от легкого бриза. Ему очень, очень страшно, но он изо всех сил пытается заглянуть в глаза казненному, увидеть налитые кровью, выкаченные белки. Тихо Сетон ищет малейший признак, ту долю секунды, когда произойдет окончательное расставание с жизнью. Но миг этот слишком короток. Всегда короток, как бы длинна ни была дорога, неуловим и непостижим. То, что болтается в петле, уже не человек. Что-то другое.

Сетон усилием воли унял участившееся дыхание и оглядел уже начавшую расходиться довольную и умиротворенную толпу. Он никогда не мог понять этого умиротворения. Неужели они считают, что смерть в петле касается только этого румяного парня? Неужели не чувствуют ее дыхания на затылке? Не понимают, что у всех уже затянута на шее петля, что виселица готова принять тысячу разных образов, для каждого свой, особый? Не видят, не понимают. А он видит, понимает и мучительно завидует их беззаботности. Почему он не такой, как все? Болин, наверное, прав…

Зажмурился, а когда открыл глаза, застыл от ужаса. Узнал. Вон же они — однорукий Кардель и рядом с ним этот сумасшедший, Винге. Руки сложены за спиной, в зубах белая глиняная трубка. Заглядывают в лицо проходящим горожанам, словно ищут кого-то. Вот… Кардель взял Винге за руку и кивнул в его сторону.

Сетон выбрал самую тесную группу зевак, скрылся за их спинами и, заставляя себя не торопиться, пошел на другую сторону холма. И хотя шел он медленно, сердце выскакивало из груди, а когда прибавил шаг и начал спускаться, несколько раз чуть не упал: подошвы скользили на сочной, еще не успевшей пожелтеть траве.

Не выдержал и побежал. Что это? Шум ветра в ушах или буйство всполошившейся от ужаса крови? Ослабевшие за месяцы сидения в укрытии ноги подламываются, от непривычного бега сильно колет в боку, но он все прибавляет и прибавляет скорость. У таможни группа полицейских; как всегда, в дни казни посылают усиленный наряд. А дальше-то и скрыться негде, настолько редко стоят нищие покосившиеся хижины. Оглянулся — Кардель совсем близко, уже можно различить пятна и потертости на форменной куртке, которую и язык-то не повернется назвать камзолом.

Сетон забежал за первую попавшуюся телегу, набрал горсть сухой земли, измазал лицо и одежду, потом еще горсть и поспешил к полицейским.

— Капитан! Капитан! — крикнул он, не стараясь унять дыхание, наоборот, как можно более возбужденно. Безошибочно выбрал офицера с самым высоким званием.

Полицейские прервали разговор и с удивлением посмотрели на странную фигуру. Сетон настроил голос на октаву выше: благородный господин, чьему достоинству угрожает месть черни.

— Капитан… за мной гонятся. Я здесь по государственному делу. Служу в регентстве, послан вести протокол справедливого возмездия. Но как только собрался домой, какой-то негодяй сшиб шляпу и дал мне такой пинок, что я полетел в канаву, а за мной и все мои записи. Парень будто спятил, но кто-то успел крикнуть — это, мол, шурин казненного.

Сетон выпрямился в полный рост, покраснел, оправил жилет, словно бы стараясь вернуть утраченное достоинство, и надменно, звенящим голосом, произнес:

— Было бы глупо преувеличивать мое значение, но я хочу напомнить господам офицерам, что оскорбление государственного служащего есть оскорбление всего государства! Так мы скоро и до революции докатимся!

Не ожидая ответа, показал на бегущего Карделя:

— Вот он! Я ему даже пригрозил — дескать, обращусь к стражам порядка, но он… Нет, не решаюсь повторить.

Полицейские обменялись взглядами. Капитан поднял бровь.

— Говори, что он сказал, — услужливо приказал один из его подчиненных.

Сетон позволили себе ненадолго задуматься, пожал плечами и сложил руки рупором, словно желая ограничить доступность позорящих слов для посторонних.

— Сказал, что сосиски пусть займутся… э-э-э… феллацио. На то они и сосиски.

— Что?

Капитан наполовину вытянул саблю из ножен.

— Это еще что за чудо? — спросил юный полицейский.

— Пусть тебе Янссон объяснит.

Грамотным оказался не только Янссон.

— Пусть сосиски отсосут друг у друга. Вот что он сказал.

5

Его худший враг — день — становится все длиннее и длиннее. Солнце патрулирует от конька к коньку, выжигает тени и редкие утренние туманы, не оставляя ни одного укромного местечка, чтобы переждать жару. Даже стены в каморке будто сдвигаются, запах грязи и пыльного дерева проникает во все поры. Сетон мерит пол от окна к печи, от печи к окну — бесчисленное количество раз. Каждый громкий звук со двора заставляет вздрагивать. В ушах по-прежнему стоит надтреснутый, со старческой хитрецой голос Болина. От жары потрескивают рассыхающиеся доски пола, словно кто-то, точно издеваясь, стучит в его клетку — надо бы разбудить задремавшего попугая.

Ночью в Городе между мостами фонари не зажигают. Солнце, если и заходит, то прячется где-то за горизонтом, настоящая темнота не наступает. Преодолеть сизое тревожное свечение неба под силу разве что самым ярким звездам. А фонари мало что добавляют — и так светло. Их начнут зажигать, только когда осень опять погрузит переулки во мрак. Толку от них, правда, немного, но все-таки есть. Они ничего не освещают, зато помогают найти дорогу от одного квартала до другого — по пятнышкам света в темноте. Иной раз в потрескивании сильно пахнущего конопляного масла чудится заговорщический шепот. Но все это будет позже, а до августа — никаких фонарей. Только белесый, створоженный купол неба и конусы света из открытых настежь дверей трактиров.

Ночью, когда лица прохожих выглядят как размытые бледные пятна, Тихо Сетон решается выйти из дома. Тоска и разъедающее душу отчаяние словно выталкивают его на улицу. Без всякой цели бродит он от причала к причалу. Старается ни к кому не приближаться. Часы на церковных башнях бьют десять, барабанщики начинают свой прибыльный ночной обход. Не хочешь закрывать кабак — плати.

Звуков много, но все они как бы под сурдинку. Басовые ноты виолончелей, сопровождающих контрданс во дворце, перемежаются жалобными криками больных младенцев и пьяным пением. Угрожающие выкрики, звуки ударов — драки возникают так часто, что кажется, чуть не все обитатели города находятся в постоянной вражде и только и ждут, чтобы схватиться с недругами. Дерутся везде — у дверей кабаков, в переулках, в публичных домах на Баггенсгатан. Полно карманников, но его они не трогают — бедно одет, не пьян и, как и они, ищет переулки потемнее. Может, боятся какой-нибудь заразы.

На Большой площади у фонтана — группа людей вокруг зажженного факела. Он видит их не впервые — они собираются почти каждую ночь. За их спинами огонь факела почти не виден, и выглядят они как тени в преисподней. И в самом деле, похоже. Иногда даже мелькнет на чьем-то лице багровый адский отблеск.

Сборище никогда не бывает долгим. Появляются сосиски и с руганью разгоняют огнепоклонников. В следующую ночь все повторяется, но сосискам трудно угадать, когда именно начнется действо: огнепоклонники каждый раз выбирают новое время.

Любопытство сильнее осторожности: с каждым разом Сетон подходит поближе. Поначалу постигает разочарование. Он уже мысленно раздавал посты в обществе якобинцев или густавианцев, втайне готовящих революцию. Оказалось, ничего похожего. Человек в самом центре показал на возвышающийся за крышей Биржи шпиль Большой церкви.

— Говорят, церковь вместит всех, найдется место для каждого. Но это же не так! Нет, братья мои, это совсем не так. Тесна наша церковь, слишком тесна. А разве ступит нога Господа нашего туда, где нет места для всех страждущих? Нет, не осквернит Он там стоп Своих.

Сетон шагнул еще ближе. Факел держит женщина. Держит так, чтобы всем было видно лицо говорящего. Крупный мужчина, борода с проседью, шляпу держит в руке.

— И скажите мне: почему Господь должен читать своей пастве одни и те же старые, неизвестно кем написанные слова? Не может того быть. Нет, братья и сестры, Господь приходит к каждому из нас, Он говорит с каждым, как верный и любящий друг. И в самые темные минуты жизни, в любой беде вам достаточно помолиться. Сердечно, как никогда раньше. И Он придет не в церковь, а в вашу спальню, обнаженный и окровавленный, в терновом венце и с зияющей раной от копья, и заключит вас в свои объятия, и укажет путь к спасению. Приходите же к нам, внемлите тем, кого Он уже посетил. Пусть поделятся они открывшимся им таинством, и глаза ваши тоже откроются.

Кое-кто торопливо отошел в сторону — видно, сообразил, что слушают проповедь еретика. Сетон тоже повернулся, чтобы уйти, — и вдруг его пронзила мысль: этот странный проповедник обращается не к кому-то, а к нему и только к нему.

— А ты, брат, да-да, ты — подожди. Не спеши. Ты приходишь к нам не в первый раз. Я вижу тебя так же ясно, как видит тебя Он. И знай, не напрасно Он послал тебя к нам. Он протягивает тебе руку помощи. Меня зовут Ларс Свала. Хочешь ли ты следовать за нами?

Сетон сделал вид, что не понял. Отвернулся, хотел уйти, но проповедник встал перед ним и попытался поймать его взгляд.

— Мои глаза остры, брат. Господь дал мне силы видеть больше и яснее, чем другие. Иногда ты подходил довольно близко, и я видел твое лицо в свете факела. Твои чувства и страсти слишком велики, чтобы ты мог их скрыть, брат… сын мой. Я вижу твою боль, ее не скроешь, она горит, как маяк в ночи. Но тебе можно помочь. Само Провидение позаботилось, чтобы пути наши пересеклись.

Сетон сделал шаг в сторону и хотел было двинуться в другом направлении, но Ларс Свала опять заступил дорогу и торжествующе потряс руками, как человек, неожиданно получивший подтверждение смутной догадке.

— Вот видишь! Тебе все равно куда идти! Ты как осенний лист, гонимый капризным ветром!

Сетон прибавил шаг. Проповедник не стал его останавливать, но повысил голос:

— Слишком многие смотрят на жизнь, как на сон. Ничто не имеет значения — сон и есть сон. Но после смерти нас ждет вечность. А как мы проведем эту вечность, зависит от нашего выбора при жизни. Слишком много видел я умирающих, слишком часто на моих глазах в последние часы, а то и минуты жизни приходило понимание, а вслед за пониманием — раскаяние. Я ясно видел: их внутреннему взору уже открылась вечность, и осознали они, что стоят на пороге ада. Неужели ты хочешь стать одним из них?

Сетон остановился и обернулся. Хотел сказать что-то резкое и даже сказал, но, очевидно, лицо его выдало, потому что Ларс Свала улыбнулся. Глаза проповедника затуманились слезами — видно, от радости, что представилась возможность спасти еще одну душу для небесного царства.

6

Секта разместилась в куда более комфортабельном помещении, чем предполагал Сетон. Совсем рядом с каменной оградой Королевского сада. Чугунные, искусного литья калитки все еще открыты, за ними виднеются ярко-желтые стены оранжерей и высокие, выше человеческого роста, мастерски постриженные кусты самшита, образующие затейливые лабиринты. Чуть подальше, у Кошачьего моря — усадьба, к ней пристроен довольно вместительный молельный зал. Воскресенье. Как раз то время, когда колокола всех церквей призывают прихожан на воскресную службу. Под солнцем кресты и петухи на шпилях вспыхивают золотом, а звон колоколов, кажется, зарождается где-то там, в прозрачной голубизне неба.

А в усадьбе звенит всего один — негромкий, но звонкий и строптивый пастушеский колокольчик. Сектанты собираются по одному и группами. Кто-то оглядывается и пригибается, стесняется своего еретичества, другие, наоборот, выпрямились во весь рост и высокомерно посматривают по сторонам, будто гордятся своим презрением к отброшенному лжеучению. Пришло совсем немного, человек тридцать. В зале еще задержалась ночная прохлада, даже окна мгновенно запотели от дыхания. Все расселись полукругом перед скамьей, закрытой вышитым покрывалом, — нечто вроде алтаря. Сетон присел с самого края.

У стены — деревянная фигура Христа на фоне натянутой простыни. Распятие. Такого Спасителя Сетон никогда не видел. Фигура примерно в натуральную величину. Дерево обработано довольно грубо, то ли намеренно, то ли по неумению. Видны следы инструментов скульптора, но очень быстро становится понятно: тот, кто держал в руках резец и стамеску, черпал вдохновение не в мастерстве, а в вере. Ни одна деталь страданий Спасителя не ускользнула от его внутреннего взора. Лик, искаженный болью, бессильно упавшая голова, натянутые, как струны, сухожилия. Из-под тернового венца на лицо стекает кровь, а отверстие в груди тщательно вырезано по форме только что вынутого копья. Тело матово-желтоватого цвета, какой бывает у новопреставленных, зато ярко-красная, еще не успевшая свернуться кровь тревожно алеет в свете больших сальных свечей.

Закрыв глаза, в молитве склонился Ларс Свала. Он и пригласил Сетона на эту тайную службу. В зале очень тихо, настолько, насколько может быть тихо на собрании молчащих людей. Шуршание одежды, скрип скамеек — кто-то решил переменить положение. Как ни странно, все эти еле слышные звуки только подчеркивают тишину. Сетон исподтишка посмотрел на собравшихся. Самые разные люди: старые, молодые, мужчины, женщины. Нищие в рванье по соседству с вполне приличного вида буржуа. Ничего общего. Нет, общность есть; общность легко читается на их лицах.

Ларс закончил свою беззвучную молитву и открыл глаза. Несколько секунд молчал, потом ласково улыбнулся:

— Братья и сестры, в это воскресенье мы собрались не для того, чтобы услышать записанные слова давно умерших людей. Мы хотим услышать тех, кто сам видел Создателя. Кто хочет поделиться?

Женщина около пятидесяти лет начала переминаться с ноги на ногу, все быстрее и быстрее, пока Ларс не обратил на нее внимания и не пригласил к импровизированному алтарю.

— Эльза Густава…

Собравшиеся расступились, женщина на подгибающихся ногах прошла вперед и некоторое время молча двигала челюстями, будто что-то жевала беззубым ртом. Судорожно вздохнула и начала свой рассказ:

— В детстве-то я очень верила в Христа, очень. Вот только не хватало мне чего-то. Молюсь, молюсь — а сама ничего не чувствую. Мать спросила, но что мать-то? Пересказала мне слова, вот, говорит, молись, дочка. Велела наизусть выучить и читать перед сном. Каждый день читай, говорит. Читаю, а слов не понимаю. Потом послали меня в Стокгольм работу искать — и вот тут-то вовсе я оглохла. Не слышу голос Небес, и все тут. Не слышу и не слышу. А Стокгольм, сами знаете. Тут застолье, там танцы… Грешу, а совесть-то мучает. И вот лежу как-то ночью без сна, верчусь, мучаюсь: то, что сделано, — сделано, не вернешь. И вдруг видение… Иисус! Стоит у постели моей, голый и в крови, будто только что с креста.

Она разрыдалась, но взяла себя в руки и продолжила, всхлипывая и пристально глядя поверх голов собравшихся, точно вновь видела все, о чем рассказывала:

— Лежу я, шелохнуться боюсь… А Он все улыбается и показывает мне на рану на груди, еще кровь сочится. Поцеловала я рану, вкусила святой крови… и вот что я скажу вам, братья и сестры: поцелуй тот слаще был, чем все поцелуи, что достались мне за мою грешную жизнь. И обнял Он меня и поклялся, что будет женихом моим на все времена. И такое наслаждение меня охватило… никогда такого не испытывала.

Потом Сетон слушал хор. Низкие мужские голоса не особо искусно вплетались в мелодию, которую вели высокие и, на его вкус, излишне крикливые сопрано женщин.

После причастия Ларс Свала отозвал Тихо Сетона в сторону:

— Ты разочарован, брат. Вижу твой скепсис.

Сетон промолчал. Ларс понимающе кивнул.

— А как по-твоему? Кто приходил к нашей сестре в тяжкий момент ее жизни? Кто, если не Спаситель?

— Какой-нибудь отощавший от пьянства бродяга. Дверь перепутал. А на голове… что ж — на голове… терновый венец! Х-ха… Скорее всего, солома из канавы.

— О, ирония… Что же, ирония иной раз помогает унять муки совести. Но если оставить иронию в стороне, что бы ты сказал?

— Лучше меня сказал Вольтер, хотя и имел в виду нечто иное: если бы Бога не было, его следовало бы выдумать. Твоей Эльзе Густаве приходит на помощь ее фантазия. Что ж… когда у кого-то возникают галлюцинации, его запирают в дом для душевнобольных. Но некоторые галлюцинации неприкосновенны, поскольку имя им — религия.

Ларс Свала опять ласково улыбнулся. В его ответе не слышалось ни единой нотки раздражения.

— Спаситель наш многолик. У него столько же обличий, сколько душ, которым Он протягивает руку помощи. Среди нас есть и простые люди, им нужен Спаситель попроще. Для тебя Он будет выглядеть совсем по-другому.

— А для тебя?

Свала задумался. На лицо его набежала тень огорчения.

— Я все еще жду день, когда Он явится ко мне во плоти и даст вкусить святой крови, как Эльзе Густаве. Я уже был при смерти. Давно. Тяжелейшая лихорадка не оставляла никаких надежд на спасение. Трясся от страха, понимал, что обречен. Грехов за мной накопилось немало. Главный — игра. Страсть к азартным играм стоила мне и друзей, и семьи, и немалого состояния. Пастор сидел у моего смертного ложа, бормотал молитвы и все поглядывал на колокольню за окном. Торопился, должно быть. Что стоят их догмы, как ты считаешь? Зачем они? А вот зачем: помеха странствию, шлагбаумы на путях истинной веры, возведенные исключительно для взимания платы за проход. Я сам не заметил, как впал в дрему — и привиделись мне райские сады, и самое главное — другой Бог, не Тот, о котором бормотал этот торопливый пастор. И я, не говоря ни слова, молча отказался от старой веры, без вопросов и сожалений отдался новой. И как ты думаешь, что было дальше? А вот что: я проснулся здоровым. От смертельной лихорадки не осталось и следа. И скоро, очень скоро понял: я не один. Есть и другие.

Ларс Свала протянул руку, чтобы положить Сетону на плечо, но тот поспешно отстранился, и рука повисла в воздухе.

— Как пастырь нашего маленького сообщества я научился понимать ближних. Многие приходят ко мне, богатые и бедные, знатные и обездоленные. И у всех разные пути к истине. Но ты не такой, как другие. С тобой что-то совсем иное. Боль, что тебя терзает… я ничего подобного не видел. И страдание твое так продолжительно, что за долгие годы ты научился его скрывать, оно никогда не выражается на твоем лице… Я сказал «никогда», но это не так. Бывают моменты, когда мысли твои пребывают в рассеянии, и тогда… тогда лицо твое искажается в гримасе неизбывной душевной боли. В жуткой, надо признаться. Не знаю, замечал ли ты сам ее, эту гримасу. Могу предположить, что ты не слишком набожен. Но знай: душа Спасителя особенно возрадуется, когда удается спасти от адского пламени души самых закоренелых грешников. Таких, как ты. В душу твою закрадываются сомнения, иногда ты сердцем чувствуешь тоску по святому образу — и это и есть главное доказательство существования Бога. Семя, зароненное Спасителем. Не мешай же Ему взрастить его.

— И какой же вывод? Из твоих слов можно сделать вывод: любое движение души, даже порочное, имеет божественное происхождение.

Свала покачал головой и вновь улыбнулся своей детской улыбкой:

— Нет, вывод совсем иной. Вывод вот какой: Господь дает право отличить божественное от дьявольского. Иногда это нелегко, но тебе, думаю, по силам… И вот что: у дверей корзина со свежим хлебом. Преломи его с нами, присоединяйся к нашему сообществу. Здесь и только здесь найдешь ты утешение. Послушай и других, кого удостоил Господь Своей милости, а потом мы с тобой обсудим их рассказы. — Ларс Свала поднял руку, словно предупреждая возможные возражения. — Неужели ты думаешь, я не вижу твоих сомнений? Но здесь, как и везде: первый шаг диктуется доверием.

Сетон отломил большой кусок еще теплого ржаного хлеба и вдруг понял: ест он вовсе не из вежливости, а потому что очень голоден, а ни на что другое денег у него нет.

7

К своему дому Сетон подошел ближе к ночи. В голове все еще звучали слова еретика и сектанта Ларса Свалы. В подъезде, как всегда, несколько пьяниц. На этот раз пьянее обычного. Видимо, их осенила здравая мысль: лучше пропить последние рундстюкке, чем дожидаться, пока тебя обчистят. Самые опытные заранее вывернули карманы — верный способ не вынуждать воров делать ненужную работу, а потом срывать разочарование и злость ударами и пинками. Булыжник у калитки загажен, как никогда; он даже поскользнулся и спугнул целый рой мух. Во дворе в клетке храпит во сне старая свинья; на прутья навешаны обломки медной посуды, призванные играть роль сигналов тревоги: загремят, значит, воры опять пытаются увести свинью.

Как всегда, задержался в тени, оценивая обстановку. Решил было, что все спокойно, но какое-то неназванное чувство сверх известных пяти уведомило: он не один. Луна спряталась за облаками; он присмотрелся и в звездном свете увидел маленькую фигурку.

— Господин? — тихий шепот.

Он видел ее и раньше: одна из девчонок, постоянно шмыгающих в квартале. Родители не замечают ее, но и она, в свою очередь, плевать хотела на обязанность присматривать за младшими. Прекрасно знает: если успеет появиться дома, пока родители еще не протрезвели, никакого наказания не последует. Что ей нужно? Догадаться нетрудно: решила сделать его одной из дорожных вех на пути к публичному дому на Баггенсгатан.

— Я вас уже несколько часов жду. — И тут же приложила палец к губам: отвечать не надо. — И не я одна.

Знаком велела подойти поближе и указала на окно его угловой комнаты. Он присмотрелся и увидел еле заметный свет, настолько слабый, что, если не знать, ни за что не заметишь. И даже сейчас, когда знаешь: то светит еле-еле, то вдруг наступает полная тьма.

Кто-то его там ждет. Засада?

— На закате пришли. А я и думаю — если друга дожидаются, почему свет не зажигают? Тихо сидят, как мыши. Ждут.

Сетон инстинктивно отпрянул от калитки и встал за кирпичным столбом.

— А ты знаешь, кто они?

— Одного знаю. Пальт Кардель. А с ним какой-то дядька, тощий, как салака. И еще двое из Индебетки.

— И с чего ты решила меня предупреждать?

— Господин живет здесь уже давно. Один из нас, можно сказать. И что было бы с Городом между мостами, если б хотя бы соседи не подставляли друг другу плечо? Но, как говорится, сделал добро — получи добро в ответ. Может, у господина найдется несколько лишних монеток в кошельке?

Сетон проворчал что-то, порылся вслепую в немногих оставшихся монетах, нащупал шиллинг и протянул девчонке. По крайней мере, теперь не придется платить хозяину. В это логово он уже не вернется.

Повернулся и хотел уходить, но девчонка ухватила его за рукав.

— Господин? Мне кажется, я заработала и побольше того.

Она намеренно повысила голос. Сетон хотел было шикнуть, но вдруг сообразил: его грабят. Эта маленькая мерзавка пользуется обстоятельствами. Протянул еще шиллинг, но она не взяла.

— Они-то там, наверху, наготове. Закричу, и они тут как тут, избави Бог такому случиться. А я-то что? Ребенок, спать давно пора. Ах, господин… ночь полна опасностей. Маленькая я еще… До чего ж страшно маленькой ночью.

— Страшно? Так беги домой. Луна, сама видишь, за тучами, темнотища, а мне повернуть за угол — и нет меня. В жизни не найдут.

Девчонка с деланым равнодушием пожала плечами:

— Может, и не найдут. А догадаются, куда вы побежали, вот и найдут. Найдут, не найдут — так на так. Но господин наверняка заметил: кто-то опрокинул бочку с помоями, поскользнуться — нет ничего проще. Бежать несподручно, особенно ежели торопишься.

Он не столько увидел, сколько угадал ее самодовольную усмешку.

— И какая же цена тебе кажется разумной?

— Думаю, кошель господина будет в самый раз. Только весь. А может, еще чего найдется, что можно продать.

— Ну, хорошо. Только давай-ка отойдем на несколько шагов. Недалеко, так, чтобы господа там, наверху, не услышали твой крик. Но и достаточно, чтобы мне успеть убежать, если ты все же завизжишь. Кто тебя знает, вдруг захочешь и с них получить.

Девчушка кивнула в знак согласия. Она прекрасно знала правила мира, в котором ей выпало жить, — как отошли, встала на некотором расстоянии. Этот чужак вполне может пришибить ее, как муху.

Сетон протянул ей кошелек.

— А если встретимся еще раз? Ты об этом подумала?

Она равнодушно пожала плечами и сунула добычу под юбку.

— В прошлом году нас было девять подружек. Трое отпраздновали Новый год под землей. Четвертую унесла лихорадка в апреле, одна пошла на Баггенсгатан, еще одну забрали в детский дом. Так что я… Ну что я… Подвернулся случай — пользуйся. Пусть о завтрашнем дне думают те, кому по карману о нем думать.

8

У Ларса Свалы замечательный голос, как раз такой, каким должен обладать проповедник. Звучный, чувственный баритон. Не надо напрягаться, чтобы быть услышанным. Последователи внимают ему с восторгом, близким к эйфории. Те, кому трудно сдержать чувства, начинают раскачиваться с ноги на ногу, будто их сердца подчиняются общему пульсу. На этот раз пришло больше: пятьдесят — шестьдесят сектантов. Сетон в десятый раз всматривается в лица и в десятый раз поражается, насколько они разные. Перемешаны все четыре сословия. Ремесленники, подмастерья — их легко опознать по натруженным рукам и сутулым спинам. И по морщинам вокруг глаз — приходится постоянно всматриваться в свою работу, а освещение в мастерских редко бывает достаточным. Они стоят плечом к плечу с рыбаками, нищими, с молодыми дьяконами в черных накидках. Но попадаются и состоятельные господа — вон тот, к примеру: тщательно вычищенное пальто с латунными пуговицами, золотая цепочка на жилете. Все разные, но на лицах одно и то же выражение. Сетону они напоминают пойманных рыб. Наверняка ищут в опутавшей их сети ячейку побольше, которая открыла бы дорогу к спасению. Он старается скрыть ироническую ухмылку и в то же время не может не слышать обволакивающий голос проповедника.

— Мы, наследники наших предков, являемся в этот мир уже обремененные грехом. Они согрешили против Отца нашего, и Он закрыл перед ними двери рая. Но Господь оказал людям милость и послал на землю единственного Сына Своего, чтобы тот взял на себя наши грехи и искупил их страшной жертвой. Высоко на Голгофе висел Он на кресте, пока римского солдата не послали убедиться, теплится ли еще жизнь в Нем. Лонгин его звали, этого сотника. Он пронзил копьем тело Спасителя, и хлынула святая кровь, и сердце Христа обнажилось для людей. И поняли люди: дорога к спасению не увита розами и не осыпана жемчугом. Вот она, эта дорога — кровавая рана на теле Иисуса. И пали на колени, ослепленные алой святой кровью и внезапно пролившимся на них небесным светом.

Свала говорит с таким жаром, что на лбу выступили крупные капли пота. Впрочем, возможна и другая причина: слишком много людей в сравнительно небольшом зале.

Проповедник внезапно замолчал, сделал шаг в сторону и показал на сосуд, стоящий на импровизированном алтаре.

— И ту же кровь пьем мы сейчас и причащаемся к плоти Его. Примите же святое причастие со смирением и любовью и, когда коснется чаша губ ваших, закройте глаза. И поймете вы, что пьете кровь из оставленной копьем центуриона Лонгина вечной, никогда не заживающей раны. Пьете, как пиявки на святом теле, собравшиеся ради спасения души.

Перед причастием выступали свидетели, те, кого удостоил своим посещением Спаситель. Двое юношей у алтаря, очень похожие, наверняка родственники. Тонкие, гибкие, наверняка нет и двадцати. Тот, что повыше и, скорее всего, постарше, сделал робкий шаг вперед и оглянулся. Младший стоял, опустив голову на грудь; глаза под челкой плотно зажмурены, но скрыть слезы не удается.

Первый судорожно вздохнул и начал говорить:

— Альбрехт мое имя. Кузен мой — Вильгельм. Мы с юга, рождены в подданстве Фридриха Августа Саксонского.

Очень хорошо говорит, почти не чувствуется, что язык не родной, разве что некоторые слова и обороты выглядят необычно.

— Мы оба подмастерья в кузнечном деле. Вильгельм еще молод, он только раздувает меха, а я уже взял в руки молоток и клещи.

Остановился и оглянулся на проповедника. Тот кивнул.

— Мы… наш край уже давно в вечной войне. Враждуют соседи с соседями. Когда нужда стала велика, нас послали на север, в Росток. Сказали — по ту сторону моря есть страна, где королевствует Ловиса Ульрика[13]. Там, возможно, нас примут. В нашей семье очень чтят Господа, и нас тоже так воспитали. На родителях никакой вины нет.

Он запнулся и замолчал — то ли потерял нить, то ли забыл нужное слово.

— Ну да… послали, значит, нас, слово взяли — дескать, держитесь друг друга, помогайте… Но очень скоро до нас дошло, что не вдвоем мы плывем, а втроем. А третий — сам дьявол. Набросил он сеть свою на нас, а мы… мы…

Наступила тишина, прерываемая только всхлипываниями младшего и поскрипыванием досок под ногами переминающихся с ноги на ногу сектантов.

— Дьявол попутал, дьявол… между нами вспыхнули чувства, которые вправе испытывать друг к другу только мужчина и женщина. Искушение плоти, и с каждым днем, да что там, с каждым часом все труднее нам давалось воздержание. Страдали мы ужасно, мы же знали, оба знали: не сможем преодолеть соблазн, нам конец; души наши обречены на вечные муки. Мы чужаки здесь, ничего не знаем… Где же помощь искать? Слава богу, Вильгельм вспомнил про деревню Гернгут недалеко от нас — там когда-то граф Цинцендорф, да святится его имя, привечал всех. Он и создал общину гернгутеров. Там, в Германии, они нам очень помогли: дали приют и приобщили к новой вере. И какая радость: узнали, что и в Стокгольме есть такая же община.

Речь его становилась все менее внятной. Голос сорвался, он прервал свою исповедь, закрыл лицо руками и заплакал. Плечи вздрагивали. Несколько мгновений не мог произнести ни слова, потом взял себя в руки.

— Мастер в Стокгольме поселил нас в сарае, там только одна откидная лавка. Мы не решаемся спать вместе, один стелет на полу. И все равно не спим. Каждую ночь молимся мы вместе Иисусу — дай нам облегчение, приди, заключи нас в Свои объятья, возьми Себе всю нашу любовь, которую нечистый ведет на греховный путь, возьми ее Себе! Мы и пришли сюда в надежде, что ваши молитвы помогут нам вылечиться от дьявольской лихорадки.

После причастия Ларс Свала набил две трубки табаком из кисета. Одну взял себе, другую предложил Сетону. Прикурили, загасили последние сальные свечи и вышли в маленький дворик. Последние члены секты, подкрепившись кровью и плотью Иисуса, ушли. Они остались вдвоем. С Кошачьего моря доносились крики торговцев рыбой и жужжание стиральных досок, а из Королевского сада — смех и веселые выкрики гуляющих, ищущих защиту от палящего солнца. Жара стоит уже довольно долго.

Свала первым нарушил молчание:

— Что скажешь о нынешних юношах?

Сетон глубоко затянулся. Дым тут же начал просачиваться сквозь рассеченную щеку.

— Любить и быть любимым… далеко не каждый удостаивается в жизни такой благостыни. Судьба создала им превосходные условия. Они могут удовлетворить свои потребности и желания, никому не причиняя вреда. Оба в расцвете юности. Если бы меня спросили, в чем их грех, я бы сказал так: их истинный грех в том, что они отвергают счастье, которое стучится в дверь. А что касается греха, если его можно так называть, то… знаете, в истории множество примеров… Даже наш король Густав, да благословенна его память, не чурался. Не говоря уж о бароне Ройтерхольме. Что греховного в любви двух красивых мальчиков? Римские обычаи не умерли вместе с империей. И что? Любовь есть любовь. Не может быть плохой любви или хорошей. Истинная любовь всегда безгрешна. Не этому ли учил Спаситель?

— А как же вечность? Заблудшие души…

— Вечность! Вы считаете, что Бог создал человека по своему образу и подобию и — р-раз! — набил его по горло грешными побуждениями, как старьевщик набивает мешок всякой дрянью? Желаниями и помыслами, которые ему самому отвратительны? Зачем всесильный Господь создает нечто настолько несовершенное, что и Самому противно смотреть на Свое произведение?

— Хочет, чтобы человек отличал плохое от хорошего по собственной воле.

— Так… значит, по-вашему, мы для Создателя своего рода игрушки? Фигурки на шахматной доске, которые можно жертвовать без сожаления? Что ж… очевидно, там, где помещается Бог, ужасно тесно. Для свободной воли места нет. Только для Его собственной. Он же знает результат заранее, может все исправить мановением руки. А вместо этого ведет себя как неразумное дитя, тычущее палкой в умирающую собаку. Из чистого любопытства. Если они так и будут упорствовать, сопротивляться собственной любви, через пару десятков лет превратятся в стариков, опирающихся на клюку. И будут со слезами сожаления оглядываться на прожитую жизнь, утешаясь только тем, что осталось от нее совсем немного. А могли бы опираться не на клюку, а на руку любимого друга, спутника жизни.

— Друг мой, а что ты сам думаешь? Что нас ждет там, по ту сторону?

Сетон несколько секунд пытался оттереть пятно на панталонах. Поднял голову и пристально уставился на Свалу.

— Ничего. Ровным счетом ничего. И не вижу в этом ничего страшного. Посмотри на природу вокруг — ничто не пропадает, не разбазаривается, все идет в дело. Сегодня мы люди, завтра будем червями, потом мухами. Разве это не вечная жизнь? Вот именно. Ну да, сознание, душа, но разве это обязательные спутники вечной жизни? Разве вечная жизнь заключается в постоянном ожидании вознаграждения за воздержание от призрачных грехов, которые и грехами-то назвать нельзя?

Ларс Свала рассмеялся, тихо и добродушно, передвинулся на скамейке, и на оловянной пряжке рубахи запрыгали озорные зайчики. Солнцу, утвердившемуся в зените безупречно голубого неба, тоже стало весело.

— Твои мудреные речи только укрепляют меня в вере, мой друг. Кто, как не Всемогущий, сделал так, что пути наши пересеклись? Никогда не встречалась мне душа, столь глубоко заблудшая. Преломи со мной хлеб, прежде чем уйдешь.

Сетон начал есть предложенный хлеб так жадно, что Ларс Свала отвернулся, не желая его смущать. Дождался, пока тот проглотил последний кусок, и неожиданно спросил:

— Друг мой… уж не провел ли ты нынешнюю ночь на улице?

Сетон удивился, но еще раз глянул на свою одежду и понял: удивляться нечему. Не надо быть прозорливцем, чтобы сообразить. Еще раз попытался оттереть уличную грязь, но достиг скорее обратного результата. И руки… когда он мыл руки в последний раз? Пожал плечами и промолчал. Вопрос настолько болезненный для оказавшегося в трудных обстоятельствах человека высокого сословия, что ответа ждать не приходится.

— Пройди в кухню. Там есть рукомойник и мыло. У нас есть койки для нуждающихся. Комната, возможно, оставляет желать лучшего, но все необходимое есть… Попроси служанку дать тебе что-то надеть, пока она стирает твою одежду.

9

На Висельный холм в Хаммарбю дорога ему закрыта. Он взял за привычку приходить к Стрёммену и смотреть на будущий Северный мост — выросшие из подводных кессонов недостроенные бетонные опоры временно соединены дощатыми настилами. Под ним гневно рычит перекрытый шлюзом Меларен, белые когти пены яростно скребут каменные стены ненавистной тюрьмы. Дальше он идет на Церковный остров, туда, где у самого берега разместилась городская бойня. Поднимается на церковный холм и занимает место, откуда ему видно все происходящее. Над головой пробил возвещающий начало трудового дня колокол — так громко, что Сетон вздрогнул и втянул голову в плечи. Руки покрылись гусиной кожей. В ворота бойни потянулись люди, на ходу завязывая фартуки, потягиваясь и зевая. Он их всех уже знал — не по именам, конечно, по внешности.

А вот и первый вол. Неохотно, мотая головой и жалобно мыча, могучий зверь позволяет привязать себя к массивному столбу. Глаза вола завязаны, но, видно, этой меры недостаточно, чтобы унять его тревогу. У животных есть и другие органы чувств, возможно, их даже больше, чем у людей.

Забойщики обменялись взглядами и молча приступили к привычной, не требующей никаких слов работе. Худенький подросток-подмастерье успокаивающе положил ладонь на лоб вола, в другую руку взял заточенный железный шомпол, пристроил у виска и, удерживая его большим и указательным пальцами, кивнул мастеру. Тот заученным ударом кувалды вогнал стальной штырь на четверть. Странный звук — будто полено треснуло в очаге. Вол закачался и упал на посыпанную опилками землю. Ноги его дергались, точно он фехтовал с кем-то невидимым. Сетон смотрел, боясь сморгнуть. Какие же мысли могут рождаться в голове вокруг заточенного куска железа? Скорее всего, никаких. Вряд ли животные одарены способностью мыслить. И души у них нет, так что гусиная кожа на руках — инстинкт, не более того.

Забойщик некоторое время смотрит на дергающееся животное. Вряд ли из интереса — нет, конечно. Вполне объяснимая пауза, все-таки первый за сегодня. Почин. Одобрительно кивнул подмастерью, тот стер рукавом брызги крови с лица и заулыбался во весь рот: справился отменно. Не выпустил шомпол раньше времени, но и не опоздал. Не получил кувалдой по руке.

Кровь стекает в быстро растущую лужу. Сетон, затаив дыхание, смотрит на предсмертные судороги — нет. Опять нет. Может, в следующий раз повезет? До вечера забьют еще дюжину. Двадцать, если повезет. Не так-то много, чтобы накормить город, но и покупают скромно: из-за неурожая цены на мясо выросли до небес. Он устраивается поудобнее — скоро выведут следующего вола.

Когда все было кончено, двинулся в усадьбу сектантов. Проходя мимо «Несравненного», услышал грохот: кто-то там, в чреве огромного здания, трясет лист кровельного железа. Изображает гром небесный. Должно быть, идет репетиция.

10

Опять пришлось пробираться через черный ход, но на этот раз Болин принял его в зале. У Сетона немного сбилось дыхание — знакомое чувство. Так бывает всегда, когда ставки в игре повышаются. Он шел по длинному коридору. При каждом шаге в настенных светильниках вздрагивало пламя свечей, и Сетона подмывало оглянуться: продолжают ли свечи беспокоиться и после его прохода? Ему показалось, даже строгий рисунок штофных обоев за спиной пришел в движение, побежал волнами узнавания: это же он, Тихо Сетон! Он снова здесь! Опять в том мире, который когда-то был его собственным. В мире, где ничто не оскорбляет глаз. Где воздух полон запахами ароматических смесей из расставленных по всему коридору жардиньерок. Запахами, мгновенно оборачивающимися живыми картинами прошлого — лаванда в бельевых шкафах, декантированное вино, жареная телятина, тушеные овощи, колониальные пряности.

Он совершенно уверен: никогда бы его сюда не пригласили, если б не решили принять его предложение. Маловероятно, что собрались просто-напросто от него избавиться. Сетону известны многие тайны ордена, и Болин мог бы заставить его замолчать куда проще. У секретаря ордена на редкость практический ум. Хватило бы наемника с кинжалом в темном переулке с имитацией ограбления.

Придает уверенность и другое: он выглядит далеко не так жалко, как при первом посещении. Ларс Свала выполнил свое обещание: прачка отстирала и почистила его одежду. Некоторые пятна упорно сопротивлялись мылу и стиральной доске, следы их, если присмотреться, все же остались. Но одет он чисто. Небогато, разумеется, но чисто, и уже одно это позволяет выпрямиться в полный рост, не чувствовать себя жалким, униженным просителем. Борода и волосы тщательно расчесаны.

Лакей распахнул перед ним двустворчатую зеркальную дверь, и он сделал шаг навстречу судьбе, избранной для него братьями по ордену.

Их несколько. Разговаривают о чем-то у окна. Ансельм Болин, опираясь на трость, повернулся на жалобный звон дверного колокольчика.

— А, Тихо…

Остальные трое молча кивнули. Сработала старая привычка расшифровывать предусмотренные этикетом жесты: кивнули холодно, но не враждебно. Так встречают выздоравливающего бегуна, на которого все-таки можно делать ставки, пусть и с осторожностью. Присутствующие ему знакомы — двое из них были среди гостей на свадьбе Эрика Тре Русура.

Болин многозначительно посмотрел на братьев по ордену, дохромал до столика и приподнял серебряную корзиночку с конфетами.

— Бон-бон?

Сетон знал этот сорт: сладчайший травяной ликер бенедиктин в шоколадном коконе. Набежала слюна, но он преодолел соблазн и с улыбкой покачал головой.

Болин пожал плечами и аккуратно поставил корзинку на место.

— Вы ведь знакомы с Тоссе, Тихо? С Шнекенфельтом, с Шернборгом? Сегодня они представляют наш орден. В миниатюре, если позволите так выразиться. На пленуме ложи один из них говорил о вас с большой теплотой, нашедшей немалый отклик. Другой утверждал обратное. Третий мнения по вашему делу не составил. Я пока не занимаю никакой позиции, моя роль скромнее: мне всего лишь предоставлено право огласить общее решение.

Заученным, хоть и неуклюжим движением Болин оперся на ручку, опустился в кресло и аккуратно прислонил трость к стене.

— Я изложил на пленуме ваше дело, как и обещал. Скажу прямо, Сетон: давно не слышал такой бурной полемики. Никто не хотел искать путей к компромиссу. Кстати, избавлю вас от пересказа нелестных мнений о вашем характере… но знайте: довольно долго соглашения достичь не удавалось.

Болин с еле заметной гримасой боли поменял положение.

— Предлагаю все, что было сказано, свести к главному: ваши поступки в прошлом принесли немало вреда репутации ордена. А теперь сосредоточимся на вашей последней затее, свадьбе в поместье Тре Русура. У многих участников остались приятные воспоминания, они отмечают вашу заботливость и гостеприимство. В вашу пользу говорит и тот факт, что жест примирения был сделан в момент, когда ваши позиции в обществе были сильны и неколебимы. Это вполне может свидетельствовать об искренности ваших намерений. Но то, что вы обратились к нам, будучи в нужде, вызвало у братьев серьезные сомнения. Что за человек, который в нужде просит помощи у врагов? Это означает только одно: у него нет друзей…

Шернборг делано закашлялся и бросил на Болина взгляд, в котором легко было прочитать упрек.

— Неважно. Вспомнили праздник в Тре Русуре. Многие из братьев отмечали некоторую вульгарность, отсутствие элегантности, которая всегда составляла предмет гордости ордена. Юноша-аристократ в бессознательном состоянии, беззащитная крестьянская девушка. К тому же есть и еще одно отягчающее обстоятельство: дар ваш был не бескорыстен. На вашу долю достался немалый выигрыш: мальчик оказался в Данвике в бессознательном состоянии, а вы умудрились вовремя назначить себя его опекуном. Что еще… Да, говорили, что вся эта затея была не жестом примирения, а попыткой использовать орден Эвменидов для личных целей. Это вызвало у многих, мягко говоря, недоумение. Другие, наоборот, оценили: остроумный ход. В конце концов мы достигли компромисса.

Болин неожиданно изящным жестом указал на братьев по ордену.

— Вместе с этими господами мы составили некий… скажем так, экспертный комитет. Мы будем голосовать за или против, а вам, Тихо, предлагается представить предложение, отличающееся свойственной нашему братству изысканностью. Если предложение будет принято, мы, разумеется, изыщем необходимые ресурсы в кассе ордена. Мы не жалеем средства на удовольствия, которые, можно сказать, и составляют raison d’etre[14] братства.

Тихо прикрыл глаза и представил жесткую койку в общине, бесчисленных клопов, сухой хлеб, который невозможно проглотить, не запив тут же водой.

— Мне не нужно времени. Могу рассказать прямо сейчас.

Болин удивленно поднял бровь:

— Вы серьезно, Тихо? Вы уверены? Не забыли, что желательно что-то особенное, такое, что могло бы повернуть сложившееся о вас мнение?

— Уверен.

Ансельм Болин обменялся многозначительными взглядами с членами особой комиссии.

— Ну что ж… Здесь есть кресла, Тихо, вы наверняка заметили. Или вы предпочитаете стоять?

Сетон остался наедине с Болином. Последним ушел Йиллис Туссе. Проходя мимо, взял Сетона за руку и прошипел в ухо:

— Ты мне никогда не нравился, Тихо. Потому-то скажу тебе вот что, и не без удовольствия. Я проголосовал за — и знаешь почему? Потому что, если ты промахнешься, если аппетит братьев останется неутоленным, главным блюдом станешь ты сам. Понял? И запомни: такому, как ты, к лицу только петля, чтобы повеситься. Предложение выглядит заманчиво. Но ты провалишься. С треском.

Сетон впервые за долгое, очень долгое время улыбнулся. На шраме лопнула корочка. Привкус железа во рту — знакомый, давно не испытанный. Они опять на равных. Нет, не на равных. Он выше их.

Болин протянул ему носовой платок. Сетон прижал его к закровившей ране на щеке. Хозяин тем временем тяжело поднялся с кресла, сел на оттоманку и с болезненной гримасой вытянул больную ногу.

— Кое-что мы должны обсудить наедине, не так ли? Присядьте, Тихо.

Сетон придвинул кресло к оттоманке и последовал приглашению.

— Вы помните, о чем мы говорили в последний раз? Охотничьи псы? Так вот, я кое-что разузнал. У меня есть свой источник в полицейском управлении, и он, поверьте, за услуги потребовал немало. Вы наверняка знаете: академию закрыли. Но это временно; как только молодой король ступит на трон, все вернется на свои места. Старик Шрёдерхейм при смерти, вряд ли доживет до осени. Мне пришлось пообещать моему контрагенту стул Шрёдерхейма в академии, но теперь надежнее помощника нам не найти.

— И?..

— Вам наступает на пятки некто Эмиль Винге, младший брат известного сыщика Сесила Винге, ныне покойного. Этот новоявленный Винге в некоторой степени занял в Индебету место Сесила. Учитывая достигнутые им серьезные успехи, убрать его с дороги не так-то просто, его ценят очень высоко. И что особенно затрудняет дело, неизбежные вопросы, касающиеся деятельности нашего братства. Вопросы, которых мы тщательно избегаем. Esse non videri[15], вы же знаете.

Болин расстегнул тугой ворот камзола.

— Со вторым дело проще. Этот Кардель… он постоянно играет с огнем. Вечно в каких-то передрягах. Если его найдут с ножом в груди, никто особенно не удивится. Но, разумеется, желательно, чтобы нашлось и объяснение. Я нанял парня… тоже бывший моряк, как и сам Кардель. Они, кажется, даже знакомы. Сейчас он обходит кабаки, рассказывает, какое… извините за слово — какое дерьмо этот Кардель. Ищет кого-то, у кого есть претензии к Карделю. Когда такие найдутся… Что ж, мы примем меры. Нечаянный выстрел всегда можно назвать самозащитой.

11

Для Тихо Сетона вновь настали хорошие дни. Хорошие, но трудные — не мог вспомнить, было ли у него когда-то такое напряженное время. Ничто нельзя пустить на самотек, надо предусмотреть любую случайность. Только сейчас он понял, какие следы оставила на нем еле пережитая зима. От мыслительных усилий появлялась ноющая боль в висках. К вечеру уставал так, что бросался в объятия Морфея и спал, будто выпил полведра перегонного. Сны приятны — утром просыпался с ощущением триумфа. Снились фрагменты предстоящего действа, радовала продуманность и безупречность деталей. Но ненадолго: стоит открыть глаза — яркие картины сна мгновенно тают, и опять оказываешься с глазу на глаз с суровой реальностью. Суровой — да, но не отвратительной. Рваное одеяло Ларса Свалы, откидная койка — легко примириться. Раньше он был приживалом, потребителем чужой милости. А теперь? Нищета — всего лишь добровольно выбранный маскарадный костюм. Укусы клопов — большое дело. Мало ли почему может чесаться шея, локтевые сгибы? Еще вчера неприступная дверь открыта настежь, и даже внезапно появляющаяся на пороге чья-то фигура уже не вызывает приступ паники. Скорее интерес.

Сетон закрыл дверь и достал из-под полы небольшой пакет. Серая зернистая бумага того сорта, что сразу наводит на мысль о дальних странствиях. Продавца найти было нелегко. Поднялся по сходням на небольшой одномачтовый шлюп, форма и осадка которого вызывали серьезные опасения: вот-вот сам по себе пойдет на дно. Даже оглушительному аромату корицы не удается перебить кислый запах гниющей древесины. В трюме его дожидался преждевременно состарившийся моряк с такой грязной физиономией, что относительно чистыми можно было назвать только светлые борозды стекающих по щекам ручейков пота. Сетон давно заметил — жадность давно выработала свой, особый язык. Деньги и товары переходят из рук в руки, покупатель и продавец прекрасно договариваются, не понимая ни единого слова. Чтобы вызвать джинна торговли, тайные заклинания не нужны. Достаточно взглядов, движений, нечленораздельных междометий, недовольного или, наоборот, довольного похрюкивания. Сетон долго разглядывал товар, торговался, как мог, а его контрагент закатывал глаза, заламывал руки в притворных страданиях и то и дело широким жестом обозначал бескрайние морские просторы — надеюсь, вы понимаете: доставка пакета непосредственно связана с героическим преодолением этих самых бескрайних просторов.

В конце концов пришли к компромиссу и ударили по рукам.

А сейчас при свете сальной свечи Тихо не мог отделаться от ощущения: что-то не так. Цвет неправильный… или кажется?

Взял пакет за уголок и вытряхнул содержимое. На ладонь упали три маленьких жучка с застывшими, словно в невесомости, лапками. В складках бумаги он насчитал еще десять; чертова дюжина. Символично.

Поднес ладонь поближе к свету. Те, что он видел раньше, были золотистые, а эти отсвечивают роскошным изумрудным глянцем. Пришельцы из иного мира, наверняка более совершенного, чем тот, в котором живут люди. Но почему зеленые? Позеленели, что ли, от старости… Пролежали несколько лет в каком-нибудь сундуке.

Времени совсем немного. Сомнения — сомнениями, но другого выхода не найти. Надо пробовать то, что есть. К тому же не в первый раз.

В дверь постучали. Он быстро отправил жучков к товарищам по несчастью и спрятал пакетик в карман жилета. Ларс Свала вошел без приглашения и прокашлялся.

— После службы я видел, как ты беседуешь с этими юношами с юга. Потом вы пошли в Королевский сад и долго не возвращались.

Ответ последовал не сразу. Солнце всю свою мощь обрушило на небольшое окно. В комнате жар, как в пекарне, даже потолочные балки потрескивают от изнеможения. Тихо Сетон повернулся, и Ларс Свала от неожиданности забыл, о чем спрашивал. Его постоялец исчез, а на его месте появился другой человек. Сетон посмотрел в треснувшее настольное зеркало и потер бритый подбородок.

— Чесалась ужасно. Борода то есть. Рад, что с ней разделался. Наконец-то…

Тряпка в красных пятнах — бритвенный нож неизбежно задевал края старой раны, и она начинала кровить.

Сетон смочил полотенце кипятком и приложил к лицу. В последний раз глянул в зеркало и повернулся к Свале:

— Прости мой нарциссизм. Да, я провожу с этими ребятами довольно много времени. В Королевском саду прохладно по вечерам, и мы беседуем.

— Альбрехт и Вильгельм. Что ты от них хочешь?

— А разве я не часть вашей общины? Как и все остальные? Я столько времени провел в одиночестве… просто-напросто наслаждаюсь общением.

— Именно этих ребят? И никого больше?

— Теперь моя очередь для «почему». Почему ты спрашиваешь?

Ларс Свала присел на край кровати, оттянул ворот рубахи, вытер шею ладонью и странно глянул на Сетона.

— Я за них беспокоюсь. Каждый, кто когда-либо испытывал сильное чувство, знает: чем сильнее чувство, тем сильнее душевные страдания. У них никого нет, кроме них самих. Но им этого мало. В молодые годы нелегко противостоять плотским искушениям. Что-то особенное увидел в них Господь и решил увенчать их жизненный путь еще одним испытанием.

Не усидел, встал и начал ходить по маленькой каморке, то и дело поворачиваясь к Сетону.

— Я знаю твои взгляды и боюсь, что даже одно неосмотрительно оброненное слово может столкнуть их в адский огонь.

— Неужели глас Всевышнего так слаб, что мой недостойный шепот может его заглушить?

Ларс Свала внимательно посмотрел на Сетона. Тот сидит против света, и трудно определить: то ли издевательски ухмыляется, то ли резкие полуденные тени затеяли причудливую игру на обезображенном шрамом лице.

Вопрос остался без ответа — такова судьба многих риторических вопросов. Что тут ответишь? Тихо выждал немного и продолжил:

— Ты должен знать: я искренне благодарен за все, что я здесь получил. Это было… как благотворный пост. Ты открыл мне новые границы. Я усомнился: не ошибался ли я ранее, когда пытался понять устройство мира глазами других.

Он медленно откинулся на табуретке, оперся спиной о подоконник.

— До чего же мелочен твой всемогущий Бог… С чего бы ему так печься о наших жалких грехах? И позволь мне задать вопрос — именно тебе, ученому и мудрецу: как ты думаешь, существует ли такой грех, который мог бы вывести Его из себя? Заставил бы подняться со Своего пушистого облачного трона и явить Себя смертным?

— На этот вопрос ответить легко. Нет ничего, что бы Он не видел. Но Он недоступен нам, смертным, и пути Его неисповедимы.

Сетон разжал кулак, и в глаза Ларса Свалы ударил солнечный зайчик. Он сморгнул и вгляделся: на ладони Тихо Сетона лежал дукат, сверкающий, как может сверкать только золото.

— Ты же когда-то был игроком. Пари?

У Свалы даже засосало под ложечкой.

— Пари? Ты собираешься принять сторону зла?

— Здесь нас только двое. Не вижу никакого зла.

Ларса зазнобило, несмотря на жару.

— Тебе пришло время нас покинуть, брат. Не было бы для меня большей радости, чем передать тебе бесценный дар веры. Но ты смущаешь паству, а я поставлен охранять ее и беречь. Другого выхода у меня нет. Уходи…

Ларс Свала закрыл глаза. Молнией пронеслась память о шумных застольях, экстазе фараона… о головокружительных секундах ожидания, пока пляшут на столе брошенные кости, пока соперник перевернет решающую карту, пока удача и катастрофа заключены в одном-единственном, иезуитски задержанном выдохе судьбы… А вслух он произнес вот что:

— Я никогда не играю и не заключаю пари. Тем более не ставлю на кон то, что мне не принадлежит.

— Мы не можем сами выбирать поле сражения. Иногда судьба вынуждает к игре, иначе проигрыш неизбежен.

Сетон высоко подбросил закрученную монету и ловко, как муху, поймал.

— Ты спросил про этих мальчиков… Они мне доверяют, Ларс. Простые создания, они заслуживают любви. Их сила — в юности и красоте. Эти достоинства преходящи, но сейчас-то они и юны, и красивы. А главное — сами об этом не знают, и это придает им особую прелесть. Знаешь, почему они тянутся ко мне, а не к тебе?

Ларс Свала прекрасно знал почему, но стыдливо смолчал.

— Потому что ты взял их под крыло из милости. — Сетон повернул нож в ране. — Потому что ты хочешь сделать из них богобоязненных овечек. Мало того — ты хочешь изменить их природу. Им страшно, они растеряны, но в глубине души они-то себя знают. И каково им, как ты думаешь, когда они во время ваших молитв ловят на себе осуждающие взгляды? Предчувствие греха лежит на их плечах неподъемным грузом, а ведь они безгрешны. Даже не предчувствие, нет. Сознание. Невыносимое сознание греховности их помыслов. Какая чепуха… Им кажется, они уроды, не такие, как все. Среди вас только я один принимаю ребят за тех, кто они есть. Молодые, красивые парни.

— Еще одна причина. Уходи. Твое время у нас истекло.

Сетон по-птичьи склонил голову набок.

— Хорошо… но… Ты можешь оказать мне последнюю услугу?

Свала уставился на Сетона с удивлением. Наверняка не ожидал услышать ничего подобного.

— Услугу?

— Да… пока я был в Карибии, заразился довольно редкой и тяжелой формой лихорадки. Не повезло. Выздоровел, конечно, иначе бы меня тут не было. Но очень скоро сообразил: от этой гадости так просто не отделаться. Зараза будто в засаде сидит, выжидает. Всегда готова о себе напомнить и уложить без движения. Если ведьма берется за дело, даже ходить не могу — колени подгибаются.

Тихо предварительно набрал в горсть воды и смочил лицо.

— И что ты хочешь сказать? Чувствуешь приближение приступа?

Сетон озабоченно кивнул.

— Я у тебя кругом в долгу, но больше мне не к кому обратиться. Ночь предстоит тяжелая. Ты не мог бы со мной посидеть? Озноб уже начинается. Первый признак — боли во всем теле. Как только станет лучше, исчезну. Несколько дней — и ты обо мне забудешь.

В душе Ларса Свалы произошла короткая борьба между христианским долгом и инстинктом.

— Мне не кажется, что после нашего разговора мы можем остаться друзьями. Но раз уж…

Сетон изо всех сил постарался сдержать победительную усмешку; впрочем, мог бы и не стараться: шрам на щеке прекрасно камуфлировал мимические промахи.

— Некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон и попался разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставивши его едва живым[16].

Ларс Свала невольно улыбнулся и продолжил:

— По случаю один священник шел тою дорогою и, увидев его, прошел мимо[17]. В знании Евангелия тебе не откажешь. Ну, хорошо… в нашем случае священник мимо не пройдет.

Тихо с трудом преодолел отвращение к чужим прикосновениям и позволил взять себя под руку.

— Извини, Ларс… ты не мог бы покараулить за дверью. Не хочу огорчать тебя зрелищем моих судорог.

Свала кивнул. За много лет служения он выработал правило: больному надо во всем потакать, это способствует выздоровлению. Без слов взял табуретку и пошел к выходу.

— Никому не рассказывай, ладно?

— Само собой.

— Перед своим Богом клянешься?

— Да.

Сетон заперся и прислушался. Табуретка скрипнула под тяжестью тела пастора. Взял трех жучков, растер в пальцах, бросил в стакан с водой и, запрокинув голову, выпил.

12

Сначала ничего не почувствовал. Потом зашумело в ушах. Похоже на все усиливающийся, а потом и штормовой прибой. Комната качается, погружается в туман. Странный, пугающий звук, но все же успевает понять — этот звук издает он сам. Скрипит зубами. Обильный пот, тоже волнами, как будто тело выжимает невидимая прачка. Все тело изогнулось в протесте — какое право имеют эти дохлые изумрудно-зеленые жучки вторгаться в его sanctum sanctorium?[18] Хуже и хуже… в темных углах тени сгущаются, приобретают грозные очертания то ли драконов, то ли медведей, от них отшатываются даже стены, нарушая привычное соотношение прямых углов и плоскостей. Чувство тревоги почти невыносимо, он не находит себе места. То бросается на пол, то снова вскакивает на койку, комкает одеяло. Внезапно слышит себя со стороны; выкрики, смех, дикий, почти волчий вой. Внезапно все стихает.

Вокруг молчаливая, пустая вселенная.

Голос из мрака. Вернее, стон. Бред, пытающийся любой ценой отстоять свою подлинность.

Где же он? Конечно же, Сакснес. Он еще мальчик. Оспенные язвы еще не зажили, он вытолкнут из водоворота озноба и бреда в мир, где отца уже нет. Идет по узкой, наспех протоптанной в снегу тропинке. По сторонам — оглушительная тишина, вымершие и выстуженные дома, дыма из труб не видно. Дома умерших и умирающих. Безлунная ночь. Небо черно, путь освещает только слабое голубоватое сияние снега, отражающего неуловимое простым глазом свечение Вселенной. Голос отца стих, и вместе с ним стихло и ушло в безмолвие слово Божье. Но он обязан делать то, что до последнего делал отец. Вода в бутыли, тряпка, чтобы охладить пылающий лоб, Библия и книга псалмов.

Каждый раз, когда оступается, колючие чешуйки наста умудряются пролезть в щель между носками и башмаками, быстро тают и превращаются в ледяную воду.

У стены дома он отряхивает снег с башмаков. В очаге тлеют еще не обратившиеся в золу угли, и ему удается зажечь найденную в кухне на ощупь лучину. Подносит лучину к свече в простом подсвечнике: латунная трубка с петлей для пальца укреплена на блюдце, куда стекает оплывающий воск.

Он идет на звук: влажный бессильный кашель, то и дело прерывающий судорожное, с мучительными стонами дыхание. В нос ударяет отвратительный запах.

Грубо сколоченная кровать с самодельным балдахином. Карис Юхан… он уже при смерти, лицо отечно до неузнаваемости, покрыто сочащимися сукровицей язвами.

Умирающий почувствовал: в комнате кто-то есть. Тихо еле увернулся от потянувшейся к нему руки.

Карис Юхан… огромный дядька с громоподобным голосом, от которого батраки на другом конце поля вжимали головы в плечи. От него ничего не осталось: горсть костей в слишком большом для них мешке. И еле слышный голос:

— Ульрика? Моя Ульрика… это ты?

Какой смысл отвечать умирающим? Они тут же забывают собственные вопросы и не понимают ответов. Жена Юхана уже вторую неделю в могиле, он при смерти. Перейдена граница, перед которой бессильно останавливаются и растворяются память и здравый смысл.

Тихо садится на табуретку и долго сидит, прислушиваясь к каждому вздоху. Время от времени кладет руку на грудь — бьется ли сердце. Он заходит к каждому умирающему, не пропускает ни одного, пытается уловить загадочную и пока непостижимую границу между жизнью и смертью.

Карис Юхан дышит все труднее. Это уже не дыхание, а хрип… но можно ли назвать его предсмертным, последним? Мальчик слез с табуретки, собрался с мужеством, поднес свечу и раздвинул веки умирающего. Темный и уже мутный зрачок закатился, пытаясь скрыться от света, старик начал беспорядочно и бессильно отбиваться. Тихо лег на него всем телом, стараясь не дать глазу закрыться. Страх и любопытство пересилили отвращение, которое он после выздоровления испытывал к чужим прикосновениям. Пальцы намокли от слез умирающего.

И вот он — последний вдох. Тончайшее, неуловимое и все же несомненное мгновение, переход от жизни к небытию. Тихо смотрит на внезапно потерявшие упругость мышцы покойника, на его лицо, старается прочитать его выражение — но выражения нет. Ни ужаса перед огненной бездной преисподней, ни тени восторга от внезапно открывшихся жемчужных врат рая. Пустота. Бесконечная пустота, быстро желтеющими контурами отгородившаяся от ушедшей жизни.

Найдется ли когда-нибудь ответ? Здесь, в Сакснесе, или в далеком, огромном мире?

В рамке окна — черное небо с горсткой звезд. Звезды кажутся тяжелыми, он чувствует плечами их вес. Заставил себя торопливо пробормотать молитву. Ему показалось, в комнате будто стало светлее, послышался голос:

— Сын мой, утешься, я с тобой.

Да, темнота отступает, похожая на облачко светлячков рука гладит его плечо. Отец. Во всем белом, лоб в венце жемчужного, приветливо мерцающего света. Доброе, мягко улыбающееся лицо, никаких следов гноящихся оспенных язв.

Мгновенное счастье тут же сменяется ужасом, будто в сердце вонзилась ледяная сосулька.

Он открывает рот и с трудом, преодолевая неуклюжее сопротивление языка, задает свой вопрос.

13

Холодное, влажное полотенце. Ларс Свала с трудом удерживает его у лба — голова Сетона беспокойно мечется по подушке. Отнимает, только когда в глазах больного начинают мелькать проблески сознания. У самого пола в лучах утреннего солнца медленно танцуют пылинки.

Подобрал ноги, пошевелил пальцами — как будто все органы действуют так, как предусмотрено устройством человека. Сильная боль в солнечном сплетении, будто кто-то ткнул кулаком и не хочет отпускать. Попробовал голос — слушается так себе.

— Как… долго?

— Всю ночь. Сам видишь — утро за окном.

Свала просидел с ним всю ночь. Набрякшие веки, усталый взгляд.

— Ты прости меня, я все же вошел. Боялся, сам себе навредишь в судорогах. — Свала протянул Сетону кружку с водой, дождался, пока выпьет, и налил еще. — Кончился припадок? Тебе лучше?

Сетон, преодолевая боль в мышцах, опустил ноги на пол.

— Да… думаю, да. Трясло сильнее, чем обычно. Все в тумане.

Свала встал и устало потер лицо.

— Ты меня должен извинить… мне надо немного поспать.

— Само собой. Спасибо тебе.

— Я налил свежей воды в умывальник. Только час назад, до того даже отойти боялся.

Свала взялся за ручку и замер, точно забыл что-то важное.

— Я… — начал было, но раздумал. Горестно покачал головой и вышел. Осторожно закрыл за собой дверь.

Сетон дождался, пока скрипнет последняя ступенька лестницы, подошел, согнувшись в три погибели, к умывальнику, спустил брюки и опустил в холодную воду посиневший, чуть не лопающийся от небывалой эрекции мужской орган. Кровь постепенно отхлынула. Стало легче, и он рассмеялся. Изумрудный цвет этих жучков объясняется очень просто: они такими и быть должны! Те, что он видел в аптеках, — вот те и были старыми, пожелтевшими. А эти совсем свежие, полные таинственной и до сих пор не разгаданной силой.

Но он перебрал. Одной шпанской мушки достаточно. Ну полторы — для надежности.

Вот теперь он готов.

14

Принес перо, чернильницу и бумагу и начал составлять список необходимых приготовлений, откладывая в сторону лист за листом. Тщательно проверял последовательность: любое нарушение может привести к катастрофе. Болин прислал слугу, тот тоже не сидел без дела — весь день на ногах. К аптекарю, тому самому, к которому орден постоянно обращался за услугами. За особыми лекарствами — того сорта, которые немногие спрашивают и всегда получают отказ. Сам Сетон с трудом переносил долгие летние дни; он выходил из дома, только когда смеркалось. Первым делом в оперу, в театральные мастерские, где белошвейки и закройщики, согнувшись в три погибели и скрестив ноги, работают над его заказами. Ничто нельзя предоставить случаю, многое надо менять по ходу дела. Неправильно выбранные ткани, слишком свободный крой — все имеет значение. Иногда он встречает там Болина — тот не может скрыть жгучий интерес к происходящему. Наверное, ему с его подагрой непросто покинуть Город между мостами, свое логово, где его ждут заброшенные бабочки. Застывший цветной рой с распростертыми в притворном полете крыльями. Каждая на своей иголке.

Они проходят по временному настилу строящегося Северного моста. Стрёммен к вечеру почему-то стихает. Несмотря на поздний час, еще светло. Висит еле заметный полупрозрачный месяц. Звезд не видно, разве что Сириус и Капелла умудряются кое-как просверлить подернувшую небо бледно-розовую вечернюю пелену. Остановились у здания «Несравненного» и посмотрели на море. Редкий лес мачт у причала на Корабельной набережной, несколько шхун стоит на рейде. Очень мало — куда меньше, чем в прошлом году или в позапрошлом. Началось сразу после того, как пуля Анкарстрёма положила конец жизни короля и обозначила начало новой эпохи. Прошлогодние, казавшиеся кошмарными цифры продаж в этом году кажутся недостижимой мечтой. Торговые дома разоряются один за другим. Те, у кого есть доступ к ключам от казны, руководствуются простой логикой: лучше пустить кровь умирающему, чем дать ей протухнуть.

Болин сложил ладони на рукоятке сливочно-белой трости.

— И как идет подготовка?

Сетон ответил не сразу: присмотрелся, как между мачтами шныряют стремительные тени летучих мышей — самое верное доказательство. Наступил вечер.

— Все по плану. Как и ожидалось.

Болин поискал удобную позу, чтобы меньше нагружать больную ногу. Почесал бедро и помялся, пытаясь найти нужные слова.

— Вы, надеюсь, понимаете, как трудно все это держать в секрете, особенно в таком тесном кругу, как наш.

— Вы хотите сказать, Болин, что не в состоянии хранить тайну?

Сетон не столько увидел, сколько почувствовал: Болин покраснел. И он прекрасно понимал почему. Живо представил картину: бульканье вина в глотке, энтузиастический круг собеседников… Вино. Если надо взорвать оболочку тайны, лучшего, чем вино, сапера не придумаешь. Только для вас, господа, не вздумайте с кем-то поделиться… Болин поставил на карту репутацию не только Сетона, но и свою. Удастся задуманное или нет — в любом случае Болин несет ответственность. Роли поменялись. Давно забытое ощущение власти над чужими судьбами ударило в голову мгновенно, как шампанское. Он чувствует к старику едва ли не благодарность. Еле заметно улыбнулся, поймал на лице Болина тень отвращения — и что? «Мы связаны одной цепью», — подумал Сетон, а вслух сказал вот что:

— N’a pas d’importance. Мне все равно.

Болин посмотрел на медленно, с издалека слышным скрипом покачивающиеся мачты.

— Мне следовало бы быть несколько более… э-э-э… конспиративным. Но ожидания весьма велики — представьте, братья только об этом и говорят. А я стараюсь обеспечить тылы — все должно идти, как задумано.

— Никаких поводов для беспокойства. Остается только одно… когда решится и этот вопрос, назначим день и час.

— Этот ваш один вопрос… имеется в виду место?

Сетон молча повернулся спиной к воде и застыл, дождался, пока Болин проследит за его взглядом.

— Что? Арсенальный театр? «Несравненный»? Вы в своем уме, Сетон?

Сетон задумчиво покачал головой.

— Единственная возможность. Все остальное не годится. Мы же не хотим никого разочаровывать. Вы же сами сделали немало для подогрева ажитации. У меня нет сомнений, в братстве найдутся люди, которые располагают необходимыми связями. Окажите дружескую услугу, Болин, — поспрашивайте.

Болин сделал жест, который Сетон истолковал как щекочущую нервы смесь раздражения и покорности. Завел глаза к небу, потом опять посмотрел на успокаивающую картину пришвартованных кораблей, прокашлялся и сплюнул. Сетон терпеливо молчал.

— Думаю, вам пора сменить жилище, Сетон. Я попросил привести в порядок помещение. У меня в доме. Все удобства. Дверь в мои покои я приказал перекрыть книжным шкафом. И, разумеется, гардероб в вашем распоряжении. Что скажете?

Глаза Сетона сузились.

— Невероятно соблазнительно. До такой степени, что начинаешь сомневаться: вряд ли у такой роскошной розы нет шипов.

Болин отвел глаза.

— Шипов нет, а особые причины есть. То, что я вам обещал… все пошло не так, как задумано. Я недооценил этого… Карделя. А самое скверное: он теперь настороже. И я не могу с чистой совестью гнать в ловушку… добровольцев, назовем их так. Для этого нужен весомый мандат… — Болин показал пальцем в сторону дворца. — Очень сожалею.

Сетон хотел возразить, но Болин предупреждающе поднял руку.

— Но могу поделиться кое-какими слухами, для вас, возможно, полезными. Кардель еще с осени почти все время проводит в поисках некоей девушки, сбежавшей из Прядильного дома. При этом вид у него такой виноватый, будто он продал ее душу нечистому и собирается выкупить обратно.

Сетон задумчиво кивнул:

— Догадываюсь, чья она мать и в чем его вина. Даже не догадываюсь. Уверен.

— Доселе его поиски успехом не увенчались. Но могу сообщить: Юхан Эрик Эдман с его ищейками занят тем же. Ловят некую девицу, тоже, представьте, беглянку из Прядильного дома. Совершенно по иному делу. Одному из пальтов, поставленных следить за порядком на премьере «Смирившегося отца», показалось, что он ее видел в толпе в партере. С ней был некий мальчишка. Возможно, сутенер, но вряд ли: слишком мал. Мой информатор подтвердил: речь идет об одной и той же особе. Ее имя Анна Стина Кнапп. Теперь… что касается наблюдательного пальта. Пока война не сделала из него инвалида, он нанялся в служки к братьям Мартин[19] в надежде развить собственное природное дарование. Но и ныне наш пальт не расстается с углем и бумагой. Ему удалось набросать портреты этой парочки театралов.

— А вы можете попросить эскизы?

— Уже. Не падайте духом, Тихо. Как только мы приведем ваш план в действие, братья проникнутся к вам сочувствием и помилуют. И тогда… вряд ли эта парочка ваших супостатов пополнит ряды стокгольмских долгожителей.

15

— Черти в аду сгорят, до чего жарко.

Магнус Ульхольм приподнял парик и вытер лоб квадратным лоскутом овечьей шкуры. А Эдман вообще чуть не голый. В одной рубахе — сложенный пополам жилет повешен на спинку стула поверх камзола. Обмахивается пачкой бумаг, как веером.

— У меня-то еще туда-сюда. А на южной стороне все коллегии пустые. Пристроились кто где. Сунешься туда среди дня — закипишь и лопнешь, что твой тролль.

Эдман покрутил стаканом, в нем что-то легко и ломко звякнуло.

— У нас, по крайней мере, есть погреб со льдом. Еще с зимы храним под опилками.

Жадно, звучными глотками выпил. Помедлил немного, прежде чем предложить гостю.

Ульхольм налил воды из графина со льдом и тоже выпил, стараясь, чтобы колотый лед таял не в желудке, а во рту, почему-то решил, что пользоваться живительной прохладой надо именно так. И довольно посмотрел на Эдмана. Тот не сказал ни слова, но смысл осуждающего взгляда понятен: нечего глотать все разом. Желудок не чувствует ни вкуса, ни холода.

— Значит, девицу не нашли. Густавианцы ходят с поднятым носом.

Ульхольм постарался побыстрее стереть с физиономии довольную улыбку.

— Мы стараемся. Но… кто-то срывает розыскные листовки. Это раз. Возможно, намеренно. И не исключено, что мы переоцениваем художественные возможности пальта. Девица чересчур красива, мальчишка вообще чуть не ангел. Не очень похоже… а может, похоже. Мы не знаем. Но рука у пальта набита. Кто-то из господ прихватил с собой, изучить поподробней на досуге.

— Расспросы? Дознания? — Эдман не скрывал недовольства.

— У нас полно людей вокруг веселых домов. Вернее, вот как: и сосиски, и мои люди получили строжайший наказ: прежде чем опрокинешь девку, задай несколько вопросов. Мне-то казалось, эта Кнапп обязательно пойдет по старой дорожке. Но, судя по всему, нет. Не пошла. Квартальные проверили все дома на участках — кто более или менее похожий на описание вселялся за последние полгода. Ни следа. Как в воду канула. Но тут есть еще кое-что… слышал о бале?

— Котором из них? Тут только и делают, что пляшут. Жара им нипочем. Ума не приложу…

Ульхольм слегка наклонился к собеседнику и подмигнул — настолько пикантной была новость.

— Я не про то. Через несколько недель назначен бал. Бал с проститутками — и не где-нибудь, а здесь, во дворце. В северном флигеле, в покоях вдовствующей королевы. Она раньше осени не появится. Между прочим, с согласия принца Фредрика. В зале бывшей Военной коллегии.

Эдман пригладил волосы, поставил локти на стол, сцепил ладони в замок и оперся подбородком.

— Скандал при дворе будет неслыханный, — произнес он задумчиво. — Дурачки обрадуются, светские дамы раскудахтаются, а принца сошлют в Тулльгарн[20] мучиться совестью. Собственно, никому, кто хоть что-то решает в государстве, дела нет. Разве что Ройтерхольм кулаками помашет для вида. Можем работать спокойно. И даже больше того… Пусть легкая гвардия подмажет ось государственного колеса… глядишь, завертится по-новому. Мешать не будем.

Он хмыкнул, будто приглашая Ульхольма посмеяться, но физиономия тут же сделалась серьезной.

— А какое это имеет отношение к девчонке?

— Мне пришла в голову одна мысль…

— Так поделитесь.

Ульхольм хотел было сделать многозначительную паузу, но раздраженная интонация Эдмана заставила его поторопиться.

— Облава на нищих. Перекроем мосты и пройдемся с сачком. Всех подключим — и сосисок, и пальтов, мои люди тоже примут участие. Я уже говорил с Луде, а он с Ройтерхольмом. Ничего не стоит представить такую облаву, как благодеяние. У бродяг нет ни друзей, ни защитников. Они как гиря на шее города.

Ульхольм задумался и начал грызть ноготь большого пальца.

— Когда?

— Сразу после бала, в пятницу. Начнем с рассвета. Дни сейчас длинные, даже длиннее, чем нам понадобится. Легкая гвардия пусть валяется в постелях, благородным клиентам надо дать время опохмелиться. Короче — на улицах останется одна нечисть. Перекроем все мосты и двинем квартал за кварталом от дворцового взвоза к Слюссену, там сведем концы сети и будем считать улов. Если девица Кнапп в городе, мы ее найдем. Среди таких же, как она.

Эдман некоторое время подумал и кивнул:

— Хорошо… но! Время еще есть, используйте его с толком. Пусть писаки собирают все жалобы на бродяг и попрошаек — и немедленно в газеты. Надо подготовить общественное мнение. Держите меня в курсе.

16

Началось все с кофе, с этого дурацкого прошлогоднего приказа барона Ройтерхольма. Новый закон постигла судьба всех подобных законов: богатые не обращали внимания, те, кто попроще, нарушал, а проходимцы использовали в своих целях. В обществе сосланных на север Европы за грехи иностранных послов этот запрет воспринимался как невыносимое для чести и достоинства оскорбление. Мало того что им вменялось в обязанность обхаживать приближенных к трону капризных павлинов и эта фальшивая игра была унизительной; но теперь, представьте только, даже невозможно облегчить унижение чашкой черного золота. Ройтерхольм, этот выскочка, чей единственный мандат — близость к утомленным ушам скучающего герцога? Мы игнорируем Ройтерхольма; дипломатический клуб наслаждался волшебным напитком так же, как и раньше, если не более усердно.

Очень скоро режиму стало известно: иностранные послы презирают шведские законы. Весь дипломатический корпус вызвали к наместнику под предлогом обсуждения насущных международных вопросов. Вместо этого послы получили нагоняй — как они смеют пить запрещенный в стране кофе? Вряд ли Ройтерхольм догадывался, какой подарок преподнес дипломатам: предлог немедленно заявить о прекращении полномочий в этой Богом забытой державе, когда-то великой, а ныне шатающейся, как пьяный на краю оврага.

Бывшая великая держава осталась в одиночестве. Соседи с недоумением покачивают головой, время от времени вспоминают времена дружбы и согласия и отделываются подачками. С другой стороны Балтийского моря то и дело доносится скрежет точильных брусков; там вовсе не собирались примиряться с поражениями в предыдущем десятилетии. Русский флот, потопленный в Свенсксунде, возродился, стал больше и лучше — и уже готовится поднять якоря. Единственное, что могла выставить для защиты Швеция, — собственную нищету. Что оставалось Ройтерхольму? Он исподтишка начал переговоры с революционной Францией, гангреной Европы. И случилось непостижимое. Швеция признала новую республику — в обмен на пополнение истощенной до предела государственной казны. Ройтерхольма не заботило, что каждый франк французской милостыни вытащен из канавы с обезглавленными трупами. Короче, по собственной глупости Швеция бросилась в объятия к общеевропейскому врагу.

Но в ложе эвменидов это не обсуждается. Говорят совсем о другом. Что тут обсуждать? Ройтерхольм — осел, королевство катится в пропасть, главное — сохранить самих себя и братство. Необычно жаркий август превратил Стокгольм в настоящий ад. Невооруженным глазом видны плюмажи осаждающих город мух и прочей летучей нечисти. Но магистров ложи на собрании больше, чем можно было бы ожидать даже в сентябре. Обычно они уезжают искать прохладу в своих имениях, но слухи и ожидания удерживают в городе. Встречаются то тут, то там, в различных салонах, где можно без помех выпить кофе, — любое нарушение закона простительно тем, кто в состоянии откупиться. В бальных залах условное рукопожатие помогает опознать братьев по ложе. Иногда собираются в каком-нибудь petite maison. Сводницы привозят туда новый товар — девочек и мальчиков, выгнанных из родных мест неурожаем. Свежих, юных, еще не меченых неизбежными в большом городе сыпью и фурункулами, тех, в ком еще теплится проблеск надежды, что за полученные деньги они смогут купить что-то похожее на жизнь, что кошмар двух или трех ночей станет исключением, которое, если постараться, можно забыть. Тех, кто не возомнит, что за эти ночи приобрел профессию, кто еще в состоянии выказать возбуждение или страх. То или другое одновременно, или в неизбежной последовательности. Товар этого рода имеет свойство быстро портиться, они продают себя все дешевле. Не успевают оглянуться — и свинцовая гиря безнадежных ожиданий утягивает туда, откуда нет и не может быть возврата.

Но братья по ордену умеют выбирать правильные моменты, к тому же для тех, кто платит, возможности неограниченны, а удовольствия быстро приедаются. Кажется, нашлось что-то новое, еще не испытанное, но наступает утро, и то, что волновало накануне, в свете солнечных лучей кажется пресным и даже нечистоплотным. И, конечно, любопытство: что он там задумал, этот урод Тихо Сетон? Он помешанный, это ясно — иначе как объяснить его выходки, но иногда и сумасшествие может щекотать нервы. Правда, при одном условии — если оно развлекательного свойства. Лакеи Болина разбалтывают все, что знают, и обходятся эти сведения недорого: достаточно их напоить.

Итак, Сетон купил шпанских мушек. Эта новость встречена с некоторым разочарованием. Кто не пробовал это средство? Действенное, конечно, эрекция безукоризненна. Как выразился один из братьев — «плюнь — шипит». Но и зудит, и даже жжет… к тому же возникают сомнения в доброкачественности этих ухищрений. Ставки все время меняются, и чаще не в пользу Тихо Сетона.

И в одном все сходятся: никто на этой затее не проиграет, чем бы ни кончилось.

— Если нам не понравится, что ж, — произносит Йиллис Туссе под одобрительный хохот, — интересно, сколько матросских херов уместится в его раскроенной пасти. Покажется недостаточно — надрежем с другой стороны.

Смех смехом, но нетерпение, подогреваемое небывалой жарой, растет с каждым днем. Лету все равно скоро конец, в архипелаге по ночам гуляют таинственные беззвучные зарницы.

Дело идет к осенним штормам, в этом уверены все. И наконец новость: день назначен. Приглашения рассылает сам Болин. Старик настолько возбужден, что даже ходить стал быстрее на своей подагрической ноге, которая мучает его уже много лет. Нашли помещение, и знаете какое? Какая наглость! Но репетиции уже идут — под большим секретом и со всеми возможными мерами предосторожности.

17

Знакомства Болина и в самом деле неисчерпаемы; замысел привлек некоего спившегося мецената, вдохновившегося жизненным укладом эвменидов. «Несравненный», новый королевский театр, в их распоряжении. Переговоры такого сорта всегда были сильной стороной Ансельма Болина. Неторопливо, точно рассчитанными доводами он убеждает директора театра: разумеется, идея с ночными репетициями и ночным представлением принадлежит именно ему, директору, — самому Болину такое и в голову не пришло бы. Теперь можно работать без помех. И цену удалось снизить — не потому, что не хватало денег, из принципа. Множество деталей, ни одну нельзя упустить — братья по ордену привыкли к самому лучшему, просто хорошее их не устроит. Тщательно прибраться в зале и в салонах, сменить свечи на новые. Представление сугубо приватное, посторонних не допускать. Уборка после представления — да, разумеется. Сценическая машинерия — не волнуйтесь, все будет в полном порядке. Само собой. Как приняли, так и оставим.

Директора смешит таинственность арендаторов, он то и дело заговорщически подмигивает Болину. Ему не привыкать — как и все, кто имеет в своем распоряжении приличное помещение, он не раз сдавал зал для различных затей, одна эксцентричнее другой. Наверняка гости собрались разыграть какую-нибудь эротическую комедию, не предназначенную для посторонних глаз. Актрисы в едва прикрывающих лобок юбочках и блузках, настолько тонких и прозрачных, что просвечивают соски и соблазнительная щелка между ягодицами. Развлечение для мужчин в критическом возрасте, когда с каждым годом увеличивается пропасть между желаниями и невозможностью их удовлетворить по причине угасающей мужской силы. Болин тоже подмигивает в ответ, а иной раз принимает огорченный вид: дескать, не ожидал, что наши планы так легко разгадать. Пожимает плечами и вручает оговоренную сумму.

Сетон шагами измерил сцену вдоль и в глубину, осмотрел готовые декорации и выбрал нужные для каждого акта. Лакей Болина и еще один нанятый рабочий, глухонемой с рождения, больше суток вникали в работу новой театральной машинерии Юхана Шефса, обеспечивающей открытие и закрытие занавеса и смену декораций. Клубок канатов, блоков, деревянных рычагов, колес и полиспастов. Те, кому два года назад посчастливилось посмотреть вышедшую из-под пера самого короля пьесу «Ревнивый неаполитанец», помнят, как потрясены они были происходящим: италийский пейзаж, старинный замок вдали! А дождь, а оглушительные удары грома и вспышки молний? Теперь они своими глазами увидели и поняли: эти чудеса — не более чем иллюзия, оптический и акустический обман, достигаемый с помощью простейших механизмов.

Для первого акта Сетон выбрал декорацию проселка, ведущего к мастерски изображенному на заднике окруженному крепостной стеной городу. Небо можно сделать грозовым или безобидным и безоблачным — по желанию. Сама сцена почти пуста, за исключением разве что специально сшитой ковровой дорожки, обозначающей продолжение дороги в зал. Он оценил декорацию со всех точек и со всех возможных углов — очень достоверно, особенно в приглушенном свете.

Для второго акта выбрал оливковую рощу: искривленные, узловатые стволы. Но больше всего Тихо беспокоили зеркала. Разумеется, все происходящее должно быть, насколько возможно, видно всем присутствующим. Не так-то просто взять напрокат огромные зеркала, еще труднее — поставить их в нужных местах и под правильным углом. Каждое из таких зеркал стоит целое состояние, и обращаться с ними нужно очень осторожно.

С нарастающим возбуждением Тихо Сетон в сотый раз идет по проходу в партере, где нет сидячих мест. Поднимает голову: три ряда балконов карабкаются к потолку, каждый украшен резными гирляндами, соединяющими золотые и белоснежные лиры на небесно-голубом фоне. В каждой детали чувствуется новизна. Краски и сусальное золото сверкают так, будто их положили вчера. Даже в таких местах, где только самые усердные слуги дают себе труд вытереть пыль. Сажа от сотен сальных свечей еще не успела закоптить потолок. Даже пахнет свежо: опилками, краской, в ложах — духами и ароматическими солями. Вряд ли эти запахи продержатся еще хотя бы пару лет; все перекроет запах человеческой конюшни, пота и немытых тел, стиснутых в партере так, что еще чуть-чуть — и выстроилась бы очередь желающих сдать билет и получить деньги обратно. Но до этого еще далеко, к тому же Тихо Сетон вовсе не планирует повторный визит. В последний раз прокручивает в голове весь план — как будто бы ничего не упущено. От пролога до финала. Что должен делать он сам, что должны делать другие участники. Они собрались за сценой, ждут с нетерпением возможности уйти домой, но он не отпускает их, прежде чем не получит правильный и быстрый ответ на все вопросы. В таком деле мелочей не бывает. Что-то пойдет не так — и тщательно выстроенная конструкция рассыпается.

И вот он остается один.

Покрутил головой, постарался забыть сосущее чувство тревоги. Вышел на авансцену — еще раз прорепетировать финал. В финале очень важен последний поклон. Он отставил ногу и поклонился — искренне и сердечно, прижав руку к сердцу. Еще раз. И еще. Он уже слышит гром аплодисментов. Поклонился еще раз — так низко, что даже из первого ряда никто не заметил бы издевательскую усмешку.

18

Начали собираться братья по ордену. Люди в масках в полночный час — не редкость, их довольно часто можно видеть вокруг городских театров и дворцов. Маскарады снова в моде. Короткий период растерянности после выстрела в опере миновал. Можно спокойно надеть маску и домино без опасений, что тебя сочтут якобинцем. Город вернулся к прежней жизни. Что может быть лучше маскарада? Только под защитой маски свободно и легко. Знать, что рука, которую ты поглаживаешь в менуэте, может принадлежать кому угодно, что ты сам — не ты, а кто-то другой. Анонимность придает такую смелость и уверенность, о какой без маски даже мечтать не приходится. Робкие становятся смельчаками, скромных обуревают страсти, молчаливые сочиняют мадригалы. И при этом все знают: обтянутая шелком картонная маска с прорезями для глаз не может сделать тебя вовсе неузнаваемым. Город невелик, все друг с другом знакомы, и быть неузнанным куда труднее, чем притвориться — сделать вид, что не узнаешь ты и не узнают тебя. Графиня меняется одеянием с компаньонкой, граф примеряет мундир капрала, сын богатого буржуа щеголяет в костюме Арлекина — и хоп! — пускаются в приключения, которые записаны в Книге судеб совсем других людей. Поцелуи, объятия за гобеленовой ширмой, друг или подруга на одну ночь. Красавица может быть бедна, как церковная крыса, но если ты урод — будь любезен быть богатым, как Крез.

Братья по ордену к этой категории не относятся. Они прекрасно узнают друг друга, а маски — скорее обычай. За долгие годы, как и любой обычай, он оброс множеством неписаных правил. Например, нельзя дважды появиться в одной и той же маске, каждый раз шьется новая. Мартышки, козлы, рыцари, чумные лекари. Кое-кто держится особняком. Другие пришли небольшими группами — прямо с вечеринки во флигеле дворца, где пережидали жару, попивая прохладительные напитки и гадая, чем собирается удивить их Тихо Сетон. Разумеется, никто не гуляет по городским переулкам в маскарадных костюмах — переодеваются в Королевском саду. Самшитовые кусты разрослись необычайно и потеряли свою правильную геометрическую форму, за ними легко спрятаться. Ничего удивительного: за все лето к ним ни разу не прикоснулись ножницы садовника; экономят и на этом.

В Воксхаллене[21] продолжается вечеринка. Гостей, судя по всему, немного, почти все уже разошлись. Скрипача уговорили играть соло без аккомпанемента. Уговоры наверняка подкрепили изрядной дозой перегонного. Неписаный и никем не разгаданный закон: чем пьянее музыкант, тем охотнее выбирает он минор.

В заросшем саду тут и там мелькают тени ночных бабочек. Кому, как не им, знать: далеко не все мужчины добились успеха у своих дам и ищут, кто бы облегчил их быстро, умело и недорого. Присутствие братьев по ордену вдохновляет еще больше, но те нынче не расположены к дешевым удовольствиям: у предстоящей ночи в чреве таится нечто куда более изысканное. Ожидание затягивается. К счастью, стена «Несравненного» стоит под углом к садику и образует укромное пространство, где можно без помех облегчить мочевой пузырь, пока каменный Марс укоризненно поглядывает с консоли.

Вечер прекрасен, жара спала. «Несравненный» великолепен, как и днем: башни и дымовые трубы устремлены к звездам, а если смотреть с фасада на крутую, смутно поблескивающую крышу с приподнятыми ставнями мансардных окон — настоящая лестница в небо, другое сравнение в голову не приходит.

Многие пожимают плечами — какой же это театр? Каждый камень вопит о кровожадности заказчиков, особенно рельефы. Вместо Амуров и Психей — длинный ряд пушек, мортир, знамен, кавалеристы на скаку грозно занесли свои сабли. Оскаленные львиные пасти, отрубленные турецкие головы в чалмах, римские воины в шлемах с плюмажами. Время яростных битв и сокрушительных побед. Разве тут место для деревянных мечей, картонных щитов и шелковых кирас?

Но братья по ордену не переживают. Наоборот, рельефы кажутся им забавными и даже парадоксальным образом соответствующими моменту.

Сумерки придали замершему в ожидании «Несравненному» дополнительное обаяние волшебной сказки. На церкви Святого Якоба пробило полночь. При входе у каменной лестницы — Болин в меховой накидке, на голове у него маска с оленьими рогами. Никто не пройдет в здание, не прошептав на ухо имя и не пожав руку условленным пожатием. Никаких слов не произносится, но кое-кто успел переосвежиться, и Болин запоминает имена нарушителей для последующего выговора. Недостойно для братьев. Обменивается многозначительными взглядами с львами и волками — он узнал бы их мгновенно даже в самом изощренном маскарадном костюме. Конечно, Болин не показывает виду, но на душе тревожно — и от ожиданий, и от опасности, которой он подверг себя добровольно, поддавшись на затею Тихо Сетона. Зачем он это сделал?

Объяснить трудно, но странно: никаких угрызений. Игра есть игра, а он давно уже не испытывал наслаждения риском, когда на одну карту поставлено состояние.

— Вы готовы?

Сетон сидит в грим-уборной на третьем этаже в юго-восточной башне. Альбрехт перед ним на стуле. Сетон протягивает ему бокал с вином — не слишком много, но достаточно, чтобы не оробеть и не растеряться перед публикой. Юноша пытается унять дрожь в руках. По всему видно — ему очень страшно.

— Тебе нечего волноваться, — мягко и доверительно произносит Сетон. — Эти люди другого сорта, не такие, как те, с кем тебе приходилось встречаться. Люди, которых ты видел у Свалы, — простодушны, суеверны и полны предрассудков. Неспособность думать и рассуждать они выдают за кротость и богобоязнь. Скудные души падки на осуждение. Сегодня слушатели совсем иного сорта, они много видели, много знают и полны доброжелательности. Тебе всего-то нужно рассказать им все в подробностях. Не волнуйся: у тебя красивый голос, и я уверен: он не сорвется. Не бойся, мой друг, ты среди друзей.

Альбрехт нервно улыбнулся и сделал большой глоток вина. Сетон в десятый раз осмотрел его одежду. Та же самая, что и всегда: потертые панталоны до коленей, льняная рубаха с множеством черных пятнышек: каждая случайно долетевшая искра из очага оставляет след. Часов у Сетона нет, но уже пробило полночь — значит, пора начинать.

— Пора, Альбрехт. Пошли. Я провожу тебя до сцены и все время буду за кулисой. Совсем близко.

Помощники Болина заняли места рядом со сценой, но в паутине пыльных и неказистых коридоров и переходов пусто. Два пролета по винтовой лестнице вниз, в трехэтажный подземный лабиринт. Повсюду большие деревянные катушки с намотанными канатами для движения поставленных на колеса декораций. Удивительно… у всех этих бесчисленных, от пола до потолка механизмов единственное предназначение: воплотить фантазии драматургов.

Но так было не всегда.

Роскошный дворец де ла Гарди больше ста лет назад превратили в Арсенал. Здание приспосабливали под склад оружия в спешке, не считаясь ни с архитектурным замыслом, ни с эстетическими соображениями. Полы взламывали, печи сносили — какие еще печи по соседству с порохом. Война уродует все — и человеческую душу, и созданные в момент ее высших взлетов материальные шедевры. Людям опять предлагается начать с нуля, но этот ноль всегда почему-то оказывается меньше предыдущего. Все же известный любовью к искусствам Густав III не мог примириться с варварством и повелел вновь перестроить здание — теперь в театр. Ложи, балконы, зал — все поражает великолепием, но на вспомогательные помещения не хватило ни денег, ни усердия. Стоит только зайти за кулисы или спуститься в подземные этажи — сразу видны следы беспорядка и спешки. Разобранные и так и не восстановленные перегородки, шаткие лестницы, задуманные как временные, наспех сделанные настилы над зияющими в полу дырами. Многие двери забиты наглухо, другие выброшены, остались только сиротливые нашлепки петель на косяках. Возможно, новое и одержало победу над старым, но здесь, в подземных лабиринтах, победа выглядит пирровой.

Сетон освещает дорогу свечой, все время оглядывается — проверить, следует ли Альбрехт за ним или струсил по дороге и сбежал. И вот наконец до них смутно доносится говор толпы, а потом звучный бас Болина:

— Господа, мы начинаем! Трагедия в трех актах, прошу соблюдать тишину!

Сетон знаком показал лакею Болина — начинаем. Тот похлопал своего глухонемого помощника по плечу и стал показывать что-то знаками, попробовал несколько вариантов, прежде чем убедился, что напарник его понял и уже наматывает на барабан открывающий занавес канат. Преодолев отвращение, Тихо обнял Альбрехта за плечи — решил, что отеческая ласка вселит в юношу мужество.

— Выходи. Не бойся. Дождись, пока стихнут, и рассказывай. Собьешься — погляди на меня, я тебе помогу.

Неуверенными шагами Альбрехт пересек четкую границу тени от занавеса на дощатом полу. Медленно, с опаской, как испуганный зверь. На него тут же направили свет, и Сетон расслышал изменение в тональности зрительского гомона: «Начинают, начинают». Наступила тишина. Почти полная — полная тишина в театральном зале вообще невозможна.

Сетон не удержался, глянул в специально вырезанный в складке занавеса глазок и увидел их. Впервые за много лет. Братья по ордену заняли три первых ряда. Коты, лев, чумные лекари в балахонах с клювами, шутовские колпаки с бубенчиками. Ничего… Альбрехт подготовлен. Юноша знает, что его ждет. Да, это своеобразное общество, но разве гернгутеры, паства Ларса Свалы в Кунгстредгордене с их странной верой в целебную и спасительную силу крови из раны на теле Христовом — разве они не своеобразны? И в чем здесь преступление? Рассказать свою историю людям, которые готовы благожелательно ее выслушать?

У юноши есть все, на что надеется Сетон. Его чувства настолько глубоки, что он не смог бы их скрыть, даже если бы постарался. Голос дрожит, но не срывается, слезы застилают глаза, время от времени даже текут по щекам, но нисколько не портят впечатление от рассказа, наоборот: придают правдивость и глубину. Невинность и искренность юности, мечты и надежды. Он рассказывает о вере родителей, об окровавленном Спасителе, и поныне ждущем реинкарнации, о своеобразном культе раны на теле Христа. Братья по ордену, затаив дыхание, следят за каждым его шагом из Пруссии в Стокгольм, о работе подмастерьем. Альбрехт даже принес с собой образец своей работы. Тоска и боль юного существа. Вильгельм… Сетон кожей чувствует, как меняется настроение в зале, как молчание становится одухотворенной тишиной, никто не решается не то что кашлянуть, даже перевести дыхание. Он понимает: кое у кого уже наворачиваются невидимые за карикатурными масками слезы. Слова Альбрехта вызывают сочувствие даже у закоренелых циников, очерствевшие сердца бьются все чаще, вспоминаются давным-давно отвергнутые и забытые юношеские чувства и мечты.

Юноша закончил своей рассказ в полной тишине. У кого-то выпала заколка — словно кто-то из пистолета выстрелил. И зал сразу взорвался аплодисментами, криками одобрения и сочувствия и даже свистом.

Юноша растерянно посмотрел за кулисы, и Тихо Сетон отвесил глубокий поклон.

Альбрехт понял: приложил руку к груди и повторил жест наставника.

Сетон поманил его: пора готовиться ко второму акту. Уже уходя, расслышал звучный, перекрывающий аплодисменты голос Болина:

— Шампанское в фойе, господа! Антракт продолжится час.

19

Сетон провел Альбрехта тем же подземным лабиринтом. Совсем иное настроение: юноша вне себя, восторженный прием его ошеломил и обрадовал. В уборной он без всяких возражений выпил предложенное вино — то же самое, хотя и приправленное. Сетон осыпает его комплиментами, но краем глаза следит — верна ли доза?

Братья по ордену толкутся в фойе и на широкой лестнице, освежаются и обсуждают услышанное — многословно и возбужденно. Ничего похожего они не ожидали. У многих покраснели глаза — кто мог ожидать такую сентиментальность? Некоторые разочарованы потерянным временем. Но их меньшинство, и пока они не решаются на критику — ведь впереди еще два акта, многое может случиться. Кто знает, может, этот тип с приклеенной ухмылкой их попросту разыгрывает, и лучше промолчать, чем ляпнуть что-то, о чем впоследствии пожалеешь.

Выпивка объединяет всех.

И что же им ждать от второго акта? Все, чего они желали, было доступно им с младенческих ногтей, но корни этого благополучия медленно и упорно подтачивает червячок страха: а что делать, когда исполнятся все желания? Чем заполнить жизнь, в которой уже ничто не вызывает любопытства? Не так давно можно было встретить что-то неожиданное в заведении мадам Сакс у Красных Амбаров, но оно закрыто. Игривые рисунки на обоях в доме Кейсера уступили место книжным полкам, забитым апокрифами и книгами малоизвестных псалмов, — там нашла приют религиозная секта.

Братья оживленно обсуждают, что их ждет во втором акте.

Лакей Болина с помощником уже перестроили декорации ко второму акту. Ширмы, зеркала, все необходимое. Сетон считает звонки.

Первый, второй. Третий.

Они снова идут на сцену. Сетон продолжает нашептывать юноше что-то успокаивающее, но на этот раз вынужден поддерживать его под руку.

В зале полная тишина. Свет погашен, только на сцене кое-где пробегают колеблющиеся блики. Альбрехт заметно не в себе: глаза блуждают, плохо держится на ногах, но не противится. Прежде чем самому появиться на сцене, Сетону пришлось прислонить его к стене за кулисами. В руках у Сетона специально заказанные для этого представления инструменты. Молоток и заточенный стальной прут с точно рассчитанными длиной и толщиной. Очень потеют руки, приходится то и дело вытирать их о панталоны. Сердце выскакивает из груди. Он прекрасно понимает: момент критический, именно в такие минуты ему особенно неприятно чужое телесное присутствие. С трудом отогнал кошмарное видение спальни в своей бывшей усадьбе — пришлось даже ущипнуть себя за руку.

Глубокий вдох — и он на сцене.

Десять шагов до середины, не больше. Все подготовлено. Подробные инструкции повторены десятки раз.

Сосчитал ребра снизу — как раз на выбранном месте черная мушка родинки. Приложил острие к метке, поднял молоток и ударил. Нет… сопротивление кожи оказалось куда больше, чем он ожидал. Ударил еще раз и еще, пока не прогнулась и не подалась твердая корзина грудной клетки, — острие вошло на нужную глубину. Покачал инструмент, расширил рану. С отвращением глянул на пульсирующую струйку крови, прислушался к странному булькающему сипению засасываемого в рану воздуха.

Поспешил к Альбрехту, вытащил его послушное тело на сцену, широким жестом распустил завязки на спине и сорвал льняное рубище. Юноша остался совершенно голым, и все увидели его эрегированный, вибрирующий от напряжения мужской орган — испанская мушка не обманула ожиданий.

Посреди сцены лежит Вильгельм. Он без сознания после лошадиной дозы лауданума. Привязан к положенному на козлы кресту, пах прикрыт найденной в реквизите пальмовой ветвью из зеленого атласа. Все тело смазано маслом. Когда он вздрагивает, мягкая юношеская кожа переливается горячим блеском в неверном свете свечей, отражаясь во множестве зеркал. Глаза закрыты. Зрители затаили дыхание — настолько неожиданно и прекрасно зрелище. Тонкие ручейки крови на ладонях и ступнях, на голове — терновый венец, из-под него тоже стекают на лоб алые капли крови. Лицо замотано тряпкой с нарисованным на ней лицом Спасителя. Рот заткнут кляпом.

Сетон подводит Альбрехта и вглядывается в его блуждающие, затуманенные бредом и похотью глаза.

— Он тебя ждет! Настал твой час. Смотри, грудь Спасителя, твоего окровавленного жениха, открыта. Она открыта только для тебя. Это твое спасение, твое вечное блаженство.

Альбрехт на заплетающихся ногах подошел к кузену и не без труда, с помощью Сетона, втиснул разбухший орган во все еще кровоточащую рану.

Сетон сделал несколько шагов назад и замер, не решаясь даже моргнуть. Он вслушивается в чудовищные звуки, ему кажется, что он чувствует гнев самой природы, потрясающей небеса и раскалывающей землю на арбузные ломти ярости. Вильгельм зашелся в хриплом кашле, напоминающем лай собаки в подземелье. Из-под настила сцены сильно дует. Волосы на руках Сетона встали дыбом. Он не может оторвать взгляд от расползающейся лужи крови на досках. И вот он… последний вздох. Сердце остановилось, кровь больше не течет. Альбрехт то и дело поглядывает на кузена, видимо, действие шпанских мушек ослабевает, он начал осознавать: что-то не так.

Сетон впервые отвел глаза и внезапно увидел в зеркале собственное лицо, искаженное безмерным страхом. Как будто с другой планеты услышал он голос Болина:

— Антракт! Антракт! Час отдыха перед последним актом.

Сетон с удивлением обнаружил, что все еще держит в руке молоток. Подошел к своему отражению в зеркале, зажмурился и отвел руку для удара.

Часть третья

Облава

Весна и лето 1795

Облава

Великий Ройтерхольм! Хочу тебя восславить,

Причин для од торжественных накоплено давно —

Тому истории свидетель полотно,

Так продолжай во славу шведов править!

Карл Густаф ав Леопольд, 1795

1

Есть дороги, доступные лишь немногим. Элиас знает их наизусть, словно в голове у него карта.

Пододвинуть бочку к стене, встать, привычно упереться ногой в уступ от выпавшей штукатурки, оттолкнуться и зацепиться за косяк забранного решеткой подвального окна. Отодвинуть решетку и пролезть — нет ничего проще. Если, конечно, ты не толстяк какой-нибудь, но при чем тут толстяки? Элиаса толстым никак не назовешь. Двенадцати лет от роду, но на вид не больше десяти, сказалось нищее детство. И ростом мал, и талия — пальцами обхватить. Можно, конечно, приуныть, а можно посмотреть по-иному. В малости роста есть преимущества, надо ими пользоваться, пока не растерял. Притвориться, к примеру, ничего не понимающим дурачком. И ничего не надо объяснять, не надо оправдываться — дурак он и есть дурак. Тут ему равных нет. Три года придурковатость служила ему верой и правдой. Крыша над головой, ежедневная миска супа в обмен на простейшую работу, а главное — никому даже в голову не приходило отдать его, как других, на воспитание на какой-нибудь хутор. Было пару раз: уже собирались увозить, но тут он поддавал жару, изображал вовсе уж ненормального. В последний момент качали головой и высаживали. Кому нужен такой? Никакого прока. Элиас-придурок.

Единственный враг — скука. Никто с ним не заговаривал — о чем говорить с дурачком? — а выдать секрет нельзя. Проводил долгие часы в одиночестве, глядя на смену освещения за крошечным окошком, а когда ложился, придумывал, на что похожи ржавые протечки на потолке. Эта — на курицу без головы, а та — на собаку.

Две вещи остановить невозможно: время и движение небесных светил. Хотя, если подумать, это одно и то же. Время — худший враг. Придет время, и его наверняка отправят в исправительный дом. Там двери запирают, любую провинность наказывают затрещиной, а мальчишки заменяют узникам постарше оставленных на свободе женщин.

Ну нет. Это чересчур. Никогда не забудет он отвалившуюся челюсть Эббы. Она оставила калитку приоткрытой, и тут-то надо быть и в самом деле дурачком, чтобы упустить такой случай. Вытер слюну с подбородка, убрал вроде бы вываливающийся язык идиота, но тут же снова высунул.

— Шла бы ты к дьяволу, старая ведьма. Спасибо за супчик, сама его жри.

Дождался, пока она придет в себя, — и исчез, хохоча под градом ругательств.

Птичка выпорхнула из клетки. Бродяжничать в Городе между мостами и то лучше, чем сидеть в исправительном доме. Лучше, конечно, но тоже не сахар. Даже с его ловкостью и изобретательностью.

А сегодняшнее — вовсе и не испытание. Не в первый раз. Приставил доску, подпрыгнул, зацепился за край забора. Осторожно выглянул: не стоит ли кто у окна, пусто ли во дворе. Пригибаясь, перебежал к торцевой стене дома. Ветхая водосточная труба вряд ли выдержала бы, будь он хоть на пару фунтов тяжелее. Крыша на угловом доме из листовой меди, в отличие от соседних, крытых черепицей, зданий. Снял непарные башмаки, чтобы не скользить, поставил в желоб и босиком двинулся по крыше — она оказалась не такой скользкой, как можно предположить. Впрочем, это он знал и раньше: слой патины, как наждак. Мансардное окно приоткрыто, в салоне никого. От гардин пахнет пряностями, в вазах переплетенный камыш в ожидании первых весенних цветов.

Он устраивается поудобнее. Отсюда можно видеть все происходящее, оставаясь незамеченным.

Дверь рывком открывается, входит толстая женщина в тюлевом балахоне. Лицо и грудь щедро набелены, губы и щеки подкрашены циннобером[22]. Вместе с ней в салон врывается целая волна ароматов, среди которых, несомненно, выделяются запахи пота и розовой воды. Знакомая фигура. Когда-то ее звали Малышка Платен, Подстилка, ныне — госпожа фон Плат. Одно ее присутствие вызывает у мальчика изжогу ненависти. Она чувствует себя вполне удобно в своем наряде — почему бы нет? Изображает высокородную наследницу, неважно чью — отца, дядюшки или дедушки. В Городе между мостами ей, разумеется, никто не верит, а многие помнят ее настоящее прозвище. Но какое это имеет значение? Главное — доверчивость клиентов.

Элиас немного отодвинулся от окна — она начала взбивать подушки на шезлонгах. Мало ли что: вдруг поднимет голову посмотреть, как порхают в воздухе покинувшие свое убежище пушинки, а тут вот он. Так… теперь подкрутила пальцем стрелки настольных часов, остановившиеся в незапамятные времена, — пусть показывают время хотя бы приблизительно. И вздрогнула: часы неожиданно пробили два раза, каждый раз с таким жалким надтреснутым звуком, будто в их недрах развалился весь механизм.

Элиас ждал затаив дыхание, и ему повезло. В салоне появилась та, кого он и хотел увидеть. Теперь все его внимание поглощено ею, он даже позабыл про необходимую осторожность. Как же она красива! Сколько лет? Трудно сказать, он так и не научился определять возраст у взрослых. Наверняка около тридцати, но время обошлось с ней благосклонно. Талия как у девочки, даже мелкие морщинки у глаз к лицу. Собранные в узел волосы перевязаны голубой шелковой лентой, светло-красное, почти розовое муслиновое платье. В этом заведении все на широкую ногу. Особо почетным гостям даже рискуют подавать кофе в изящных чашках мейсенского фарфора. Малышка Платен прекрасно знает, кого подмазать.

Сахарок, Сахарница, Сахарная Клара — прозвищ много, но обязательно что-то сахарное. На самом деле — просто мамзель Клара. Вслед за Кларой появилась служанка с ведром и веником. На голове — мешок с прорезями для глаз, чтобы избавить окружающих от созерцания следов французской болезни. Руки заклеены черными пластырями, пальцы скрючены, как у старухи. Смела паутину с лепнины, вытерла пыль кое-где и исчезла.

Малышка Платен взяла Клару за плечи и повернула к себе. Послюнила палец, пригладила бровь и кивнула — видно, осталась довольна осмотром.

— Сойдет. Сейчас приведу. Подожди где-нибудь, я позвоню в колокольчик.

— А кто он такой?

По сравнению с вороньим карканьем хозяйки — соловьиная трель.

— Скорее всего, дебютант. Или почти дебютант. Вряд ли особо изысканный вкус. Но вкус — дело наживное. Если постараешься — кавалер у тебя за пазухой. Надолго хватит.

Лица Клары Элиасу не видно, но он почти уверен: особой радости не выказала.

— Слушай, Клара. Посмотри на Шарлотту Слотсберг! На Софи Хагман! Они начинали на улицах, ничем не лучше тебя, скорее наоборот. Но только глянь! В таких влюбляются принцы и герцоги, и вот они уже при дворе, их для виду выдают замуж за какого-нибудь нищего графа или барона, который ради приданого готов жениться хоть на ведьме. Шарлотта, конечно, дура, начала изображать из себя черт знает что, и ее возненавидели. А Софи? Софи прекрасно поняла: вежливость и скромность — главное оружие девушки. И назови мне хоть один салон, где ей не были бы рады. Летом — Дроттнигхольм, Рождество — в Королевском дворце. Правда, теперь ее разжаловали, и принц Фредрик спит один. Так что самое время для молодых дарований переезжать в Китайский павильон.

— И как я туда попаду, если ты подсовываешь мне бюргерских сынков, мечтающих поскорее потерять невинность?

— Чтобы чего-то добиться, надо совершенствовать свое искусство. — Холодный, резкий тон.

Клара расхохоталась:

— Искусство! Лежать пять минут с закрытыми глазами и изображать страстные стоны? А еще лучше раскорячиться и задницу подставить, чтобы на слюнявую рожу не глядеть. Чему еще я могла научиться за годы, что у тебя работаю?

— Ты совсем дурочка? Искусство не в этом. Когда мужику надо опорожниться, кто угодно сгодится, любая уличная шалава. А вот остальное требует ума и много чего еще. Давать и протестовать, соглашаться и капризничать. Следить, чтобы по сторонам не зыркал, чтобы сучок не обвисал, а стоял, будто и вправду деревянный. Чем-чем, а этим искусством они владеют: и Слотсберг, и Хагман, а тебе еще учиться и учиться.

Не дав Кларе ответить, Подстилка подошла к двери:

— Хватит разговоров. Очередник уже на лестнице, — и вышла.

Клара пожала плечами и прошла в соседнюю комнату, спальню. Элиас осторожно, упираясь кончиками пальцев ног и локтями, переполз к соседнему мансардному окну. Девушка села за столик с необходимыми для ее профессии принадлежностями: пудреница, шпатели, штук пять кисточек и щеточек, крошечная ложечка для серных пробок в ушах, терка для языка. Лицо покраснело, стало некрасивым, на глазах появились слезы. Взяла пинцет, выдернула непокорный волос из брови, глубоко вздохнула, опустила голову и задумалась. Потом встряхнулась и начала рассматривать себя в зеркало — поворачивала голову так и эдак, несколько раз изобразила губами разнообразные улыбки. Провела пальцем по шее, под глазами и беспокойно нахмурилась.

Элиас замер, боясь нарушить очарование момента. Так редко удавалось побыть с ней вдвоем — только она и он. Больше никого.

Волшебство продолжалось недолго — из салона послышались голоса. Клара вздрогнула, очнулась и начала быстро пудриться.

Мальчик ужом проскользнул к окну в салон.

— Значит, господин Балтазар? Так и запишем?

— Почему бы нет.

Совсем молодой парень. Стесняется, крутит шляпу в руках.

— Я… понимаете ли… вообще-то… не посещаю такие места. Но вот уже второе оглашение, я уже, можно сказать, жених. И друзья посоветовали мне сначала попробовать… э-э-э… набраться опыта в искусстве Фрейи.

— То есть, если я вас правильно поняла, вы боитесь разочаровать вашу невесту?

— Вот именно! Именно так!

— Разумно. Я бы даже сказала, более чем разумно. У вас хорошие друзья, они дали очень дельный совет. Присядьте, пожалуйста. Ваша невеста сделала прекрасный выбор, она будет счастлива с вами. И не только в постели. — Она доверительно положила руку ему на запястье. — Сейчас я позвоню, и придет замечательная девушка. Мамзель Клара. Если она вам понравится, достаточно кивнуть, и я оставлю вас наедине. Вы хотели спросить что-то еще?

Юноша нервно помотал головой:

— Не… — Звучно проглотил слюну и повторил: — Нет, не хотел.

— Вот и прекрасно.

Подстилка дернула за шнурок колокольчика. Тихий мелодичный звон — и почти мгновенно появилась Клара. Элиас, как всегда, поразился произошедшим в ней переменам. Она улыбнулась гостю — скромно, даже застенчиво. Застенчивость особого рода, она будто стеснялась своего желания узнать его поближе. Желающий обучиться любовному искусству будущий муж уставился на нее чуть ли не с восхищением и смотрел довольно долго, пока не вспомнил про условие и кивнул. Потом кивнул опять, еще выразительнее, будто подтвердил — все замечательно, она мне понравилась.

Хозяйка неслышно исчезла.

Он словно глина в ее руках. Как бычок — покорно идет на привязи и не задумывается, куда его ведут — на пастбище или на бойню. Элиас уже не раз видел подобную сцену. Клара говорит с ним просто и в то же время двусмысленно, волнует и успокаивает, плетет призрачную сеть естественности и непринужденности. Ласково укладывает на канапе, словно играя, спускает панталоны и шепчет какие-то глупости — помогает унять волнение и стеснительность. Ложится спиной к гостю. Он судорожно вздыхает и зажмуривается. Клара выливает на ладонь несколько капель масла, смазывает его напрягшийся орган, вставляет меж бедер и начинает осторожно двигаться вперед и назад. Юноша настолько взволнован, что не замечает или не понимает обмана, стонет все громче и громче на пути к сладкой имитации смерти.

Хватит. Элиас отползает к краю крыши и зажимает уши. Он не хочет это слышать.

Когда отнимает ладони, все уже позади.

Он подползает к краю крыши и ждет.

Гость уходит первым. А через четверть часа появляются Клара и служанка. Она уже переоделась — сняла принадлежащее дому розовое платье. Теперь на ней простенькая хлопковая юбка. Голубая лента исчезла, вместо нее обычный, завязанный под подбородком чепец. Женщины садятся на крыльцо и достают старые глиняные трубки. Служанка приподняла мешок на голове, отвернулась, чтобы избавить Клару от созерцания поцелуев дьявола, и раскурила трубку. Элиас увидел ее лицо и вздрогнул — не в первый раз. Он уже знает: не зря болезнь так называют, сразу представляются жуткие картины: сам сатана заключает жертву в объятия, с мокрых губ его и раздвоенного языка сочатся яд и слизь, и где ни коснется он — гниющие раны, язвы, проваленные носы. Он должен торопиться, иначе та же судьба постигнет и его мать. Смотри на Клару — ее красота еще более поразительна в сравнении с чудовищным уродством служанки.

Клара глубоко вздохнула — будто специально, чтобы вызвать вопрос.

— И как он? — незамедлительно спросила служанка.

— Первый раз. В крайнем случае второй.

— Легкие денежки…

Клара глубоко затянулась и подняла голову. Элиас мгновенно спрятал голову за желобом, но она вряд ли разглядела его за густым облаком дыма. К тому же ему показалось, что глаза ее закрыты.

— Все равно устала… Эльза, скажи правду: я все еще красива?

— Клара, дорогая, ты сияешь, как солнце. Никого нет красивее тебя, и Подстилка это знает. Потому она тебя и прижимает.

Клара еще раз затянулась и долго смотрела, как тают в вечереющем небе причудливые орнаменты дыма.

— Сказала бы — как незаходящее солнце…

Вычистила трубку щепкой и стряхнула с коленей табачные крошки.

— Черт бы ее побрал со всеми потрохами. Было бы у меня что-то другое, дня бы тут не осталась. Что ж, Эльза… на сегодня все.

Она вышла за калитку. Как только Эльза скрылась в доме, Элиас соскользнул по трубе. Догнал Клару довольно быстро. Ничего удивительного — он прекрасно знает, куда идти. Шел за ней до подъезда дома, где она все еще живет со своими родителями, хотя младших сестер уже повыдавали замуж. Элиас знает: как только она переступит порог, начнется старая песня: «Где ты шляешься допоздна? А на слухи тебе наплевать? Позоришь и себя и родителей!»

Но как только она выкладывает на стол деньги, упреки прекращаются. За несколько шиллингов Клара покупает горький покой.

2

Элиас возвращается только под утро. Весна холодная и дождливая, зима никак не хочет сдаваться. Он знает пекарню, где подмастерья с утра настолько сонные и рассеянные, что мало что замечают. И окно оставляют приоткрытым — проветрить печной жар. Буханку сунул под куртку и зажмурил глаза от приятного, живого хлебного тепла. Воды набрал заранее на Большой площади у фонтана, а где еще? Чистая и холодная.

Конечно, Город между мостами кишит людьми, но он все равно предпочитает его другим островам Стокгольма. На улицах столько народу, что всем невозможно дать имена. Если знаешь как — легко оставаться незамеченным. Надо выбирать улицы, где есть на что посмотреть. Те, где зеваки, открыв рты, любуются на городские достопримечательности. Никто не обращает внимания на бредущего мальчишку. Идешь, как в толпе слепых.

В квартале Цербер он давно приметил заброшенный подвал. То ли свалку, то ли кладовку — хозяин сносил туда все оставленное жильцами. Зачем — кто его знает. Может, собирался устроить аукцион, а скорее всего — из жадности.

Придвинул к ведущей на лестницу двери перевернутый стол, сломанными стульями, коробками и мешками неизвестно с чем забаррикадировал окошко, оставил только узенькую лазейку. Каждый раз, приближаясь к своему убежищу, следит, чтобы рядом никого не было. На всякий случай прижимает руки к низу живота, будто приспичило, и ныряет в подвал.

Элиас увидел ее не сразу. Мгновенная душная волна тревоги — где она? Глаза понемногу привыкли к темноте, различил неподвижную фигурку и успокоился. Там, где всегда. Неподвижную — это только на первый взгляд. Не совсем неподвижную: плечи слегка поднимаются и опускаются при дыхании.

Он подошел и опустился на колени.

— Дай-ка я на тебя посмотрю.

Смочил водой тряпку, вымыл лицо. Стащил с нее рубаху, потер шею, плечи, спину, грудь.

— А теперь займемся волосами.

Самое трудное. Но сегодня у него есть кусок мыла. Налил в миску воды, накрошил мыла, взбил пену и начал втирать: сначала корни, потом длинные льняные пряди. Как всегда, укол стыда: вода мгновенно сделалась мутной и серой от грязи. Когда же он мыл ей голову в последний раз? Давно. Наклонил ей голову и опрокинул кувшин без ручки. И еще раз — надо прополоскать как следует и расчесать.

Мальчик гордился своим гребнем. Коричневатый в пятнышках, кое-где почти прозрачный, выточен единым куском. Ему сказали — черепаховый, объяснили, как выглядит это чудище. Но он не поверил: тяжеленный панцирь! Кто в здравом уме согласится носить на спине нечто подобное?

Ради этого гребня он пошел на большой риск — кража могла стоить ему года или двух каторжных работ с гирей на ноге. Но берешь эту штуку в руки — и сразу весело и спокойно, а почему — не объяснить.

Он медленно ведет гребнем, и кажется, что ее волосам передается таинственная, пришедшая из другого, сказочного, черепашьего мира красота. Еще и еще… Сколько раз? Кто знает… Элиас не особо силен в арифметике. До десяти — туда-сюда, а дальше начинается путаница. Останавливается, когда ему кажется, что дошел до сотни.

— Я нынче опять ее видел. У Подстилки. — Он сплюнул через плечо, точно одно имя могло привлечь нечистую силу. — Ты бы ее видела! Красивее в городе нет никого. Нечего удивляться, что Подстилка над ней нависла, как коршун. — Слезы обожгли глаза, и он торопливо вытер их тыльной стороной ладони. Он не младенец, чтобы хныкать. Здесь он — мужчина в доме. — А куда ей деться? Долг отрабатывает. А у Подстилки слуги здоровенные. Делают все, как она скажет. Боятся ее как огня, тоже кругом в долгах.

Еще раз провел гребнем, полюбовался на ставшие шелковистыми и блестящими пряди.

— Пора пожрать.

Заставить ее поесть — дело непростое. Элиас ломает хлеб на кусочки, смачивает в воде и несколько раз проводит по губам, пока рот не открывается — как будто по давно позабытой, но внезапно давшей о себе знать привычке. Каждый раз приходится удерживаться, чтобы не слопать всю буханку, пока она мусолит кусочек. Так уже случалось. Элиас помнит, как стыдно ему было, и теперь сначала делит хлеб на равные части и съедает свою.

Потом приносит ночной горшок, целый, хотя и треснутый. А потом подмывает ее — большое дело. Как он испугался, когда в первый раз увидел, как по ногам ее сбегают струйки крови. Решил, что помирает, и не мог понять почему. Побежал в аптеку, выдумал трогательную историю про умирающую сестричку. Его подняли на смех, и с тех пор Элиас знает: у девочек каждый месяц бывают кровотечения. Его послали домой с ворохом льняных тряпок; велели нарвать полосками и часто менять. После этого он подслушивал разговоры в квартале Камеристок Ящериц и узнал почти все о власти лунного месяца над женским телом. Узнал, что надо обязательно отмечать месячные в календаре. Оказывается, мужское семя может укорениться в матке не всегда, а только в определенные дни, и в эти дни, если не хочешь ребенка, следует воздержаться от работы. Он подробно все рассказал девушке, но кровотечения прекратились. Месяц, другой… Опять побежал в аптеку, и опять над ним посмеялись.

— Она у тебя толстая или худая?

— Худая.

— Тогда это голод.

По дороге он сорвал крокус, набравшийся смелости появиться на свет еще до наступления настоящего тепла, и осторожно вплел ей в золотистые волосы, казавшиеся серыми в полутьме подвала. Сел напротив и долго смотрел, не говоря ни слова. Выглядит получше, хотя надо бы еще поправиться. Волосы на удивление красивы — как шелковые. Но с головой плохо. Все больше и больше уходит в свой, непонятный ему мир. Вначале казалось — что-то понимает. Понимает, но молчит. Но нет — все глубже и глубже уходит в молчание. Только во сне начинает беспокоиться, кидается из стороны в сторону, что-то бормочет. Элиас вслушивается — каждое слово может оказаться ключом к замку́, на который заперто ее сознание. Если он все еще существует, этот замо́к.

В первый раз, когда он ее увидел, у нее было двое детей, мальчик и девочка. Она принесла их в детский приют. И надо же — сразу поняла: его придурковатость — чистое притворство. Он поделился с детишками хлебом, она накормила его черникой. Теперь детей нет. Превратились в золу. Иногда он думает: а что, если бы он отпугнул ее тогда рассказами о приюте, может, дети остались бы живы?

Нет, совесть его не мучает. Он рассказал всю правду. Быстрая смерть, наверное, получше медленной — и то и другое смерть, но быстрая не так мучительна.

Очень долго стояла она на пожарище. Потом ветер сменился и понес пепел к Городу между мостами — и она последовала за ветром. А Элиас, как и полгорода, прибежал посмотреть и обратил внимание на совсем молодую девушку: та шла в обратном направлении, босая, оставляя за собой кровавые следы.

На пепелище рылись бродяги. Сначала взрослые, потом такие, как он, — а вдруг и им что-то достанется. Только на четвертый день решился он перейти мост Клары — и сразу ее увидел: сидит на каменистом берегу, босая, не шевелится, ничего не замечает. Взял за руку и повел. Она покорно, как кукла, пошла за ним.

3

Он бежал под моросящим дождем, согнувшись чуть не пополам. Прижимал сюрприз к груди и закрывал своим телом, чтобы не замочить. Нырнул в подвал и завел руку за спину.

— Смотри, что у меня есть. Для тебя.

Она даже не шевельнулась. Лежит на полу. Свернулась, как младенец, разве что палец в рот не сунула. Элиасу не привыкать — он мысленно говорит за нее. Даже напрягаться не нужно, настолько легко представляет ее ответ. Правда, ответ, который он за нее додумывает, наверняка витает в пространстве между догадкой и его собственным желанием.

С улыбкой победителя вынул из-за спины сверток и развернул.

Платье. Тут же уколола досада: в пыльном полусумраке подвала оно выглядело совсем не так шикарно, как на свету.

— Погоди, погоди немного, увидишь, какое красивое. Бело-голубое. Еще какое голубое! Голубое из голубых. Насколько можно быть голубым, чтобы не разозлить сосисок. Вывесили сушить. Думаешь, легко было? Один неверный шаг — и шею сломают.

Подполз поближе, погладил по голове и шепнул в ухо:

— Мы сегодня идем в театр. Она будет танцевать! И ты ее тоже увидишь.

Она не такая уж легонькая, к тому же каждое движение замедленно, будто тело ее под водой. Подтолкнуть, ущипнуть, придержать, наконец, ему удается поставить ее на ноги. На всякий случай обнял за талию — не упадет ли? Натянул через голову платье, отошел на шаг и присмотрелся.

— Знаю, знаю… Погоди, имей терпение. — Элиас произнес это так, будто она его в чем-то упрекнула. — У меня кое-что есть.

Среди наворованного за лето была и коробочка с булавками. Он начал подкалывать платье. Складываем в складку — подкалываем. Еще складка — еще булавка. Один раз уколол нечаянно до крови, но она даже не моргнула. Возился гораздо дольше, чем рассчитывал. Он, конечно, видел, как Подстилка подкалывает платье на Кларе, но оказалось, не так легко.

Результат превзошел все ожидания: платье, в которое можно было втиснуть трех таких, как она, сидело очень красиво. Складки выглядели, как намеренная и вполне искусная драпировка.

Элиасу стоило немалых трудов впихивать в нее еду, но и эти усилия были не напрасны: она немного поправилась, кости уже не торчали, грудь заметно выделялась под платьем, и уже можно отличить талию от бедер — бедра заметно шире. Кринолина для нее, конечно, не было, но и мода переменилась; светские барышни отказывались от огромных юбок-колоколов и предпочитали прямые платья.

Мальчик обошел ее вокруг, полюбовался своей работой на расстоянии и удовлетворенно кивнул:

— Пора. Времени еще много, но ты же ходишь… — Ты же ходишь, как эта… — Он вспомнил свой бесценный гребень. — Как черепаха.

О том, чтобы протащить ее через лазейку в окне, не может быть и речи. Элиас с трудом перевернул подпирающий подвальную дверь стол. Попытался опустить тихо, но сил не хватило: стол грохнулся оземь так, будто сломался столетний дуб. Мальчик замер и долго прислушивался — а вдруг необычный звук привлек внимание кого-то из жильцов.

Нет, все тихо. Обнял девушку за талию, придержал дверь, чтобы не хлопнула. Поднялись на несколько ступенек и вышли на улицу. Дождь, слава богу, закончился, облака стали прозрачнее, сквозь них сеялся абрикосовый предвечерний свет, принесший Элиасу разочарование: в полумраке подвала его работа выглядела гораздо искуснее. Ничего, вечер простит недостатки, а в театре не должно быть так уж светло. Все равно ничего уже не сделаешь.

Заметил грязь на ее лице, подвел к водосточной трубе, из которой все еще капала вода, набрал в горсть и вымыл. Она не выказала ни малейшего сопротивления, терпеливо ждала; скорее всего, просто не обратила внимания. Дождалась и покорно пошла рядом.

Приют научил Элиаса терпению. Конечно, ему хочется идти побыстрее, а еще лучше — пробежаться, но он не выказывает ни малейшего недовольства или раздражения. Ведет ее, как в танце, — одной держит за руку, другая — на талии. Неудобства, на которые торопящаяся публика не обращает внимания, могут оказаться роковыми. Все время смотрит под ноги: давно привычные для горожан мелочи могут оказаться роковыми. Брошенный кем-то камушек, ямка, выступающий кант мокрого тротуара, любое препятствие — и парадное платье превратится в грязную тряпку. Уже у моста через Стрёммен дело пошло лучше: она как будто немного пришла в себя. Он произнес что-то ободряющее, первое, что пришло на ум. Неважно, слышит она или не слышит, понимает его слова или не понимает — ему бы и самому неплохо набраться мужества и уверенности.

Все будет хорошо. Все будет замечательно. Публика уже собирается у роскошного здания «Несравненного», на набережной, в Королевском саду. Скоро начнется представление.

На заполненной людьми лестнице их остановил капельдинер в довольно грязной ливрее.

— Билеты?

Элиас растерянно покачал головой. Билетов у него нет, только заготовленная мелочь — он заранее разузнал, сколько надо заплатить за вход. Капельдинер покачал головой с таким видом, будто усилием воли заставил себя не дать наглецу пинка, но деньги взял и, оглянувшись, сунул в карман. Подталкиваемые толпой, они прошли дальше.

— Эй ты, сопляк! Где это твоя сестра так налакалась? — Спохватившись, капельдинер сделал попытку ухватить Элиота за куртку, но было уже поздно: они уже отошли на несколько шагов, через плотную толпу зрителей не пробиться.

— Наблюет в зале, обоим сверну шею!

Элиоту не пришлось искать: толпа сама занесла их в партер. У него отвисла челюсть: он не ожидал увидеть ничего подобного. Никогда не думал, что помещение здесь такой высоты, что в небе над ними будут парить ангелы и с затаенной грустью поглядывать на сгрудившихся далеко внизу смертных. Вдоль стен — длинные ряды балконов, там уже сидят люди. Поблескивают лорнеты, порхают веера. Постояв несколько секунд с разинутым ртом, он засмеялся — никогда раньше картина мира не являлась ему с такой ясностью. Здесь, внизу, толпа полунищих, оборванных, толкающихся горожан, а там, наверху, на мягких креслах уселись богатеи. А у самой сцены — небольшая задрапированная ложа с покрытыми сусальным золотом пилястрами. Там сидит всего один зритель в белом парике. Средних лет, прямая спина, будто аршин проглотил. Золотистый камзол, голубая перевязь, на груди — бело-голубой крест.

Элиот подергал соседа за рукав.

— Кто это? Вон там, в голубятне.

— Где? — Тот недовольно нахмурился, но, увидев, на кого показывает мальчик, расплылся в улыбке. Всегда приятно посплетничать.

— Принц Фредрик Адольф собственной персоной. Глянь, какая морда недовольная. Губу оттопырил, отсюда видно.

— А почему?

— Герцог Карл уехал в Сконе и взял с собой нашего будущего короля. В последний раз, когда герцог уезжал, его место во главе опекунского совета должен был занять Фредрик Адольф. Но наш-то принц не дурак, предпочел охоту и девок. Может, и зря. Доверия ему больше нет. Удивляться нечему. Вряд ли он и сам удивляется, но все равно морда кислая. Все хотят получить что-то задарма… мало кому удается.

Ждать пришлось довольно долго. Наконец занавес поднялся, и началось представление.

— Гляди-ка, Юртсберг, — прошептал тот же дядька. — Вон тот, с кистью и палитрой. Самый выдающийся актер у нас на севере.

Элиасу трудно понять, что происходит на сцене. Ему очень беспокойно — и от опасности затеи, и от необычности обстановки, а артисты говорят быстро и ненатурально. Что-то он все же сообразил: дочка вышла замуж по любви, а отец рассердился. Она хоть и счастлива, но очень переживает из-за отцовского гнева. Как и все, он смеется над проделками капитана Струтца, который изо всех сил старается рассмешить публику: бормочет что-то по-французски и то и дело спотыкается о свою чересчур длинную саблю. Изображает неудачливого жениха.

В антракте на сцене появляются танцовщицы… и вот наконец она: мамзель Клара. В желтом платьице.

— Посмотри, — дернул он девушку за рукав. — Нет, ты только посмотри, какая она красивая. Вон та, блондинка слева.

Сердце замирает — только бы не сломала каблук, только бы не поскользнулась, на потеху публике. Но все идет хорошо, а когда девушки выстраиваются на поклон, она поднимает юбку выше всех, чуть не до коленей, и косится в сторону ложи. Публике танцовщицы очень понравились, аплодисментов даже больше, чем после театрального действия. Их провожают одобрительным свистом.

Элиас уже увидел все, что хотел. После третьего акта он собрался уходить, но в такой толпе не протолкнуться, к тому же его ухватил за рукав все тот же посвященный в тайны двора сосед.

— Погоди! Сейчас появится автор, надо и ему похлопать.

На сцену вывели молодого человека, почти мальчика. Ворот рубахи расстегнут, болтается на шее. Он начал говорить так тихо, что уже через несколько секунд кто-то из публики засвистел, послышались крики — громче, громче!

— Нечего шептать в бороду! — заорал кто-то.

Элиас удивился — никакой бороды у юноши и в помине нет. Бедный автор покраснел, попробовал говорить громче — и тут же выяснилось, что он вдребезги пьян и мало что понимает в происходящем. Восторг публики достиг предела. Его подбадривали, давали дурацкие советы, пока директор не сообразил, что происходит, и послал служителей. Те бережно, но решительно увели драматурга со сцены и спасли таким образом от самого себя.

Элиас настолько увлекся происходящим, что только сейчас заметил — сосед сунул руку девушке между ног. Элиас с яростным воплем отбросил руку.

— Постыдился бы, парень! Я тут тебе сказки рассказываю, а ты вон что. Вместо спасибо, что ли? Какой ей вред? Что у нее есть такого, чего на всех не хватит? А ты сам-то кто? Она, как видишь, не возражает.

4

Как только Элиас вышел на театральную площадь, приятное возбуждение уступило место безнадежности и тоске. Он то и дело косился на девушку. Стало окончательно ясно: все его усилия ни к чему. Похожа на разодетую куклу для девчонок, такая же неуклюжая и бессмысленная. Изжелта-бледная кожа, тусклые, плохо расчесанные волосы. Платье, которым он так гордился, висит на ней, как парус на просушке. А теперь, когда повыпадала половина его булавок, и вовсе… смотреть грустно. Как он мог клюнуть на это платье? Тряпку из Помоны, квартала бедняков и совсем нищих? Ткань потерлась, краски выцвели. Пахнет чужим потом и другими телесными выделениями. Наверняка этому дурацкому платью больше лет, чем им обоим вместе. Передавалось из поколения в поколение. Может, похоронить в нем кого-то хотели. Вряд ли — сообразил Элиас, оно даже для похорон не годится.

Покачал головой и грубо дернул девушку за руку. Она послушно двинулась за ним.

Кто-то их преследует. Откуда взялось это чувство, он и сам бы не мог сказать. Поначалу-то все шли в одном направлении, но у него давно уже выработалась привычка время от времени коситься через плечо. Никогда не знаешь, что там за спиной. Мало ли кто, только и дожидается подходящего случая… и заметил странную тощую и кривоватую фигуру. Другие спешат по домам, а этого тянет за ними, будто на невидимой веревке. Не приближается и не отстает. Может, и хромота притворная. Они-то движутся еле-еле, вот и придумал повод идти, не догоняя: не могу, мол, быстрее, хромой. Тогда плохо; лучше б и вправду хромал.

Элиас все еще не уверен — не случайность ли. Но, если их и в самом деле преследуют, а преследователь и в самом деле хромоногий, шансов у инвалида немного. Элиас ускорил шаг, он чуть не тащил девушку за собой. Свернул в переулок — знакомый как пять пальцев, там есть проход во двор, а двор открывается еще в два переулка.

Обогнул еще один угол, схватил девушку и затолкал под телегу. Она так ловко последовала за ним, что Элиас даже обрадовался, несмотря на серьезность момента.

Старался дышать глубоко и тихо, на всякий случай прикрыл рот девушки ладонью.

И вот шаги. Неровные. Это хорошо: теперь он их не видит, притворяться незачем; значит, и вправду хромой. Остановился — должно быть, смотрит то в одну сторону, то в другую, пытается понять, куда они скрылись. Разразился потоком ругательств, пнул ногой какую-то жестянку, та с бренчанием покатилась по булыжнику. Между спицами колеса Элиасу удалось его разглядеть — голубой китель, мятая шляпа, на перевязи ореховый прут вместо шпаги. Типичный пальт. Отощавший, никому не нужный списанный солдат с отрезанными или оторванными пальцами ноги. А может, неправильно срослась сломанная нога.

Ушел. Элиас всмотрелся в равнодушное лицо девушки.

— Хорошо бы, ты научилась говорить…

Взял за руку и повел в свое убежище. В безопасность.

5

Элиас сам не заметил, как задремал. Это случалось все чаще: лето вступило в свои права, в городе стало невыносимо жарко. Не успел порадоваться, что кончились холода, как начались такие же мучения с жарой. Нет, все же не такие: дали бы выбирать, он предпочел бы жару. Засыпаешь, и не успели слипнуться веки, все беды тают в ласковом сумбуре сна.

На этот раз он проснулся, оперся на руку и попробовал встать, но чуть не вскрикнул от боли: кровельная медь раскалилась так, что невозможно прикоснуться; разве что в тени, созданной его собственным телом. Губы потрескались, очень хочется пить. Не сразу понял, где находится. Но быстро сообразил, что его разбудило: голоса в салоне. Хриплый голос Подстилки.

— Копенгаген горит. Слышала?

— Все уже слышали. Но ведь ты не для того меня позвала? Не оплакивать же датчан?

Короткий, похожий на воронье карканье смешок.

— А ты не дура, Сахарочек.

— Дура не дура, а секреты хранить не научилась. Говоришь, мое заведение стало для тебя тесновато, твои заслуги не вознаграждаются должным образом. А ведь я просила набраться терпения, обещала: придут времена получше…

— Я…

— Погоди. Кто старое помянет, тому глаз вон. Скоро сама узнаешь: времена-то лучшие — вот они. Уже стучатся в дверь.

Элиот подполз немного и осторожно заглянул в салон. В комнате двое. Подстилка широким, наверняка казавшимся ей элегантным жестом пригласила Клару присесть рядом на канапе.

— Ты чересчур молода, чтобы помнить. Давно это было… Очень давно, даже мой цветочек еще не распустился. Летом… шестьдесят восьмой. Или, может, шестьдесят девятый. Конец шестидесятых, одним словом. Во дворце устроили бал, в зале Военной коллегии. Принимал Хассенкампф, он как раз получил согласие на брак с баронессой Врангель. Веселый был человек Хассенкампф, даже после обручения почитался королем среди либертинов и при дворе высоко стоял, большой мастер на забавные и нахальные проделки. Равных не было. Решил устроить карнавал, да такой, чтобы всем нос утереть. Мамзель Торстенссон, главная сводница, получила задание подобрать девушек из легкой гвардии — и она уж постаралась. Самые красивые, самые известные. Асунандер, Пузырек, Ягненочек, Аттенде, Спаас — говорю же, самые лучшие. Зал-то Коллегии не особенно большой, но в коридорах полно комнат разных служащих. Повелел притащить туда кушетки, матрасы… все, что было под рукой. И пошло-поехало… Мужчины сменяли друг друга, как часовые. Чем дальше, тем веселее. Под конец Челльстрём танцевала менуэт в одном лифе, то с одним, то с другим. Ей то было чуть за двадцать, красивая, как ясный день. Через два-три часа уже и в самом зале началась свалка. Свет погасили, кто и с кем — не поймешь. Потом само собой скандал, газеты месяц ни о чем другом не писали. Издевались над теми, кому не повезло, кто не принял участие в хассенкампфовском карнавале. Сочиняли стихи — ну, тут по-разному. Кто во славу любви, кто в защиту морали. Пострадал в результате только сторож — его уволили.

Подстилка встала и подошла к окну совсем близко. Элиас даже успел различить затуманенные приятными воспоминаниями глаза. Он боялся не только пошевелиться, даже дышать: еще шаг, и его обнаружат. Но она развернулась на каблуках и драматическим жестом раскинула руки.

— Тридцать лет назад! И представь, — она понизила голос, — решили повторить. Военная коллегия, конечно, переехала, освободила помещение для вдовствующей королевы, но та все лето сидит в Ульриксдале и нигде не появляется. Северный флигель на одну ночь наш, и…

Подстилка, не закончив фразу, остановилась и покачала головой из стороны в сторону.

— А сторожа во дворце? Неужели у них такая короткая память? — спросила Клара после паузы.

— А вот теперь самое забавное. Фредрик Адольф дал согласие. Он вроде бы попал в немилость и в отместку надумал щелкнуть регента по носу. Даже не столько Карла, сколько крошку Ройтерхольма и его прислужников. Дал согласие — мягко сказано, принц и задумал этот карнавал. Говорят, и сам придет. В маскарадном костюме, понятное дело, но вблизи-то ты сумеешь разобраться, кто есть кто. Вот тебе и возможность, моя беспокойная Сахарница, вот тебе и случай воплотить свою мечту. Проведи с ним ночь так, чтобы он тебя забыть не смог, чтобы за любую цену захотел повторить — и счастье твое обеспечено. И сейчас, и навеки.

— Когда?

— Последняя неделя августа, в четверг. Спустись к Эльзе, обговори наряд.

Элиас не решился заглянуть. Услышал, как застонала дверь. Подстилка осталась одна. Сон опять навалился душным одеялом, быстро утихомирил волнение от услышанного, и мальчик задремал. А когда проснулся, понял: дело идет к вечеру. Жара немного спала, кровля все еще жжется, но уже не так, тени стали длиннее. Прислушался: в салоне опять кто-то разговаривает. Осторожно заглянул — Подстилка беседует с девицей, которую он никогда не видел. Очень молодая, но ведет себя нагловато. И он слышит те же слова:

— …счастье твое обеспечено. И сейчас, и навеки.

6

Элиас, повиснув всем телом, качает тяжелый бронзовый рычаг, и вскоре из пасти льва появляется вода — сначала пульсирующим сверкающим жгутиком, потом мощным каскадом в ореоле брызг. Чуть помедлив, сует под струю голову, встряхивается, еще раз и еще. Не обращает внимания на вялые ругательства старухи за спиной — он ее, видите ли, забрызгал — складывает ладони лодочкой и пьет. В очереди ворчат — людям вода для дела нужна, а этот беспризорник купаться надумал.

На какие-то минуты, пока кожа еще мокрая, жар послеполуденного солнца ласков и приятен. Мальчик поднял голову, зажмурился, а когда открыл глаза, ему показалось, что солнце бесшумно свалилось на землю и прилипло к стене колодца. Конечно, показалось — никакое это не солнце, а лист бумаги. И на нем нарисована она, его молчаливая спутница. Несколько штрихов углем, но не узнать невозможно — высокие скулы, неширокий лоб, правильные, красивые черты и пустые глаза. А рядом с ней — мальчишка. Тупоносый, со спутанными волосами.

Оглянулся, оторвал бумажку и побежал к лестнице Биржи. В тени под аркой остановился перед окном. Стеклянных дел мастера не слишком постарались — полно пузырей. Элиас нашел более или менее гладкое место, посмотрел на свое отражение и покосился на листок. Он сам и есть, точно он. Кто-то потихоньку их зарисовал.

А под рисунком надпись. Элиас читать не умеет. Никогда не понимал, как это получается: чернильные каракули превращаются в слова. Каким искусным умом надо обладать, чтобы совершилось такое превращение! Непостижимо. Но и научиться было негде: пока другие сидели в духоте за тесными партами и зубрили наизусть катехизисы Лютера, Гробека и Свебилиуса, его отправляли с метлой во двор. Тогда ему было смешно — мальчишки выходили из класса с кислыми физиономиями и полосатыми от розг руками. А теперь — ничего смешного. С тех пор как он убежал из приюта, все чаще сожалел — как же я не научился читать!

Несколько раз зажмурился и вновь глянул на бумажку. Постарался проделать этот трюк как можно быстрее: а вдруг осенит, вдруг смысл слов успеет опередить неграмотность и откроется сам по себе?

Мальчик, конечно, очень быстро осознал безнадежность этой затеи. Послюнил палец, затер собственное изображение до неузнаваемости и подбежал к парню с ведром с побелкой. Другая, с кистью, продета сквозь стремянку. Малярный подмастерье.

— Ты умеешь читать?

Парень решил, что сопляк хочет над ним подшутить. Быстро оглянулся — нет ли рядом приятелей, те-то всегда рады случаю поднять человека на смех. Но вроде бы нет, мальчишка аж дрожит от возбуждения.

— Тут, значит, вот что… тут стоит… мальчик… а потом…

Губы подмастерья некоторое время беззвучно шевелились, а физиономия наливалась краской.

— Пошел бы ты подальше, чертов сын, а то по шее накостыляю! — рявкнул он.

И резко развернулся. Элиас еле успел отскочить от разворачивающейся лесенки и отбежал на безопасное расстояние.

— Лучше бы морду побелил, а то люди путаются: то ли дурак, то ли и вправду свекла. Такой здоровый, а читать не научился.

Побежал к Железной площади. Там, на углу, на стене, где горожане лепят свои жалобы и похабные стишки, висит точно такая же бумажка: два портрета углем и цифры. У водоразборной колонки еще одна. Сорвал обе и сунул в карман. На пилястре Немецкого колодца — еще.

На Большой Восточной заметил пожилого господина, которому, как ему показалось, могла бы польстить уверенность уличного мальчишки: уж кто-кто, а этот господин точно умеет читать.

И верно: тот остановился, подумал, точно взвешивая значительность просьбы, достал очки и долго пристраивал на носу.

— Ты покупателя, что ли, ищешь? Здесь ничего нет, только название улицы и номер подъезда.

7

То, что Элиас должен сделать, вынуждает его идти на риск, а он предпочитает не рисковать. Жизнь в городе постепенно научила его воровскому ремеслу. Правила просты: будь незаметен, быстр, следи, когда внимание чем-то отвлечено. Не жадничай, не выгляди виноватым. Но нынешние трудности посерьезнее. Трудности такого рода, что одному не обойтись. То, что ему нужно, находится именно там, куда ему не следовало бы появляться ни при каких обстоятельствах. Как только кто-то обращает внимание на его лохмотья и немытую физиономию, разговор тут же стихает, а взгляды, которыми его награждают, истолковать нетрудно: ну и чего тебе здесь надо? Из аптеки «Ворон», не успел он переступить порог, пинками прогнали ученики провизора. Пришлось занять пост на улице. Пытался в окно разглядеть, что покупают, но толку мало — все заслоняют широкие спины покупателей. А служанки, посланные в аптеку, ходят парами, а то и по три. Подойдут к прилавку — вообще ничего не разглядишь. Довериться случаю — больше ничего не придумать. Если идет одна — наступить, будто нечаянно, на пятку, толкнуть в зад, чтобы споткнулась. Пока какой-нибудь галантный кавалер спешит на помощь, пока охи да ахи, подхватить мешочек с покупками. За угол, в проходной двор, потом в другой, в третий — и поминай как звали. И не только «Ворон». Обошел все аптеки — по многу раз побывал и в «Короне», и в «Ангеле», и в «Лебеде». На баночках и коробочках надписи. Прочитать он их не может, открывает и пробует понять. Пилюли и порошки — в канаву.

Но самое трудное — платье. На этот раз платье должно быть настоящим, не таким, как в тот раз. Вспомнишь театральное представление — и вырывается невольный стон стыда. Но мальчик легко утешается: вляпался вчера, не будешь дураком завтра. Он уже сообразил: одежда, что развешивают на специальных перекладинах с вешалками, никуда не годится: серая, скучная, разве что наготу прикрыть. Никакого шика. Ни одного стенда с приличной одеждой в городе не найти, тем более на разлохмаченных пеньковых веревках во дворах.

Постепенно до Элиаса дошло: искать наугад бессмысленно. Сначала надо примериться к подходящему манекену. Теперь он каждый вечер приходит на Большую площадь и смотрит на расходящуюся после танцев в Бирже уставшую публику. На лестницу падает свет из окон, из его укрытия у колодца все прекрасно видно. Дамы и девицы — и какие платья! Правда, долго полюбоваться не удается: услужливые кавалеры тут же подают им шали и накидки для защиты от предполагаемого морского бриза. Кое-кто уезжает в поданных колясках, других поджидают слуги с фонарями на длинных палках. Найти то, что нужно, — дело долгое, требует терпения. Что ж… любому дураку известно: бедность и сама по себе штука скверная, но нетерпеливая бедность — приговор.

Впервые он увидел ее утром, на прогулке с гувернанткой. Светло-голубое платье с кружевной оторочкой на шее и рукавах, косые утренние лучи оттеняют каждую складку, их движение напоминает робкий прибой, не хватает только молитвенного бормотания волн. Шаль на плечах, талия тонкая, узкие бедра, как и у его подопечной. Такие же светлые волосы — вполне могла бы сойти за младшую сестру. Он поспешил подойти поближе, но она исчезла в толпе. Сунулся в один переулок, в другой — нет. Потерял. Вернулся на площадь и отдышался, согнувшись чуть не пополам и колотя кулаками по коленям — от досады на собственный промах.

Во второй раз он увидел ее только через неделю.

На этот раз платье было розовое, но не настолько, чтобы выглядеть вызывающе. И, разумеется, зонтик — загар не в моде. Мальчик, стараясь выглядеть непринужденно, подошел поближе. Девушка что-то негромко напевает, а гувернантка довольно сварливым тоном ее поторапливает. Теперь он окончательно убежден: выбор верен. Могла бы быть сестрой.

Он, то приближаясь, то останавливаясь, проводил их до подъезда. Достал нож, отрезал ветку и притворился, что выстругивает свистульку. Не прошло и четверти часа, как услышал странные звуки: карабкаются все выше и выше, а потом той же дорогой вниз. Любопытство пересилило: заглянул в окно. Девушка, слегка раскрасневшись, сидит за чембало. Гувернантка читает книгу, а учитель музыки, совсем молодой человек, нашел подходящее место, чтобы заглядывать ученице за декольте, хотя старается серьезностью физиономии доказать, что предмет его интереса — исключительно правильная постановка пальцев.

Дождался конца урока и проводил, прячась, до угла дома. Не сразу, но догадался: ее семья занимает все четыре этажа. Он очень осторожен, но быстро сообразил: они его попросту не замечают. Их миры не пересекаются, он один из привычных городских призраков, которых со временем перестаешь замечать.

Прошло совсем немного времени, и он уже знает их привычки и расположение дома наизусть. Спальни в верхнем этаже, в нижнем — кухня, буфет и гостиная. Девушка почти никогда не бывает одна, всегда с гувернанткой.

Элиас часами наблюдает, в каком порядке гасят свет в комнатах по вечерам, прослеживает маршрут трепещущих язычков свечей, провожающих обитателей в их спальни. Скоро он уже выяснил, где она спит. Черт знает, что эта чистая публика делает с таким количеством комнат, но раз у нее отдельная спальня, значит, и гардероб где-то поблизости. По вторникам уроки музыки, по четвергам ходит к учителю танцев. Но это днем, а днем страшно. К тому же родители. Лучше выбрать один из выходных, когда она уезжает с родителями на бал, а в доме только гувернантка. По вечерам он слоняется неподалеку, обдумывает план, и решимость растет с каждым днем. День летнего солнцестояния давно прошел, после заката уже по-настоящему темно. Если окно освещено изнутри, оно становится почти слепым: невозможно разглядеть, что за ним делается. Мальчик специально проверял: подходил к окнам кабака, стучал и корчил рожи подошедшему на стук хозяину. Никто его не заметил. Ни разу — пожимают плечами и возвращаются за прилавок.

Когда гувернантка остается одна, Элиас чуть не прижимается к окну, аж стекло запотевает. Видит, как она тайком достает сладости из буфета, как гримасничает перед хозяйкиным трюмо. Потом усаживается в шезлонг, запускает руку под юбку и, прикусив губу, издает странные стоны.

Мальчик уже знает весь гардероб девушки. Ему хотелось бы что-то вроде того, что надевает в особых случаях Клара: легкое, воздушное, с нарочито небрежно завязанным поясом, из ткани такой тонкой, что повторяет все изгибы тела. Вызывающее, соблазнительное и в то же время пристойное. Лучше всего голубое. То, в котором он увидел ее в первый раз.

8

Другого пути нет. Дом напротив пониже, с его крыши легко перелезть на соседнюю, а оттуда дотянуться до окна. Легко… может, и не так легко, но, если повезет, вполне возможно.

На его счастье, это один из тех переулков, которые остались со времен беспорядочной застройки города, когда никто не заботился, может проехать карета или нет. У таких переулков даже названия нет, называть их переулками и даже проулками — недопустимая лесть. Узкие, в полтора локтя, проходы, неба не видно.

Он выжидает. На всякий случай вымазал лицо сажей. Даже если его увидят на крыше, не обратят внимания — мало ли что. Подмастерье трубочиста. Там ему и место.

Вот гувернантка завершила обычную процедуру, загадочно улыбнулась и налила себе полстакана перегонного. Выпила, опять улыбнулась и тут же зевнула. Очень хорошо. Спать будет крепче. Мальчик взбежал по лестнице и через люк выбрался на крышу. Этого он не ожидал: черепица такая старая, что при малейшем неверном движении может сломаться, и тогда осколки посыплются в переулок, как град.

Глянул вниз — затошнило. Мало того: словно разбило параличом. Некоторое время он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Пришел в себя и понял: ни в коем случае не смотреть на землю. Только вперед, сосредоточиться на цели. Попытался дотянуться до верхнего наличника — не получается. Не хватает совсем чуть-чуть. Впрочем, он так и предполагал. Способ уже разработан: наклониться, будто падаешь, и в падении ухватиться за наличник. Выглядит надежно, выступает на два-три дюйма, украшен резьбой. Должно быть, не так трудно. Но как решиться?

Даже если не шевелиться, и то страшно. Вниз он не смотрит, но знает — бездна. Просчитается, упадет — конец. Вымощенная неровным булыжником мостовая. Разобьется в лепешку. Закрыл глаза, прижался лицом к теплой черепице и выждал, пока ангел смерти не отвернется и не двинется дальше, искать новую жертву.

Пора. Он преодолел желание зажмуриться и заставил себя упасть вперед. Даже не заметил, как руки, словно сами собой, вцепились в верхний наличник. Он повис над пропастью. Теперь оттолкнуться, но не сильно, чуть-чуть, тогда ноги сами встанут на железный откос.

А-ах… удалось. Надавил локтем — и снова жалящий удар паники: стекло оказалось прочнее, чем он думал. Мало того, чуть не потерял захват. Еще раз, еще. Наконец стекло треснуло — со звоном, который показался ему оглушительным. Теперь самое трудное: надо, удерживаясь одной рукой за наличник, осторожно вынуть осколки и дотянуться до шпингалета.

В комнате он без сил опустился на пол и с минуту сидел, зажмурившись и напевая под нос слышанную накануне песенку. Мелодия ему очень понравилась. И слова:

Стоял мальчишка у ручья,

И думал: там, на дне,

Тот мальчик — я или не я

В прозрачной глубине?[23]

Жизнь научила его: невозможно оторвать чувства от разума. Чувства нашептывают разуму всякие глупости, да и разум то и дело лезет с подсказками — часто дурацкими, но все лечится временем. Завтра будешь умнее.

Прислушался к царящей в доме тишине и двинулся к цели.

Часы, проведенные в наблюдениях, не прошли даром — ориентировался он на удивление легко. Посчитал двери и сразу открыл правильную. Спальня девушки, тут же дверь в гардероб. Сумерки заметно приглушают цвета, но он сразу нашел то, что искал. Вот оно, заветное голубое платье. Висит на плечиках среди множества других. Осторожно, стараясь особо не касаться грязными пальцами, вынул из гардероба и огляделся. Хорошо бы во что-то завернуть.

Открыл наугад ящик комода и удивился — там лежали какие-то тряпки, которых он не только никогда раньше не видел, но даже не подозревал об их существовании. Что это? Может, ее детская одежда? Потом догадался — нижняя юбка, ее надевают под платье. Слабо пахнет лавандой.

Элиас прислушался, на всякий случай выглянул в окно и на цыпочках вернулся в спальню. Постель аккуратно застелена, простыня натянута между витыми столбиками балдахина. Потрогал ткань рукой — нежная и мягкая, как утренний бриз. Посомневался и все же решился: когда еще представится такой случай? Осторожно, стараясь, чтобы ничто не скрипнуло, забрался в постель. Перехватило дыхание: настолько ошеломила упругая, шелковистая мягкость — всепрощающее материнское объятие.

Вспомнил жесткие деревянные лежанки в детском приюте. Откинул одеяло и зажал рот рукой, чтобы не засмеяться от радостного удивления. Все это из другого мира. Легкие, но теплые прикосновения украшенной мелкими розовыми цветочками ткани ощущается как ласка.

Забрался под одеяло, глубоко, со всхлипом вздохнул и чуть не заплакал. Посмотрел на вощеные бумажные звезды, покачивающиеся на свисающих с балдахина нитях, на тряпочную куклу с тщательно заплетенными косичками. Она улыбалась ему искусно вышитой натуральной улыбкой, будто он желанный гость в этой удивительной постели, будто только его и ждали в этом мире заботливой роскоши. Он потянул куклу за руку и приложил золотистую головку к щеке.

Его разбудили приближающиеся шаги в коридоре. Элиас выскочил из постели, на онемевших ногах добежал до двери — и успел встретить ее на пороге, зажать рот, не дать крикнуть от удивления и неожиданности.

9

Только после полуночи Элиас решился покинуть свое убежище на Корабельной набережной — за дождевой бочкой с давно протухшей водой. Осторожно наступил на ногу — подвернул, пока очертя голову мчался по крутой лестнице. Болят кулаки: зачем-то колотил в запертую дверь подъезда, пока не догадался откинуть крючок. В ушах все еще стоял звучный храп гувернантки. Скорее, скорее… кто-то, должно быть, доставил девушку домой раньше обычного. Руки до сих пор сведены судорогой, будто каждое сухожилие напряглось и застыло. Далеко не с первой попытки удалось, преодолевая боль в предплечье, расправить пальцы.

Кровь на голубом платье. Безобразное пятно. Он долго его рассматривал, потом обнаружил такое же на рукаве рубахи. Дохромал до лесенки, по которой спускаются к своим посудинам гребцы, встал на колени на нижней, залитой водой ступеньке. Кровь: поначалу в детском приюте его часто и сильно били. Он уже тогда понимал: как ни старайся угодить, они не перестанут. И научился делать вид — бейте, пока не надоест, мне все равно. Боль, слезы, озноб — все потом, когда останется один. Постепенно поняли: щенок настолько глуп, что даже боли не чувствует. И его перестали бить. Разве что иной раз попадался под горячую руку, кому-то надо было выместить злость. Он втайне ненавидел их, видел, как смехотворно искажаются физиономии в гримасах ярости, причиной которой был вовсе не он. Даже представить не мог себя на их месте — и вот теперь это. Если бы только он не уснул в предательской кровати… если бы она согласилась молчать… Но она, даже с зажатым ртом, продолжала кричать, и никакие успокаивающие слова не помогали. Ничего… канделябр, конечно, тяжелый, но оклемается.

Морская вода черна и масляниста. Раз за разом окунает он подол платья и пытается оттереть пятно. Темно, результат работы оценить невозможно.

Стоит теплая, даже жаркая летняя ночь, а его бьет озноб.

10

— Когда же кончится эта жара…

Магнус Ульхольм приподнял парик и вытер лоб квадратным лоскутом овечьей шкуры.

— Что у вас?

Эдман покачал головой и обеими руками попытался растянуть тесный воротник.

— Ройтерхольм из штанов выпрыгивает. С ним и так говорить нелегко, а сейчас еще хуже. Пока-то он всесилен, но червячок сосет: времени остается все меньше. Если он хочет попытаться выжечь всю память о короле Густаве, должен делать это сейчас. Вы видели памфлеты?

— Только слышал. Не читал.

— Ройтерхольм — истинный гений. Никто, как он, не может так умело действовать в полном противоречии собственным целям. Ничего удивительного: не так-то легко понять, что думает простой народ, что ему по душе, а что не по душе, если видишь его исключительно из дворцового окна. Да… на первом месте, конечно, опубликованное письмо шведского министра из Неаполя — категорически, брызжа огнем и серой, отвергает все обвинения в подготовке убийства Армфельта. Между нами говоря — настолько яростно отвергают только правду. И еще — опубликованы письма Армфельта заговорщикам. Уже арестованным. Люди считают, что это неуклюжая и недостойная попытка сыпать соль на раны тем, кто уже прошел через допросы. Единственный результат вот какой: у тех, кто еще сомневался, что барон мелочен и злопамятен, поводов для сомнений больше нет. — Он развел руками, помолчал и сменил тему: — Магнус… а что вы будете делать, когда Ройтерхольм улизнет в свою Финляндию и на престол вступит новый король?

— Постараюсь остаться на своем месте. Когда забудут и Ройтерхольма, и Армфельта, буду спать до полудня и заботиться о здоровье. Вы знаете, Юхан Эрик, я много над этим думал: не так-то просто обвинить в чем-то полицеймейстера. К тому же вся моя служба на виду. Надоем — дадут какую-нибудь синекуру в доказательство, что мое усердие не осталось незамеченным. Поступить по-другому значило бы расписаться в собственной глупости и слепоте. А вы?

Эдман недобро усмехнулся:

— Вам легче. Полицеймейстер — фигура понятная, а кто такой секретарь коллегии? Кто знает, что это за фигура? Сорвать эполеты — никто и не заметит. Претендовать сменить канцлера юстиции Луде могу, конечно… но тогда потребуется показать, на что я способен по юридической части и при этом не нажить врагов. Это почти невозможно. Усердие, усердие и еще раз усердие, а главное — держаться подальше от политики. Всем угождать и никого не раздражать. На этой палочке далеко не ускачешь. Ну да ладно… если только мы с вами найдем Анну Стину Кнапп и письмо Руденшёльдши, беспокоиться не о чем. Карты лягут наилучшим образом. Вы готовы к большому дню?

Ульхольм уверенно усмехнулся:

— Сеть не так-то легко было сплести… но что вам ответить? Думаю, да. Готов. Сосиски прочешут весь город, всех бродяг сгоним к Слюссену. Там их песня окончена. И среди них обязательно найдем девицу Кнапп. Город не скоро такое забудет.

11

Элиас просыпается очень рано, да и спит скверно и беспокойно. Все ночи похожи одна на другую: воспоминание о мягкой, убаюкивающей постели мгновенно сменяется кошмаром. Все прокручивается снова и снова, пока не приходит спасительный рассвет. Можно сполоснуть лицо холодной водой, и голова мгновенно проясняется, он словно выныривает из беспощадного водоворота сна. Размытые картинки исчезают из памяти: только что были, и вот уже нет.

И сразу всплывает главное: сегодня — решающий вечер. Провести границу между страхом и возбуждением невозможно. Он закидывает руки за голову и вздрагивает: кто-то пришел! Кто-то скребется в дверь… — и тут же успокаивается. Привычный звук — где-то в куче сваленного барахла хлопочет крыса.

Повернул голову — ничего не изменилось. Она лежит, как всегда, полуоткрытые глаза устремлены в никуда. И, как всегда, холодок по спине: жива ли? Нет, ничего нового: грудь еле заметно поднимается и опускается. Иногда ему кажется, что она вообще никогда не спит: у обычного человека во сне появляется на лице выражение, которое ни с чем не спутаешь. Сразу ясно: спит. А с другой стороны — можно ли считать ее обычным человеком? Все время на границе между сном и явью. Полуопущенные веки, расслабленные щеки, иногда разве по лбу пробегает рябь тревоги.

Элиас бросил в миску горсть крупы, подлил воды, размешал пальцем и отставил в сторону, чтобы набухла. Потом начал ее кормить. Каждая ложка требует напоминания: не забудь проглотить.

Откинул с ее лба волосы и пригляделся.

— У нас нынче полно дел. Наберись терпения, помогай хоть чуток. Нелегко, понимаю, но делать-то нечего.

Набрал в колодце воды. Еще очень рано, народу на улицах совсем мало. Полусонные подмастерья еле плетутся на работу, поминутно зевая. День обещает быть очень жарким, солнце точно подгадало к концу недели. В подвале раскрошил украденный кусочек розового мыла, растворил в воде и взбил очистительную пену. Получилось не очень, но все-таки: поверхность покрылась рыжеватыми, то и дело лопающимися пузырьками. Не в первый раз. Снял с нее рубаху и осторожно подвел ее к середине, куда более или менее попадает свет из его лазейки, и вымыл всю, с ног до головы. Особенно долго возился с волосами. Нервничая, разложил перед собой добытые за лето сокровища: коробочки и баночки с мазями и пудрами. Открыл все и долго разглядывал. Набрал на палец белую густую массу и начал пальцами размазывать по ее лицу, все время пытаясь вспомнить Клару перед зеркалом. Вот это красная — для губ и щек, темная — вокруг глаз. Несколько раз стирал все тряпкой, отмывал и начинал сначала, прислушиваясь к бою часов. Хорошо, что догадался начать пораньше.

И наконец — платье.

Он уже почти забыл, как оно выглядит. Вынул из укрытия, развернул, приложил к ее плечам, потом начал суетливо натягивать через голову. Завязал пояс, посмотрел — результат превзошел все ожидания. А как подходит цвет к ее синим глазам! Та была помоложе, но ширина у платья в самый раз. Мода поменялась: в нынешние времена худоба уже не считается признаком бедности, наоборот, — признак умеренности в еде, даже невинности. Кое-где пришлось подколоть, но не как в тот раз, совсем чуть-чуть. Все же пару раз совершил неосторожное движение, даже кровь выступила, но девушка даже не моргнула.

— Ну-ка, ну-ка…

Взял ее за руки, провел по кругу и засмеялся от удовольствия.

— Какая ты красивая…

Он не раз подглядывал в окна, как танцуют господа. Отвесил церемонный поклон, положил руку на талию и начал кружить. Удивительно — получилось не так плохо; сохранившиеся, не зависящие от сознания рефлексы удерживали ее тело от падения.

Дело близится к вечеру. Мальчик может не смотреть на часы на башне, время он и так знает точно: как только солнце уйдет из переулка и скроется за крышами соседних домов — пора. Закутал девушку в старое одеяло, на котором обычно спал. Лучше всего идти по пустынной Пасторской — на Большой Западной всегда полно людей. Сворачивает в каждый прилегающий переулок. Давно усвоенная истина: если надо выбирать между скоростью и безопасностью, сомневаться нечего. Безопасность важнее, даже когда торопишься. Прямая дорога не всегда самая короткая. У кабаков уже собирается народ. Рукава закатаны, рубахи расстегнуты чуть не до пупка. Все, как подсолнухи к солнцу, повернулись к морю, откуда время от времени долетают первые дуновения свежего предвечернего бриза. Ругаются: пиво теплое, кабатчик не позаботился завезти лед, соленая рыба подванивает. Холодное, теплое — наверняка оставят в кабаках все заработанное за неделю до последнего рундстюкке.

Элиас ведет свою девушку осторожно и бережно, шепотом молясь — не споткнулась бы о какой-нибудь вывороченный из мостовой булыжник, не порвала бы, не испачкала платье. Теперь, когда заветная цель так близка…

Искать долго не пришлось. Наружный двор пуст, в дальнем углу, у арки, коптит одинокий фонарь. Охранник в форме, которую Элиас до этого никогда не видел, уставился на них, подкрутил усы и усмехнулся:

— Это еще что за чучело? Что у тебя там?

Элиас с гордым видом откинул одеяло.

Охранник сделал большие глаза и на короткое время онемел. Опять поправил усы.

— Это что ж… Развлекаться, что ли?

Элиас кивнул:

— Ну да, ну да. А куда же? Ясное дело — развлекаться.

— А разрешение есть?

Закивал еще чаще, на этот раз молча, чтобы голосом не выдать ложь. Охранник подумал немного и собрал усы под нос, так что от них остался только зажатый между пальцами лохматый клок.

— А мне-то что? — пожал плечами. — Кто я такой, чтобы судить, кому что нравится. Молодая, по крайней мере. Давай, проходи, а то посажу в кутузку.

Сделал страшные глаза и захохотал.

Они прошли через арку. Дальше шла лестница такой ширины, что на каждой ступеньке можно уложить двоих взрослых людей. Через каждую сажень — яркие двойные бра. Двойные двери настежь открыты и привязаны к стенам золотистыми сутажными шнурками. А там — волшебный, залитый светом грот с бесценными сокровищами. Элиас остановился на пороге. Он никогда ничего подобного не видел. Конечно, он не раз останавливался и заглядывал в окна Биржи и Воксхаллена, подолгу застывал в восхищении, глядя, как тысячи трепещущих огоньков сливаются в люстрах и в настенных светильниках в единое, яркое и манящее море света. Но восторг всегда имел привкус горечи; раскинутые руки канделябров словно перегораживали ему дорогу, как сегодняшний охранник, проводили невидимую границу: тебе здесь не место. Возвращайся в холод и темноту. Хочешь глазеть на огонь — зажги лучину или разведи костер.

А теперь огромные, изукрашенные резьбой и золотом двери широко распахнуты не для кого-нибудь — для него. Элиас с бьющимся сердцем переступил порог и сразу услышал, как настраивают свои инструменты музыканты. Мимо него, слегка оттолкнув, пробежала роскошно одетая женщина в развевающейся юбке, кокетливо вереща, — якобы спасалась от погони молодого хохочущего франта. Очарование момента исчезло.

Он повернулся и в последний раз внимательно и критически оглядел девушку.

— Пора. Ты понимаешь меня? Пора.

Взял под руку, и они нерешительно вошли в ярко освещенный зал. Еще ярче, чем ему показалось поначалу.

12

Намного ярче. Настолько ярче, что мальчик невольно зажмурился и подвел свою спутницу поближе к стене. И не просто к стене — они почти спрятались за стоящими на столе большими букетами цветов. Зал подавляет его — почти такой же большой, как театр, с высоченным потолком. Потолок притворяется ярко-голубым небом, позолоченный фриз изображает виноградную лозу, а голенькие улыбающиеся херувимчики играют с барашками белоснежных облаков. Штофные обои такой невиданной красоты, что он потихоньку потрогал их рукой — уж не обман ли зрения? С огромных портретов на стенах поглядывают строгие господа и дамы. Дамы в кружевных розовых чепцах с благожелательными улыбками поглаживают ручных сурков, а господа изображены либо на фоне атакующего флота, которым они, по всей видимости, командуют, либо просто позируют, гордо выпятив украшенную бесчисленными орденами грудь. Окна в глубоких нишах с видом на остров Святого Духа и мосты на Норрмальм.

Дирижер взмахнул палочкой. Небольшой оркестрик начал играть, вначале вкрадчиво и тихо, чтобы привлечь внимание увлекшейся беседой публики. Кавалеры торопливо осушили стаканы и подали руку своим дамам. Оркестр играл все громче и все быстрее. Почти все в масках; некоторые приходится держать перед лицом на специальной, довольно длинной рукоятке. Другие маски из раскрашенной ткани, с прорезями для глаз и губ — такие держатся на завязках. А кое у кого маски просто огромные, изображают головы различных зверей — от неожиданности и испугаться можно.

Элиас довольно долго вглядывался в лица. Он уже начал беспокоиться, когда наконец увидел знакомую фигуру — к счастью, без маски. Взял девушку за руку, улучил момент и подвел к Подстилке. Та посмотрела на него так, как могла бы посмотреть на грязную лужу, неожиданно возникшую именно в том месте, куда собралась поставить ногу. Отвернулась и хотела было отойти, но он ее остановил:

— Погодите.

Подстилка с брезгливым удивлением оглянулась:

— Чего тебе?

— Я насчет Клары.

— Как это — насчет Клары?

Поднесла к носу лорнет и начала разглядывать Элиаса и его спутницу.

— Клара вам больше не нужна. Отпустите ее со мной.

Прошло несколько мгновений, прежде чем мадам пришла в себя от удивления. Элиас потянул девушку за руку.

— Предлагаю обмен. Эта моложе и красивее. Надолго хватит.

— Эта? Драная кошка из канавы? — Подстилка засмеялась. — Ходячий скелет? И кто ж, по-твоему, ее захочет? И что на ней за тряпки? И накрашена, как арлекин.

Она приподняла подбородок девушки пальцем и покачала: вправо-влево, влево-вправо. Попыталась встретиться с ней взглядом, но ничего не вышло.

— А что с ней не так?

У Элиаса задрожали губы от обиды. Все его труды, все насмарку…

— Клара! Тут тебя предлагают выкупить. А разве ты моя рабыня? Я хоть раз заставляла тебе делать что-то, что тебе было не по душе? Разве ты не свободная женщина?

Клара ослепительно красива. Платье настолько тонкое, что кожа под ним просвечивает и придает ему розоватый оттенок. Высокая прическа, волосы сколоты изящными булавками с разноцветными головками. Она только что заметила странную парочку и пожала плечами.

— Само собой. Какая еще рабыня… А почему вы спрашиваете? — Она окинула зал взглядом высматривающего добычу коршуна.

— Вот так. — Подстилка повернулась к Элиасу. — Чтобы от тебя побыстрее избавиться, попрошу Клару вкратце поведать смысл нашего сотрудничества. Что ты у меня делаешь?

Клара коротко засмеялась, но видно было: она не понимает смысла игры.

— Встречаюсь с господами, а они делают мне подарки, потому что я очень ласковая. Эти господа, понимаешь ли, соскучились по ласке. А госпожа фон Плат предоставляет мне комнату, где я могла бы их как следует приласкать.

Внезапно Подстилка выпрямилась и вытянула шею. Схватила Клару за пояс, сделала страшные глаза и незаметно кивнула на стройного господина в тщательно, волосок к волоску расчесанном парике и увешанном орденами мундире. Лицо скрыто маской.

— Это он. Это же он, да? Фредрик Адольф? И никого рядом… Клара! Вот он, твой шанс.

Клара упорхнула очень быстро. Элиасу даже показалось, что у окружающих дам всколыхнулись платья от произведенного ею ветерка. Подстилка повернулась к Элиасу.

— Не хочу никаких неприятностей, боюсь, меня же и обвинят. Но если ты опять начнешь приставать ко мне или к Кларе, позову охранника, и тебя вместе с твоей поганкой выпрут отсюда коленом под зад.

И ушла вслед за Кларой, по ее неостывшим следам.

13

Элиас отвел девушку в угол. Никто не обратил на них внимания — охота в самом разгаре.

По залу незаметно снуют лакеи, убирают пустые бокалы, меняют свечи в канделябрах. За окнами все еще довольно светло, сизые летние сумерки никак не хотят уступать место ночному мраку. Музыканты в перерывах успевают приложиться к бутылке, и с каждым новым котильоном музыка звучит все громче и фальшивее. Ничего страшного, музыканты опытные, они знают: к этому часу до музыки никому и дела нет. Балом правят уже не менуэты и контрдансы — пары кружатся в водовороте похоти.

Постепенно ночь все же вступает в свои права. Кто-то из господ уходит, но оставшиеся только рады: освобождаются раскинутые для объятий руки. Кавалеры один за другим обнимают своих дам за талию и уводят в коридоры в надежде найти комнату с подходящей кушеткой или диваном. Постепенно таких комнат уже нет, вино делает свое дело, все запреты и ограничения теряют силу. Совокупляются прямо в зале, поначалу еще пытаются кое-как спрятаться за шторами и гобеленами, но постепенно азарт сладкого греха захватывает всех, и вскоре можно увидеть пары на полу, на постели из собственной одежды. Трепещущий свет оставшихся свечей выхватывает сплетенные, мокрые от пота тела, гротескные, кривляющиеся маски. Визг, стоны, выкрики… Элиасу стало очень страшно, ему показалось, он уже в аду. Ничего человеческого в происходящем не было. Схватил девушку за руку и потащил вниз по лестнице, страшно боясь, что кто-то вырвет ее у него и поволочет назад.

Осторожно посадил девушку у стены дворца, сам присел на корточки и подождал, пока высохнут слезы. Они здесь не одни: вдоль фасада расположились в ожидании своих хозяев слуги. Кто-то спит, свернувшись вокруг палки с фонарем, чтобы во сне не сперли, другие играют в карты. Светят по очереди: экономят масло. Внезапно пламя на всех фонарях заколебалось, некоторые погасли: дунул короткий беспокойный ветер, будто удравший в панике от зарождающегося где-то в архипелаге шторма. И в самом деле — небо над морем то и дело вспыхивает беззвучными и неяркими зарницами. Элиас заметил служанку Эльзу — та тоже спит и сильно вздрагивает во сне. Изуродованное французской болезнью лицо, как всегда, скрыто мешком с прорезями для глаз.

На востоке небо начало медленно наливаться синевой, бледнеют и гаснут звезды. Над морем появилась тревожная алая полоса — такого рода рассветы заставляют моряков поскорее задраивать трюмные люки. Зарницы в архипелаге все чаще, иногда слышится отдаленное ворчание грома. Гости начали понемногу расходиться — кто сам по себе, кто парами, кто маленькими группками. Элиас посадил девушку у стены и вскочил. В еще неверном утреннем свете он вглядывается в каждое лицо, боясь пропустить Подстилку. Наконец появилась и она. Глаза блуждают, шатается, но идет мелкими неверными шажками: инстинкт самосохранения все же срабатывает. На предательском стокгольмском булыжнике сломать ногу — пара пустяков. Даже трезвому.

— Где она?

Подстилка еще пьянее, чем он думал.

— И сколько же ты ждал?

— Всю ночь.

Она захохотала:

— Похоже, ей повезло, твоей Кларе. — Огляделась — видно, подыскивала более благодарную публику. Не нашла, повернулась к Элиасу, нагнулась и обдала его кислым перегаром. — Принц Фредрик. Я видела, они вместе ушли. К себе повел. Девчонок разложили по соломенным матрасам, кого и на паркете драли, но уж извини… Сахарочек себе цену знает. Кровать с балдахином, шелковые простыни и соболье одеяло — это по ней.

Служанка Эльза догнала какого-то лакея с фонарем, попросила огня и вернулась посветить хозяйке.

Со стороны дворца донесся крик.

Клара. Босиком. Кушак разорван нетерпеливым любовником, обхватила себя левой рукой, чтобы не распахнулось платье, правая прижата к лобку, где на ткани расплывается кровавое пятно, кровь стекает и по голым ногам. Губа рассечена, под глазом темное пятно, щеки мокры от слез.

— Это был не он… не он… кто-то другой, в костюме принца. Он меня мучил… и друзья его стояли вокруг… Я притворялась, что мне нравится, а он… а он… снял маску, и они начали ржать… ржать над дурой-поблядушкой, мол, поглядите: на все готова ради денег. Они меня уничтожили… что мне теперь делать? Куда податься?

У Элиаса забилось сердце. Вот он, его шанс. На такое он даже надеяться не мог.

Он поднял девушку, которая так и продолжала смотреть перед собой невидящими глазами, и поставил рядом с собой.

— А теперь? Теперь захочешь поменяться?

— Что тебе в голову взбрело? — Подстилка поморгала и с трудом сфокусировала глаза.

Элиас вытер слезы грязным рукавом и показал на Клару:

— Она моя мать. Оставила меня в приюте… а что ей еще было делать?

Клара пошатнулась. Упала бы, если б Подстилка ее не подхватила и не удержала на вытянутой руке — боялась запачкать кровью собственное платье.

— Клара? Этот дьяволенок… это правда?

Та бессильно помотала головой:

— Не… в жизни не рожала.

— Ты другое имя назвала! Не свое! А экономка видела тебя, когда ты меня принесла в пеленках! И потом видела, у Камеристок Ящериц! У Подстилки! Это ты!

Эльза тихо всхлипнула и уронила фонарь. Прижала руки к холщовому мешку на голове и внезапно зарыдала.

— Это не она… — выговорила с трудом. — Это я…

Элиас обомлел. Подбежал к Эльзе, осторожно развел ее руки и приподнял край мешка. Лицо… то, что он увидел, трудно было назвать лицом. Проваленный нос, язвы на лбу и щеках.

— Элиас… мой Элиас.

Она потянулась, чтобы его обнять, а он чуть не потерял сознание от отвращения. Присел на корточки, спрятал лицо в колени.

Похоже, даже Подстилка поняла серьезность момента. Взяла Эльзу за руку. Не грубо, но настойчиво.

— Пошли, — сказала внезапно протрезвевшим голосом. — Нам пора. И тебе тоже, Клара.

Они вдвоем взяли под руки рыдающую Эльзу и увели. Элиас долго вслушивался во всхлипывания. Ни о чем не думая, смотрел, как догорает и начинает дымить фитиль в оставленном Эльзой фонаре.

Стало заметно холоднее. Он поднялся и обхватил девушку за талию. Надо возвращаться в город.

— Нам тоже пора, — прошептал он.

Небо над Городом между мостами затянули тучи. Начался мелкий колючий дождь.

На плацу у моста уже появились солдаты. Передают из рук в руки бутылку, поправляют мундиры. Время от времени оттуда доносятся взрывы хохота.

14

Капитан Леннартссон с неодобрением посмотрел на полицейских, собравшихся на плацу перед Королевскими конюшнями на острове Святого Духа. Никакого порядка. Главное — кроме его подчиненных, полно пальтов. Пальты… хотя не так уж редко встречал он среди них бывших однополчан, все равно смотрел с презрением. Немного стыдился, но с другой стороны — основания были: он-то прекрасно знал, что эти несчастные инвалиды и до ранения были с гнильцой. Иначе не взялись бы за работу, от которой все шарахались, как от черной оспы. Его команда малость получше, хотя и про них можно много чего сказать. Критически оглядел обмундирование, оценил выправку — дурная армейская привычка, пора бы давно от нее избавиться. Детали, детали… нечего обращать внимание на детали, надо стараться видеть все в целом. Желательно через закопченное стекло, если найдется под рукой. Белые манжеты грязные и к тому же не застегнуты, солдаты используют их как носовые платки, в лучшем случае как перчатки. Тульи шляп мятые, плюмажи сильно поредели, на мундирах сальные пятна. Кому и знать, как не Леннартссону, — солдаты плевать хотели на устав, запрещающий носить обмундирование в неслужебное время. Приходят в кабаки после десяти и пьют задарма, угрожая хозяину протоколами и штрафами. Уже не в первый раз усилием воли заставил себя отказаться от инспекции оружия — Леннартссон был почти уверен, что их грозные шпаги насмерть приржавели к ножнам. Что, с другой стороны, и неплохо: не исключено, что какой-нибудь болван заколет случайного прохожего с пьяных глаз.

Таково его войско. Ничего не сделаешь. Все, что хочешь увидеть чистым сегодня, надо выстирать вчера.

Физиономии заспанные. Если один начинает зевать, к нему тут же присоединяются остальные. Леннартссону даже показалось, что зевота передается в определенном порядке: через второго на третьего. Удушливое облако перегара не оставляет никаких сомнений, чем они занимались ночью. Почти все в той тяжкой фазе, когда опьянение переходит в похмелье. Капитана всегда удивляла причудливая солдатская логика: если перекличка рано утром, лучше вообще не ложиться.

Похоже, лето уже сдает свои позиции. Хотя Леннартссон сам не раз проклинал изрядно надоевшую жару, лучше бы осень с ее дождями и ветрами повременила еще немного. Хоть пару дней. Но нет — с моря приближается гроза. Хорошо бы, она там и осталась, обрушила свой гнев на острова… вряд ли: то и дело вспыхивают зарницы, уже слышно ворчание грома, порывы ветра с воем огибают углы пакгаузов в гавани. К будке сторожа с незапамятных времен прибита еловая ветка, которую время от времени меняют. Принцип простой — при высокой влажности ветка намокает и опускается. Солдаты приписывают ей свойства оракула. Да он и сам редко начинает день, не поглядев на примитивный влагомер. Сегодня ветка изогнулась дугой и смотрит вниз, словно указывает начинающемуся дождю, куда ему лить воду.

Пора. Капитан поискал глазами унтер-офицеров и многозначительно кивнул. Молчаливый приказ понят: те захлопали в ладоши — кончайте болтовню, пора строиться. Перекличка много времени не заняла — записали отсутствующих, и Леннартссон отдал команду.

— Надеюсь, все понимают задачу. Две недели репетировали. А нынче уже не учения. Двое на посту, остальные прочесывают квартал. Подъезд за подъездом. Под лестницами, на площадках — везде. Прошли квартал — собрались на углу, поставили задачу: кто направо, кто налево. Пошли дальше. Брать всех; думаю, каждый из вас давно научился отличать порядочных людей от сброда. Если есть сомнения, все равно брать; там разберемся. Всех задержанных отсылать назад, линию не ломать, чтобы никто не просочился. Начинаем прямо сейчас, день еще толком не занялся, никто не ожидает. Чем светлее, тем они ловчее от вас улизнут. Желаю удачи. Сбор у шлюза.

Он картинно повернулся к ораве пальтов — те даже не подумали строиться.

— А вы… помогайте, чем можете. На что способны — то и делайте. Только на дороге не попадайтесь, иначе сами угодите в кутузку. Если и есть такой умник, что отличит вас от пьяного сброда, его долго придется искать. Вы уже и так еле на ногах стоите. А когда до Слюссена доползете, вас уж и не отличишь от уличной нечисти.

Сосиски прекрасно поняли шутку начальника и дружно заржали. Леннартссон повысил голос:

— Пора разобрать эту навозную кучу раз и навсегда. Дело нелегкое, но имейте в виду: во всем виновата нечисть, наводнившая наш город. Я на всякий случай реквизировал несколько тачек, если кто-то из них уже и идти сам не может. Если шалава не может идти сама, пусть другие ее волокут на тачке. Построились! — Дождался, пока сосиски выстроятся в более или менее ровную линию и скомандовал: — Начали!

15

Стража идет цепью от Рыцарского моста на западе до цоколя обещанной, но так и не поставленной покойным королем бронзовой статуи на востоке. Синяя волна движется от Дворцового взвоза и Корабельной набережной и растекается в сумятице мало похожих на одноименные созвездия кварталов Фаэтон, Пигмалион, Цефей и Кассиопея, в тесных переулках между Новыми улицами, Большой и Малой. Не прошло и пяти минут — первый улов. Женщина с маленькой дочерью спит в подъезде. Сцена довольно драматичная: мать, понимая, что ей не уйти, умоляет дочку бежать со всех ног — беги! беги! Но та, мало что понимая, оказывается в крепких и вовсе не отцовских объятиях полицейского. Добычу отсылают назад: определять их судьбу будут другие, у солдат на передовой более важные задачи. Скорее всего, мать отправят в Прядильный дом, а девочку — в приют. В сеннике — целая стайка жмущихся друг к другу босоногих беспризорников. Этих-то поймать не так легко. Все, кроме двоих, улизнули. Но пока сеть почти пуста. Все разочарованы, хотя надежда не пропала: надо дождаться, когда петля сойдется у Слюссена. С другой стороны, из разочарования прорастает злость — так бывает почти всегда. Особенно бесит наглость мальчишек — те скрываются в проходных дворах, да еще успевают спустить штаны и показать славным воинам голый зад. Очищен Фаэтон, на очереди Пигмалион. Спящие в подъездах и на лестничных клетках пускаются в долгие объяснения: один уронил ключи в канаву и ждет рассвета, другой — кузен из деревни, не хотел будить городских родственников, третий якобы поссорился с женой, с той самой, которая недавно клялась в верности в горе и радости, а теперь эта сучка ищет повод выпроводить законного мужа и сойтись с хахалем. Но не дело полицейских разбираться с этим враньем. Конечно, может, и есть в нем крупица правды, но отличить бездомного бродягу от приличного горожанина — что-что, а тут-то у них глаз набит. К тому же не так-то легко врать правдоподобно, когда тебя держат за шиворот и ноги чуть не болтаются в воздухе. Никто и не разбирается. Беднягу толкают в объятия второго звена, это их дело — вытрясать правду.

Облава мало что дала: слухи обогнали строй полицейских. Попрошайки и бродяги предупреждены, большинство успели скрыться по другую сторону Слюссена, на Сёдермальме. Кто там их найдет среди домиков, прилепившихся к горе, как пчелиные соты?

Дождь не прекращается, по-прежнему мелкий и колючий. К тому же ветер заметно усилился, с органным воем огибает углы домов и врывается в переулки. Те, кто проснулся от шума облавы, с ужасом вглядываются в нависшую над морем свинцовую с розовым подбоем тьму. Похоже, надвигается шторм.

К полудню уже весь город знает: идет облава. Главное — не показать, что ты бездомный бродяга. Предприимчивые унтеры сами предупреждают людей — не бесплатно, разумеется. И на том спасибо: многие успевают собрать манатки и спрятаться, пока сосиски обшаривают подвалы и чердаки, и даже добропорядочные граждане сидят дома. Лучше не высовываться.

А в заднем эшелоне сплошная неразбериха. Там орудуют пальты — вяло и без энтузиазма. Собравшиеся зеваки подбадривают их выкриками, другие пытаются защитить попавшихся. Бродяги никому не мешают. Воруют, конечно, девки соблазняют женатых мужчин — подумаешь, живое дело. А самые тихие роются в мусоре богатых домов, ищут крохи на пропитание. Жители кварталов прилипли к окнам — интересно же поглазеть на нечастое зрелище. Облава! Давно такого не было. Да и было ли?

Какой-то ушлый кабатчик догадался — устроил нечто вроде полевой кухни. Выкатил телегу с пивной бочкой и перегонным — почему бы уставшим сосисками не освежиться? Всего-то несколько рундстюкке. А если знакомая физиономия, можно и в кредит. Таких большинство, и кабатчики без перерыва пишут мелом на доске. В кредит, конечно, дороже — все равно половину не отдаст. Другие последовали его примеру. Через полчаса весь переулок уставлен телегами со спиртным, ругаются из-за места, даже дерутся. Стражники, воспользовавшись случаем, наливают пиво и оставляют краны открытыми: держат пари, что победит в хозяине: страх или подогретый жадностью боевой дух. Капралы тщетно стараются не дать дорвавшимся до выпивки солдатам напиться до полусмерти. Один погнался за мальчишкой-оборванцем, полез на крышу свинарника и провалился сквозь сгнившую и давно лопнувшую черепицу. Однополчане, хохоча, вынесли его на носилках: мало того что вывалялся в поросячьем дерьме, еще и ногу сломал!

Но не все так гладко — кто-то из бродяг схватился за нож и ранил одного из полицейских насмерть. Отмщения! Отмщения! К оружию! Честь корпуса поставлена на карту.

Тут-то и обнаружилась полная непрактичность положенных по форме сабель. Слишком длинны, бегать неудобно, бьют по бокам, надо все время придерживать рукой. Споткнуться о свое же парадное оружие и растянуться, всем на потеху, — пара пустяков, да еще и позора не оберешься. Полицейские посбрасывали оружие в кучу, оставили одного сторожить и начали выкорчевывать булыжники из брусчатки. Кто-то догадался: разрубил черемуховые обручи на бочке — результат превзошел все ожидания. Дубовых клепок хватило на две дюжины прочных дубинок. Уже через несколько минут переулки наполнили стоны избитых, тех, кто не успел улизнуть от града тяжелых ударов. Мужчины, женщины, дети — какая разница? Виновны все.

Гроза все еще далеко, где-то в шхерах. Сизое небо над морем то и дело разрывают молнии, доносится глухое ворчание грома, но дождь уже заметно усилился, а порывы ветра такие, что иной раз кажется, что струи летят параллельно земле и никогда не упадут. Дождь сильный, но довольно теплый, вряд ли ему под силу охладить безумие насилия, пыл возбужденных и охваченных жаждой мести стражников. Кровь на мостовых окрашивает ручьи в розовый цвет и исчезает.

16

По странному стечению обстоятельств Элиас, который, как и все беспризорники, всегда был прекрасно осведомлен о происходящих в Городе между мостами событиях, на этот раз оставался в неведении. Обычно он улавливал любую фальшивую ноту в многоголосой симфонии городских звуков и запахов. Босые подошвы ощущали даже малозаметные тектонические сдвиги, шестое, не имеющее названия чувство подсказывало: что-то не так. А сейчас уснул мертвым сном. Что еще могла предложить ему природа, чтобы пережить убийственное разочарование?

Проснулся от топота босых ног по мокрой мостовой и вздрогнул: весь его немалый опыт подсказывал неладное. Посмотрел на девушку: то ли спит, то ли нет; определить трудно. Глаза закрыты.

Привычно подобрался к заваленному окну, вылез наружу и тут же прижался к стене: чуть не сбили с ног. По переулку, круто поднимающемуся к большой площади, бегут люди. Шум адский: крики, стоны, топот, вой. Элиас изловчился и ухватил за ворот какого-то мальчишку, помладше его. По лбу того стекает кровь.

— Что происходит?

Тот попытался вырваться, но Элиас вцепился еще сильнее.

— Скажи, и отпущу!

— Их там… знать не знал, что их так много. Сосисок то есть. Прочесывают весь город. Если ничем не занят и дома своего нет, хватают. Говорят, кого схватили, волокут к Бирже и головы рубят. Прямо на месте.

— Что еще за сказки?!. — Элиас покосился на потоки стремящихся к заливу ручьев, серо-коричневых от скопившейся за жаркое и сухое лето пыли и грязи.

Мальчуган извернулся, вырвался и отбежал в сторону.

— Иди спроси сам, раз ты такой умник. Или стой и жди.

Элиас огляделся. Все подъезды заперты — горожане постарались обезопасить свои жилища от бродяг, а на нижних этажах даже ставни заперты. Зато повыше чуть не к каждому запылившемуся за лето окну прилипли любопытные физиономии. Он поднялся немного по переулку и издали увидел бело-голубые ряды сосисок и разбегающихся горожан. Бегом вернулся и юркнул в привычную лазейку.

С трудом поднял почти безжизненное тело девушки и потащил к лестнице. В подъезде наткнулись на беззубую старуху-консьержку. Та наградила их острым взглядом и криво усмехнулась:

— Ага… вот они и обнаружились, подвальные гости. Что ж… прощайте, золотые денечки. Ладно уж… дуйте отсюда, чертенята. И поспешите, если жить охота.

Старуха отперла заднюю дверь, и они оказались в переулке, по которому вода бежала с такой скоростью, что вполне могла бы крутить колеса мельницы.

Они тут же промокли до нитки — и он, и она. Элиас потащил ее к Слюссену. Последние дома, последний переулок.

Ловушка. Оба моста, и синий и красный, разведены, у каждого дежурят стражники и пальты. Дождь слишком силен, видно плохо, но представить себе, что там происходит, нетрудно: пальты вяжут несчастных и эскортируют кого куда. Женщин в Прядильный, мужчин — в исправительные дома. С обеих набережных Города между мостами, с Корабельной и с Монашеской, с Западной Большой и с Восточной Большой, с обеих Новых улиц, Большой и Малой, — отовсюду бегут люди. Бегут так, что понятно без слов — скрыться им негде. Мало того, даже суда, обычно зачаленные у пирсов, выведены на рейд и стоят на якорях. Моряки побросали работу и столпились у релингов — ничего удивительного. Такое не каждый день увидишь.

Крики, вопли, толкотня. Группка людей столпилась у мельницы, между наступающими из городских переулков преследователями и ожидающими у мостов пальтами. Уличные мальчишки носятся из стороны в сторону, им пока не изменила уверенность, что быстрые ноги и проворство выручат и на этот раз. Но и у них нет ни единого шанса.

Элиас, удерживая девушку за талию, прижался к шершавой стене дома. Здесь лило не так сильно, по крайней мере, пока капризный ветер не поменял направление. Он лихорадочно искал выход, заодно вслух проклиная самого себя: почему находчивость и сообразительность отказывают, когда в них самая большая необходимость?

Наступающие из переулков стражники все ближе. Поменялся ветер. Вместе с горстями дождевой воды в лицо ударил знакомый запах — и он сразу понял, что делать. Угасшая было надежда вспыхнула с новой силой. Он схватил девушку покрепче, они пересекли площадь и побежали к воде — пригнувшись, чтобы не заметили голубые мундиры у Рыцарского канала. Запах становился все сильнее.

Мушиный парламент. Как и все горожане, Элиас старался держаться подальше. Сюда приходят только бабы-ассенизаторы: шест на натруженных плечах, на шесте — бочка с содержимым выгребных ям. Какие только легенды не ходят в городе про Мушиный парламент… легенды и страшные истории: мол, злоумышленники прячут там трупы, а глисты вырастают до таких размеров, что им ничего не стоит, к примеру, задушить крысу или кошку, если те не проявят должной осторожности. Настоящие драконы. Глубина свалки — предмет вечных споров и обсуждений. Языческий истукан из дерьма, пять саженей в высоту и втрое больше в ширину. Кто-то говорит — все семь, другие не верят. В общем, идол говнопоклонников. Не раз Элиас слышал, как Мушиный парламент сравнивают с так и не поставленной конной статуей Густаву Адольфу на площади перед оперой. Говорят, у коня оказались слишком тонкие ноги. Будет позор на весь мир, если эти чересчур слабые ноги подломятся под тяжестью неудачливого короля. Не подпорки же ставить.

Но постамент соорудили. И теперь горожане хмыкают: зачем ставить еще один монумент человеческой тщете, когда один уже есть? — и показывают на юг, откуда при северном ветре доносится вонь человеческих выделений.

Куча ограждена массивным забором с глубоко вкопанными столбами — во избежание риска, что поперечные доски не выдержат. К забору приставлена полусгнившая широкая лесенка, чтобы легче было опрокидывать бочки с фекалиями. Остается только спрыгнуть. Элиас сел на верхнюю ступеньку, попробовал ногой — полужидкая масса, кое-где уже перевалившая за забор. Дна нет. Он мысленно поблагодарил Бога за ниспосланный дождь, который только что проклинал, и взял девушку за руку. Зажмурился — и они прыгнули.

Они оказались в канаве. Жижа достигала до груди, но она словно засасывала: ноги очень медленно погружались все глубже. И нестерпимая вонь, едкая и переменчивая. Элиас постарался дышать ртом, процеживая воздух сквозь сжатые зубы. Сильно кружилась голова, и он молча молил Бога, чтобы не потерять сознание. Несколько раз вырвало. В конце концов догадался: сильно ущипнул себя за руку. Боль направила сознание по другому руслу.

Про девушку вспомнил далеко не сразу. Обернулся — ну и ну. Ей как будто все равно. Те же странные глаза, куда глядит — неизвестно. Только дрожит. Замерзла, наверное. Но главная беда — их по-прежнему легко увидеть, достаточно бросить взгляд в сторону Мушиного парламента. Спасение одно — забраться на самый верх этой кучи. Он выбрал самое пологое место и полез наверх, то и дело оскользаясь и сползая вниз. Опять спустился, отломил доску от забора. Только так: этой занозистой лопаткой делал что-то наподобие ступеньки, поднимался и рыл следующую. Каждый раз оглядывался, понимал, как мало пройдено и как много осталось, и на глаза наворачивались слезы. Девушку приходилось тащить за собой.

— Помоги же мне… ты большая и тяжелая. Лезь сама. Иначе мне дорога в тюрьму, а тебе — в Прядильный дом.

Странно, но она, как ему показалось, поняла. Дальше дело пошло лучше. Он подталкивал ее со спины, помогал найти правильное положение. Прошла вечность, прежде чем они добрались до вершины. Там, как он и предполагал, было углубление, достаточное, чтобы скрыть два маленьких лежащих тела.

Он прижался к ней плотнее — к вечеру начало резко холодать, и они замерли, крепко обнявшись, скрытые от людских глаз непрекращающимся дождем и подкравшимися сумерками.

17

Нелегко различить сон и явь, а иной раз и невозможно. Сознание — как свеча на сквозняке. Наступила ночь, потом вновь рассвело, между ними бездна беспамятства, а фитилек не гас. Умирал, трепетал и вновь разгорался.

Все еще пасмурно, но дождь прекратился. И ветер заметно стих. В утреннем затишье их убежище выглядит еще более мерзко — воющая непогода придавала ему хоть какие-то штришки высокой трагедии.

Элиас услышал шаги, голоса и всплеск — кто-то вылил очередную бочку отбросов. Видимо, носильщицы настолько устали, что не понесли пустую бочку, а попросту сбросили, и она с грохотом покатилась, набирая скорость и подпрыгивая по ступенькам лестницы. Потом опять стихло.

Он прислушался к сварливым голосам и удаляющемуся постукиванию деревянных башмаков. Почему-то ему очень жарко. Потрогал лоб и испугался: горячий, как медная кровля на борделе.

Повернулся на живот и осторожно выглянул. Синих мундиров не видно, мосты опущены. Но людей нет — видно, еще очень рано. Только в гавани уже началась жизнь: один за другим подходят рыбацкие баркасы с ночным уловом.

Элиас посмотрел на свои руки: бледные и отечные, как у утопленника. Потряс девушку, хотя она как будто и не спала: глянула на него ясными глазами, в которых Сам Господь Бог не усмотрел бы даже искорки смысла. Собрался было спуститься по слепленным с вечера ступеням, но струи дождя сострогали их, как рубанком. Но вниз — не вверх; он взял ее за руки, и они съехали, а когда он встал — обнаружил, что руки-ноги не слушаются: странные, замедленные, будто во сне, движения. Оказалось, девушке нужна его поддержка не больше, чем ему самому: нужно все время опираться на ее плечо. Пальцы на ногах посинели и ничего не чувствуют. Начал их растирать. Не сразу, но постепенно, с болезненным покалыванием, ноги отошли. Растер ноги и своей спутнице.

Они двинулись к каналу, опираясь друг на друга. Зашли по колено в воду. Элиас помог ей снять отвратительно грязное бальное платье. Долго отмывал тело, волосы, выстирал, насколько мог, платье и свою куртку. Выжал и повесил на сломанное весло. Потом вымылся сам, и они довольно долго сидели голые и дрожащие, дожидаясь, пока высохнет одежда.

Конечно же, не дождались. Натянул на нее еще влажное, холодное платье, оделся сам, взял за руку, и они двинулись в путь.

Сразу бросилось в глаза: Город между мостами стал другим. Ни одного бродяги, бесчисленные стаи беспризорных мальчишек как ветром сдуло. Где-то они есть, вывести это племя невозможно, но сегодня тупиковые переулки и проходные дворы пусты, не слышно ни ругани, ни ссор. По Корабельной набережной прогуливаются господа. Как показалось Элиасу, сегодня они с особым удовольствием выставляют напоказ золотые цепочки карманных часов. Почему бы нет: ловкие пальчики теперь орудуют рашпилем в исправительных домах, а на быстрых ногах кандалы.

Он невольно жмется к фасадам. Это не его город. Но, как ни странно, встречные сосиски равнодушно зевают и отворачиваются. Им-то какое дело — облава закончена. Сколько можно гоняться за этими сорванцами…

Повсюду обсуждают резкую смену погоды. Салют в честь окончания лета — он уже несколько раз уловил эту шутку по отношению к вчерашней грозе. Двое стариков делятся табаком. На крыльце подъезда сидит женщина с гребнем и корзиной шерсти — наверное, еще старше этих двоих.

— Такие дела… Вот и осень, а там и зима. А урожай в этом году — кот наплакал. Все пожгло, такая жара — не приведи Бог. Спасайся, кто может…

— Осень — не осень… Но да, что говорить, прохладней стало. Зря жару ругали.

Старуха посмотрела на небо и положила руку на юбку.

— Рано радоваться… там-то еще водичка припасена. Цельный ушат. У меня колени лучше любой гадалки.

Элиасу все еще очень холодно. Да, ветер еще не стих, но он не такой уж холодный, а у него зуб на зуб не попадает. Прижимается поплотнее к спутнице в слабой надежде согреться ее теплом. Одежда все еще воняет, и у нее тоже. Чтобы отмыться после ночи в Мушином парламенте, полоскания в грязноватой воде Зерновой гавани явно недостаточно, требуется настоящая стирка. Но его одежда еще более или менее, а вот на нее страшно глядеть. Все булавки повыпадали, последнюю он сам выкинул, пока стирал. Подол волочится, как хвост. Нечесаные волосы слиплись и висят прядями. Бледная как смерть.

Внезапно он ощутил такую безысходность, что застонал. Но осталось недолго. Решение принято, другого выхода у него нет. Что ему остается? Только вспоминать время, когда он был волен над своими поступками.

18

Адрес он помнил. Улица и номер подъезда. Почти у самого берега. Постучал — сначала робко, потом посильнее. Слуга открыл дверь и тут же зажал нос.

— Чего тебе? — спросил гнусаво.

Элиаса бьет лихорадка, холодный пот заливает глаза.

— У меня есть кое-что на продажу. Важное.

Слуга повернулся на каблуках и ушел было, но вернулся, подозрительно глянул на посетителей и закрыл дверь.

Погладил девушку по плечу.

— Должен же найтись лекарь… ей можно вернуть красоту, она будет еще красивее, чем Клара. Подумаешь, французская болезнь! Ртуть, травы, притирания, ванны… они дадут мне сорок риксдалеров, может, и шестьдесят, откуда мне знать! Не смотри на меня так! — сипло выкрикнул он: показалось, что девушка глядит на него с укоризной, хотя ее взгляд, как и раньше, не выражал ровным счетом ничего. — Если уж расклеили нас по всему городу, не меньше сорока. Не знаю, что они от тебя хотят, но хуже, чем со мной, тебе точно не будет.

На лестнице послышался звук шагов. Элиаса качнуло, он оперся на шершавую штукатурку.

— Там, внутри, тепло. И пожрать тебе дадут… — Он с трудом пытался сохранить ясность мысли. — Хирург все это отрежет, а новое и красивое обязательно вырастет заново! Сам принц Фредрик обратит на нее внимание, и я буду жить… жить с мамой…

Дверь отворилась вновь, и он увидел очень странное лицо. Вроде бы улыбается, а вроде бы и нет. Элиас молча протянул ему бумажку, превратившуюся во влажный комок, чуть не в кашу. Две почти не различимые физиономии в тумане расплывшихся чернил.

Часть четвертая

Отдохни у этого источника

Осень и зима 1795

Отдохни у этого источника

Умершему страданья не страшны,

Все страсти, все сомненья, все тревоги,

Предательства, коварство, блуд жены

Могила оставляет на пороге.

Они, представьте, не приглашены,

В загробный мир им не найти дороги —

Добро пожаловать в обитель тишины.

Карл Линдегрен, 1795

1

Танец под луной продолжается. Кардель то и дело смаргивает заливающий глаза пот. Шаг вперед, вбок, отступить, к его удивлению, заметно подгибающиеся ноги пока слушаются. Краем глаза подмечает: они все еще не одни, в полутьме вспыхивают огоньки трубок. Заставляет себя не обращать внимания. Не приближаются — и ладно.

Удар плетью, как мушкетный выстрел над ухом. Еле увернулся. Другой обжег спину. Ринулся вперед, ткнул деревянным кулаком — мимо. Инстинктивно приподнял плечо, и вовремя: иначе тяжелый кулак Петтерссона угодил бы в скулу. Он снова выбросил левую руку с протезом. То, что на этот раз цель достигнута, подтвердилось мучительным вскриком.

Бой и в самом деле обрел ритм. Если посадить оркестр или по крайней мере пригласить спельмана[24] — да, вполне мог бы сойти за неуклюжий, но все-таки танец. Обмен ударами — пауза, удар — отступить, успеть оценить результаты очередной короткой схватки. Кардель даже заскрипел зубами, проклиная несправедливость судьбы. В любой другой день, только не сегодня… Тело не слушается, движения неловкие — он не понимает, почему Петтерссон все еще с ним не покончил. Играет, как кошка с мышью… Ну нет, так легко он не сдастся. Сознание мутнеет, вся его безмерная сложность сведена в одно-единственное желание: сохранить свою жизнь за счет чужой. Что ж… в этом есть и свобода, хотя и странного свойства. Он уже стар для таких игр, но раньше… есть ли более справедливый путь решения смертельных споров? Не трусливый выстрел из укрытия, не слепое пушечное ядро. Никаких сомнений. Все, над чем еще вчера бы задумался, кажется простым и естественным. «Почему» и «зачем» — уже не имеют значения. Важно одно: «как». Кардель знает, что к лицу его приклеена издевательская ухмылка, но уже не понимает, чем она вызвана. Результат очередной судороги или оскал созданного для убийства хищника?

Нет, он еще не обречен. Он старается драться разумно и целесообразно. Никакой красоты в его тактике нет. Каждое движение рассчитано на минимальную затрату сил — что за разница, красиво оно или уродливо. Во флоте он не раз видел, как кадеты пытаются придать бою чуть ли не салонную привлекательность: правая рука на эфесе, нога грациозно выставлена вперед. Ничего, кроме отвращения, к этой дурацкой браваде, к кокетничанью со смертью он не испытывал. Извращенные игры сопляков. Они уверены, что гибель на войне красива и достойна. К тому же грозит кому угодно, только не им. Они никогда не видели, как самые стойкие плачут и зовут маму, пытаясь вправить в живот вывалившиеся кишки.

Жженье в ссадинах от ударов плети даже уместно: малая боль маскирует большую. И какой-то странный звук, будто кто-то всхлипывает. Может, он сам? Нет. Он не сразу понял: Петтер Петтерссон. Это еще что? Слезы застилают глаза, луна кажется ослепительно-яркой. Кардель сделал большой шаг вперед, оперся на правую ногу и с разворота, но почти вслепую ударил. Боль в культе такая, будто сунул в плавильную печь.

Петтерссон повержен, но и сам не удержался. Упал и сильно ударился коленом о камень. Главное — не сделать типичную ошибку, не поверить в победу слишком рано — это опасно для жизни. Такое уже бывало. Осторожно подполз поближе, навалился на Петтерссона и правой рукой нащупал пульс на шее. Да… пульс есть, но странный. Робкий, как призрак, заблудившийся в старинном замке. Грудью чувствует неровные толчки — все слабее и слабее, даже нелегко сразу определить, чье сердце бьется, его или Петтерссона. И когда толчки прекратились, когда остановилось движение крови, когда она начала густеть и сворачиваться в потерявших эластичность мертвых сосудах, из Карделя словно выпустили воздух. Он без сил упал на неподвижное тело. Ни дать ни взять — любовная пара после танцев. И лежал бы долго, не обращая внимания на жгучую и все усиливающуюся боль в ссадинах, оставленных плетью Петтерссона, если бы не прикосновение чьих-то пальцев. Он бессильно отмахнулся и тут же вспомнил. А мог бы и забыть… Глупость какая! Чуть не забыл, ради чего он затеял эту дуэль. Полез в карман куртки Петтерссона, нащупал по шороху лист бумаги. Смял письмо в комок, переложил в карман под кажущиеся оглушительными удары собственного сердца и медленно поднялся на ноги.

И тут же упал бы, если б его не подхватили и не увели прочь.

2

Не успел Эмиль появиться на Дворцовом взвозе, услышал за спиной топот ног.

— Господин Винге! Я как раз за вами. Еще одного нашли. Почти там же.

Запыхавшийся служка.

— Труп там и оставили, у церкви Якоба.

На кладбище уже стояли несколько человек. Какой-то незнакомый тип, виновато уставившийся себе в ноги, пастор в черном облачении — само собой. Двое могильщиков привычно отошли в сторону, поставили носилки на бок и присели передохнуть. Те же, что и тогда, в церкви Святого Юхана. Винге их запомнил. Вид у всех озябший, неудивительно в такой промозглый день. Незнакомец бледный, дрожит, глаз так ни разу и не поднял. Судя по всему, он и нашел труп и поднял тревогу.

Винге достал из жилетного кармана часы Сесила. Семь часов. Начало восьмого. Посмотрел на башню — Бьюрлинг убежал почти на двадцать минут. Неторопливо снял с цепочки ключик, выставил стрелки, завел пружину до отказа и только тогда повернулся к пастору. Тот глянул на него с неодобрением: сколько же можно ждать? — и начал говорить, не дожидаясь вопросов.

— Марк его нашел, Марк, — раздраженно произнес пастор. — Наверняка ведь заснул на посту, грешник, никого не видел — так я говорю, Марк? Никого? Никого-то, никого, а открыл глаза, глядь — покойник с неба свалился. Ты же на сторожевой башне, тебе город доверили! С такими сторожами, как ты, — это прямо удивительно, как еще весь квартал не сгорел к чертовой ма… — Он торопливо перекрестился и поправился: — Дотла. Как Копенгаген. Будешь жалованье получать — припомнишь, как задрых на посту.

Труп накрыли альбой[25]. Не успел Винге откинуть белую льняную ткань, незадачливый сторож застонал и отвернулся. Могильщики, наоборот, подошли поближе — любопытство пересилило профессиональную сдержанность.

Еще один юноша. Похож на давешнего, может, чуть постарше. Лежит на спине. Руки сложены на груди. Если бы не бледность, можно подумать, что молится. И лицо, как у молящегося — спокойное, даже умиротворенное. Трудно поверить, что мертв. Эмиль осторожно приподнял задубевшую от крови ткань. Колотая рана в солнечном сплетении. Рядом лежит заостренный металлический прут, довольно длинный, не меньше двух локтей. Наверняка им и нанесена рана.

— Это ты так его положил?

Сторож замотал головой, как будто его обвинили в убийстве.

— Что вы, ваша милость… пальцем не тронул. Как увидел — побежал в малый колокол звонить. Тревога, мол, покойник у нас… А облачение в ризнице взял. — Покосился на недовольную физиономию пастора и торопливо добавил: — Чем укрыть-то усопшего? Больше нечем было… что ж… отстирать-то, конечно, вряд ли, что да, то да. Это вряд ли.

Эмиль повернулся к могильщикам.

— Помогите перевернуть тело, — попросил он и поразился, как бережно и ловко эти заскорузлые, привычные к смерти мужланы выполнили просьбу, бормоча нечто среднее между молитвой и проклятиями.

В который раз убедился: в каждой профессии есть свои обычаи, свои приметы и предрассудки.

Винге присел на корточки. Удар очень силен — слева от позвоночника, под лопаткой, выходное отверстие. Совсем небольшое, даже крови на земле не видно.

Спроси про первого… шепот Сесила.

— А тот, кого вы назвали Иисусом из Королевского сада? Успели похоронить?

Старший могильщик покачал головой. Винге так и не вспомнил его имя.

— Нет… так и лежит в морге. Иоаким должен был выкопать могилу, да в спину ему вступило. Прострел. Нынче и похороним. До захода успеем.

Младший могильщик с ужасом глянул на старшего… Как же его все-таки зовут? Ян?

Тот усмехнулся:

— Не Иоакима. Садового Иисуса. Дураку ясно.

Винге помолчал.

— Попрошу отнести тело туда же. В морг в Святом Юхане. Только с обмыванием повремените, мне сначала надо кое-что посмотреть. Положите его рядом с Иисусом. Я иду за вами.

Винге подождал, пока принесут носилки и переложат покойника. Маленькая процессия двинулась в путь вдоль ограды Королевского сада. Здесь кончалась брусчатка. В оставленной канаве бежал ручей. Из Болота в Кошачье море, в самую гнилую заводь, где рыбаки выбрасывают рыбьи потроха. Пересохшая за лето, потрескавшаяся земля впитала вчерашний дождь, как губка. Сойти с более или менее утоптанной тропы — глупее не придумаешь. Нога вязнет по щиколотку.

И теперь уже всем ясно: казавшемуся бесконечным лету пришел конец. Тяжелый сырой воздух, низкие тучи и восточный ветер обещают непогоду.

Они лежат рядом на досках, положенных на грубо сколоченные козлы. Иисуса пора предать земле: смерть уже начала свою работу. Бледность стала восковой, черты лица заострились, появился почти заметный, но несомненный запах тления.

Эмиль осмотрел одежду второго. Одежда бедная, но чистая, ничто не наводит на мысль о бродяжничестве. Нет, не бродяга. Жил под крышей. Рубаха много раз стираная, но чистая. Панталоны тоже чистые, хотя кое-где заштопаны. Винге попытался снять рубаху — безуспешно; трупное окоченение еще не отпустило. Попросил принести нож, разрезал и рубаху, и панталоны. Приложил обрывок ткани к лицу и понюхал. Да… вряд он смог бы объяснить, почему не удивился. Странный, непонятно откуда взявшийся запах, которого быть не должно. Не земля, не дождь, не характерный металлический запах крови.

Дым. И рубаха, и панталоны пахнут дымом.

Руки… пощупай руки…

С усилием разжал руки и провел пальцем по ладоням. Мышечные валики у большого пальца и мизинца загрубевшие и мозолистые. Руки мастерового.

Он сделал шаг назад и несколько раз перевел взгляд с одного на другого. Первый помоложе, хотя ненамного. Вполне могли быть приятелями. Один русый, другой темноволосый. Тот, что постарше, покрупнее, с хорошо развитой мускулатурой. Нажал пальцем на грудь сегодняшнего — вмятины не осталось. Тургор пока сохранен, окоченение еще не отпустило. Значит, смерть навестила обоих в течение одного и того же дня.

Кровь в паху не из раны на груди, шепот Сесила.

Эмиль еще раз осмотрел тело. Да, действительно… если бы кровь попала из колотой раны, на животе остались бы следы. В низу живота ни одного повреждения, но кровь же — вот она! И на лобке, и на мужском органе.

А откуда?

Эмиль довольно долго стоял молча, вслушиваясь в жужжание мух и вглядываясь в обоих. Положил ладонь на лоб, отвернулся и вышел на воздух.

Набил трубку с верхом, поискал домик, где шел бы дым из трубы, зашел и попросил уголек из очага. Запалил свою белую глиняную трубку и курил до самого конца, пока в чубуке не начала хлюпать смола. Вернулся в морг, провел рукой по вьющимся волосам юноши и тут же нашел, что искал, — осколки зеркала. Поднес к свету из окошка и вздрогнул. На оштукатуренной стене морга заиграла радуга.

Сам, сказал Сесил. Он сам упал на свою пику. Они оба здесь: Иуда и Иисус.

3

Тихо Сетон ходит из угла в угол кабинета с таким яростным нетерпением, что Болин то и дело с беспокойством поглядывает на дорогой ковер.

— Вы должны набраться терпения, Тихо.

— Но почему?

Болин с гримасой боли устроил поудобнее подагрическую ногу.

— Ваше представление — несомненное достижение. После первого акта все были едины — изысканно и трогательно до слез. Второй акт — колоссальный успех. Никто и никогда не видел ничего подобного! Память на всю жизнь. Но третий… У меня до самого конца были сомнения. А финал, когда кузнец поднялся из лужи крови, которую сам же и пролил, и пошел к выходу с торчащим копьем! Не знаю, говорили ли вам — многие из братьев посчитали это розыгрышем. Свекольный сок, знаете ли, давленые помидоры… есть много способов. Вставали, хотели потрогать, но тут же разбегались — из раны все еще вырывалась пульсирующая струя. Какое представление! Воля, несгибаемый дух! Библейский, библейский размах, другого слова не подобрать. Ни одному актеру такое не под силу… никогда не слышал я более восторженных оваций. Этот юноша — он поистине их заслужил.

Сетон кивнул, стараясь скрыть раздражение.

— Так в чем же дело? Все довольны, но…

— Вот именно, Тихо, — но! — Болин потер озябшие руки. — Но вы-то, вы, Тихо… вы-то вели себя более чем странно! Никто не понял, зачем вы начали крушить зеркала в конце второго акта. Сначала подумали — находка, желание подчеркнуть драматизм происходящего. Но нет — представление развивалось само по себе, а ваши действия никак не помогали развитию сюжета. Скорее наоборот. А потом… уверяю вас — разговорам не было конца. Вы лили ушат за ушатом воду на мельницу ваших недоброжелателей, и они своего шанса не упустили. Даже успех они обратили против вас. Как можно доверять человеку, в чью голову может прийти нечто подобное? На этот вопрос ответить нелегко. Возможно, замысел ваш гениален, но… представьте, даже при всей широте взглядов нашего ордена вы ухитрились перейти границу. Еще вина?

Сетон протянул бокал. Болин молча налил ему вина из серебряного графина.

— Но не все, не все так плохо… Скажите, а эта девушка, которая у вас… та, которую ищет пальт, ваш супостат? Может ли она помочь решению остальных ваших бед? Если я скажу братьям, что вы чисты, что за вами никто не охотится… вполне возможно, они согласятся закрыть глаза на ваши выходки. Но сейчас… если бы я искал самый неподходящий момент заступаться за вас перед орденом, то лучше случая не придумать.

— Она в таком состоянии, что пользы от нее никакой.

— Так позаботьтесь, чтобы польза была! — неожиданно резко сказал Болин.

С недовольной миной покачал головой, но быстро вернулся в обычное расположение духа.

— Ну хорошо… что нам остается делать? Терпеливо ждать. Скоро ложа соберется опять, и, если вас это может утешить, в вашу пользу будет больше голосов, чем обычно. Не знаю, достаточно ли, но больше. А пока… вы же не испытываете никаких неудобств? Надеюсь, вам у меня удобно.

Он поднял бокал.

— Не печальтесь, Тихо. Мой голос вполне может оказаться решающим. Если, конечно, я не ошибаюсь в расчетах.

4

Опять судорога, да такая, что позвонки хрустнули, словно соревнуясь со стонами и скрипами откидной кушетки. Несколько секунд — и отпустило. Кардель перевел дыхание и закрыл глаза. Он вертится всем своим огромным телом, пытается найти единственное положение, в котором может хоть ненадолго успокоиться: свернуться, как дитя, прижать культю к груди и обхватить здоровой рукой. Но и сон не приносит облегчения: Карделя окружают мертвецы. Толпа мертвецов. Не просто окружают — стиснули так, что едва может дышать…

Он опять в Свенсксунде, на борту «Ингеборга». Судьба корабля предрешена. Уже упал глаз русского канонира на незащищенный борт выпавшего из строя фрегата. А может, и не целился, может, разрядил пушку наугад, в молоко, чугунное ядро должно было с разочарованным шипением грохнуться в волны. Шансов попасть почти не было, а попал. Хруст дубовой обшивки, пожар, взрыв на пороховом складе. С оглушительным грохотом мечущиеся по палубе лафеты, ручьи крови, сливающиеся в адскую какофонию предсмертные крики и вой ветра в горящих парусах… И вот он уже в воде, прикованный к обломку палубы якорной цепью, из последних сил удерживает за ворот тонущего друга Юхана Йельма… нет, не удержал. Еще одна потеря. Только оловянные пуговицы мундира и неестественно огромные белки мертвых глаз светятся еще несколько мгновений в черной, радужной от разлившегося масла воде. Потом гаснут и они, но он их по-прежнему видит, долго… Но это уже, наверное, бред. Еще несколько часов в ледяной воде, прикованный смертельной и спасительной цепью… Подходит шлюпка, моряки пытаются ослабить цепь, освободить руку, но сил не хватает. Начинают спорить, у кого нож длиннее и острее — никому не хочется вытянуть короткую щепку. Ему все равно — рука ничего не чувствует… Поскользнулся на глинистом дне Фатбурена, потерял опору, схватился за изуродованное тело, как за спасательный буй. Гротескное объятие…

Только этого не хватало. Теперь ему улыбается Сесил Винге. Они сидят на закопченных лавках в «Гамбурге», беседуют. Сесил прощается, открывает дверь, а за дверью — не Почтмейстерский взвоз, а непроглядный мрак. Бездна. И вот он уже на могиле Сесила.

На похороны почти никто не пришел.

Прахом станешь…

А вот смертельный забег по пылающим коридорам Хорнсбергета. Красный самец воет от голода. Детский крик о помощи, которой нет и не будет. Трупики ее детей на его руках. Эрик Тре Русур, захлебнувшийся в овечьем корыте.

Окружающие его привидения чуть не отталкивают друг друга. Сожженные, утонувшие: он еще смеет жить, он обладает всем, чего их лишили. Несправедливо — воют призраки. Несправедливо!

Ему душно, он отталкивает их, хочет прогнать, падает на пол, просыпается и чуть не теряет сознание от боли в культе. Опять открылись ворота ада, и опять спасла его культя. В который раз. Ее поджаривают на адском огне досрочно, готовятся к торжественной встрече, но рука, которой у него нет, напоминает о себе — проснись! — и он успевает ее выдернуть, выпростать из смертельных объятий ночного кошмара.

Никогда так не болела, как сегодня.

Эту фразу он произносит вслух почти каждое утро. Бьет культей о пол, старается посильнее. Потому что живая боль — все-таки живая, она понятна и преходяща, ей можно воспротивиться криком или плачем. Только что въехавший сосед стучит в стену, Кардель разражается градом ругательств — еще одно доказательство: он жив. Пока.

Ночь. Колеблющийся огонек сальной свечи отражается в черном окне с извивающимися ручейками дождя. Эмиль Винге, склонившийся над кожаным с позолотой бюваром — знакомая папка. Рукопись Эрика Тре Русура.

— Жан Мишель… я же просил вас тщательно промыть рану.

И в самом деле Эмиль Винге. Щупает пульс, вливает воду через сжатые зубы.

Ответить Кардель не может — челюсти свела судорога такой силы, что хрустнули зубы.

— Тетанус. Столбняк. Уже приходили врачи… ртуть не помогает. Ничего не могут сделать. Одна надежда на ваш могучий организм. Вы наедине с болезнью, Жан Мишель. Вопрос несложен: либо вы ее, либо она вас. Я побуду с вами.

Кардель хотел было кивнуть, соглашаясь с диспозицией, но не успел — провалился в беспамятство.

Когда он вновь очнулся, Винге сидел в той же позе, но что-то изменилось. Смятая бумажка… Кардель сделал попытку что-то сказать, но спасательный круг сознания оказался слишком скользким. Опять в пропасть, а они его уже ждут. Петтер Петтерссон, и его отец, и тот тип, попытавшийся его убить, и слабоумный верзила Монс Кулинг, и все, кто с его помощью перекочевал в канаву из-за трактирного столика. Они сменяют друг друга, и удивительно — они гораздо крупнее, чем ему запомнилось… чепуха, это не они крупнее, нет. Это он меньше, крестьянский мальчишка, тощий и чирьястый, с голодными отеками под глазами. Все другое… кроме деревянного протеза. Протез на месте, каждый раз, когда он поднимает руку защититься от удара, в спину отдает резкая боль. И ремни куда-то исчезли, и культи нет… протез прирос. Бледная кожа подростка медленно покрывается симметричными прожилками, как на дереве, дюйм за дюймом… и очень скоро он превращается в деревянную куклу… А почему на нем солдатские шпоры? Никакие это не шпоры, это медленно врастающие в кладбищенскую землю корявые корни.

При следующем пробуждении судороги немного отпустили, он даже может открыть рот, повернуться, приподнять будто припаянную до того к подстилке спину. Сменить позу — уже милость Божья. Свет и мрак сменяют друг друга в странном, не предусмотренном природой ритме, ночи и дни произвольно удлиняются и укорачиваются.

Винге пришел к вечеру, помог смыть липкий, почти засохший пот. Сколько дней прошло? Но теперь он уже может говорить, хотя пока коротко, даже односложно.

Еще через несколько дней, когда Карделю удалось сесть на своей койке, Винге разворачивает тряпку и показывает ему железный прут с расплющенным и заостренным концом и со следами кузнечного молота.

— Жан Мишель… вы знаете, что это такое?

Кардель протянул руку, удивившись неожиданной плавности и уверенности движения. Винге положил загадочный предмет ему на ладонь, но своей руки не убрал. Готов в любую секунду подхватить, если напарник его выронит.

— Тяжелый, — удивился Кардель и тут же сообразил: ослабел настолько, что даже севшая на руку муха могла бы показаться ему свинцовой болванкой. — Да… видывал такие не раз.

— Где?

— Заготовка для сабли. Потом, когда кузнец закончит работу, ее отполируют и отнесут к граверу. На каждой сабле должна быть королевская монограмма. Дальше к литейщику, тот приспособит замысловатый латунный эфес. А потом ее повесит на пояс какой-нибудь недоучившийся кавалергард. Нужды никакой, разве что куражу прибавляет. Помахать разве что… бесполезная штука. В ближнем бою все решает солдатский кривой штык.

Винге наклонил голову — очевидно, Кардель подтвердил его соображения.

— В Военной коллегии наверняка есть список мастерских, которые привлечены к этой работе.

— О чем вы? Перестаньте говорить загадками.

— Второй труп… если первого окрестили Иисусом, второго назовем Иудой. Он, этот Иуда, наверняка был учеником или подмастерьем в кузнице. Одежда пахнет дымом, правая рука мускулистей левой, ладонь мозолистая. Дальше: кисти до запястья белые, значит, работает… работал в рукавицах. Сам загорел, а руки нет. И плечи загорелые, кроме полосок от помочей кузнечного фартука. Думаю, стал жертвой собственного изделия.

— Самоубийство?

— Возможно… Какие-то доброжелатели вынесли тело на погост в Святом Якобе.

— А я-то тут при чем?

— Господа, которые к вам вломились летом, — вряд ли они покушались на вашу собственность. Кто-то их нанял. Может, вам интересно узнать — кто? Когда поправитесь, само собой.

— Эвмениды? Сетон опять завоевал их благосклонность?

— Думаю, да… но давайте не изображать художников. Не стоит хвататься за кисти, пока действительность не соблаговолит сыграть роль натурщицы.

— Эмиль… болезнь, конечно, замутила мои мозги, и без того не особо, чтобы… ну, вы понимаете. Но мозги — одно дело, а чувство — совсем другое. Мне кажется, вы о чем-то умалчиваете.

Эмиль вздохнул и развел руками.

— Сначала вопрос. Помните. В анатомическом зале… там было зеркало, не так ли?

— Было. И что?

— И Сетон в него смотрелся. Как вам кажется, это своего рода нарциссизм? Ему доставляло удовольствие на себя смотреть?

— Ну нет… то есть вряд ли.

Эмиль задумчиво кивнул и начал грызть ноготь на большом пальце.

— Думаю, что и Иисус, и Иуда — дело рук Сетона так или иначе. Играли роль в кровавом спектакле для эвменидов. Вы же помните свадьбу в поместье Тре Русур? Пытается с ними примириться, надеется, что его опять впустят в песочницу. Так подсказывает логика. Появляется шанс не только избавиться от нас с их помощью, но и вернуться к жизни, о которой он мечтает. Уверен, что и ваше убийство спланировали по его просьбе.

— А как же вы? Я-то сидел у вас на площадке, думал, а вдруг и к вам придут.

— Я слишком тесно связан с полицией. Возникнут вопросы, на которые им трудно будет ответить. И, кстати, вам полагается компенсация.

Винге собрался было положить на стол холщовый кошель, но рука замерла в воздухе.

— А это что? — Он показал на забрызганный кровью мятый лист на столе. — Мне кажется, не я один предпочитаю не высказываться слишком рано.

Кардель сделал попытку встать, но со стоном опустился на койку.

— Девушка. Анна Стина. Ее послали в Прядильный дом. Проникла через потайной ход. Велели найти Руденшёльдиху — та как раз была там. Недолго, пока не подобрали каталажку поудобнее. А это… — Он кивнул на листок в руках у Винге и опять застонал. — Это список. Список густавианцев, которых Руденшёльд вербовала для своего любовника Армфельта. Короче, заговорщиков, которых уговорили скинуть Ройтерхольма и весь опекунский совет. Они, может, сами по себе и заговорщики, но уговаривали-то их поодиночке, и они знать не знают, кто свой, а кто при первом же удобном случае настрочит донос Ройтерхольму. Какая может быть революция, если каждый в своем коконе? А тут — весь список… Так значит… о чем я? Ага… Магдалена Руденшёльд дала список Анне Стине. Но девушку поймали, и Петтерссон, мало что понимая, взял список в залог. Дескать, вернешься — получишь. Теперь все сбились с ног, и Ройтерхольм, и заговорщики. Ее ищут, но пока не нашли.

Эмиль побледнел и осторожно, как ядовитую змею с капающим из открытой пасти ядом, положил лист на стол.

— О боже…

Кардель что-то буркнул, видимо, подтвердил незамысловатый вывод Винге. И в самом деле — о боже…

— Жан Мишель… а ваши-то политические взгляды каковы?

— Мои? Политические? Х-ха… только идиоты могут сгоряча, не думая о последствиях, предпочитать нового тирана старому. К старому вроде бы уже привыкли. А новый… сначала прикиньте, кто идет на смену.

— То есть вы не собираетесь использовать этот список в политических целях?

— В каких еще политических целях? Ее жизнь зависит от этой поганой бумажки! И не только ее… Но где ее найти?

— Берегите эту поганую, как вы выразились, бумажку, как зеницу ока.

5

Сёдермальм. Эмиль Винге пересек мост у Слюссена, миновал церковь, где на погосте похоронен его брат, и оказался в кварталах, о которых только слышал, но никогда раньше не бывал. Под вой обрадовавшихся долгожданному ветру мельниц поднялся на холм. Устал. Но во всем плохом можно найти что-то хорошее — по крайней мере согрелся.

По другую сторону холма его ждал совсем другой город, не тот, который он знал. Город бедняков. Единственный каменный дом — ночлежка. Все остальное жилье — деревянные хижины того сорта, что в Городе между мостами строить запрещено из соображений пожарной безопасности. Здесь живут рабочие табачных, кожевенных и красильных мануфактур — никаких вывесок не нужно, фабрички заявляют о себе специфической вонью, окриками десятников и извиняющимся бормотанием работников. Старые, когда-то богатые усадьбы опустели, в них разместились прядильные станки и столярные верстаки.

В лицо ударил такой порыв ветра, что он остановился, будто наткнулся на невидимый шлагбаум. Желудок чуть не вывернуло наизнанку. Пришлось закрыть нос рукой и вдохнуть ртом. Вонь, рядом с которой даже Мушиный парламент пахнет вполне терпимо. В просвете между домами тускло блеснула жирная вода. Преодолевая себя, Винге подошел поближе: да, это оно и есть. Озеро, о котором рассказывал Кардель. Фатбурен. Хотя озером назвать его можно только с большой натяжкой — огромная яма, заполненная загустевшей, медленно покачивающейся жижей. По берегам — четырехугольные покосившиеся выгородки, куда золотари должны выливать содержимое выгребных ям, но они заросли травой. Ими, судя по всему, давно никто не пользуется, льют прямо в озеро. Покачивающаяся у самого берега бычья голова с синим плюмажем мух внезапно дернулась и ушла под воду. У Винге похолодела спина: он вспомнил, что именно здесь все и начиналось. Отвернулся и пошел прочь. Лучше обойти, чем идти по берегу, поминутно оглядываясь — нет ли кого за спиной.

Несколько раз останавливался, спрашивал дорогу, но каждый раз получал один и тот же неопределенный ответ — дальше, дальше. В конце концов, выручило обоняние: уловил характерный запах горящего угля. Кузница расположилась на заднем дворе, открытая всем ветрам, — неизбежно настанет день, когда мирно полыхающий в горне плененный Красный самец вырвется на свободу и потребует возмездия за унижение.

Кузнец положил клещи и пошел ему навстречу.

— Работу ищешь? Жидковат ты вообще-то… но я, на твое счастье, не особо капризный.

Винге оторопел, а кузнец усмехнулся, вытер руки о кожаный фартук — шучу, мол, не пугайся попусту. Размазал тыльной стороной кисти сажу на лбу и жестом пригласил присесть на колоду.

Винге каждый раз вычеркивал из списка очередную из работающих на Военную коллегию мастерских, но все равно потерял счет.

Начал, как уже привык, издалека — ответы кузнеца мало чем отличались от предыдущих.

— Дерьмо, а не времена. Черт бы побрал Свенсксунд. Не то чтобы я хотел посадить на трон русского короля, ну нет. Но если по справедливости — закончись битва по-иному, еще повоевали бы, и не один год. Помню восемьдесят восьмой, восемьдесят девятый… Молот грохотал днем и ночью. Каждому рыцарю — сабля, штык или тесак. За работу проси сколько хочешь, никто даже не думал торговаться. На Железной площади не заказчики нас выбирали, а мы их — так не терпелось юнцам саблей помахать. На цеховом балу кузнецы — что твои дворяне, с серебряными пряжками на башмаках. А теперь? Оборванцы оборванцами, сажа да кожа… а у меня две дочери на выданье. Где я им приданое возьму? Им-то что делать? Раздвигать ноги пошире и ждать, пока какой-нибудь болван обрюхатит? Тогда конечно… Тогда хочешь не хочешь — женись, а то родственники башку открутят.

Кузнец сплюнул и почесал затылок.

— Большое благо — война, вот что я тебе скажу. А что еще движет людей вперед? Если знаешь, что враг у границ и вот-вот впорет нож в спину, на сыновей наденут ярмо, а жену и дочерей пустят по рукам?

Винге решил не торопить кузнеца — пусть облегчит душу. Взял лучину, пошел к горну и раскурил трубку, не забывая кивать.

— Глянь-ка на Город между мостами — кишит бродягами и ворами. Сколько облав ни устраивай, через неделю опять их полно. Еще больше, чем раньше. Больше и наглее. Только война спасает. Лучшие возвращаются, а мусор закапывают. Что ж… и в хозяйстве так: — посадить — посадил, а не станешь прореживать, ничего путного не вырастет. Ну, нет… шестерни жизни смазывают кровью, так уж устроено. Это все знают, только говорить боятся. Как долгий мир — так голод. Слишком много ртов.

Кузнец вздохнул, плюнул на палец и прикоснулся к клещам. Послышалось слабое шипение.

— Говорят, блаженной памяти король сам затеял войну, чтобы потом русских обвинять. И что? Нет, вот ты скажи — и что? Только блага народу желал. Нынешние имя его полощут, во всех грехах винят. А мы, кузнецы, по гроб ему благодарны. Как ни соберемся в кабаке — первый же стакан за покойного короля Густава.

Винге развернул тряпку и протянул стальную заготовку. Кузнец взял ее с видом знатока и повертел в руках.

— Вот тебе и пример. Еще сто лет назад такое оружие никуда не годилось. Даже перемирие объявляли — выправить оружие, наточить. А после нашей закалки саблей можно целый полк уложить. Вытер кровь, посмотрел — еще годится. Не бегать же каждый раз к точильному камню.

Он поднес заготовку к глазам и долго всматривался, время от времени бросая на Винге настороженные взгляды.

— Из моей кузни?

— Именно это я и хотел спросить.

Кузнец положил клинок на ребро ладони и подвигал, ища центр тяжести.

— Похоже, да… мой подмастерье, Альбрехт… его ковка. А вы откуда? Из консистории? — Он неожиданно перешел на «вы». — Он что, натворил что-то со своими еретиками?

— Нет. Я не из консистории. Я из полицейского управления.

— Еще того чище.

— Расскажите, что вы о нем знаете.

Кузнец развел руками:

— Способный паренек. Ему бы еще поучиться — цены бы не было. Наше-то мастерство не для каждого, это понимать надо. Руки сильные, аккуратный, сто раз подумает, прежде чем молот поднимет. Ни одной заготовки не испортил — это, скажу я вам, редкий случай. Когда сам ходил в подмастерьях, было такое посвящение: парни постарше нассут полную миску мочи, башку тебе обреют наголо и нагнут. Жжет, я вам скажу… не столько череп, сколько душу. Альбрехту предстояла та же проба… а может, и нет, он все же чужак. Откуда-то с юга, из немцев, что ли… С письмом пришли, он и его кузен. Вроде бы они мне родственники, кто их разберет. Седьмая вода на киселе. Я его взял в подмастерья, а Вильгельма поставил на меха. Тот-то пожиже будет, пусть сил набирается.

— А почему вы сказали «еретики»?

— Гернгутеры, так, что ли, их называют. Оба два. Я сразу заметил: на службы не ходят, но плохого не скажу, молятся исправно, разве что на чужом языке. Да мне-то что? Тихие, мирные, и руки хорошие, и башка — такие на деревьях не растут. И нужно-то им всего — тарелка каши да крыша над головой.

— Альбрехт, вы сказали, тот, что покрепче? А Вильгельм постройнее, и волосы темные, но похожи, как братья?

— Можно и так сказать. В пятницу на работу не явились. Думал, проспали, пошел в их каморку, а там никого. И все. Черт их знает, куда подевались. Сам уголь таскал, сам горн разжигал, сам себе и мастер, и подмастерье. У вас они, что ли? Натворили чего?

Последний вопрос вывел Эмиля Винге из задумчивости.

— А? Нет… ничего. Ищите новых, эти не вернутся.

Кузнец хотел было задать вопрос, но прочитал что-то во взгляде Винге и решил воздержаться.

Оба встали. Кузнец в сердцах треснул кулаком по рукоятке мехов.

— Это мне в наказание. Нечего еретикам дозволять дары Божьи ковать.

— Что — в наказание?

— Ясное дело что. Мир. — Он взялся за рукоятку мехов и, больше не обращая внимания на посетителя, начал напевать:

Не видел север лучше короля,

Не только север — вся земля…

Винге закрыл за собой калитку.

6

За долгие недели жары Кардель успел забыть, что потолок в его комнате протекает, а с сыростью приходит и холод. Дни и ночи сменяют друг друга, судороги становятся не такими свирепыми, и перерывы между ними все длиннее.

Кому-кому, как не ему, знать, как приходить в себя после тяжелых потрясений. Как можно больше спать, а когда просыпаешься, ни о чем не думать. Заставить мозги и тело погрузиться в оцепенение, смотреть в одну точку и постараться отбросить привычку искать причины и следствия. Бывает, такая привычка помогает сохранить жизнь, но не сейчас. Сейчас надо поставить на якорь многомачтовый корабль рассудка, дать парусам обвиснуть, отдаться качке и не двигаться с места. Он спит без снов, храпит, как вол на бойне после смертельного удара молотом, и болезнь постепенно покидает тело.

Как только немного окреп, вышел на площадку и притаился. Дождался соседского мальчишку, ухватил за шиворот и приказал бежать в трактир на углу. Пообещал неслыханные богатства, если тот будет приносить ему еду трижды в день.

Кардель ест так, будто его не кормили по меньшей мере месяц. Жадно, не разбирая вкуса — горькую селедку, пересоленную свинину, все подряд, и осыпает благодарностями подростка, когда тот, сгибаясь под тяжестью, появляется в дверях с полубочонком пива.

Теперь нет никакой необходимости отключать сознание от внешнего мира. В одиночестве он вспоминает свою жизнь — и с горечью убеждается, что нормальными в ней можно считать только короткие промежутки между драками. Все случалось — противники послабее, равные, заведомо сильнее. Но что произошло с Петтерссоном? Он пытается восстановить бой — шаг за шагом, отступление за отступлением, выпад за выпадом — и постоянно приходит к одному и тому же выводу. Противник был сильнее, проворнее, ничуть не менее, а возможно, и более опытен в драке, чем он сам. Почему же остался в живых он, Кардель, а не Петтерссон? Как ему удалось победить? Его и раньше посещала эта мысль, но смутно, теперь же он ни о чем другом думать не может. В этом есть какая-то несправедливость, а вот какая именно — определить невозможно, и эта загадка не дает покоя.

На дворе уже осень. Он постепенно учится ходить. Пять шагов по комнате. Потом десять: пять в одну сторону, пять обратно. Передышка. Придумал считать щели между досками: каждый раз хотя бы на одну, но больше. Попробовал поднять стул. Раз, другой, третий. Десятый, пятнадцатый. Потом стол — не с первого раза, но поднял. Дошла очередь до лестницы. Вниз, короткая передышка, подъем. Вниз, передышка, подъем — пока не загорится в гортани. Обошел вокруг квартала. Дня через три добрался до Железной площади, дождался девчушек-корзинщиц: помогите. Ищу Лотту Эрику, приемную дочь покойного Франца Грю в приходе Магдалена.

Семя посеяно, надо дождаться всходов. Передохнув, отломал черенок от метлы — получилась неплохая трость. Уговорил кучера в гавани довезти его бесплатно до таможни — мужику было все равно, только что разгрузился, вся телега в муке. К тому же Кардель обратился к нему изысканно-вежливо. У таможни тяжело слез с телеги, отряхнул белую пыль и поблагодарил, что подбросил. Обменялся парой слов с таможенником — тот пожал плечами и махнул рукой — проходи, чего там.

Ну нет, не скажешь, что поправился. Рубаха насквозь мокрая от пота, то и дело спотыкается о кочки, незаметные в густой, уже вянущей траве. Вошел в лес — и сразу стало легче. Боялся, что не найдет нужную тропу, однако ж память не подвела: нашел почти сразу. Мимо лужайки, вдоль бегущего с холма ручья — и вот оно, это место: камни сложены полукольцом вокруг обугленных головешек.

Никого. Кардель встал на колено и приложил к пеплу ладонь. У земли хорошая память — еще теплая.

— Ты здесь? — негромко крикнул в пространство, обернулся и вздрогнул: она уже стоит за спиной. Не слышал, как подошла.

Лиза-Отшельница. Совершенно не изменилась за год. То же тряпье, то же родимое пятно. Только тревожная морщинка на лбу.

— Ох… Микель. Ты что-то совсем никуда.

Меньше всего ожидал он услышать от нее эти слова.

— Да… — криво усмехнулся. — Раз уж бродяжка начинает тебя жалеть, дело плохо. Ладно, прибереги свои нежные чувства. Болел я. Но поправляюсь… — Карделю и самому это заявление показалось неубедительным, поэтому на всякий случай добавил: — С каждым днем. — Помолчал и ответил на непоставленный вопрос: — Я ее пока не нашел.

Лиза-Отшельница подошла поближе и присела на бревно.

— Осень — вот она. Ждала, сколько могла. Но что же теперь-то? Зима на носу, с каждым днем холоднее. Лисы роют норы поглубже, скоро придет время волков. И костер развести все труднее — сухой сучок не найти. Зима ко мне, я от нее. Пора собираться на юг.

Кардель кивнул:

— Я так и думал. Что ж… короче, рад, что ты еще здесь. Я не сдался. Чтоб ты знала: не сдался.

Они посидели совсем недолго. Обменялись еще парой фраз. Кардель поднялся, кивнул и двинулся в путь. Лиза долго прислушивалась к его стонам и проклятиям. В землянке уже собрано ее нехитрое имущество. Осталось только сплести ветви и замаскировать вход. Но сначала пошла к Совиному заливу — там, она знала, все еще цветут гейхера и незабудки. Нарвала целую охапку и пошла на полянку на холме. Убрала сухие ветки и нападавшие листья. Лиза провела здесь почти все лето — на могиле ребенка, которого никогда не видела. Но теперь ночи холодные, бесконечные дожди полосуют кожу, а ветер вымещает всю злость на неподвластном ему летнем покое леса.

Тихо напевая, сплела венок и положила на холмик — пусть согревает могилку до весны.

7

Сетон беспрерывно трет незаживающую рану на щеке. В тысячный раз оглядывает свою элегантно обставленную комнату. Как можно быть таким идиотом? Как он мог довериться Болину? Теперь все будут знать: ему на пятки наступает полиция, а осторожность — добродетель, ценимая в ордене едва ли не выше прочих. На одной чаше весов — его судьба, а на другую положили пальчики эти двое, гротескная парочка. Инвалид и полусумасшедший. Ах, что вы говорите? Его подозревают в преступлении? Вполне может быть достаточной причиной для отказа. Чье мнение окажется весомей? Предугадать невозможно, но одно он знает твердо: никого не переубедишь. Горечь в душе — как изжога, одна только разница: сода не поможет. А что поможет? Или кто? Никто, кроме него самого. Надеяться можно только на себя. Правда, иногда двуликий Янус судьбы поворачивается улыбчивой стороной: мальчишка сам привел девицу. Спасибо художественному таланту хромого пальта. Она в его руках. Хотя в том состоянии, в каком она сейчас, проку от нее ни на грош. Но что скажут доктора?

Он ждет, то и дело поглядывая на карманные часы, купленные взамен растоптанных на спектакле. Наконец-то… лакей открыл дверь и замер, пропустив в комнату посетителя. Молодой, скромно одетый человек переступил порог и церемонно поклонился.

— Добро пожаловать. — Сетон постарался улыбнуться как можно приветливее. — Возможно, мы встречались и раньше. В прошлом году мой подопечный, господин Тре Русур, находился в вашем учреждении. Меня зовут Тихо Сетон.

У доктора на редкость незапоминающаяся физиономия — Сетон не мог припомнить, видел ли он его когда-нибудь, пока Эрик находился в Данвике. На лице посетителя тоже не отразилось ничего похожего на узнавание.

— Тре Русур… представьте, я видел его пару раз. Профессор Хагстрём проводил у нас обход… да-да, прекрасно помню. Бесперспективный случай, должен заметить. Мало того — из-за этого пациента было много неприятностей. Дерзкий побег привлек внимание попечителей дурилки…

Он осекся, опустил глаза и провел пальцем по замахрившейся манжете.

— Прошу меня извинить… скорбного дома. Я почти все время провожу с коллегами… Надеюсь, вы понимаете, в таких случаях неизбежно вырабатывается несколько циничный жаргон. Вполне объяснимо: попытка защититься от тяжести неизбежного общения с такого рода пациентами. Уверяю, ничего плохого я в виду не имел. Только сочувствие.

— Сочувствие — да… вы правы. Именно оно нас и объединяет — сочувствие. Кем бы мы стали без любви к ближнему? Бедный Эрик… но, видно, такова моя участь: моя опека потребовалась еще одной несчастной.

— Поэтому вы за мной и послали? Для консультации?

— Именно так.

Сетон высыпал в мгновенно подставленную руку горсть монет и открыл дверь в соседнюю комнату. Девушка сидела на постели в одной ночной рубашке. Служанка поддерживала ее за плечи. По знаку Сетона забрала миску с кашей и кувшин с водой и исчезла — без единого звука, будто растворилась.

Доктор нахлобучил очки, в которых совершенно не нуждался, — он во что бы то ни стало хотел походить на своего ментора. Надо же как-то компенсировать пугающую пациентов молодость.

— Вы позволите?

— Разумеется. И буду весьма благодарен, если вы сочтете уместным облекать ваши мысли и догадки в понятные простому смертному слова.

Некоторое время доктор внимательно смотрел девушке в глаза.

— Что ж… девушка, между пятнадцатью и двадцатью. В отсутствие соответствующей половому развитию мимики точнее определить возраст вряд ли удастся.

Доктор потрогал бедра, икры, подвигал ноги вперед и назад. То же самое проделал и с руками. Приподнял рубашку, посмотрел на живот и спину.

— Она в неплохой физической кондиции, несмотря на очевидно неблагоприятные условия. Конечности гибки и подвижны. На животе стрии.

— Стрии?

— Растяжки. Вот, гляньте, еле заметные белые рубцы. Возникают только после родов.

Доктор поводил пальцем перед ее лицом, сначала из стороны в сторону, потом сверху вниз и снизу вверх — сначала медленно, потом все быстрее. Никакой реакции. Зажег свечу и поднес к лицу.

— Глаза невидящие, взгляд не фиксирует. Зрачок… зрачок не расширяется и не сужается. То есть… сужается, но недостаточно.

Не дожидаясь вопросов, положил руку на шею, достал часы и сосчитал пульс. Поднял правую руку девушки и отпустил. Рука бессильно упала.

Подумав некоторое время, сделал неожиданный выпад и ущипнул ее за талию.

— Сердце превосходное, пульс ровный, наполнение образцовое. Соответствует возрасту. На внезапные раздражители, как вы и сами заметили, не реагирует.

Доктор снял очки, протер рукавом, осторожно заправил в карман жилета и повернулся к Сетону:

— Позвольте спросить, что именно послужило причиной такого статуса?

— Простите, но я не могу нарушить оказанное мне доверие. Давайте скажем так: причиной такого статуса послужила цепь событий насильственного характера.

— Позвольте полюбопытствовать — когда?

— Что — когда?

— Когда имела место эта… как вы выразились, цепь?

— Минувшей осенью.

Доктор кивнул:

— Как я и думал. Сознание… или душа, как вы, возможно, предпочитаете называть, покинула предназначенное ей место в теле пациента. При подобных состояниях мы пытаемся создать достаточно… э-э-э… чувствительный раздражитель, чтобы привлечь душу вернуться на свое место. Раньше пытались заражать пациентов чесоткой, но, как вы сами понимаете, в наше время подобное выглядит совершеннейшей дикостью. Современные методы намного более эффективны. Например, особая кушетка. Пациента привязывают к кушетке, и она совершает возвратно-поступательные движения с довольно большой амплитудой. Вы спросите, с какой целью? Объяснение просто: страх, испытываемый пациентом, так силен, что не может не привлечь для спасения свое собственное «я». Утопающий, знаете ли, хватается за соломинку. Сама конструкция — чудо механики, истинный триумф. Я сам насчитал — представьте только! — сто пятьдесят в минуту! И еще один положительный фактор: вся кровь приливает к голове, даже слезы становятся красными. Даже дилетанту ясно: головные процессы ускоряются в положительном направлении.

— И эта ваша кушетка… уже кого-то вылечила?

Доктор замялся:

— Метод, собственно говоря, совершенно нов. Разумеется, требуется время для окончательного усовершенствования, тут удивляться нечему. Но вековой опыт показывает: самые лучшие, самые современные способы полной гарантии не дают. Каждая болезнь развивается по своим законам, и наша задача разработать способы, которые не входят с этими законами в противоречие. Не подлежит сомнению: нас ждет несомненный успех даже в тех тяжелых случаях, когда слабительные бессильны. Итак… позвольте спросить, какое время вам бы подошло?

Сетон потер небритый подбородок.

— Думаю, до поры до времени мы воздержимся от летающей кушетки. Но позвольте заверить: ваши рассуждения дали мне богатую пищу для размышлений. Вы целиком заслужили ваш гонорар. — Он ласково улыбнулся. — Даже не могу припомнить, когда я в последний раз тратил деньги с такой пользой.

Сетон проводил лекаря до дверей.

— И еще одно… Вам известно, где я живу, но я предпринял определенные усилия, чтобы узнать, где живете вы. И если вы никогда и никому не назовете мой адрес, у меня исчезнут все основания помнить ваш.

8

Найти оказалось совсем не трудно. Достаточно спросить любого полицейского курьера. Про секту гернгутеров знают все. Их пастор, Ларс Свала, проповедует в Городе между мостами с незапамятных времен — всегда на Большой площади, с факелом, в окружении паствы. Он мог бы проповедовать часами, но обычно кому-то из ночной стражи надоедают выкрики, и он разгоняет непрошеное сборище. И где их найти — тоже никакой не секрет. Посторонних они впускают неохотно, а с другой стороны — и желающих по пальцам сосчитать. Усадьба довольно большая, от окаймляющей Королевский сад аллеи до самого берега Кошачьего моря. Секта располагается здесь с начала века. Поначалу весьма малочисленная, а ныне — сотни прихожан. Старых и молодых, нищих и знатных. Даже при дворе есть приверженцы гернгутеров; поговаривают, даже вдовствующая королева и юный престолонаследник проявляют интерес к еретическому учению. Официальная церковь выжидает, но многие пасторы сыплют проклятиями и грозят вероотступникам адским огнем.

Эмиль Винге шел знакомым маршрутом: мимо церкви Святого Якоба. Посмотрел на парадные двери и слепые окна «Несравненного». Сезон еще не начался, но жизнь, судя по всему, кипит: идет подготовка к сезону, обсуждают осенний репертуар. Насколько ему известно, еще не было случая, когда пришли бы к общему соглашению; всегда остаются недовольные или обделенные. Театр — двор в миниатюре, вечные заговоры и интриги.

Обнесенный стеной Королевский сад пуст. Опавшие листья летят, подпрыгивая, по аллеям и сбиваются во влажные кучи по углам ограды, там, куда принес их переменчивый, а нынче особенно холодный ветер. Винге поднял воротник и втянул голову в плечи.

Главное здание усадьбы смотрит на Королевский сад — двухэтажный дом красного кирпича, за ним еще один, почти такого же размера, и несколько деревянных домиков поменьше. Винге остановился — и что дальше? Где искать? Наугад открыл дверь главного здания и начал подниматься по лестнице. Гулкие шаги отдались таким эхом, что откуда-то из боковой двери выскочила служанка с испуганной и недовольной миной.

— Вдова отдыхает после обеда.

Винге назвал подсказанное Блумом имя. Служанка с облегчением кивнула и поманила Эмиля к черному ходу. Они вышли в усаженный яблонями двор. Ветви прогнулись под тяжестью крупных полосатых яблок, под деревьями сложены штабелем корзины, стоят стремянки — пора собирать урожай. На полпути ко второму большому строению служанка остановилась и сложила руки рупором.

— Ларс! Тут по твою душу пришли.

Винге не сразу заметил: крупный мужчина обрезает ветви на яблоне. В одной рубахе, несмотря на холод. Слез со стремянки, вытер со лба пот и приветливо кивнул. Мало похож на священника: кряжистый, как дуб, спутанная борода с заметной сединой. Приветливо улыбнулся, и Винге понял, насколько обманчиво первое впечатление. Похож, еще как похож. Улыбка полна доброты и сострадания, Божье слово из уст такого пастора должно восприниматься, как единственная и непоколебимая истина.

— Ларс Свала к вашим услугам.

— Эмиль Винге. Я из полиции.

Пастор никаких вопросов задавать не стал. Молча показал на тропинку между яблонями, где, судя по всему, совсем недавно поработали граблями.

— Я не так-то много знаю про вашу веру.

— Наверняка больше, чем полагаете. Все верят в одного и того же Бога, в том числе и мы. Разница всего лишь в том, что мы сохраняем за собой право молиться по-своему, без церковных ритуалов. Церковь назначила себя посредником между Богом и человеком, но сами подумайте: речь идет о спасении души. Не кажется ли вам, что спасение души, самое главное в жизни событие, священный акт, не нуждается в посредниках?

Винге улыбнулся:

— Неудивительно, что церковники стараются от вас избавиться.

Лоб Ларса Свалы покраснел, и он заговорил с внезапной горячностью:

— Чему тут удивляться? Тут они едины: церковь их кормит. Но разве это правильно? Епископы убеждают паству приобрести место в раю — и на эти деньги покупают устриц. Как будто Господь видит разницу между кошельком с риксдалерами и горстью песка… — Он внезапно застеснялся. — Извините. Как заходит этот разговор — начинаю волноваться. Давайте продолжим разговор сидя. — Он показал на скамейку на аллее.

— Минуточку… — Винге не двинулся с места. — Вы же не отрицаете заповеди? Признаете святыни?

— Само собой. — Ларс Свала пожал плечами, словно удивляясь неуместности вопроса.

— Согласны ли вы, что к человеку знающему, понимающему и впитавшему в себя слово Божье должны предъявляться более высокие нравственные требования, чем к невеже?

Свала задумчиво кивнул:

— Пожалуй… грех, совершенный по незнанию, простить легче.

— Значит, и наказание за сознательное прегрешение должно быть суровее?

— Звучит разумно.

— А если этот знающий и понимающий человек — вы сами? И грех заключается в намеренном искажении правды?

Свала грустно улыбнулся:

— То есть вы намекаете, что я в ловушке собственных убеждений. Не думаю… если ваши вопросы приведут меня к признанию греха, что ж… буду только рад, что их ставите вы, а не какой-нибудь болван.

— И еще… Я не испытываю никакой неприязни к вашему толкованию веры, поскольку ни у меня, ни у кого-то другого нет реальных инструментов оценки истинности тех или иных религиозных учений. Здесь царит произвол, а я не сторонник произвола. Никому не желаю зла, кроме тех, кто сам сеет зло. Вы меня совсем не знаете, тем не менее — прошу поверить на слово.

Ларс Свала некоторое время смотрел на Эмиля оценивающим взглядом, покачал головой и вздохнул:

— Мне и раньше приходилось разговаривать с полицейскими, но вы… извините, вы на них совсем не похожи. Как у пастыря, у меня есть некоторый навык понимания человеческих душ. Не вижу в вас злого умысла, поэтому готов поверить.

Винге показал на яблоню:

— Вы оставили трость и шляпу под деревом, но я отсюда вижу траурную ленту на тулье.

— Волк задрал агнца.

— А этот агнец… откликался на имя Альбрехт?

Свала не мог скрыть удивления:

— Откуда вы знаете?

— Это вы отнесли его на погост, или кто-то другой из вашей… скажем так, отары?

— Никто другой. Я сам.

— Прошу рассказать всю историю. С самого начала.

Ларс Свала присел на скамейку и жестом пригласил Винге сделать то же самое.

— С самого начала… кто в целом мире может сказать, с началом мы имеем дело или с продолжением? А может, и с концом? Что ж… Почему-то мне не спалось, сам не знаю почему. Лежал и слушал, как воет ветер — чем дальше, тем сильнее. Будто ждет чего-то неладного. И услышал звук. Даже не понял, что это… на всякий случай встал и вышел. Альбрехт лежит на земле, еще живой, с клинком в животе. Я спросил, кто это сделал… Он закрыл глаза и из последних сил положил руку на грудь. Самоубийство… Рассудите сами, что мне оставалось делать? Взял его за руку, прочитал молитву. А уже шло к рассвету. Я отнес его в свою комнату… Вы должны понимать — не простое решение. Я отвечаю за свою паству, у нас слишком много недоброжелателей. Если бы событие стало достоянием гласности, мы вряд ли сумели бы выстоять. Дождался часа волка и отнес его на погост. Пусть похоронят в освященной земле. Никто же не знает про самоубийство.

— Где это произошло? В усадьбе? Следы крови? Ничего такого вы не заметили?

— Нет. Следы крови… да, но это были следы от его башмаков.

— Откуда он пришел?

— Трудно сказать. Я двинулся было по следу, но тут начался дождь.

— И?..

Ларс Свала махнул рукой в сторону Стрёммена.

— Судя по характеру раны, вряд ли он был способен на далекий путь.

— Судя по характеру раны, вряд ли он был способен на далекий путь, — сказал Винге. — И еще один вопрос, господин Свала. Все остальные агнцы на месте?

Ларс нахмурился:

— Нет. Не все. Пропал его кузен, Вильгельм. Только не говорите, что и он принял участие… в этом…

Винге, как ни странно, почувствовал облегчение и поблагодарил Создателя, что он все-таки человек другого сорта. Нелегко, как Свала, приковать себя к правде. Нелегко сознавать, что единое лживое слово будет непременно наказано очистительным огнем преисподней. Умолчание — все же не ложь, хотя Ларс Свала вряд ли с ним согласится.

Он не ответил на вопрос и сменил тему:

— В чем заключается ваша вера? В поклонении распятию?

Свала некоторое время молчал. Похоже, пастор благодарен, что Винге оставил его вопрос без ответа. Встал и жестом пригласил посетителя пройти в молельный зал. Скамьи — собственно, даже не скамьи, а положенные на козлы доски, поставлены полукругом — пастор позаботился, чтобы прихожане сидели как можно ближе к алтарю. И распятие — Спаситель висит на кресте. Грубые, неумело выкованные гвозди в ладонях и на ступнях, терновый венец на голове. Винге подошел поближе — посмотреть, как выглядят на деревянной скульптуре раны, которые он видел совсем недавно на человеческом теле.

— Расскажите про раны.

— Их пять. Стигматы на руках и ногах, и, конечно, смертельная рана, нанесенная копьем центуриона Лонгина.

Винге провел рукой по правой половине грудной клетки, где резчик с большим искусством и старанием изобразил зияющую рану с сужающимися и немного вывороченными, как лепестки распускающегося бутона, краями.

— Эта рана… — Голос Свалы прозвучал странно, будто он не обращался к Винге, а говорил во сне. — Эта рана почитается у нас особо. Святое сердце открыто, оно готово простить и принять в свои объятия каждого грешника.

Наступило долгое молчание.

— Тихо Сетон. Вам знакомо это имя? — раздельно произнес Винге.

Мужественное, с летним загаром лицо Свалы побелело как мел.

— Неужели это его рук дело? Весь этот кошмар… это он?

— Каким образом пересеклись ваши пути?

— Сетон пришел на мою проповедь на Большой площади, у фонтана. Его душевное состояние напомнило мне разгорающийся в сухой траве костер. Ради его же спасения я предложил ему койку в нашей общине.

— Значит, он жил здесь? Под вашей крышей?

— Постепенно я начал догадываться, кого пригласил. Но скажите мне, господин полицейский, кого же тогда спасать, если не заблудшие и грешные души? Праведники спасутся и без моей помощи. Я надеялся, что Бог на моей стороне… а теперь эта надежда потеряна. Как победить дьявола, оборачивающего добро в свою пользу? Боюсь, зло может победить только еще большее зло. Не думаете ли вы, что дьявола переборет только другой дьявол, готовый на еще большие прегрешения? Мысль вряд ли христианская, но…

Винге кивнул и пожал плечами. Вместо обсуждения вечной загадки, что дозволено и что не дозволено в борьбе добра со злом, он поинтересовался практическими деталями: когда Сетон появился в общине, что делал и что говорил. Получив ответы, приподнял шляпу, собрался уходить, но вспомнил: забыл задать еще один вопрос.

— А вы знаете, что Сетон — сын пастора?

— Он вам это сам рассказал? Весьма удивительно… мне кажется, не в духе Сетона делиться деталями своей биографии.

— Нет-нет. Мне он не сказал ни слова, но… — Свала осекся и некоторое время молчал — раздумывал, стоит ли продолжать. — В один из последних вечеров он попросил меня об услуге. Сказал, что за океаном заразился некоей болезнью, приступы случаются до сих пор. И якобы чувствует приближение очередного приступа. Попросил меня побыть рядом, пока не отпустит лихорадка.

Свала опять замолчал и вытер внезапно выступивший на шее пот. Даже расстегнул верхнюю пуговицу на рубахе, хотя на дворе теплее не стало.

— Он предполагал, что станет бредить. Попросил покараулить около двери, взял с меня клятву, что никому не расскажу. Я довольно долго слушал стоны и крики и, когда мне показалось, что в таком бреду он может сам себе навредить, вошел в комнату. Сетон был без сознания, метался в постели, что-то выкрикивал. И я вдруг подумал, что такая возможность мне вряд ли представится…

— Какая возможность?

— Сын мой, сказал я. Не хотите ли вы признать свои прегрешения? Да… я согрешил, воспользовался его слабостью, а сейчас совершаю еще один грех. Куда более тяжкий: открываю тайну исповеди.

— Можно ли считать бред больного исповедью? — успел вставить Винге. Свала оставил вопрос без внимания, и Винге поторопился продолжить: — И что же сказал Сетон?

— Смотрел на меня так, что я сразу понял: он меня не узнает. Принимает за кого-то другого. И главное, он воспринял обращение «сын мой» буквально: решил, что беседует с собственным отцом. И знаете, он зарыдал. Начал бормотать что-то невнятное, но смысл бреда я понял. Он, оказывается, считал, что отец его умер от оспы. Юный Тихо Сетон, не желая примириться с такой нелепой смертью, ушел в мир и причинил людям много зла. Он так обрадовался, что отец его жив! Оказывается, он всегда был уверен, что Господь, если Он есть, никогда бы не дозволил, чтобы самоотверженная жизнь закончилась так мучительно и несправедливо.

Ларс Свала повернулся к распятию.

— Я нарушил тайну исповеди. Утешает только, что грех совершен перед очами Спасителя. Пусть Он сам определит, верно я поступил или нет. Отдаю себя в Его волю, как и всегда. Надеюсь только, что мое клятвопреступление не было напрасным. Альбрехт… Вильгельм…

Они вышли во двор. Свала остановился, сорвал яблоко и протянул посетителю.

— А какова ваша вера, господин Винге?

— Я слышал, что Бог — это более или менее понятный визуальный объект, которому мы приписываем все, чего не можем объяснить.

Свала бледно улыбнулся и слегка покивал — знаком, знаком с этой максимой.

— А я слышал, один весьма и весьма разумный человек сказал, что если бы Бога не было, его следовало бы выдумать.

— Вот видите… — Эмиль ответил на улыбку. — Но это сказал человек, который… Предоставляю вам самому определить, кто из нас ловит собеседника на слове.

9

Как он и рассчитывал — сплетни и разговоры сделали свое дело. Уже наутро соседка, не стуча, крикнула через дверь — во дворе дожидается какая-то девчонка.

— Микель, — сказала девочка извиняющимся голосом и сделала книксен. — А болтали, будто ты помираешь.

— Царапина. Я по натуре осторожный. Заболел — лучше перележать, чем недолежать.

Детская мордашка расплылась в улыбке.

— Мы теперь с мамой вдвоем. Погоревала немного, но, знаешь, она даже похорошела. Свобода ей к лицу. А мне теперь даже имени его называть не надо, одно это… Вот уже скоро брошу корзинничать. Работу нашла — коров доить. За Данто. Не близко, но ничего. Коровник теплый, стены законопачены, как в доме.

— Рад за тебя.

Помолчали. У Карделя потеплело на душе — хоть раз можно порадоваться чьему-то счастью. Теплый коровник — большая удача.

— Лотта… помнишь, в тот раз? Ты сказала, чтобы я опасался твоего отчима, да будет ему земля пухом. Я даже помню, как ты сказала — глаза, как у росомахи. Почему? Почему я должен был его опасаться? Вспомни — может, у него появились какие-то приятели? Новые, которых ты раньше не видела?

— Да… был один, я точно его не видела. Слышала, как они пьют по ночам, стены-то у нас бумажные. Имени не помню… короткое, вроде бы заграничное.

— А о чем они говорили?

— О войне. Войну вспоминали.

— Ну, это дома… А куда он ходил? В какие кабаки?

— Начал ходить в «Последний эре». Я почему помню — раньше он туда не ходил. Далековато.

— Спасибо, Лотта Эрика.

Он поднялся к себе. Прогулка за таможню, хоть и стоила ему нечеловеческих усилий, не прошла даром — он уже чувствовал себя покрепче. Если напрячься, можно даже хромоту перебороть.

Впервые за долгое время закрепил на культе протез. Затянул ремни, помотал рукой и поморщился — деревянная рука показалась тяжелой, как чугунная гиря. Плевать. Выглядит по-прежнему устрашающе.

Хотя… как говорил Сесил? Внешность обманчива.

Юхан Кройц в последнее время очень много пил. «Надо пить поменьше», — повторял он каждое утро, проводя на горшке чуть не по часу в тщетных попытках освободить кишечник от прокисшего содержимого. Но был и повод для хорошего настроения: он пил в кредит. Ничто так не радует сердце, как отсроченный хотя бы на день долг. Даже если он сломает шею в одном из крутых переулков Города между мостами — тоже неплохо: не придется отдавать долги. Губа рассечена деревянным кулаком Карделя, чтоб он сгорел в аду, однорукая сволочь… Старый стал, раньше бы зажило, как на собаке. А теперь… сколько недель прошло, и никак. Несколько раз пришлось отковыривать запекшуюся корку и промывать рану перегонным — начиналось нагноение. В результате шрам стал таким безобразным, что в зеркало не взглянешь. Даже отражение в луже и то — похабней не бывает. Деньги, обещанные Болином за Карделя, будто растворились, вместо них пятна крови Франца Грю на рукаве. Ни за что пришили парня. Выпьешь стакан-другой, даже слеза набегает, а если по-трезвому — так и нечего огорчаться. Убыток небольшой. Что он был, Франц Грю, что нет его — один черт. Никакой от него пользы.

Несколько недель Кройц держался подальше от «Последнего эре» — пусть след остынет. Все же какие-никакие, а свидетели были. Но никто даже бровью не повел — и, вопреки здравому смыслу, именно это больше всего задевало Кройца. Значит, он никому не нужен? Вся его жизнь — как след весла. Вспенил воду, пробормотал что-то там такое — и исчез, как и не было. К дьяволу… это и жизнью не назовешь.

Уже поздно; в кабаке народу почти нет — так, какие-то размытые тени покачиваются у столиков. И кабатчик поглядывает так, что даже пьяному ясно: пора сматывать удочки. Он опрокинул в рот остатки пива из кувшина — и не удержал: кувшин выскользнул из руки. Если бы не сено на полу — разбился бы вдребезги. Кройц неуклюже пригнулся, чтобы хозяин не увидел, откуда звук. А когда выпрямился, перед ним сидел не кто иной, как сам Кардель — с широкой улыбкой на физиономии.

— Боцман Кройц? Я тебя ни разу и не видел после «Фадернеланда». Или в Ловисе? Где ж мы встречались в последний раз? У меня заодно с рукой и память отшибло, ни хрена не помню.

Кройц попытался сделать вид, что не понимает, о чем речь, но быстро сообразил: из этого ничего не выйдет. Наморщил лоб, вроде бы припоминая.

— Карландер?

Громовой хохот.

— Кардель! Хо-хо… Карландер… какой я тебе Карландер? Микель Кардель! Битва у Гогланда! Ты на палубе, я в пушечном отсеке. Я потом перешел на «Ингеборг». А ты на «Турборг». Или как?

— «Стюрбьорн».

— Однополчане.

Кардель оседлал лавку и здоровой рукой обнял Кройца за плечи. Ни дать ни взять — старые боевые друзья, не раз спасавшие друг другу жизнь. Махнул хозяину — принеси-ка нам приятель, горло пересохло. И перегонного, и пива.

Кройц сделал вид, что засмущался, пролепетал что-то — я, мол, и так уже набрался по самые брови, — но Кардель был неумолим.

— Я угощаю, пей, брат. Подлые времена на дворе, не с кем войну вспомнить.

Кройц попытался подыгрывать, но ледяная рука страха все сильнее сжимала желудок. Он даже протрезвел. По спине бежали струи холодного пота. Жизнь научила его не доверять случайным совпадениям. Человек, которого он несколько недель назад попытался убить и даже ранил слепым ударом кинжала, ни с того ни с сего щедро угощает — ему, видите ли, срочно припекло повспоминать выборгское позорище… Да они и знакомы-то были едва-едва, хорошо, если обменялись парой слов. Но делать нечего — постарался вызвать к жизни военные воспоминания.

И что же он помнил? Все, что говорил и Грю: Кардель, унтер-офицер, вроде бы знающий, с подчиненными держался строго, панибратства не позволял, но и не зверствовал, даже заботился вроде. Видно, знал: по-настоящему матросы выполняют приказ не из страха, а из уважения. Из страха, конечно, тоже бывает, но выполнят так, что лучше бы не выполняли.

Что еще? Ну да, хороший унтер, дело свое знал, но и не более того. Рожден подчиняться старшему по званию. Своего соображения ни на грош.

Кройц попробовал вспомнить, видел ли он когда-нибудь Карделя играющим в карты или в кости, да в любые игры, требующие хитрости, смекалки и хоть какого умения жульничать, — и не вспомнил. Даже среди простых матросов были поумнее. Деревенщина. Если не сказать — дуболом, из тех, что покорно идет на смерть по приказу.

Нет, особого ума и тем более хитрости в нем нет. Не мог же он так поумнеть за несколько лет!

Кройц немного успокоился. В конце концов, что еще делать, как не хлопать незваного друга по плечу, хохотать и качаться на скамейке вперед-назад, будто под ними не усыпанный соломой дощатый пол «Последнего эре», а палуба фрегата «Фадернеланд».

— А кто тебе губу расквасил? Не губа, а свинячье ухо. Как у того, помнишь? В кубрике…

— Понимаешь, какая-то стерва грабли оставила в темноте. А говоришь, память отшибло. Все ты, шельма, помнишь… приятно поговорить.

В конце концов трактирщик их выставил. Они постояли, покачиваясь, во дворе, пока Кройц произносил заготовленную речь: как хорошо, что я тебя встретил, надо бы не терять друг друга из виду. Но Кардель опять положил руку ему на шею.

— Ну нет, брат. Рано. У меня дома и пива, и перегонного — залейся. И хлеб ржаной, с голоду не помрем. Ночь-то еще в колыбельке. Кстати, расскажешь, с какого перепугу затонул «Риксенс Стендер».

Даже мало что соображая от выпитого, Кройц обратил внимание, что идут они не к Слюссену, не к Скорняжному переулку в Городе между мостами, где живет Кардель, а в гору, к церкви Катарины. Чуть было не проговорился: хотел спросить, почему они двинулись в обратном направлении. Откуда ему знать, где живет Кардель, если он его еле узнал?

— А это далеко? У меня уже руки-ноги не шевелятся. Старый стал… да и пьяный в соплю.

— С чего бы — далеко? Близко. А в случае чего — переночуешь. Койка найдется. Я уже года три как снимаю комнатушку в Катарине.

Кройц поднял голову и посмотрел на пронзивший ночное небо торжественный шпиль Катарины.

— Тут спокойно, — продолжил Кардель. — А в Городе между мостами — шум такой, что не уснешь. Что днем, что ночью.

Кройц отвернулся, чтобы не выдать себя случайным взглядом. Ложь очевидна, но как его уличить? В извечной игре кошки с мышкой он оказался в роли мышки. Одна надежда — Кардель чего-то не знает. Что-то знает, а чего-то не знает. Если знает все, шансов мало, а если не все — можно выбрать момент и тоже выпустить когти. Но ясно и другое: Кардель не знает, что его раскусили.

Он добродушно рассмеялся.

— Ладно, ладно, веди. Даже русский не откажется от такого предложения.

— Русский-то? — Кардель захохотал. — Русский сам дорогу покажет.

Кройц начал рассказывать про битву под Ревелем, где шведы потеряли два линейных корабля — шведы сами подожгли «Риксенс Стендер», чтобы не достался врагу. Сам удивился собственному красноречию, хотя знал эту историю только понаслышке. Кардель провел его через калитку на погост церкви и остановился у только что вырытой могилы — могильщики даже лопаты не забрали, воткнуты в рыхлую кучу.

— Кройц… ты вспотел, как потаскуха на причастии.

— С какого рожна нас сюда принесло? А где выпивка?

— Выпивке свой черед, а койка, что я тебе обещал, — вот она. Землекопы, слава богу, и лопаты оставили, так что не убивайся уж так, подоткну тебя, как младенца. Тут-то тебе спокойней будет.

— Спятил?

Кардель поднял правую руку — в лунном свете между указательным и большим пальцами что-то блеснуло тусклым янтарным светом.

— Передний зуб. Нашел у себя на площадке. Такой же гнилой, как и остальные. Хочешь примерить? Глядишь, и подойдет к щербине у тебя во рту.

Кройц криво ухмыльнулся.

— Кончай, Юхан. Я, может, и однорукий, но пока не слепой. Ты же клешню с ножа не снимал, пока мы шли. Попробуй… сейчас самое время, потом будет поздно. Нет… не пойдет. Ты хоть вымыл его? Сучий выблядок, за ножом не следишь. Весь в грязи. Я чуть не помер после твоей царапины. Пасть открыть не мог. Столбняк, понимаешь. Тетанус, как один умный человек сказал. И поныне в себя не пришел, еле хожу. Ну ладно… цени мою доброту. Даю тебе еще один шанс.

Кройц опустил голову. Он и в самом деле сжимал рукоятку ножа так, что руку сводила судорога. Вытащил было, встретил мрачный взгляд Карделя и понял: проиграл. Сунул нож за пояс и поднял ладони в знак капитуляции.

— Так-то лучше. Можешь и жизнь сохранить, если повезет. Выбор есть. Ответь на мой вопрос. Ответишь — будешь жить. Нет — прыгаешь в эту яму, я работаю лопатой, и ты уносишь свою тайну на тот свет. Уж не знаю, кому она там нужна. Кто приказал меня убить? Имя заказчика. И не только имя. Адрес. Покажешь мне его дверь.

Кройц услышал странный звук, будто ветер воет в верхушках кладбищенских дубов, хотя никакого ветра и в помине не было — полный штиль. А может, мертвецы шепчут из-под земли, просят согреть их заледеневшие кости пока еще живым теплом. По ноге побежала горячая струя, и он почувствовал облегчение: раз обмочился, значит, жив пока. Жить оставалось все меньше, прожитых лет все больше, а предоставленный выбор настолько прост, что даже выбором не показался.

10

По календарю — осень, но иней уже посеребрил траву. Тихо Сетон с девушкой спустился на Корабельную набережную, где уже ждали дрожки. Вдоль причала, мимо Королевского дворца, мост через Стрёммен. Закутал в шерстяную накидку: не дай бог, замерзнет насмерть, так и не издав ни звука. На площади, где дома-близнецы, опера и дворец Софии Альбертины, не могут наглядеться друг на друга, велел свернуть к церкви Клары, чтобы избежать крутого подъема, и дальше, на Дроттнингсгатан. Там коляску начал бить озноб на мощеной крупным булыжником мостовой. Сетон положил руку девушке на плечо — вполне может вывалиться в ее-то состоянии. Довольно долго молчал — примеривался, как начать.

— Настало время для серьезного разговора. Твое имя Анна Стина Кнапп. В прошлом году твои дети-двойняшки получили приют в детском доме в Хорнсбергете. Этот превосходный детский приют создал не кто иной, как я. Детей твоих принял к себе после соглашения с неким Жаном Мишелем Карделем. Он попросил взять детей, я поставил условие — пусть немедленно прекратит меня преследовать. Я даже помню, как звали твоих детей — Майя и Карл. Оба погибли при пожаре, и не только они. Почти сто детей. От Хорнсбергета осталась разве что зола.

Выждал паузу — никакой реакции. Тот же пустой, неизвестно куда устремленный взгляд.

— Но есть и кое-что, чего ты не знаешь. В гибели детей виноват не кто иной, как Кардель. Кровь твоих близнецов на его руках.

Показался и холм обсерватории. Цель близка.

— Что ж… я много занимался благотворительностью. Например, был опекуном молодого дворянина, лишившегося родителей, Эрика Тре Русура. Эрик страдал душевным заболеванием: приступы ярости, о которых потом ничего не помнил. И один из таких припадков привел к тому, что он убил свою жену в брачную ночь. Я очень любил Эрика и не хотел, чтобы он предстал перед судом. Поместил его в госпиталь в Данвикене и платил большие деньги за лечение. К сожалению, состояние его ухудшилось, и врачи были вынуждены перевести юношу в скорбный дом — для безопасности. Как его собственной, так и окружающих. Мать девушки, его невесты, никак не хотела поверить, что юноша совершил такое страшное преступление, и попросила Карделя, а также его приятеля Эмиля Винге, найти, как она полагала, истинного убийцу. Кардель тут же начал подозревать меня. Почему? Я не сразу понял.

Сетон остановил извозчика, помог девушке сойти с коляски и провел через калитку в сад общественного приюта.

— Я с большим удовольствием и даже гордостью показал ему Хорнсбергет. Вскоре Кардель опять нашел меня, на этот раз с просьбой: устроить в мой детский парадиз близнецов по имени Майя и Карл. С просьбой… я бы не стал так называть. С предложением. Даже с угрозой: если я возьму детей, он не станет меня преследовать и искать доказательства моей вины. Я нисколько не испугался, поскольку никаких доказательств не было и быть не могло. Но детей взял. Забота о детях — ради нее я и открыл Хорнсбергет.

Он взял ее под руку и повел по чисто подметенной дорожке.

— Хорнсбергет, как ты знаешь, сгорел дотла. Все дети погибли, в том числе и твои. Почти никого не спасли. Поджег не кто иной, как сбежавший из дома умалишенных Эрик Тре Русур. Причина? Кардель в присутствии Эрика рассуждал и якобы приводил доказательства, что в убийстве его жены повинен не сам Эрик, а я. Эрик, разумеется, схватился за эту соломинку. Вот как! Я не убивал мою невесту, это сделал Сетон! — что-то подобное наверняка промелькнуло в его больной голове.

У колодца стояла женщина с большим свертком в охапке и внимательно смотрела на приближающуюся странную пару.

— И знаешь, Анна Стина, у меня есть одна догадка, понимай, как хочешь… Поскреби-ка ногтем любой благородный поступок, и под тонкой пленкой благородства скрыты далеко не такие благородные побуждения. К примеру, мой детский дом — я построил его вовсе не из заботы о беспризорных детях. И почти уверен: Кардель втайне полагал, что и его забота о твоих детишках не останется без вознаграждения. Чего-чего, а жизненного опыта у меня хватает, и он, этот опыт, подсказывает: когда немолодой человек с внешностью Карделя оказывает услуги молодой женщине, эти услуги не бескорыстны. Мне неизвестно, делал ли он тебе какие-то намеки. Может, и нет, он чересчур неуклюж для ухаживаний, и сам это знает. Но понадеялся, что в благодарность за его заботу ты сама упадешь ему в руки, как спелая груша. У каждого, знаешь ли, свои методы достижения цели. Но судить тебе, ты его знаешь лучше.

Сетон обнял Анну Стину за плечи и сделал попытку поймать ее взгляд.

— Нет… вовсе не по ошибке или по неосторожности Кардель оговорил меня перед Эриком. Наверняка он, как и Эрик, надеялся, что и я стану жертвой пожара, и оставшаяся от меня горстка пепла вряд ли сможет доказать свою невиновность. Но судьба привела меня в этот вечер в другое место. А главное, о чем думал Кардель, вовсе не моя вина или невиновность. Ему надо было устранить Майю и Карла. — Он понизил голос, остановился и заговорил ей прямо в ухо, чтобы не услышала женщина у колодца: — В природе, как свидетельствуют ученики Линнея, такое происходит постоянно. К примеру, львы или медведи сжирают свое потомство, если им покажется, что от детенышей исходит запах чужого отцовства. Ты же знаешь сама, что он только и мечтал тобой завладеть. Наверняка пытался поцеловать или что-то в этом роде. Он слишком стар для тебя, но Купидон стреляет из лука не глядя. Кардель спал и видел с тобой сойтись, не знаю уж, куда он предполагал тебя привести. На жалованье пальта хоромы не купишь. Какая-нибудь каморка с лежанкой на двоих. Но в его картине будущего вовсе нет места ни для Майи, ни для Карла. Для детей, которых зачал кто-то другой? Ну уж нет. Зачем ему крик, плач и мокрые пеленки? Когда он пришел ко мне, я угостил его вином — уверен, куда лучше, чем ему доводилось пробовать, и он пил бокал за бокалом. Язык развязался. Он надеялся, что дети там и останутся, в Хорнсбергете, навсегда. Но оказалось, ты собираешься забрать их, как только появятся возможность и средства.

Он подвел ее к колодцу. Двор совершенно пуст, из дома доносятся жужжание и постукивание прядильных станков, сливающиеся в единый тоскливый тон.

— Госпожа управляющая, вижу-вижу, вы принесли именно то, о чем я просил, но… если позволите, я бы попросил оставить двор в нашем распоряжении ненадолго.

Женщина осуждающе поцокала языком, передала сверток Сетону и ушла, оглядываясь.

— Смотри… разве это не то, что тебе надо? — Он приоткинул покрывало.

Два грудных ребенка в пеленках. Один спит, у другого на мордашке удивление — увидел незнакомые лица.

— У этих детей еще нет имен. Мальчик и девочка, оставлены какой-то несчастной, это здесь случается постоянно. Можешь назвать их, как хочешь. Пусть мальчик будет Карл, а девочка — Майя.

Сетон осторожно снял покрывало, которым были спеленаты дети, и положил детей в стоящую рядом с колодцем бадью. Теперь проснулась и девочка и пристально уставилась на незнакомцев. Сетон что-то просюсюкал, взялся за канат, к которому привязана бадья, поднял и поместил над колодцем. Удерживая канат, он перешел за спину Анны Стины, обнял и заставил взяться за шершавую пеньковую веревку.

— Ты готова, Анна Стина? Я сейчас отпущу канат, и все в твоих руках. Возвращайся в наш мир.

Несколько секунд они стояли молча. Он вслушивался в ее дыхание. Мальчик захныкал, видно, его возмутили холод и непривычная жесткость влажной и сырой древесины, а девочка закрыла глазенки, убаюканная мерным покачиванием.

— Раз. Два. Три.

И отпустил канат.

11

Сработала дверная пружина, дверь с грохотом захлопнулась, и Винге сразу понял: взятый взаймы у сторожа фонарь помогает мало. Впрочем, его предупреждали: хотя на улице светло, здесь нет ни окон, ни хотя бы бойниц. К тому же помещение так велико, что свет фонаря даже до стен не достает. Он двинулся по проходу в партере, скользя рукой по загородкам, разграничивающим стоячие места. Оказывается, даже такие места по цене не одинаковы — чем ближе к рампе, тем дороже.

Глаза постепенно привыкли к темноте, он начал различать среди мечущихся при каждом движении фонаря нелепых теней позолоту на венках и гирляндах, разглядел хрустальную люстру, притаившуюся, как огромный паук, на расписанном потолке. Загадочное место. Целая вселенная, не имеющая ничего общего с остальным миром. Похоже на собор, где молятся иллюзорным богам. Вокруг бурлит город, но толстые стены заглушают все звуки. Тишина кажется противоестественной.

Сцена выросла перед ним, как неприступная скала. Только с самого края Эмиль нашел лестницу. В отсутствии зрителей пустота огромной площадки кажется особенно бессмысленной и нереальной. Границы сцены обозначены половинами занавеса, собранными в складки и связанными золотистым сутажным шнуром. Винге зазнобило, и он понимал почему. Ощущение сродни кладбищенскому: тихо и пусто, но чуть-чуть напрячь воображение — и легко представить толпы бродящих между плитами покойников. Лучше об этом не думать. Он присел на корточки и начал, плавно водя фонарем, осматривать пол в самой середине сцены — в месте, представившемся ему наиболее вероятным. И да, он был прав. Темное пятно, тщательно замытое, но все равно заметное на потемневших и уже успевших покрыться пылью подмостках. Винге встал на колени и отколупнул ногтем маленькую щепочку. В слабом желтоватом свете фонаря цвет различить трудно, но у него не было сомнений: как только он выйдет на площадь, догадка подтвердится. Положил щепку в карман, протер рукавом стекло фонаря и начал осматривать сцену. Уже через несколько минут его ждал успех: в щели между досками, там, куда не достанет метла самой дотошной уборщицы, что-то блеснуло.

Осколок зеркала.

12

Канат обжег руки.

Она инстинктивно сжала кулаки. Ее потащило к колодцу, но она уперлась ногами в землю и откинулась назад, будто удерживала лошадь, — естественное движение, показавшееся ей странным и нелепым. Месяцами не востребованные мышцы взвыли о помощи, у нее перехватило дыхание. Начала бить дрожь. Пальцы онемели, неумолимая тяжесть тянула ее к колодцу. Пятки заскользили по зловеще хрустящему гравию.

— Я так и думал… добро пожаловать в мир живых, Анна Стина.

Сказано тихо и невыразительно. И что еще хуже — он слишком далеко, чтобы быстро перехватить канат, если она его выпустит.

— Помоги… — Губы с трудом сложились в нужную формацию.

— Охотно. Но сначала докажи, что ты стоишь того, чтобы тебе помогать. Начинай вытаскивать бадью, и я тебе помогу.

Пошел мелкий холодный дождь. Гулкое эхо донесло из глубины колодца плач детей. Она издала похожий звук — короткий, почти мяукающий. Тело не слушалось. Когда-то она легко поднимала такую же бадью, а сейчас судорожно сжимает канат и понимает: в любую секунду может его выпустить. И ее осенило: неуклюже переступая онемевшими ногами, она сделала полный поворот. Канат опоясал талию, держать стало легче. Еще один поворот. И еще один. С каждым пируэтом она подходила все ближе к каменной трубе колодца. Бадья перестала раскачиваться, жжение в ладонях стало не таким невыносимым.

И в самый последний момент подошел Сетон, подхватил бадью и поставил на землю. Внезапное облегчение отняло последние силы. Ноги подломились. Анна Стина опустилась на землю и заплакала. Сетон стоял рядом, прикрыв детей краем накидки.

— Думаю, малышам холодно, к тому же они проголодались. Может, ты хочешь сама отнести их в дом? Их согреют и накормят.

Она молча кивнула. Он помог ей встать, передал сначала девочку, потом мальчика. Она мгновенно вспомнила эту сладкую тяжесть — маленькие, теплые, ловко и быстро приспосабливающиеся тельца. Из омута задушенной памяти выплыла картинка: мордашки ее собственных детей, пуговичные носики, заразительный, булькающий смех.

Нет, это не ее дети. Не Майя и не Карл. Анна Стина, с трудом переставляя ноги, пошла за Сетоном к дому. Он молча открыл дверь и, не оглядываясь, поднял ладонь: осторожно, высокий порог.

13

Винге перешагнул порог и столкнулся с Карделем.

— Надо пойти пожрать. Живот бурчит, как… в общем, королевский салют покажется колыбельной.

Винге обомлел.

— Я-то думал, вы пролежите в постели еще пару недель. Самое малое.

Кардель потянулся.

— В драке на меня пока не рассчитывайте, — произнес он с гримасой боли. — Но что да, то да. Заживает, как на собаке. Не знаю даже, хорошо это или не к добру.

В переулке Кардель остановился и принюхался.

— Ланген в Гусином переулке зарезал курицу. Никаких сомнений. Так и вижу бурлящую кастрюлю.

Кабачок, как и большинство в городе, невелик. Пять человек, самое большее десять, но для этого надо хорошо набраться. Ни одного посетителя — еще рано. Только сам хозяин хлопочет у плиты.

— Закрыто! — крикнул он, не оборачиваясь.

Не услышав ответа, повернулся, узнал Карделя.

— Вот как… ну ладно, садитесь. Рагу еще не готово, могу угостить вчерашним хлебом… — заметил недовольную мину на физиономии гостя и поспешно добавил: — Со скидкой.

Кардель взял ломоть и постучал им по столешнице. Потом постучал деревянным кулаком — звук примерно тот же. Дерево по дереву.

— Вчерашний, говоришь? Должно быть, у тебя потому и крыс нет — зубы пообломали и сдохли с голодухи. И еще плату требуешь…

Хозяин пожал плечами:

— Говори, чего надо. С крысами сам разберусь.

— Куриное рагу, на двоих. Пиво, воду и хлеб. — Он кинул хозяину шиллинг.

Тот отработанным движением поймал монету, положил в карман и начал чистить репу — Винге подивился ловкости: кожура непрерывной спиралью уже приближалась к полу. Кардель сам налил пива из бочки, опустошил в несколько глотков кружку и со стуком поставил на стол.

— Ансельм Болин.

— Кто это?

— Заказчик. Тот, кто заплатил, чтобы меня прикончили в собственной норе. Нанял Юхана Кройца. Вороватый мерзавец, помню его еще с военных лет. Хотел, чтобы убийство выглядело как ссора между отставными моряками. Я нашел Кройца — запел, как соловей, даже стараться не пришлось. Привел меня прямо к двери этого самого Болина.

— Где? Я знаю эту фамилию.

— Квартал Главкус, подъезд выходит в Вилочный переулок.

Винге пробарабанил пальцами по столу какой-то военный марш.

— Жан Мишель… вы, конечно, потянули за важную ниточку, но подумайте сами, разумно ли… в вашем состоянии?

Кардель внезапно нахмурился и холодно посмотрел на Винге.

— Болел, да… но я вас в няньки не нанимал. Я, слава богу, не мальчик, могу и сам решать, разумно или не очень.

Эмиль первым отвел глаза.

— Оставим это. Я, со своей стороны, побывал в усадьбе у сектантов. После того как мы расставили ему ловушку, Сетон скрывался именно у них. Теперь я знаю имена погибших. Им не повезло: встретили Сетона и доверились ему. Юноши и сыграли главные роли в спектакле, затеянном Сетоном, чтобы вернуть расположение эвменидов.

— Спектакле? Ладно, потом расскажете. А Болин?

— Меценат Сетона. По-видимому, из тех, кто к нему все еще неплохо относится. У нас есть шанс найти его именно там. Если повезет, разумеется.

— Как?

— Нужно испросить у Блума разрешения полиции. Если мы ни с того ни с сего ворвемся в жилище обитателя Корабельной набережной, будет огромный скандал. Дело даже не в том, что там живут весьма богатые и влиятельные персоны. У каждого подвалы набиты контрабандными товарами, и, если полиция ворвется без спроса в такой дом, купцы не успокоятся, пока Саломея не принесет им примирительный дар в виде головы Ульхольма на блюде. Чем толще кошелек, тем больше влияния… связь прямая и с каждым годом все заметнее. Даже Ройтерхольм вынужден считаться с толстосумами. Надо убедиться, что Сетон прячется именно там. Потом мы его возьмем так или иначе.

Кардель коротко кивнул, вытянул шею и посмотрел на кастрюлю: сколько же можно возиться с этим чертовым рагу?

— Эмиль… — Он допил пиво, поставил кружку и вытер губы рукавом. — Хотел спросить вас кое о чем.

— Ради бога.

— Что вы не поделили с покойным братом?

Винге задумался.

— На прямой вопрос — прямой ответ. Если коротко — мы выбрали разные пути. У нашего отца были своеобразные представления о воспитании. Сесил изобрел способ, как можно подыгрывать отцу и при этом идти своим путем. У него все складывалось удачно, пока чахотка не свела его в могилу. Я же постоянно противоречил, и… много страданий и почти никаких достижений. А сейчас мне приходится играть роль Сесила. И знаете, Кардель… вот что странно: каждый раз, когда я пытаюсь думать, как Сесил, рассуждать, как Сесил, — я слышу его голос. Все мои умозаключения, вся моя логика — будто и не мои. Нашептаны Сесилом.

Кардель отодвинул кружку и некоторое время разглядывал Эмиля.

— Но ведь не только это? Помню, вы как-то встретились с ним на улице, хотя он к тому времени уже давно лежал в гробу. И часто так бывает?

— Нет… Жан Мишель, вы знаете про мои странности. Сейчас лучше. Но сказать, что я здоров… было бы, скажем так, сильным преувеличением.

— Часто? — повторил вопрос Кардель.

— Какая разница? Вы не хуже меня знаете — порог гробницы можно переступить только в одном направлении. Я же прекрасно понимаю: это не Сесил. Химера, плод больного воображения. Медленный яд, заботливо преподносимый памятью. Я совершенно уверен — как только я перестану нуждаться в его помощи, он оставит меня в покое.

— А это как понимать? Вы что, заключили договор с вашими химерами… Сесил называл их галли… галлюцинациями, — припомнил Кардель.

Эмиль отвернулся и не ответил, а Кардель откинулся на спинку скамьи — оба телодвижения как нельзя лучше символизируют лопнувшую или готовую лопнуть струну взаимного доверия.

— Да… — протянул Кардель. — Мне так же мало удается роль вашего заботливого папаши, как и вам — моего. Мир, где я рос, суеверия населили всякой чертовщиной так, что привидения чуть не под кроватью шевелились. Все мое образование — бабкины сказки. Мол, связался с непонятным — тут тебе и конец. Что тут добавить? Глупости, конечно… Но есть еще одно, что я хотел спросить.

— Если хотели — спрашивайте, Жан Мишель.

Кардель уставился на Винге — явно хотел проверить, совпадет ли ответ с выражением лица.

— Петтер Петтерссон.

— Начальник охраны в Прядильном доме? Вы его имеете в виду?

Теперь настала очередь Карделя барабанить пальцами по столешнице.

— Ладно… забудьте.

14

Коляска остановилась у тяжелого подъезда на Корабельной набережной. Здесь, в нише изразцового камина, уже кипел кофейник с горячим шоколадом. Анна Стина посмотрела на огонь — отвыкла, что ощущения, самые незначительные, рождают мысли. Сетон прекрасно это понимал. Придвинул ее кресло поближе к теплу и сел рядом.

Она долго держала чашку в пальцах, стараясь не прикасаться обожженными канатом ладонями. Крепкий, горячий напиток был так прекрасен, что у нее опять навернулись слезы.

— Давай доверять друг другу, Анна Стина. Сначала удовлетвори мое любопытство: ты все время была в городе? Помнишь ли ты что-то про эти месяцы?

Она кивнула:

— Да. Я была здесь, хотя… не совсем. Могла бы быть и в другом месте, мне было все равно.

— Ты была на Кунгсхольмене, когда горел Хорнсбергет?

Анна Стина ответила не сразу. Она так давно молчала, что заикалась и долго подбирала слова.

— Я была на Лонгхольмене… и тут колокола. Звонят и звонят. И зарево… И я… я знала сразу, почему они звонят. Знала, где горит. Майя и Карл… Я побежала туда… но поздно. Зола… осталась только зола.

И разрыдалась. Слезы текли и текли, и она никак не могла их унять.

— А потом?

— Я там долго сидела. Пожарные приехали… некоторые дети постарше спаслись, хотя ожоги у всех. И ноги-руки переломаны — прыгали из окон, с крыши. Я пошла в город. С каждым шагом все медленнее… Думала — а зачем? Сошла с дороги и села на траву. Единственное, что заставляет человека жить, — надежда. А тут… что могло бы сдвинуть меня с места? Голод? Холод? А потом и думать перестала — все равно.

— Кто тебя нашел? Мальчишка?

— Да… никак не хотел оставить в покое. Так и не знаю, чего он хотел, и узнавать не хотела — какая разница? Размочил хлеб в воде, начал совать мне в рот. Легче проглотить, чем отказаться.

— Ты держишь на него зло? Или на меня? На всех, кто пытается тебе помочь?

— А ты как думаешь? Все, что я хотела, — оставьте меня в покое. Пусть приходит смерть, я поцелую ее косу. Так-то она приходит без приглашения… думаю, никто не отказался бы уступить мне место в очереди. Мне все равно.

— Ты слышала, что я тебе говорил по дороге. Тот, кто повинен в смерти твоих детей, жив. А мой жизненный опыт доказывает: потеря надежды и ярость — близнецы…

Анна Стина долго смотрела, как огонь в печи то и дело показывает им язык сквозь печную решетку.

— Ради этого ты все и затеял? Тебе нужно, чтобы я убила Карделя. Ну да… именно я, потому что мне легче к нему подобраться. И не ради мести, а потому, что это нужно тебе.

Сетон вроде бы и не обратил внимания на ее слова.

— Я прав или не прав в своих догадках? Он ведь к тебе приставал?

Она внезапно вспомнила. Гаснущий костер, обожженная ладонь, окровавленный осколок…

— Пытался меня поцеловать.

— А ты не хотела?

— Нет.

— Так что рыцарем без страха и упрека его не назовешь. За детей ты должна была заплатить постелью. Неужели не ясно? Думаю, он и сам не станет отрицать. Говорят, мертвые дети не знают покоя, пока их смерть не отмщена. Бродят, замерзшие, между тем и этим мирами, зажигают маленькие фонарики. Ищут справедливости. Разве ты этого хочешь? Природа требует равновесия. Если ты хочешь его восстановить, готов тебе помочь. Не хочешь — заставлять не буду, да и не могу.

Анна Стина зажмурилась. Ей представились маленькие фигурки с фонариками.

— Да. Хочу.

— Я дам тебе нож и покажу его дверь. Но сначала тебе надо окрепнуть.

15

Над морем громоздились облака не доступной ни кисти художника, ни резцу скульптора лепки, они казались особенно белыми на ярко-голубом фоне. Винге миновал Большую площадь и зашел в квартал Цефей. Глянул на часы на колокольне — все в порядке; на встречу с Исаком Блумом не опоздал, даже пришел заблаговременно. Только сейчас сообразил: несмотря на время в запасе, шел очень быстро — не терпелось спросить Блума о результатах наблюдения за домом на Корабельной набережной.

Странно, но Блум его уже ждет. Только подойдя поближе, он сообразил, что это вовсе не Блум. Человек средних лет, даже пожилой, тяжело опирается на массивную трость.

Незнакомец приподнял шляпу, обнажив почти лысую голову.

— Ансельм Болин.

— Эмиль Винге, — так же вежливо приподнятая шляпа.

— Присядем? — Болин показал на скамью у щедро освещенной солнцем стены. Даже не скамья, а положенные на козлы грубо оструганные доски. — Подагра, знаете ли… никому не пожелаю. Особенно в это время года. Напоминает: скоро зима. И без нее знаю.

— Разумеется.

Болин сел, руками выпрямил больную ногу и с облегчением выдохнул.

— Мне сообщили, что вы запросили в полицейском управлении разрешение на наблюдение за моим скромным жилищем. Это нежелательно, поэтому я решил опередить такое развитие событий и встретиться с вами наедине.

— Остается только восхититься обширностью ваших связей.

— Всегда стремился на дружбу отвечать дружбой, что в том предосудительного? И… было бы черной неблагодарностью с моей стороны называть имена моих друзей. Но, уверяю вас, они есть. Знаю, знаю — вы теперь чуть ли не икона в Индебету. С прошлой осени. Явились с одной-единственной рекомендацией, если ее можно так назвать: память о вашем весьма примечательном, ныне усопшем брате. Говорят, вы полностью оправдали ожидания. Они обеспокоены, как бы и вас не потерять: какой был бы праздник для законопреступников, если бы вас заменил некто, чья проницательность не идет ни в какое сравнение с вашей.

Винге не стал прерывать собеседника — и так догадывался, что именно последует за этим комплиментом.

— Мой жизненный принцип до примитивности прост. Уверен, что такая стратегия мало изменилась с античных времен. Живи и жить давай другим, — произнес Болин с нажимом. — Да… Живи и жить давай другим. Поверьте, я веду этот разговор неохотно, если не сказать с отвращением. Но вы не оставляете мне выбора. Если вы будете продолжать с вашим неуместным сыском, мне ничего не останется, как потребовать от управления отказаться от ваших услуг и перестать оказывать вам поддержку. Куда охотнее предпочел бы я встретиться с вами без этого печального повода. Поговорить о том о сем, заверить в обоюдном уважении и разойтись в большой мир, где шансы на повторную встречу не так уж велики.

— Вы мне угрожаете?

— Нет… пока нет.

Винге кивнул, достал свою белую глиняную — меловую, как многие ее называют, — трубку и начал задумчиво набивать. Извинился, подошел к окну, откуда пахло свежей выпечкой, и попросил уголек. Вернулся в облаке табачного дыма.

— Не угодно ли господину Болину рассказать немного о себе? Не затем, чтобы придать нашему разговору вряд ли достижимую приятность, нет. Мне нужны более веские основания, чтобы сделать правильный выбор.

— Что ж… простой чиновник, ныне уже преклонного возраста. В молодости был весьма амбициозен. Присоединился к ордену добровольцев, постепенно завоевал определенный авторитет и позиции. Вот уже несколько лет я секретарь ложи и делаю все возможное, дабы поддержать единодушие или по крайней мере готовность к компромиссу. Притом нисколько не обольщаюсь: занимаю этот пост только потому, что научился находить самые простые решения для спорящих сторон. Только потому. Но, скажу я вам, добиться единодушия среди персон, чья воля превышает, а иногда заметно превосходит мою собственную, — задача непростая.

— А Тихо Сетон?

— Было бы ошибкой судить обо всех по Сетону. Будь на то моя воля, он никогда не стал бы членом братства. Конечно, он достаточно умен и хитер, чтобы провести легковерных, но в нашем ордене легковерных найти трудно. Тем не менее Сетон нашел двоих уважаемых членов ложи, готовых за него поручиться. Что сделано, то сделано. Он наш. Блудный сын, которого никто не научил отличать горшок от жардиньерки. Блудный — да, но все же сын. И ответственность за него теперь лежит на нас.

— Но, как мне кажется, эвмениды не всегда были к нему так благосклонны.

— Эвмениды… это название отжило свое. Орден существует давно, сменил несколько имен.

— И что теперь будет?

— Будем голосовать. Судя по всему, больше голосов соберет название «Вакханки»… — Болин понизил голос и наклонился к Винге. — Название ордена большого значения не имеет. Так или иначе — Тихо впал в немилость. Но ему дали шанс… Он его использовал, но результат, как бы вам сказать… результат истолковать нелегко. Все было бы гораздо проще, если бы вы не назначили его дичью. Поэтому я и здесь.

— Значит, семена представления гернгутеров в «Несравненном» упали в плодородную почву…

Болин удивленно приподнял бровь, но почти сразу рассмеялся.

— Вы не любите ходить кругами, господин Винге. Должен признаться — ваши способности не преувеличены. Тем более — мое уважение к вам только увеличится, если мы достигнем взаимопонимания. Что могу сказать… Да, спектакль был… как бы сказать… противоречив. Не каждому по вкусу. Для кого-то слишком утончен, для кого-то вульгарен. Но у большинства… вернее, у многих чаша весов начала склоняться в пользу Тихо. На какое-то время, здесь я ставлю ударение, господин Винге, — на какое-то время. Скверные времена… и для народа, и для государства. Общество в тоске, всем хочется развеяться. Позвольте заметить — даже противники Тихо гадают, что еще он может изобрести… На этом позвольте закончить, мое время истекло. Итак… на чем мы остановимся?

— Остановимся? Господин Болин… Вы сказали, что мне не угрожаете — пока. Что ж… теперь самое время.

— Самое время что?

— Угрожать.

Болин вздохнул, тяжело поднялся и сделал несколько неуклюжих движений — попытался найти удобное положение для больной ноги.

— Послушайте, Винге… вы еще молоды. И, как вижу, превосходный собеседник. Не так много в нынешние времена тех, кто понимает толк в двусмысленностях. Особенно в вашем поколении, которое изрядно проредила война. Но бог с ними, с двусмысленностями. Неужели вам не понятно, что я сюда пришел… даже унизился в какой-то степени, — и все для того, чтобы помешать вам преждевременно расстаться с жизнью? Мне вовсе не хочется быть тому причиной. Но вы заехали на непроезжую дорогу, к тому же она не ведет к победе. Прислушайтесь к хорошему совету, и вас оставят в покое. Обоих — и вас, и вашего однорукого оруженосца.

— Вы недооцениваете Жана Мишеля. За эту ошибку многие поплатились. Думаю, и у вас найдется тому пример.

— Ваше предупреждение было бы уместнее несколько месяцев назад. Ошибка, говорите? Имейте в виду: я ошибок не повторяю.

— Прощайте, господин Болин. Иду на Дворцовый взвоз, попробую открыть ваши карты.

16

Кардель открыл глаза и выглянул в крошечное окошко. Первые заморозки — крыша напротив бела от инея, сверкающего миллионами искр в лучах восходящего солнца. Не страшно — он зверь теплокровный. Надел куртку, поверх куртки пальто, натянул чулки и сапоги и вышел на улицу, поглядывая на спешащих на работу мрачных прохожих. Для большинства смена погоды — скверная новость. Наступающая беспощадная зима скоро даст о себе знать. Замерзшие насмерть пьяницы в канавах, мороз, проникающий до костного мозга. Надежду согреться можно с полным правом посчитать глупым тщеславием. Света с каждым днем все меньше. Он прячется в полупогасших очагах, в зажженных лучинах, оберегаемых сложенными лодочкой ладонями. Но и отрицать не станешь — до чего ж она хороша собой, эта белая смерть! Город между мостами словно надевает белоснежную, поистине королевскую атласную мантию и усыпанную бриллиантами корону.

Кардель поднялся по Дворцовому взвозу, миновал розовую тушу королевского дворца и задержался у дверей дома Индебету, не закрывающихся из-за снующих туда и обратно озабоченных людей. В холле на тумбочке — сухой хлеб. Видно, какой-то пекарь таким неформальным способом восстанавливает отношения с полицейским корпусом. Кардель с нарочитой развязностью отломил большой кусок и встретился с вопрошающим взглядом какого-то пожилого дядьки в полицейской форме.

— И-а-а-у, — сообщил Кардель с набитым ртом.

— Что? — Глаза полицейского округлились.

Кардель поднял руку — подожди, мол, секунду. Прожевал и сделал еще одну попытку:

— Исак Блум.

— Еще не пришел. Секретарь у нас частенько… задерживается, как он выражается. Пройди к его двери, подождешь на стуле.

Кардель подошел поближе.

— А кофе не найдется? — спросил он, понизив голос. — Только не читай мне параграфы про борьбу с расточительством. У вас работа тяжелая… с утра до ночи. Как же ты сможешь защищать права подданных, если не подмажешь шестеренки? Вы же этот самый кофе конфискуете бочками. Не верю, что где-то в вашем муравейнике сейчас не бурчит медный кофейник.

Полицейский подумал немного и мотнул головой направо:

— Иди по запаху. Скажи, от Юзефссона.

Кардель ласково положил ему руку на плечо.

— Этот мир, конечно, полное дерьмо, но уверяю, в следующем… — Он завел глаза к потолку. — В следующем тебя ждет щедрая награда.

С заметно улучшившимся настроением Кардель мерил шагами коридор в ожидании Блума, время от времени растирая мерзнущую культю. Стены управления еще не прогрелись после ночных заморозков, а беспрестанно подбрасываемые в немногочисленные печи поленья пока помогали мало.

Наконец в конце коридора появился Блум и остановился как вкопанный. На лице ясно читалось тревожное удивление.

Кардель перестал нянчить культю и поднял ладонь.

— Привет, Блум! С чего это ты замер? Я не кусаюсь.

В кабинете Блум потер лоб.

— Блум… я к тебе вот с какой просьбой…

Тот замотал головой:

— Нет, Кардель… позволь мне высказаться первым. Ничего не могу сделать. Все это уже далеко за пределами моих возможностей.

— Блум…

— Я понимаю твое разочарование, — проникновенно сказал Блум. — Распоряжение самого Ульхольма. Пока он занимает должность, погода не изменится. А занимать он ее, судя по всему, будет долго. Он обладает качествами — я бы не назвал их благородными, но как раз теми, которые высоко ценят при дворе. И знаешь…

— О чем ты, Блум? — Кардель прервал его на полуслове.

Блум запнулся и сморщил нос.

— А ты о чем?

— Я хочу попросить тебя о помощи… может, и не заслуженной…

— Тебя всегда отличали скромность и застенчивость, — съехидничал Блум.

— Речь идет о Петтере Петтерссоне. — Кардель даже не улыбнулся. — Одном из двух старших надзирателей в Прядильном доме на Лонгхольмене.

Блум снял очки и со вздохом потер глаза согнутым пальцем.

— Знаю такого. Его недавно крепко ударили по рукам. Убил заключенную своим кнутом. Сволочь. Ударить-то ударили, но на службу вернули. Можешь сам судить, насколько лакома эта должность. И надо же, только успокоился, как почти тут же покончил счеты с жизнью. В конце лета. Подрался с кем-то — и получил второй приз.

Кардель перегнулся через стол, но Блум проворно отодвинулся вместе со стулом на такое же расстояние.

— Этот Петтерссон силен как бык. Странно, что он проиграл. Не просто странно — очень странно. Может, ты разузнаешь, что с ним случилось перед дракой?

— Кардель! Ты же сам пальт, пусть только по названию. Наверняка есть кто-то, кого ты можешь спросить напрямую.

— Секретарь Блум преувеличивает мою популярность. Среди пальтов я считаюсь злостным прогульщиком, самовлюбленным сукиным сыном, спихивающим грязную работу на других. Если честно, я их понимаю.

Блум задумался, а Кардель опять откинулся на стуле, избавив секретаря от готовой мало ли чем обернуться близости, и, постаравшись изо всех сил унять рыкающие нотки, тихо сказал:

— Один Бог знает, как многим я тебе обязан, Блум. И ему же, всесильному нашему Господу, ведомо, как мало у тебя причин быть ко мне благосклонным. Но сейчас… нижайше прошу, дорогой мой Исак. Нижайше. С медом и патокой.

— Ну хорошо. Считай, что это одновременно заявление с просьбой освободить тебя от всех поручений.

— Не понял. Каких еще поручений?

— Эмиль. Тебе, возможно, и неизвестно, и мне очень жаль, что именно я сообщаю тебе гадкие новости. Его контракт аннулирован. Со вчерашнего дня. Он теперь в управлении персона нон грата. Все его полномочия отозваны. Боюсь, то же самое касается и тебя.

17

Кардель постучал — никто не отозвался. Нажал на ручку — не заперто. Заскрипели ржавые петли, и он очутился в полутемной комнате с голыми, давно не штукатуренными стенами. Винге даже не повернулся — сидит на постели и всматривается в батарею бутылок на подоконнике. Бутылок столько, что прогнулась даже толстая дубовая доска. Кардель молча подошел к окну, вытащил пробку из первой попавшейся и понюхал.

— Хороший товар, — одобрил он и наметанным глазом определил: на полу пустых бутылок нет. Значит, успел к началу. — Я бы сказал, из лучших.

Винге отсутствующе кивнул, даже взглядом не удостоил. Кардель взял один из двух стульев и со стуком утвердил на полу. Выбрал место как раз между Винге и его сокровищем — надо же как-то попасть в поле зрения напарника.

— Прижали вас, Эмиль? — Кардель изо всех сил старался, чтобы не выказать переполняющую его ярость. — Ну да выход из положения всегда есть, уж кому и знать, как не вам. Или вы забыли, как было в тот раз? Как я оттирал вас от блевотины, как обнимал, будто малое дитя, когда вас трясло так, что вот-вот из шкуры выскочите? Повторю еще раз, если вы забыли: встанете на этот путь, возврата не будет.

Эмиль покачал головой. Взгляды встретились.

— Вы не поняли, Жан Мишель. Бутылки не мои. Я даже склонен предполагать, что это вовсе и не бутылки.

— Как это — не бутылки? Вы бредите?

— Предупреждение. Мало того — их даже не прислали с посыльным. Нет, конечно, с посыльным, но не с обычным курьером. Специалистом по особым поручениям. Особость в том, что он взломал замок.

— Предупреждение? От кого?

— Ансельм Болин. Смысл прозрачен: я знаю, где ты есть, я могу войти в твое жилище, когда захочу. И я знаю о твоих слабостях больше, чем ты думаешь. Он предупреждал меня, я не пошел ему навстречу… но он даже проявил нечто, что в его понимании называется великодушием. Намекнул: все, что тебе надо сделать, — вернуться к старым привычкам. Начни пить, как раньше, — и всего-то. Его трудности позади, и мои тоже.

— И как давно вы здесь сидите?

— Не помню… — Винге посмотрел на Карделя с искренним удивлением. — Клянусь, не помню. Наверное, со вчерашнего дня. Вернулся из полицейского управления, увидел бутылки и… и вот. Сижу и смотрю.

— И никаких поползновений сразу и приступить к этой роскоши?

Винге проглотил слюну, пальцами сжал губы в куриную гузку, отпустил и бледно улыбнулся.

— Вы слишком многого хотите, Жан Мишель. Разумеется, подобная мысль приходила.

— Выкиньте из головы. Должен быть и другой выход.

Глаза Винге сделались совершенно пустыми. Кардель только сейчас заметил красные бессонные веки.

— Да? И какой же, Жан Мишель? Сделайте одолжение, объясните. Я по глупости решил, что защищен полицейским мандатом, — оказывается, ничего подобного. Ничто из того, что я сделал, ни одно успешное расследование в счет не идет. У нас нет ни денег, ни помощи, ни защиты. Любая попытка что-то предпринять — уже не полицейское расследование, а злостное нарушение закона. Нас приравняли к уличным бандитам.

Кардель вскочил и начал мерить комнату шагами, размахивая здоровой рукой, — пытался найти если не аргументы, то хотя бы более или менее убедительные слова.

— Скажу вам вот что, Эмиль. Думать — это, конечно, не моя сильная сторона. Но мы можем заниматься каждый своим. Я же не прошу вас вздуть какого-нибудь моряка! Это вас-то, с вашей сотней фунтов веса и руками, как лучинки! Я делаю свое дело, так делайте же свое.

Винге уныло покачал головой:

— Не могу. Я уже десять раз переставил все с ног на голову и обратно. Не нахожу решения.

— Значит, переставьте в одиннадцатый! Или в двенадцатый, черт бы вас подрал!

Кардель дернул себя за волосы и вскрикнул от боли. Оттолкнул стул так, что тот отлетел в сторону, и взялся за рукоятку двери.

— Жан Мишель? Не могли бы вы взять с собой эти бутылки?

— С чего бы это, Эмиль? Город наводнен перегонным. На каждом углу. А это… — он мотнул головой в сторону подоконника, — хотите — пейте, не хотите — не пейте. Выбор ваш. Как, впрочем, и всегда.

Переступил порог, но задержался и обернулся:

— Не можете ничего придумать, спросите брата.

18

Анна Стина Кнапп осмотрела свое новое жилище. Большая комната. Отделена от остального дома коридором — все, что происходит, доносится сюда в виде неопределенного шума: голоса, в которых не удается различить ни слова, звяканье посуды на кухне, ругань в прачечной. Дверь не заперта. Ей дали понять — она ни в коем случае не пленница и никакими обязательствами не связана. В любой момент — выйти из комнаты, по коридору налево, пересечь кухню, спуститься во двор — и вот он, Город между мостами. Ее хозяин ничего от нее не скрывает, отвечает на все вопросы. Не скрывает и своих намерений. Тихо Сетон постановил для себя: правда — лучший союзник. Она должна действовать добровольно, понимая, на что идет. Можно, конечно, сбежать, но с какой стати? Здесь есть все. По сравнению с тем, как она прожила последний год, — королевская роскошь. Еда три раза в день, каждое утро приносят воду, влажные льняные полотенца, сухие льняные полотенца, мыло на блюдце.

Не сразу, далеко не сразу привыкла она к твердой пище в таких количествах. Поначалу желудок протестовал. Анна Стина, плача от резей в животе, вставала на колени — и все съеденное оказывалось в ночном горшке. Но постепенно привыкла, овладела собой. Начала медленно, но верно поправляться, исчезли торчащие ребра, у обвисшей кожи на плечах и голенях появилась работа — наконец-то есть что обтягивать. Округлились щеки. На туалетном столике зеркало — она то и дело в него смотрится. С каждым днем в ней все меньше от бездомной изголодавшейся девчонки с пустым, ничего не выражающим взглядом. С каждым днем она все больше похожа на Анну Стину Кнапп, ту, которую сама не без труда вспоминает. И с каждым днем выглядит все моложе, точно кто-то остановил стрелки и пустил их в обратном направлении.

По вечерам они ужинают, Сетон и Анна Стина. Каждый раз возобновляет он один и тот же разговор. Просит рассказать о своей жизни. И она рассказывает. Рассказывает и удивляется, как вновь оживают и пульсируют теплой кровью мать Майя, Лиза-Отшельница, сестра по несчастью Юханна из Прядильного дома.

А по ночам ей снятся Майя и Карл. У них свечи в руках, но тепла от свечей никакого нет. Обожженная кожа остыла, превратилась в черную корку. Дети мерзнут. Неуверенно топчут непривычными ножками золу — она до сих пор заметна в Хорнсбергете. Вокруг темно и пусто, на горизонте угадываются тени, далекие и недостижимые. Привидения в мире привидений. Майя и Карл что-то кричат, звуки их голосов тут же уносит холодный ветер, ворошащий обгоревшую траву и чешуйки золы на пожарище.

Но она знает, что они кричат. Она их слышит.

Мама, где ты? Мама, зачем ты нас тут оставила?

Анна Стина просыпается в холодном поту. Простыня промокла до нитки. Отчаяние удается перебороть только яростью. Тихие голоса детей заглушают громовые раскаты гнева. Собственные мысли приводят ее в ужас, но избавиться от них не удается. Кардель. Вот он наклоняется к ней, чтобы поцеловать. В отуманенном похотью взгляде уже заключена гибель ее детей.

Все ее пожелания выполняются. Впрочем, их не так уж много. Сетон заходит каждый день после полудня. Он будто знает, что ей нужнее всего именно в этот момент: говорить, слушать или сидеть молча, уставившись в горящий камин. Нетребователен и не утомителен.

За окном серо, осень высосала из окружающего мира все краски. Когда ветер дует с моря, тяжелые капли колотят в окно, как картечь. Иногда начинает идти мокрый снег. Крупные снежинки прилипают к стеклу и, как улитки, медленно сползают вниз. Но в комнате тепло: здесь есть отдельная, хоть и небольшая, круглая изразцовая печь. Охапка дров утром, охапка на ночь — вполне достаточно.

Как-то утром она просыпается с болью в низу живота. Ломит суставы. Столько времени прошло… неужели и в самом деле вернулись месячные? Но кто знает… может, просто простыла, хотя никуда не выходила из своей норы. А на следующий день начала кровить — впервые за долгие месяцы. Анна Стина попросила принести ей корпию, или марлю, или просто побольше тряпок на худой конец. В положенный срок месячные кончились. Она выждала еще несколько дней, и, когда Сетон зашел к ней с обычным визитом, услышал то, что хотел услышать.

— Я готова.

19

У Города между мостами много голосов. За проведенные здесь месяцы Эмиль Винге постепенно научился их понимать. Звон весенней капели, как обещание тепла, неразличимое и успокаивающее журчание воскресных служб, возбужденные и полные радостного ожидания выкрики спешащей на очередную казнь толпы… Нынешнее утро другое — ссоры, ругань, возгласы возмущения и удивления, топот быстрых мальчишеских ног, торопящихся донести новость до тех, кто еще не знает, кто проспал или по каким-то причинам не выходил из дома. Винге выглянул в окно — похоже на муравейник, разворошенный прутиком любознательного мальчишки. Совершенно очевидно — произошло что-то необычное. После бессонной ночи выходить не хочется, но все же натянул панталоны, заправил рубаху и поспешил на улицу. Поежился от холода — надо было надеть по крайней мере куртку. У первого же стенда понял, что бессонную ночь провел не он один: печатные станки работали всю ночь. Он купил у крошечного, лет семи, не больше, разносчика перепачканный типографской краской, с грубыми ошибками листок. Купил еще один, третий прочитал через плечо недовольно оглядывающегося господина с такой свекольной физиономией, что Винге испугался, не хватит ли беднягу удар. Огляделся и похолодел: в толпе суетящихся горожан разглядел знакомую фигуру того, кто, обдавая его могильным холодом, постоянно нашептывал ему подсказки.

Это твой шанс, сказал Сесил. Это меняет дело.

20

Что-то происходит — Дворцовый взвоз забит тревожно гудящей толпой. Некоторые возмущены, кто-то выкрикивает проклятия, другие, многозначительно переглядываясь, обмениваются короткими репликами. В доме Индебету у подъезда поставили вооруженную охрану: несколько статных парней, устало отмахивающихся от пристающих с вопросами горожан. Кардель быстро отказался от попыток пробиться в здание уговорами — он прекрасно знал этот тип полицейских, лишенных способности не только понимать услышанное, но даже слышать. Подождал немного — в управление пропустили двух или трех, показавших какой-то мандат. Обогнул дом — у заднего входа тоже охрана, хоть и не такая внушительная.

— Позови Блума! — успел окликнуть направляющегося в здание констебля.

И уже через пару минут выглянул не кто иной, как сам Исак Блум, в шляпе и с перекинутым через руку пальто.

— Очень вовремя, Кардель! Очень вовремя. Я покидаю поле боя.

В одном из кабачков, в надежде нажиться на кофейном запрете, подают горячий шоколад. Хозяин проводил их к шаткому столику в самой середине, но Карделю с помощью локтей и грозных взглядов удалось пробиться к более укромному местечку у стены.

— Что происходит?

Блум соорудил удивленную мину:

— А ты не знаешь? Должно быть, последний во всем городе. Газет, что ли, не читаешь? Или приятелей у тебя нет?

Кардель двумя пальцами поднял лежащий на столе листок.

— В последний раз я брал в руки газету… и не помню когда. Какие-то стихоплеты спорили о размере. Какой, мол, поизящней, а какой поблагородней — ямб или хорей, или как там они называются. Шантрапа. Впрочем, они наверняка того же мнения обо мне… — Подумал немного, припоминая странное слово, и брезгливо процедил: — Просодия, одним словом.

Блум не обратил внимания на оскорбительные слова в адрес своего главного увлечения. Нагнулся поближе и зашептал в ухо:

— Ночью было покушение на герцога. В парке Дроттнингхольма. Наемные убийцы… представляешь, прятались в кустах с заряженным оружием. Выстрел даже в салоне слышали.

— Что? Подстрелили герцога Карла?

— Нет-нет… заговорщики промахнулись. Герцог, как ты знаешь, любитель женского пола, иногда по ночам тайно пробирается к очередной избраннице. Но не в этот раз. Повезло. За него приняли какого-то капрала, тоже любителя ночных свиданий. Телосложением, на его беду, — вылитый герцог. В темноте перепутать — пара пустяков. Мало того что обознались, так еще и промазали. Отделался дыркой в шинели и с криками побежал во дворец. Стрелков искали всю ночь. До сих пор ищут, пока не нашли.

— А кто стрелял?

— Густавианцы. Без сомнений. Сторонники Армфельта, может, и прячутся, но время от времени… Хотят поскорее надеть на принца отцовскую мантию, и тогда весь опекунский режим развалится, как карточный домик на ветру.

— Вот оно что… тогда, значит, ничего и не произошло. Положение не изменилось. А с чего все задергались? Много шума из ничего.

— Можно и так рассудить. Но политические последствия, Кардель! Политические последствия могут быть серьезными и долговременными. Представь, какой повод для Ройтерхольма прижать противников! Покушение! Он тут же расценил его как месть за закрытие «Экстра Постен». Эти негодяи готовы проливать кровь, сказал Ройтерхольм. И ради чего? Ради того, чтобы писать свои пакостные памфлеты без цензуры! В управлении все бегают, как заполошные куры, — спешат выказать усердие и лояльность. Я сказал — густавианцы… Это так, разумеется, но ведь ничто не доказано. Никого пока не поймали. Я поглядел на эту вакханалию и сбежал.

Кардель прокашлялся, пожевал губами, пытаясь найти наиболее уместные слова, но, как всегда, удовлетворился первыми попавшимися:

— Я вообще-то искал господина секретаря по другому делу.

Блум вздрогнул, но тут же расплылся в улыбке:

— А-а-а! Прости, Кардель. Петтерссон… почему он так легко уступил в поединке.

— Вот именно.

— Я поспрашивал кое-кого. Его напарника Хюбинетта, в частности, — у них даже служебный кабинет был общий с Петтерссоном. И уж Хюбинетту-то нашлось что рассказать, особенно после пары кружек пива. Твои предположения подтвердились. В тот вечер… как бы это сказать… действовали особые обстоятельства. — Блум сделал театральную паузу.

Кардель подавил желание треснуть собеседника по спине и с трудом дождался продолжения.

— Петтерссона уволили. Инспектор Крук сам ему сообщил — без права обжалования. Выкинули средь бела дня, после многих лет службы.

— Вот это номер…

— Хюбинетт, само собой, перепугался, что и его ждет такая же участь, и начал вынюхивать как и что. Оказывается, Крука посетил некий чиновник со всеми нужными мандатами — ему якобы поручено расследовать нарушения в Прядильном доме. Сказал, в эти тяжелые времена очень многие благотворители приглядываются к этому заведению. Речь идет о произволе, о тяжелых, иногда смертельных избиениях заключенных, в которых, как говорят, Петтерссон находил особого рода удовольствие. Посетителю удалось уговорить Крука пойти в Прядильный и самому убедиться. И надо же, явились как раз тогда, когда Петтерссон затеял очередные пляски со своим Мастером Эриком. Спросили, за какую провинность назначено столь тяжкое наказание. Оказывается, совсем молодая девушка, новенькая, осмелилась спросить, нельзя ли получить лишний сухарь к завтраку. Крук потребовал показать ему больничную палатку — более убедительного объяснения, почему пряхи не выполняют квоту, не найти. Остальное, думаю, тебе понятно. Трезвым после этого Петтерссона никто не видел. Еле на ногах держался. И как метко сказал Хюбинетт, его противник оказал ему важную услугу.

— А гость?

Блум пожал плечами. Кардель похлопал его по плечу и ушел.

Постучал в дверь Винге. На этот раз заперто. Заглянул в скважину, поворачивая голову то так, то эдак. Бутылки так и стоят на подоконнике, только запылились. Винге дома нет.

Ничего удивительного: когда Кардель вернулся в свою комнатушку в Скорняжном, где сломанная дверь будто приглашала любого удовлетворить свое любопытство, Винге ждал его там, сидя на стуле с ворохом газет на коленях.

— Я внял вашему совету, Кардель. Нашел решение.

21

Винге встал, подошел к столу и, как опытная гадалка, веером разложил газетные листы. Главная новость набрана крупными буквами, все остальное — рассуждения репортеров. Написано наспех, ночью, листок пестрит ошибками и неверно построенными фразами. Тут же и дополнительные тиражи — если вдруг в расследовании покушения на герцога возникает что-то новое, наборщики начинают лихорадочно переставлять литеры. Нового, собственно, ничего нет — все время разыскивают кого-то, кто может хоть что-то рассказать про ночные события.

Кардель пренебрежительно махнул рукой в сторону газетного пасьянса.

— Чему вы удивляетесь, Эмиль? В нынешнем мире полно странных событий. Недавно, к примеру, прочитал в «Стокгольмс постен» — у какой-то пары умерла дочь, а на следующее утро на пороге лежал кошель с тридцатью риксдалерами. Без всяких объяснений. Именно с тридцатью… Вы все возитесь с этим неудавшимся покушением?

Винге кивнул:

— Да, разумеется. Скупил все утренние газеты. Очень много неясного в этой истории.

— Что тут неясного?

— Самая древняя военная хитрость — прикинуться потерпевшей стороной. С вами плохо обошлись, вы седлаете взмыленных коней справедливости и мчитесь мстить за обиду. Возможно, вся эта история — спектакль. Густавианцы, которых так ненавидит Ройтерхольм, притихли. Выжидают время или собираются с силами — скорее всего, и то, и другое. Вот барон и решил напомнить, какую страшную опасность они представляют для королевства. Единственный свидетель — напуганный капрал с дыркой в шинели. Доказательств никаких, но это не имеет ровно никакого значения. Полицейское управление на поводке у Ройтерхольма. Вывод будет сделан такой, какой удобен для нынешнего режима. Для нас это неважно.

— Вот именно. Эти слова вы сняли у меня с языка. Для нас — неважно. По мне, пусть начальники палят друг в друга, сколько им заблагорассудится. Но я все же думаю, у вас есть еще что-то на уме, кроме намерения уговорить меня подписаться на эти листки.

— Обязательно расскажу. Но пока… пока прошу вас, Жан Мишель, удовлетвориться хорошей новостью, которую я сообщил вам в самом начале. Я нашел решение нашей задачи. Не хватает двух звеньев.

— О чем вы?

— Девушка. Анна Стина Кнапп, которую вы так долго ищете. Она нам нужна.

— Одно звено, если вам угодно так ее называть. А второе?

Винге долго молчал, глядя в окно.

— Второе… мне придется вступить в бой с категорическим императивом.

— Что?!

— Боюсь, мои действия будет трудно оправдать. И у меня есть сомнения…

— Что? Вы смеетесь надо мной, что ли? Эмиль?

Винге покачал головой, сжав губы в узкую полоску.

— Точно — смеетесь. Хотите сказать, что все наши усилия были напрасны, потому что может пострадать ваша чересчур чувствительная совесть? Не мы ли с вами поклялись, что нет цены, которую мы не были бы готовы отдать за победу в этой игре?

— Я уже сказал — есть сомнения. Решение я нашел, но не уверен, что его можно оправдать с моральной точки зрения.

Кардель прошел от стены к стене, вернулся и остановился, пытаясь успокоиться.

— Ну хорошо, Эмиль, — тихо произнес он, сам удивившись примирительной интонации. — Только дайте знать, когда преодолеете этот свой… императив.

Винге собрал со стола газеты и пошел к выходу, но на пороге остановился.

— Поздравляю, Жан Мишель. Никак не ожидал от вас такой готовности к компромиссу.

— Все, что вы надумали, может, и верх мудрости, но закавыка в самом начале. Первый пункт выполнить невозможно. Анна Стина. Я ищу ее уже год и, знаете… потерял надежду. Или почти потерял.

22

Капризный ветер разбросал сухие листья лип чуть ли не по всему Ладугордену. Вода в Кошачьем море заметно загустела — если его содержимое вообще имеет право называться водой. Отвратительный запах гниющих отходов не так заметен, как в августе, — тогда, в небывалую для месяца гниения жару, озеро едва ли не кипело.

Эмиль Винге, поеживаясь от холода, миновал церковь Хедвиг Элеоноры и общинный дом призрения.

Надо бы обзавестись одеждой потеплее. Квартал за кварталом полуразвалившихся хибар, дети с посиневшими губами и голыми красными коленками бегают взапуски — единственный способ согреться. Постепенно дома редеют, их место занимают крошечные наделы и луга, на которых, прижимаясь боками, пасутся задумчивые коровы. Им тоже холодно. На город совсем не похоже, улицы даже и улицами нельзя назвать, к тому же и наименования незнакомы. Единственное, что у него есть, — имя, и он называет его редким встречным. Старается спрашивать людей постарше, в надежде на их память, и идет в указанном направлении, вовсе не будучи уверенным, что оно верно.

Хутор, который он ищет, расположен в стороне, огорожен стеной. Рядом с аккуратным домиком большая яблоня, под ней стремянка, и где-то там, среди ветвей, маячит фигура человека в расстегнутой, несмотря на холод, куртке. Дотягивается до очередного яблока и ловко сбрасывает в подставленный передник смеющейся женщины. Женщина красива, хотя и не молода; время обошлось с ней милостиво. Парень на дереве крикнул ей что-то, она засмеялась еще звонче. Веселые морщинки в углах рта и вокруг глаз ее только украшают. А парень на дереве помоложе, с ухоженными усами — тоже красивый, гибкий и ловкий. Хорошо одет, особенно если вспомнить, в каком районе города они живут.

Эмиль постоял у калитки, наблюдая за трогательной сценой. Наконец женщина его заметила, от неожиданности отпустила передник, и пунцовые шары, подпрыгивая, покатились по траве.

Усатый красавец спустился с жалобно скрипнувшей стремянки и пошел к калитке. Внезапно остановился и смертельно побледнел.

— Сесил?

— Нет-нет… — Женщина успокаивающе подняла ладонь. — Не Сесил. Эмиль. Брат Сесила.

Парень остановился. Явно подозревает что-то неладное.

— Что тебе надо?

Подошедшая жена положила руку ему на плечо.

— Юхан… можешь сделать одолжение и оставить нас ненадолго? — И, предупреждая возражения, добавила: — Эмиль — мой деверь.

Тот, кого она назвала Юханом, открыл было рот, хотел что-то сказать, но раздумал. Снял руку жены с плеча и поцеловал. Открыл калитку, пропустил Эмиля и вышел. Глянул многозначительно и крикнул жене:

— Я тут рядом, Эмма. Только крикни, если что.

Застегнул куртку, с хрустом откусил яблоко и демонстративно медленно двинулся вдоль стены.

Эмиль и Эмма довольно долго стояли, глядя друг на друга и не решаясь начать разговор. Из дома донесся детский крик.

— Просыпается, — торопливо, с облегчением сказала она. — Иди за мной.

Выкрашенный красной фалунской краской сруб выглядит крепким и надежным, швы между бревнами тщательно проконопачены. Дом невелик, всего две комнаты, одна с печкой, в другой стоит колыбель. Малыш и в самом деле проснулся — уставился на мать огромными синими глазами. Эмма взяла его на руки, присела на стул и указала Эмилю на другой.

— Эрику в декабре будет два. Пытаемся отучить от груди, но… когда Юхана нет, иногда его балую.

Мальчик обнаружил чужого и с любопытством разглядывал необычную фигуру.

Эмма прикрылась шалью и дала мальчику грудь. Эмиль, в свою очередь, смотрел на ребенка, пытаясь найти знакомые черты.

— А он…

— Сын Сесила? Я вижу, как ты на него смотришь. Я тоже… не знаю. Не могу ответить на этот вопрос, — сказала она тихо, и Эмилю послышались слезы в голосе. — Мы, Юхан и я, решили об этом не говорить. Наложили табу.

Она пристроила ребенка поудобнее. Услышав энергичное причмокиванье, Эмиль смущенно отвернулся и даже не увидел, а почувствовал на себе внимательный взгляд.

— Ты так похож на него…

— Многие говорят — да. Похож.

— Думаю, сам понимаешь, какие раны бередишь своим появлением. Зачем ты пришел?

Эмиль заранее заготовил объяснение, но сейчас все слова показались ему глупыми и неуместными.

— Сесил… он когда-нибудь говорил обо мне?

— Да. Он говорил о тебе очень часто.

— В таком случае тебе известно, сколько неприятностей я ему доставил. И вот видишь, даже теперь… даже после ухода Сесила не могу удержаться. Причина моего визита…

— Вот именно. Зачем ты пришел?

— У нас с Сесилом взгляды несколько расходились. С примирением я опоздал. Но я хочу… я должен понять некоторые решения Сесила на закате его жизни и знать, к чему они привели.

Эмиль замолк. Обнаружилось, что он напрочь забыл заготовленные слова.

— Ты говоришь обо мне и Юхане? — Эмма пришла на помощь.

Эмиль покраснел и молча кивнул, не решаясь посмотреть ей в глаза.

— Ты знаешь, что произошло. Этим немногие могут похвастаться.

— Сесил доверился близкому другу, а тот, в свою очередь, рассказал мне. Уже после смерти Сесила. На этом круг замкнулся. Я никому не говорил ни слова.

— Тогда ты наверняка знаешь, что Сесил сам выбрал мне любовника. Думаю, долго выбирал, пока не нашел Юхана. — В ее голосе прозвучала горечь. А может, и показалось. — И даже до того, как нас познакомил, проводил довольно много времени в его обществе. Должно быть, хотел быть уверенным, что выбрал правильно. Говоря по правде, я и сейчас не могу понять, что он при этом чувствовал. Что ж… у него всегда был план, и тут он тоже все предусмотрел. Все, да не все… у телеги с грузом, который он громоздил много недель, сломалась ось. Налетела на кочку в виде незапертой двери в спальню — и грохнулась в яму. Сам ее и выкопал… Не сказал ни слова, повернулся и ушел, оставив нас наедине с нашим стыдом. Обвинять, кроме самих себя, некого.

Эмма приложила ребенка к другой груди.

— Как и все, за что брался Сесил, он делал хорошо и основательно. Нас разъедал стыд. И меня, и Юхана. Юхан рвался записаться в какую-нибудь иностранную армию и как можно скорее подставить грудь под пулю. Мне было не легче. Поверь, Эмиль, я далеко не сразу поняла, что все это Сесил затеял намеренно. И что лучший способ чтить его память — начать счастливую жизнь. Простить себе измену.

— Так вы счастливы?

Она кивнула, но ответила не сразу.

— Да, Эмиль. Мы счастливы. Если бы это было не так, жертва Сесила была бы напрасной. Я рыдала, когда Сесил умер. И Юхан тоже — он перед ним преклонялся. В прошлом году мы поженились. Ребенок к тому времени уже родился, но пастор, умница, понял, как обстоят дела, и согласился записать отцом мальчика Юхана. А дальше… война кончилась, а с ней и все возможности продвижения по службе. Мы живем на капральское жалованье, но я не горюю. Муж не ранен, не искалечен, не убит. Живем небогато, но и не нищенствуем. Домик маленький, но для троих неплохо, а появится четвертый, тоже найдется место. Как говорят в народе: в тесноте, да не в обиде. На хлеб и молоко хватает, на мясо к праздникам тоже, теперь вот яблоки, хоть в этом году и припозднились — странно даже, при такой-то жаре. Летом светит солнце, на зиму припасены дрова, а если дрова кончатся, согреем друг друга. Все это дал нам Сесил, и обида на него с годами проходит. Уступает место благодарности.

Эмиль сидел молча, с закрытыми глазами. Вид у него был такой, будто запоминает каждое слово.

Ребенок оторвался от груди, довольно отрыгнул и засмеялся. Эмма положила его в кроватку, и он тут же заснул.

Она застегнула блузку.

— Что ты еще хотел узнать, Эмиль?

— Нет… ничего. Спасибо, Эмма.

Она проводила его до дверей. Он хотел было попрощаться, но она неожиданно положила ему руку на щеку.

Закрыла глаза и поцеловала в губы — тихий поцелуй, адресованный другому человеку. И горький шепот:

— Спасибо, что пришел.

Эмиль вышел за калитку, оперся на забор, постоял немного и неуверенным шагом двинулся домой, даже не заметив идущего навстречу капрала. Ее слова сливались в голове в неопределенный, но мучительный шум, события и фразы путались и менялись местами. Уличные мальчишки приняли его за пьяного, хохотали и передразнивали шаткую походку, но он не обращал на них ни малейшего внимания, и они скоро отстали. Он даже не знал, куда идет в этой малознакомой части города, и совершенно не чувствовал усиливающегося мороза. Время от времени начинал смеяться, потом на глазах появлялись слезы… горе и радость сменяли друг друга, как меняются капризные ветра в далеком архипелаге.

23

Кардель продолжает свои безнадежные поиски по давным-давно ставшему привычным маршруту. А что еще-то делать? Город между мостами исчерпал свои возможности предложить что-то новое. Все лица кажутся знакомыми, уже виденными когда-то. После летней облавы было тихо, но сейчас опять полно нищих. Город — их единственная надежда хоть где-то укрыться от мороза. И сейчас зима начинает собирать свой урожай, по утрам уже находят тела замерзших. С каждым днем все холоднее, дни словно обрезаны, кончаются, не успев начаться, — несколько часов бледного света между поздним утром и ранним вечером. И неба нет — серые плоские облака тянутся от одной печной трубы к другой. Дни стали постыдно короткими — сложная жизнь города скукожилась в жалком светлом промежутке между десятью утра и тремя пополудни. Все остальное — непроглядный мрак. Ковшу конопляного масла в уличном фонаре даже пытаться не стоит его победить.

Он по-прежнему не может ходить быстро, мышцы как чужие, каждое движение причиняет боль, напоминает о свирепых столбнячных судорогах. В арках дворов и темных закоулках никого, кроме стариков и замерзающих нищих, так что карманам его, даже если бы они были набиты монетами, ничто не угрожает. В тысячный раз обходит он остров, от Балтийской гавани до Рыцарского острова на озере Меларен, от Королевского дворца до груды железа у Слюссена.

Все напрасно. Зашел к Эмилю — дверь заперта, дома никого. Возвращается домой — и здесь собачий холод. Единственное, что можно сделать, — в который раз поправить тряпки, которыми предыдущий догадливый жилец заткнул щели в окне, и застегнуть поплотнее куртку, дожидаясь, когда собственное тепло прогреет тесное пространство между телом и изношенной одеждой. Сидит на своей откидной койке и прислушивается к бою часов на башне. Время от времени воровски подкрадывается дремота. Он внезапно просыпается от боли в шее и спине, изменяет положение, засыпает снова. Но и во сне видит Анну Стину. Снится одно и то же: он наконец ее нашел и с радостью и страхом ждет решения.

Карделя разбудил скрип дверных петель. Он поморгал в темноте, пытаясь что-то разглядеть, и начал тереть глаза. Хотел убедиться, что не спит.

Но нет, все происходит наяву.

Анна Стина. Стоит на пороге совершенно неподвижно, будто эта дубовая дощечка обозначила границу между сном и явью. Карделя охватила паника. Он не может ни сказать что-то, ни даже пошевелиться. Любое неосторожное движение — исчезнет и больше не появится никогда. И она тоже стоит совершенно неподвижно. Нет, слегка шевельнулась, и в луче слабого света из окна в ее руке что-то блеснуло. Кинжал. Спазм отпустил гортань, и он с трудом произнес, сам не узнавая свой голос:

— Я искал тебя. Где ты была?

— Меня не было.

Кардель сдвинулся на койке и нагнулся, чтобы лучше ее рассмотреть. Немного бледная, но целая и невредимая, чисто одета.

— Мои дети погибли. Говорят, в их смерти виновен ты.

Сердце провалилось в бездну.

— Это правда, — хрипло произнес он и сделал шаг к порогу.

Анна Стина выставила перед собой нож.

— Если ты пришла мне отомстить, мешать не буду. Готов заплатить всем, что имею. Имею я немного, но все же… хотелось бы побольше, но где взять…

Он встал на колени, медленно поднял здоровую руку, положил ей на запястье и подвел руку с ножом к своей шее над ключицей.

— Вот здесь. Только не сомневайся, все будет очень быстро. Даже сил много не надо. Одно движение — и все. Но крови будет много, Анна… лучше сразу отскочить.

Он сделал над собой усилие и отпустил ее теплую руку. Очень трудно закрыть глаза. Но все же закрыл — не столько ради себя, сколько ради нее. И внезапно засмеялся воспоминанию.

— Так оно всегда и было… — Он не мог бы сказать, произносит ли эти слова вслух, или они рождаются у него в голове. — Так всегда и было… ты, я и лезвие ножа между нами. То есть не всегда, но… в третий раз — это уж точно.

Услышал звук и огорчился; жизнь будто насмехается над ним в такую торжественную минуту. Вечное невезение: даже прощание с жизнью не обходится без того, чтобы какой-то растяпа-сосед не уронил крышку чугунка.

В раздражении открыл глаза и увидел то, чего увидеть никак не ожидал: нож валяется на полу, а Анна Стина сидит на стуле, бессильно уронив руки. Потрогал шею — ранка есть, но очень маленькая. Одним движением руки смахнул алую каплю, и кровь больше не появилась.

Удивительно: ему стало обидно. Он был готов искупить страшный грех, но нет — остался жив. Жив, но не прощен.

— Разве ты не для этого пришла?

— Я пришла убедиться в том, что и так знала.

— Что ты и так знала?

— Есть разница.

— Какая разница?

— Можно совершать хорошие поступки ради собственной выгоды, а можно совершить преступление с лучшими намерениями. Ты же не собирался убивать моих детей.

— Что ты… по глупости. Несколько слов человеку, который, как я был уверен, оглох навсегда. Лампа рассудка погасла. Оказывается, нет. В руки Эрика я вложил оружие. Он хотел отомстить. А ему было за что мстить.

Объяснение показалось ему самому жалким и вычурным. Он замолчал.

— Ты собираешься меня простить? — спросил он, не зная, чего больше в его вопросе: тщеславной надежды или страха услышать ответ.

— Я этого не говорила.

— Тогда что?

Она погладила его голове. Рука наткнулась на безобразные рубцы от ожогов и задрожала, как собирающаяся взлететь бабочка.

— Кто знает, куда забросит нас смерть… У Майи и Карла было слишком мало времени… Во сне я иногда их вижу, они бродят в мире теней, им отказано в жизни. Может, и есть такое место. Ждут, чтобы их позвали назад. Зовут меня по ночам, я ясно слышу их голоса. Я хочу, чтобы они ко мне вернулись. Хотя бы только Карл. Или только Майя.

Часы на башне пробили два. Он выглянул в окно — черное небо усыпано звездами. С небом так часто бывает зимой: оно словно стесняется показываться людям и открывается только по ночам, во всей своей ошеломляющей красоте.

— Ты знаешь мою историю, Микель. Никто и никогда не сделал мне ничего хорошего. Ты, может, и хотел… но я никогда не смогу смотреть на тебя и радоваться тому, что ты можешь мне дать. Но мне нужен ребенок. Хотя бы один. А у меня никого, кроме тебя, нет.

Кардель оледенел.

— Микель… посмотри мне в глаза. Разве ты не этого хотел все время?

— Только не так, Анна. Только не так.

— Элиас рассказывал…

— Кто?

— Неважно. Он подслушивал разговоры ночных бабочек у колодца. Эти девушки тщательно высчитывают, когда риск забеременеть особенно велик, и стараются не работать в такие дни. А я решила сделать наоборот. Ты сказал, что виновен передо мной. У тебя есть шанс искупить вину.

Она сбросила рубаху. Голое тело матово светилось в темноте, как будто внутри у нее была лампа.

— Тебе будет легче, если я притворюсь, что получаю удовольствие?

Притворяться пришлось обоим — и ей, и ему.

24

Эмиль Винге постучал в сломанную дверь Карделя. Час еще ранний. О том, что солнце все же собирается когда-то появиться, можно догадаться только по узкой малиновой нитке над горизонтом. За дверью послышалось движение. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась отечная, в шрамах и рубцах от ожогов физиономия напарника.

— Спуститесь на улицу и подождите меня там, Эмиль. Только парик напудрю.

В Скорняжном переулке темно. В единственном фонаре кончилось масло — совсем недавно, от фитиля еще поднимается вихляющаяся струйка дыма. Булыжник покрыт белой шерстью инея, окна щеголяют затейливыми морозными кружевами. Топтаться на морозе пришлось совсем недолго — появился Кардель, и они молча, не договариваясь, двинулись в сторону Корабельной набережной, к свету, туда, где на фоне наливающегося синевой неба все четче вырисовывались мачты пришвартованных торговых шхун.

— Что нового, Жан Мишель?

— Не хочу сейчас говорить. Присядем?

Они уселись на бухту сложенного у причала каната.

Кардель подождал немного. Винге молчал.

— А вы, Эмиль? Вы-то как провели ночь? Заходил к вам вечером — пусто. Но настроение у вас, как погляжу, неплохое.

Хотел было спросить: уж не на Баггенсгатан вы побывали? — но прикусил язык — за откровенным ответом может последовать такой же откровенный вопрос.

Но ответ Винге оказался вовсе уж неожиданным:

— Как я провел ночь… Не знаю.

Кардель вытаращил глаза.

— В самом деле не знаю. Ходил по городу… кажется. Одним словом, думал.

— Всю ночь? В такой холод?

— Да.

— Ну, знаете… И как? Надумали что-то? Стоило так мучиться?

— Да, Жан Мишель, стоило, — непривычно твердо произнес Винге. — Теперь мне все ясно.

— Что именно?

— Что всю свою жизнь я был упрямым ослом. Сражался с ветряными мельницами… — Винге уловил непонимающий взгляд Карделя и поправился: — С несуществующими врагами. Вчера я посетил мою невестку. Оказывается, брат оставил мне обоснование тезиса, который я всю жизнь отвергал. И в то же время подтверждение моей правоты. Оказывается, и я тоже был прав! И как, скажите мне, соединить два принципа, если истинность одного непременно означает ложность другого?

Кардель пожал плечами: а почему бы и не соединить? Большое дело.

Эмиль зажмурился и подставил лицо восходящему солнцу, величественному раскаленному диску, безжалостно разрывающему хрупкую пелену ночных облаков.

— Мы влачим наше существование в хаосе бытия. Мы создаем символы и стараемся наполнить их содержанием, пытаемся внести порядок в то, что и по определению, и по сути является беспорядком. И делаем это в высшей степени произвольно. Какие-то принципы возводятся в абсолют, а потом выкидываются за ненужностью. Похоже, человечество рождено для рабства. Мы бормочем себе в утешение выдуманные, большей частью лживые правила и не понимаем, что этим раздуваем меха в кузнице, где куются наши цепи.

— Какие еще лживые правила?

— Все до единого. Все, в какие мы по глупости своей верим. И даже если они не лживые или не совсем лживые… Иными словами: для кого-то действуют одни правила, для кого-то — другие. И они вполне могут быть противоположными не только по смыслу, но и по лежащим в основе нравственным категориям.

Кардель даже крякнул:

— Эк завернул… категориям… А вы, Эмиль? Вы и в самом деле так считаете? Ни во что верить нельзя? Вера бессмысленна? А как же тогда двигаться вперед?

Эмиль затряс головой:

— Нет-нет. Вовсе нет. Вы меня неправильно поняли. Я вполне могу верить в то, что выбрал предметом веры. Но выбрал свободно, не под влиянием привычных представлений. Вся моя борьба с отцом, с Сесилом — не что иное, как попытки доказать, что я прав, а они неправы. Мы сотворили из разума золотого тельца, но в самом понятии разумного нет ни крупицы золота. Оно из другого металла. Темнеет, ржавеет и превращается в прах. Истина в том, что каждый из нас одинок и свободен. Свободен сделать собственный выбор именно в тот момент, когда сообразит: внушенные истины так же непостоянны и конечны, как и сама жизнь. Их можно выкинуть за ненужностью. Легко, как сдуть пушинку с плеча, и тяжело, как сбросить ярмо, которое ты сам считаешь необходимым условием жизни. Чем я занимался всю жизнь? Пытался соединить противоположности и никогда не задавался вопросом: зачем? С этим покончено. Я свободен, Жан Мишель. Наконец-то свободен. И разум, и душа мои свободны.

— А Сесил?

— Одна из химер, которые преследовали меня всю жизнь. Прощен, хотя никакой его вины нет. Да будет ему земля пухом. Мне очень хотелось бы, чтобы он был жив. Но все мы — всего лишь шашки в бессмысленной и лишенной правил игре вероятностей.

Кардель вздохнул и тоже подставил солнцу ту половину лица, которая меньше пострадала от ожогов.

— Не стану притворяться — ни шиша не понял из того, что вы тут нарассуждали. Нет… кое-что все-таки понял. Понял, что если хоть один из нас может задумываться о такой ерунде, значит, не все потеряно. Шучу… но, похоже, вы отбросили все ваши сомнения. Что будем делать?

— Эрик Тре Русур, Линнея, его несчастный кузен Шильд, юные гернгутеры Альбрехт и Вильгельм… спасти их мы не могли. Но поведать миру, что с ними случилось, — обязаны. Тихо Сетон должен предстать перед судом, а его история поведана всем, у кого есть уши.

— Но эвмениды… братство, как они сами себя называют, они же сделают все, чтобы его выгородить. Хотя… черти в аду им братья.

— Совершенно верно. И это наша вторая задача, не решив которую мы не сможем приступить к решению первой. Уничтожить эвменидов. Вот тут-то и причина моих сомнений. Единственное оружие, которым мы располагаем… скажем так: его прицельность подобна катящемуся с горы камню. Мы можем ударить сразу по всем с одинаковой силой, не разбирая, кто из них более виновен, кто менее. Нам не удастся выйти из этой истории, не запачкав руки, потому что мы собираемся обвинить их вовсе не в том, за что они должны понести наказание. Пути правосудия, как и Господни, неисповедимы. Вы поддержите меня, Жан Мишель?

Кардель почесал блошиный укус за ухом и выплюнул табак с такой силой, что мирно болтающаяся на воде утка всполошилась, замахала крыльями и отплыла на несколько локтей.

— Чтоб их всех черти слопали в аду. А как они туда попадут, мне-то что за дело…

— Тогда надо найти девушку. Все дело в девушке. Список должна передать в руки нашего так называемого правосудия именно она. Достоверность прежде всего.

Кардель некоторое время наблюдал за вяло переругивающимися чайками.

— Дело, значит, в девушке… что ж… я ее нашел.

25

Лестница освещена мерцающим светом из окон Биржи. Йиллис Туссе расстегнул воротник, а потом и пуговицы на жилете и рубахе. Подставил грудь гуляющему по площади ветру. Подумаешь, холод — для какого-нибудь нищего, кому негде согреться, может, и холод, а для него — желанная прохлада. В зале продолжаются танцы; музыкальные фразы кое-как умудряются втискиваться в промежутки в дружном, сравнительно ритмичном топоте. Мелодия знакомая; он даже попытался ее высвистать, но сразу бросил — никак не удавалось попасть в тональность. Он уже прилично пьян, но место в желудке пока еще есть. Вот и доказательство — допил прихваченный с собой кубок до последней капли. Площадь пуста, в морозном небе, в прогалах между тяжелыми тучами сияют далекие звезды.

— Привет, друзья, — сказал Туссе и пошатнулся: с задранной к небу головой равновесие соблюсти нелегко. Сел на ступеньку. Хотел было поправить сползший набок парик, но тот свалился. Туссе захохотал.

В надежде на чаевые подбежали какие-то бродяги. Он полез было в карман за кошельком, но насторожился — слишком уж тяжела и уверенна рука у этого негодяя.

Их, оказывается, двое. Он перевел взгляд с одного на другого и доверительно сообщил:

— Что-то такое было и раньше.

Тот, что побольше, ухватил его под локоть и повел вниз по ступенькам, не оставляя ни малейшей надежды освободиться от мертвой хватки. Туссе перевел взгляд с одного на другого. Где-то он уже видел эту парочку.

Он покачал головой:

— Разыгрываете, что ли? Подсыпали в вино какую-то дрянь?

Обогнули Биржу и остановились у каменной ограды Большой церкви. Туссе обнаружил у себя под носом деревянный кулак и впервые испугался.

— Да, ты прав, мы виделись и раньше. — Голос здоровенного пальта груб и скрипуч, как рашпиль. — Два года назад. Но, благодаренье Богу, вашу шайку найти нетрудно. Пропустить бал в Бирже — с вами, мерзавцами, такого не бывает.

Туссе обвинительным жестом указал на Эмиля:

— А ты-то что здесь делаешь? Ты же концы откинул давным-давно! Точно… шампанского перебрал. Faux pas[26], черт меня задери.

— Знакомьтесь! — прорычал грубиян. — Эмиль Винге.

Туссе коротко кивнул и начал непослушными пальцами застегивать пуговицы — жар контрданса выветрился, и ему стало холодно.

— Младший, значит. Ну-ну… А… помню. Еще по Упсале. Вечный студент. Но до чего ж похож!.. Ладно, говорите, чего надо.

Голос Винге до мурашек похож на голос покойного брата, разве что не такой хриплый.

— У нас есть предложение, от которого ты вряд ли сможешь отказаться.

— Ох! Позвольте усомниться.

— Нет, сможешь, конечно. Вопрос о твоей жизни, кому ж его решать, как не тебе.

— Что-что? — Опьянение неохотно покидало сознание, но смысл последней фразы дошел до него полностью, и это придало ему уверенности. — Так вы угрожаете? Мне? В субботний вечер на балу? Что ж вы, болваны, думаете, за меня заступиться некому? Да вас отмутузят, как бешеных псов, только пальцем щелкнуть.

И в самом деле сделал попытку щелкнуть, но ничего не получилось. Хотел уйти, но деревянный кулак ткнул его в грудь так, что он ударился затылком о грубую штукатурку ограды.

— Заткнись и слушай, если жизнь дорога! — рявкнул однорукий пальт.

Эмиль Винге подошел поближе и понизил голос:

— Ты помнишь Магдалену Руденшёльд на эшафоте? Прошлой осенью? Может, не забыл, что ее временно поместили в Прядильный дом, пока подыскивали местечко поприличнее? Ей удалось оттуда переправить документ — полный список заговорщиков Армфельта, готовых взяться за оружие и свергнуть регентство. Сейчас они разрознены. Заговор и называется заговором, потому что готовится в тайне. А эти умудрились вербовать союзников под таким секретом, что они и сами друг друга не знают. Список считался утерянным — до сегодняшнего дня. Теперь он у нас.

— А мне-то что за дело? Мне плевать на политику. Могу поссать на могилу Густава, а если при этом забрызгаю камзольчик Ройтерхольма, тоже не огорчусь.

— Может быть, может быть… Но ты достаточно хитер, Туссе. Ты легко сообразишь, что произойдет, если этот список попадет в руки властей. Особенно сейчас, когда вроде бы пытались подстрелить герцога в дворцовом парке в Дроттнигхольме.

— Им не позавидуешь. Тем, кто в списке. Руденшёльдша избежала публичной порки только потому, что у нее титьки тугие и симпатичная дырочка между ног. Игручая, говорят. Те, кто пробовал. С мужика бы шкуру сняли и отправили в Хаммарбю. А других для устрашения колесовали. Анкарстрём утешился бы в своем аду — дескать, другим еще хуже.

— Список длинный, Туссе. Но неполный… есть свободное место и для твоей фамилии. И еще кое-кого можем уместить.

Даже в более чем скупом свете фонаря было заметно, как кровь отлила от лица Йиллиса Туссе. Он шевелил губами, пытаясь что-то сказать, но не мог выдавить. Ему померещились раскаленные клещи, хруст ломаемых костей. Ноги подломились, он упал на колени. Попытался удержать рвоту и не сумел.

— Что я должен сделать?

Винге, не дожидаясь, пока Туссе придет в себя, присел рядом на корточки.

— Эвмениды, ваше так называемое братство… ты же входишь в самое ядро, не так ли? Один из тех, кто голосует и принимает решения?

— «Вакханки»… мы все более склоняемся к этому названию.

— Не имеет значения. Отвечай на вопрос.

— Можно и так сказать — ядро. Ближний круг.

— Высший совет, — подсказал Винге.

— Вот именно, — с пьяной гордостью подтвердил Туссе. — Высший совет. Но даже братья далеко не все знают, кто в него входит.

— Вот и узнай.

— Как?

— Было бы это просто, мы бы не топтались здесь в твоей блевотине! — зарычал Кардель. — Иди и узнай, не то…

Винге предупредительно поднял руку:

— Не горячитесь, Жан Мишель. Ансельм Болин. Не так ли? Уж если кто-то и знает всех поименно, так это он. Он же секретарь ордена. Вот и иди к нему. Кардель тебя проводит. И подождет за дверьми… — добавил он вроде бы безразлично.

Туссе что-то промычал. Кардель и Винге вопросительно глянули друг на друга — ни тот, ни другой не поняли ни слова. Кардель покрутил головой — судороги в шее все еще давали знать.

— Я слышал, они Анкарстрёму еще до плахи отрезали член. И тыкали в морду, пока башку не отрубили.

Туссе опять не смог сдержать рвотный порыв, но рвать уже было нечем.

26

Йиллис Туссе занес кулак, но постучать в дверь Болина в Вилочном переулке решился не сразу. Вертеть головой по заведенному обычаю ни к чему, он и так знал: за ним наблюдают. Вон он, притаился за погашенным фонарем. Однорукое чудище. Винные пары выветрились, их быстро вытеснил холод. Замерз так, что начал трясти озноб. Опустил руку, похлопал себя по груди, по плечам — и наконец постучал. На третьем этаже зажглось окно. Не прошло и пары минут, как он услышал стоны ступенек, медленные и протяжные, словно не Болин, а лестница жаловалась на изжеванные подагрой суставы хозяина.

Дверь открылась. На пороге стоял сам хозяин и смотрел на ночного гостя с раздраженным удивлением.

— Туссе? Ты спятил? Время за полночь.

— Надо поговорить. Впусти-ка меня, Ансельм.

Болин поджал губы — ему заметно не понравился фамильярный тон. Наклонился и принюхался.

— Ты пьян.

Туссе вздохнул:

— Был. Раньше было лучше. То есть… когда был пьян. Лучше было.

Замолчал и несколько раз переступил с ноги на ногу.

Болин вздохнул и отошел в сторону.

— Заходи… все равно сна нет. Возраст — лучший сторож.

Болин, опираясь то на трость, то на перила, начал подниматься по лестнице. Туссе, искусственно умеряя шаг, следовал за ним.

В кабинете Болина в большом серебряном канделябре зажжена только одна свеча. Откуда ни возьмись, появился слуга. Заспанный, подол рубахи не заправлен — видно, вскочил на шум и помчался услужить хозяину. Торопливо зажег остальные свечи в многочисленных рожках канделябра. Кабинет залился светом.

— Йиллис… Кофе?

— Только если ты сам.

Болин кивнул слуге и осторожно опустился в потертое и заметно продавленное кожаное кресло. Тщательно набил трубку. Туссе, стараясь двигаться неторопливо и с достоинством, поднес ему зажженную от свечи лучину. Ни тот, ни другой не произнесли ни слова.

Через несколько минут появился слуга с медным кофейником на подносе. Чашки такого тонкого, такого белоснежного фарфора, что светятся словно сами по себе. На отдельном блюде политые шоколадом кексы.

Туссе в тысячный раз присмотрелся к витринам на стенах — сотни пришпиленных серебряными булавками бабочек. Некоторые из витрин почему-то открыты, несколько атласных подушечек лежат отдельно. В колеблющемся свете от канделябра кажется, что распростертые крылья бабочек слегка подрагивают — вот-вот взлетят.

— А куда собрались бабочки? — Туссе принял из рук Болина чашечку с кофе. — В Африку?

Болин пожал плечами:

— Забавно, Туссе… — Он отхлебнул кофе и на секунду прикрыл глаза. — Как только мне кажется, что я достиг совершенства в классификации, тут же выявляется несоответствие. Позавчера пришло в голову — парусники не там. Их место рядом с нимфолидами, у них же почти одинаковое строение жилок. Всю ночь перекладывал подушечки. А посмотрел при дневном свете — ужас. Каждая сама по себе прекрасна, к жилкам никаких претензий — и в самом деле почти одинаковые, но сочетание цветов кричащее и нелепое. Начал возвращать все на свои места… Завтра, надеюсь, закончу.

Болин глубоко затянулся, выпустил облако дыма. Запрокинув голову и полузакрыв глаза, проследил, как оно медленно, распадаясь на витиеватые фигуры, поднимается к потолку.

— Посмотри, — показал пальцем на расплывающуюся восьмерку, — символ бесконечности. Странно, не правда ли? Любому ясно, что конечность этого символа — вопрос нескольких секунд. Но между символом и реальностью необозримая пропасть…

Он покачал головой.

— Дело касается Тихо Сетона, не так ли? — произнес он с полузакрытыми глазами.

— А он все еще у тебя?

— Он мой гость. Пока. У него свои апартаменты. А дверь, которая отделяет их от меня, я запираю на засов. Повода для волнений нет.

— Я насчет нового названия братства… что-то мне в нем не по душе.

— Оно же не противоречит твоему пристрастию к греческим трагедиям?[27]

— Что-о? Не понял…

— Ну и хорошо. Неважно. Пошутил.

Болин устало закрыл глаза. Туссе воспользовался случаем и оглядел комнату. Вот она. Красивая папка тисненой кожи. В последний раз он видел ее в руках у Болина, когда тот проверял приглашенных на представление в «Несравненном». Вновь прибывающие шептали ему на ухо имя, он кивал и делал пометки в журнале.

— Не понимаю причин, почему ты придаешь такое значение вполне банальной истории. Мы же все равно меняем название братства с определенными интервалами. Если говорить о традициях, это и есть традиция. Так и с маскарадом Сетона. Кому-то из образованных братьев пришло в голову сходство с судьбой Пенфея, попавшего в руки поклонниц Диониса. Оттуда и название. С самим Сетоном оно не связано никак. Так что если ты считаешь, что…

— И все же…

— Вот именно: и все же! Все же скажи мне: что тебе в нем так не по душе?

— Он не из наших.

Туссе подлил хозяину кофе.

— Ты его не понимаешь, — задумчиво произнес Болин, отхлебнув кофе. — Я тебя не виню. Так устроена природа: мы не можем доверять тому, кого не понимаем.

— А ты, Ансельм? Ты его понимаешь?

— Хотел бы так думать. Мне известно его происхождение, известно кое-что о его юности… и, как мне кажется, мотивы его мне понятны. Большинство из нас ищут в жизни наслаждений, но не Тихо. Тихо притягивает смерть. Все, что он говорит, чтобы заслужить наше расположение, — все вычитано во французских книгах. А их авторы имели довольно слабое представление о действительности… Но это долгая история. В чем-то ты прав. Он не один из нас, что да, то да. Но во многих пунктах наши интересы пересекаются. Quod erat demonstrandum[28].

Болин допил вторую чашку, посмотрел на оставшуюся на дне гущу. Поморщился и с неожиданной резкостью нагнулся вперед, словно бы собрался сказать нечто секретное. Даже принял выражение, которое, как он посчитал, должно внушать наивысшее доверие.

— Представь себе Тихо как некое экзотическое животное. Пестрая змея без ядовитых зубов. Раскрашенный уж. Или мартышка в шляпе. Забавно, можно понять — хотя и не без усилий. Развлечение своего рода, вряд ли, впрочем, уместное в дорогих покоях. Вот он и старается маскироваться. Не без успеха… Но когда такая диковина растет слишком быстро, любопытство уступает место настороженности. Все понимают: в один прекрасный день суть может проявиться. Не так уж редко подобные создания кусают руку дающего… и тогда выход один: отправить его туда, откуда он прибыл. В джунгли… Всему свое время. Но он не опасен.

Туссе сжал бедра — кофе начал оказывать свое известное, но из-за запрета уже забытое многими мочегонное действие. Подавил стон и подлил Болину кофе в третий раз, проклиная подагру. Наверняка из-за этой загадочной болезни мочевой пузырь старика приобрел такую сверхчеловеческую растяжимость. А может, он вообще никогда не мочится? Поднял кофейник повыше — всем известно, как действует звук льющейся струи.

Наконец-то! Молитвы услышаны.

— Извини, Туссе… сейчас вернусь. Природа требует поделиться.

Болин встал и захромал к выходу. Туссе, еле сдерживаясь, дождался, пока за стариком закроется дверь, бросился к столу и начал лихорадочно листать заветную папку. Дрожащими руками переворачивал листок за листком, пока не нашел то, что нужно. Вдруг пришло в голову — а что, если открыть окно и сбросить весь бювар? Какая глупость… Вырвал нужную страницу и сунул за отворот жилета.

27

Почудилось или на самом деле? Что-то в воздухе. Что-то знакомое, а определить невозможно. Скорее всего, он сам себя взвинчивает. Если долго ждешь в темноте, начинает чудиться черт-те что. Сон разума рождает чудовищ, говорил Сесил. Город понемногу стихает. Пьяницы, покачиваясь, покидают кабаки. А вот и голубой мундир — торопится обойти побольше забегаловок, собрать непременную дань. Кое-где окна еще светятся. Морозные узоры на стеклах выведены будто по лекалу — никакой наукой не объяснишь. Без участия Создателя точно не обошлось. Трактиры превращаются в ночлежки. Бездомные ложатся на пол и жмутся друг к другу; и здесь наука тоже уступает природе, проявляющей необычную снисходительность: тепла, выделяемого стиснутыми телами, гораздо больше, чем сумма слагаемых.

Внизу в переулке хлопнула дверь. Голоса, потом гулкие шаги. Йиллис Туссе, больше некому. Кардель выждал еще несколько мгновений, выглянул из-за угла, убедился, что это и в самом деле Туссе, и пошел навстречу. Тот еще на ходу полез за жилет и поспешил передать Карделю слегка помятый лист, будто бумажка эта жгла ему пальцы.

— Вот. И. Оставь. Меня. В покое. Даешь. Слово? — прозвучало отрывисто, как стаккато в музыке, — на Туссе внезапно напала икота.

Кардель молча кивнул, и Туссе, ни минуты не медля, свернул к Бирже.

«Ну и чертова ночь, — проворчал он про себя. — Но хоть не икаю уже. Бал, надеюсь, не кончился. Успею выпить, а к утру, глядишь, и забуду всю эту историю».

Кардель поднялся еще немного по крутому переулку. Скоро направо — и почти дома, в Скорняжном. Но внезапно остановился. Время уже позднее. Те немногие фонари, что фонарщики соблаговолили зажечь, уже исчерпали запас масла. Но один на углу Большой Восточной еще горит, и он неосознанно, как мотылек, пошел к нему. Приложил лист к груди и единственной рукой расправил, как мог. Пришлось подождать — глаза не сразу различили заковыристый почерк в свете фонаря. Даже для привычного к чтению человека задача непростая. Фонарь — всего-то цинковое ведро с дыркой на боку, подвешенное на кронштейне с крючком. И дырка маленькая, иначе пламя погаснет при первом же порыве ветра. А так горит, но качается, и приходится все время искать место, куда упадет свет. Кардель и так-то читает медленно, а тут еще эти красивые завитушки — поди догадайся, к какой именно букве они присобачены.

Читает фамилию за фамилией, опускает бумагу, передвигается, ловя световое пятнышко, снова читает — от начала и до конца, и еще раз, и еще.

Кое-как сложил лист, оперся деревянным кулаком о выбеленную инеем кладку. Кулак соскользнул, он повторил попытку и внезапно почувствовал такую слабость в ногах, что вынужден был сесть прямо на мощеную мостовую. Сидел довольно долго, закрыв глаза и раскачиваясь из стороны в сторону. Со звонницы Немецкой церкви выкрикнули время. Внезапно щеки коснулась чья-то ледяная рука. Он вздрогнул и открыл глаза. Никакая не рука — с вечера бродившие снеговые тучи в конце концов освободились от тяготившего их бремени. Пошел густой сухой снег. Уже через минуту все побелело. Крупные снежинки беззвучно падали на тротуары, мостовые, крыши домов, терпеливо накидывая на Город между мостами покойницкий саван.

Кардель ухватился за стену и встал. Отряхнул снег и пошел назад, оставляя на белом свежевыпавшем снегу темные следы солдатских сапог. Он шел тем же маршрутом, что недавно проделал Йиллис Туссе.

28

Эмиль Винге переходит из одной канцелярской лавки в другую, замотав шарфом лицо, — старается, чтобы не узнали. Впрочем, другие поступают так же, правда, из других соображений: мороз усилился, приходится то и дело прочищать нос. Он мало чем отличается от остальных, и это хорошо: не запомнят.

Надо выбрать нужную бумагу. Постепенно открывается ранее скрытый от него целый мир. Первым делом — цвет. Он никогда не обращал внимания; самого слова «бумага» было достаточно. Бумага — значит белая. Но какое там! Оказывается, у бумаги сотни оттенков, от коричневатого и желтого до цвета слоновой кости, от серого до сливочно-белого. Несколько раз казалось: вот, наконец-то нашел! — но быстро понимал: это вовсе не природный цвет, а рефлекс от выпавшего за окнами снега.

И не только в цвете дело. Толщина — она у всех разная. Вот бумага тонкая, почти прозрачная, а рядом толстая, оставляющая на сгибах безобразные морщины. И еще одно, о чем он вообще никогда не задумывался: рисунок! Оказывается, если рассматривать лист под углом к свету, орнамент отличается. Не поленился выяснить, от чего это зависит: от ячеи сетки, которой зачерпывают перемолотую бумажную массу. И неизбежные посторонние включения. Иногда случайные — нити хлопка, льна, пеньки, а иногда, и нередко, намеренно запрессованные лепестки цветов для придания элегантности и даже, возможно, аромата, чтобы угодить особо чутким к эпистолярной изысканности носам светским дам.

Надо оторвать уголок. При этом надеть перчатки, не запачкать лист грязными пальцами больше, чем нужно. Хотя… надо подумать. Список лежал за пазухой у Анны Стины, потом в кармане у Петтерссона во время дуэли с Карделем. Он долго вглядывается в лист, как опытный торговец живописью вглядывается в полотно, желая определить его подлинность и подмечая мельчайшие настораживающие детали.

Постепенно Винге осознал: совершенство недостижимо. Слишком много требований, все удовлетворить невозможно. Впрочем, таков закон жизни. И скорее всего, он переоценивает проницательность врага.

Бумага выбрана. Теперь очередь за чернилами.

У Слюссена мальчишки устроили состязание: кому удастся пробежать по только что вставшему льду, не замочив башмаков. По их следам, как кровь из раны, проступает темная балтийская вода. Снега нападало много, убрать не успели. Улицы и переулки превратились в сугробы, прохожие цепочкой пробираются по наскоро протоптанным тропинкам. При встрече приходится отступать в глубокий, набивающийся в башмаки снег — либо самому столкнуть, кто послабее. У Эмиля при его весе шансов немного, и он уже достаточно хорошо знает законы Города между мостами: прав тот, кто сильнее. Каждый раз, топчась и похлопывая себя по плечам, чтобы окончательно не замерзнуть, надо ждать, пока тропа освободится.

Кардель показал ему новое жилище. Он снял для Винге комнату у вдовы Грю и ее дочери Лотты на Сёдермальме, подальше от сетей Болина. Комнатка крошечная, даже вытянуться во весь рост невозможно, но ему хватает.

— По крайней мере, ноги вы здесь не протянете, — без улыбки пошутил Кардель.

Главное — удалось пристроить под окном широкую струганую доску, получился практичный письменный стол.

Вдова приняла его более чем радушно. Она из тех женщин, из которых получаются идеальные сестры милосердия. Винге смутно догадывался, что его худоба и бледность пробуждают в ней материнский инстинкт, особенно заметный теперь, когда собственная дочь выросла — вот-вот съедет и начнет собственную жизнь. Оставляет ему лучшие куски, внимательно следит, чтобы съел и суп, и кашу до последней ложки. В качестве квартирной платы вполне удовлетворена уроками чтения и письма, что он дает дочери. Лотта очень старается, а он оказался куда лучшим педагогом, чем полагал сам.

Разум, который олицетворял для него Сесил, молчит. Голос брата исчез, как его и не было, а вместе с ним исчезли сомнения и тревоги. Дверь в библиотеку, полную цитат и нравственных максим, захлопнулась, но Эмиль не ощущает потерю. Он распрощался с неумолимой логикой, с хитростью и расчетом, с тактикой и стратегией. Все нужные мысли додуманы, все решения приняты. Осталось только воплотить их в жизнь. Он уже не останавливается на развилках между необходимостью и моралью, на которых нет и не может быть указателей. Впрочем, один есть — невидимый и властный. Чувство справедливости. Истинная нравственность и предложенный Кантом дистиллят нравственности — вовсе не одно и то же.

Надо дождаться, пока отойдут занемевшие на морозе руки — и можно начинать. Искусство оказалось куда сложнее, чем он предполагал, — требует идеального послушания пальцев. Процесс отогревания довольно долгий: пальцы упрямо остаются белыми, как их не три, как ни суй под мышки.

Наконец кончики пальцев порозовели. На всякий случай приложил к губам — достаточно ли теплые.

Можно начинать. Ногтем проверил нож — остер ли — и начал осторожно чинить перо, каждый раз поднося раздвоенный кончик к буквам на листе — не перестараться бы. Буквы должны быть не толще, но и не тоньше, чем в оригинале. Благоразумно купил несколько листов дешевой бумаги. Для упражнений. А именно такой, на которой выводила изящные буковки тонкая рука Магдалены Руденшёльд, он вначале купил только один лист. Потом подумал и купил второй. Мало ли что, случайная клякса, описка — и снова бежать в лавку. Но какой почерк! Видно, домашний учитель не зря получал деньги. Напиши она любовное письмо — разве можно устоять перед таким почерком? И какой контраст с каракулями Туссе… Кардель сказал, что тот переписал список Болина.

Эмиль начал переписывать имена. Сначала подлинные, из тюремного списка, потом те, что значились в списке Ансельма Болина. Медленно, по одному штриху, потом по букве, потом все быстрее и быстрее, пока не научился копировать почерк Магдалены Руденшёльд почти безукоризненно.

Уже в два часа начало смеркаться, пришлось зажечь сальную свечу. Выбрал самую большую — предстояло много часов работы. Но и ее не хватило — Винге просидел почти до утра. Далеко за полночь решился и положил перед собой первый лист дорогой, с затейливым тиснением почтовой бумаги. Написал первую фамилию, всмотрелся, сравнил с подлинником и одобрительно кивнул. Осколки, из которых предстояло возродить сосуд, плотно и без зазора вставали на место. К утру список был готов. Почти одновременно догорела последняя, третья свеча. К потолку потянулась извилистая струйка дыма — будто свеча и в самом деле испустила дух. Винге поплевал на пальцы и пригасил тлеющий фитиль.

Лег, не раздеваясь, на короткую лежанку и тут же уснул под аккомпанемент храпа вдовы за стеной.

Утро он посвятил тому, чтобы состарить письмо. Края за истекшие месяцы замахрились, его наверняка много раз разворачивали и складывали, кое-где должны быть следы грязи. Осмотрел еще раз, стараясь быть как можно более придирчивым. Оделся как можно теплее и вышел на мороз. Кофейни по-прежнему не только закрыты, но и заколочены. Встреча с Карделем назначена в Большой церкви. Многие явились сюда вовсе не потому, что не могут начать день без утренней молитвы, а чтобы укрыться от пронизывающего ледяного ветра. Кое-кто зашел вздремнуть. Сторожа внимательно приглядывают за прихожанами, иной раз и тумака дают тем, кто прикладывается к бутылке или мешает утренней службе плебейским храпом. Репетирует хор мальчиков. Негромко, с перерывами, но даже на пробу пропетая фраза или аккорд отдается в сводах церкви такой небесной гармонией, что и спящие открывают глаза и улыбаются.

Они нашли укрытие за колонной, там, где Санкт-Йоран вздыбил своего коня над изготовившимся к прыжку драконом. Эмиль протянул результат ночного труда — он всю дорогу придерживал листок рукой под жилетом — мало ли что: случайный порыв ветра или особо искусный карманный вор.

— Кардель… Анна Стина же знает, куда ей идти? Наша судьба в ее руках. Надеюсь, вы хорошо объяснили ей, что она должна сказать охране, чтобы ее пропустили к Эдману.

— Не волнуйтесь, Эмиль.

— А она справится? Сможет ли объяснить, где она пряталась с этим письмом? Почему не явилась раньше?

— Девушка прошла в своей жизни через такое… нам с вами и не снилось, Винге. По сравнению с ее судьбой вопросы Эдмана — плюнуть и растереть. Что бы он там ни спрашивал.

— Эдман… про него можно много чего сказать, но в решительности ему не откажешь. Если все пойдет, как мы задумали… думаю, и часа не пройдет. Мы должны быть около дома Болина, когда явится стража. Болина уведут, а мы должны взять Сетона врасплох, до того как он почует неладное и улизнет. Все доказательства собраны. Газеты предупреждены. В управлении… нет ничего такого, что не может произойти в управлении, возможно все, но Магнус Ульхольм достаточно хитер, чтобы не упустить такую историю. Если и пожелает — скрыть не удастся. У него просто не будет альтернативы. Так почему бы ему не приписать себе заслугу поимки злодея и не отправить его на виселицу?

Эмиль прикусил ноготь, равномерно покивал, проверяя еще раз все возможные варианты и собственные выводы, и поднял глаза на святого в доспехах, готового обрушить смертельный удар на поверженное чудовище.

— Завтра, Жан Мишель. Завтра.

29

Кардель проснулся среди ночи. Теплое тело под рукой — и далекое, но почему-то не показавшееся странным воспоминание. Ядро заряжено, рука на теплом стволе, ожидание, когда опускающаяся и поднимающаяся волна приведет орудие в нужную точку, и только тогда поднести зажженный фитиль. И главное, чтобы никого из его орудийного расчета не прибил свирепый откат. Команда — всем отойти, и он остается наедине с чудовищной силой, уже помимо его воли решающей, кому жить, кому умереть… и вот он, горящий фитиль, символизирующий неизбежность смерти.

Картина представилась настолько ясно, что рука покрылась гусиной кожей. И сон не идет — вроде бы набрасывает время от времени туманную пелену, но Кардель даже не знает, закрывает он глаза в эти короткие мгновения или так и лежит с открытыми. Собственно, в каморке так темно, что и разницы большой нет.

Он ждет. Слышит ее движения, осторожное шуршание сброшенного одеяла. Едва проступающая сквозь мрак смутная белизна спины, бедер, тонкий серебристый прочерк поднятой и тут же опущенной руки. Кардель затаил дыхание в глупой попытке приказать времени дать ему возможность запечатлеть эту красоту в памяти, как застывший в толще мутного стекла прозрачный пузырек воздуха.

Она сидит на краю его откидной койки. Движения медленные и осторожные — боится его разбудить. Тихо шарит по полу в поисках рубахи. Хорошо бы она исчезла, эта рубаха… но нет, нашла, выпрямилась и тихо натянула через голову. Потом настала очередь юбки. Пошла за пальто — шаги настолько легкие, что даже доски пола не решились скрипнуть.

— Микель?

И ждет ответа. Откуда ей знать, что он не спит?

— Откуда ты знаешь, что я не сплю?

— Дышать перестал.

— Вот оно что… надо было дышать.

— Не надо. Последняя ночь.

— Знаю.

— Тогда прощай.

— Прощай, Анна… Береги себя, — торопливо произнес он, и от банальности этих слов на обожженные веки навернулись слезы.

И она ушла. А Кардель долго лежал неподвижно. Наверное, несколько часов, пока рассвет не начал понемногу добавлять молока в кофейный мрак ночи.

30

Они ждут в переулке, спрятавшись за опрокинутыми на бок дровнями. Отсюда прекрасно видна дверь дома Болина — снег прекратился. Зато усилился налетевший с моря ветер: прихотливо гуляет между домами, все время меняет направление и бросает в лицо пригоршни сухого снега с крыш. Очень холодно. Винге и Кардель поначалу стояли порознь, потом все ближе, а в конце концов чуть не прижались друг к другу, делясь остатками тепла. Винге притопывает, пританцовывает. Кардель стоит неподвижно и мрачно, как скала. Уже в третий или четвертый раз Винге безуспешно пытается высечь искру, поджечь отсыревший трут и раскурить свою трубку.

— Вы меня спрашивали, Жан Мишель. Не так ли? Интересовались, что я буду делать, когда вся эта история останется позади… Мне кажется, теперь я знаю.

— Вот как?

— Когда я встретился с невесткой, бывшей женой брата, мне показалось, что я увидел призрак жизни, которой мог бы жить Сесил. Никогда раньше не приходило в голову… А тут показалось: вдруг и мне доступна такая жизнь? Может, и я могу стать нормальным человеком? Может, и я достоин любви? И знаете, даже не показалось… во всяком случае, теперь не вижу никаких помех, кроме собственной трусости.

— Если кто-то при мне назовет вас трусом… — начал было Кардель, но Винге остановил его и сделал шаг в сторону.

— Смотрите! Это они.

Четверо. Все в голубых полицейских мундирах и шляпах с плюмажами, на которые кое-где налип снег. Идут в ногу, поглядывая на старшего, руки на эфесах сабель. У крыльца Болина остановились. По ступенькам поднялся только один и, помедлив, постучал. Невидимая рука отворила дверь, и полицейские прошли в дом, сначала старший, а за ним и остальные, не забывая стряхнуть снег с отворотов ботфортов.

Эмиль достал из кармана Бьюрлинг Сесила.

— Точно в срок. Пока все идет по плану.

Снова пошел снег. Так и не стихший ветер тут же закрутил метель. Они, не отрываясь, смотрят на дверь, прикрывая глаза растопыренными пальцами. Винге время от времени поглядывает на часы. Через четверть часа на улицу вышли те же полицейские. Но еще раньше появились двое. Один из них, в просторной волчьей шубе, сильно хромает, то и дело останавливаясь и опираясь на трость.

— А кто второй? — заволновался Эмиль. — Кто второй? В наручниках?

Кардель положил руку ему на плечо.

— Эмиль… другого выхода не было.

— Не понимаю.

— Вы сами меня вынудили.

— Жан Мишель… что происходит?

— Битва, в которой мы, глядишь, и победим.

— Объяснитесь же, Кардель!

— Туссе вырвал лист из матрикула Болина. Список… посвященных, так сказать, главного совета эвменидов. Я его прочитал. Ваш план, Эмиль, безукоризнен, но если бы вы видели этот список… вообразите зайца: принес в волчью стаю полусъеденного родственника и требует справедливости. Оспаривает, так сказать, право сильного. Все, что вы получили бы в благодарность за ваш труд — нож в живот и пропуск в Кошачье море в набитых камнями сапогах. И стояли бы там на дне, пока одни позвоночки не останутся. У нас всегда было мало шансов, только мы даже не думали, насколько мало. Даже вы, с вашей-то проницательностью.

— Сам Эдман? Луде? Герцог-регент? Моде́?

Ройтерхольм?

Кардель горестно вздохнул и покачал головой:

— Из той же породы. Лучше вам не знать.

Винге уставился на Карделя широко открытыми глазами, словно не замечая летящего в глаза снега, и вывел:

— Значит, вы заключили с Болином сделку… Вы дали мне не тот список. Вовсе не Туссе переписал список, а вы. Отвратительный почерк — ваш, а не Туссе… Но Жан Мишель! — воскликнул он с отчаянием. — Мы же потеряли последний козырь!

— Ну нет. Я выбрал пару имен из списка Болина и намекнул: видел, мол, эти имена в письме Руденшёльдихи. Имена-то я выбрал наугад… стоял и думал: а вдруг они Болину не так уж и важны, чтобы согласиться на мои условия?

— А он понял, что вы его шантажируете…

— Нет. Я же весь список предъявил Болину. Насовал туда имен из газет, а некоторые сам придумал.

— И что вы на этом выиграли?

— Жизнь за жизнь. Прежде всего, вашу жизнь, Эмиль. И вы сами меня вынудили. Вы спасли мою жизнь, я спасаю вашу.

— Как это?

— Я говорил с Блумом. Попросил расспросить кое-кого. Я знаю, по какой причине протухший Петтер Петтерссон валяется на дне Рыцарского залива. Вы пошли к Круку и привели его в Прядильный дом — пусть сам посмотрит на подвиги Петтерссона. Отставка Петтерссона — ваша работа. Вы же меня оттуда и увели. Друзьями мы никогда не станем — это же вы сказали, не так ли? Как я мог поступить иначе?

Подошедший Болин издевательски приложил руку к козырьку меховой фуражки. Полицейский властно положил руку на плечо Винге.

— Куда они меня ведут?

Кардель скинул руку полицейского, обхватил Винге за шею, прижал к себе и зашептал в ухо:

— В скорбный дом, Эмиль. Слушайте меня: у вас опыт есть. Вы уже один раз сбежали из подобного учреждения. И повторите, когда придет время, но главное — чтобы они не смотрели на вас, как на угрозу. Кто будет слушать бред сумасшедшего про какой-то заговор? Забудьте все, что было. Дайте осам вернуться в гнездо. Вы справитесь, Эмиль Винге. Уж кто-кто, а вы-то справитесь. И мне будет спокойнее.

Кардель прижал Винге к себе. Тот открыл было рот, хотел что-то сказать, но так и не сказал, только наклонил голову под хоть и единственной, но тяжелой рукой пальта.

Ансельм Болин нетерпеливо откашлялся.

— Разумеется, взаимная нежность господ не может не радовать сердце. Но, как вы и сами заметили, погода не располагает к терпению, к тому же у меня есть важные дела.

Кардель, не поворачиваясь к Болину, протянул ему список. Тот потянулся было взять бумагу, но Кардель отдернул руку. Болин кивнул полицейскому, и тот подтолкнул пленника в наручниках к Карделю.

— Как и договаривались.

Болин тут же начал просматривать список, время от времени качая головой и одобрительно похохатывая. Порвал пополам, сложил и порвал еще раз и еще. Повернулся к полицейским:

— Риксдалер каждому. Рот не открывать, пока не проглотите.

И у кого повернется язык ответить отказом? Болин свернул обрывки в комочки и поочередно сунул в услужливо распахнутые полицейские рты.

— Вот и все. Занавес закрывается. Приятно было повидаться, господа.

Охранники, не переставая жевать, разделились на пары. Двое взяли Винге под руки и повели в сторону Корабельной набережной. А Кардель достал ременную петлю, полученную одновременно с присвоением звания пальта, набросил на связанные руки Тихо Сетона и затянул онемевшими пальцами единственной руки.

— Пять лет таскал за поясом, — проворчал он. — Но черт бы меня побрал — даже в мыслях не имел пользоваться. Ан нет — пригодилась.

31

Ему выделили отдельную палату. На полу солома, как в кабаке или в конюшне. В углу треснувший глиняный горшок. По мере наполнения его полагается ставить у двери, чтобы получить взамен миску с едой. Чаще всего овсяная каша с салом, успевшим застыть в скользкие комки. По воскресеньям обжигающая нёбо селедка, после которой долго мучает жажда. Окно забито досками, оставлена лишь узкая щелочка на самом верху, не достать. На стенах каракули, выцарапанные или нарисованные красной или коричневой краской. Рисунки и надписи. Кое-какие даже можно прочитать — мечты о возмездии, о правосудии, о плотских радостях, пожелания вечных мук обидчикам. Если судить по углу, под которым в палату заглядывает солнце, окно обращено на запад. Будь у него в палате табуретка, можно было бы заглянуть в щель и наверняка увидеть Город между мостами, Корабельный остров и зубы Корабельной набережной в гигантской челюсти залива. Дни коротки, ночи бесконечны, но в палате вечные сумерки. Даже днем. Изразцовая печка топится снаружи, согреться не удается. По ночам он собирает с пола сено и запихивает между рубахой и пальто. Он уже забыл, что люди вкладывают в понятие тишины; отовсюду гремит симфония безумия. Вой, бессвязные выкрики, бормотание — из коридора, из камер, таких же, как его, но вмещающих по пять-шесть человек, сверху и снизу. Щелястые доски пола и потолка не помеха. Плач, сатанинский хохот, молитвы, удары в стену, звон разбиваемого фаянса. Путей к побегу нет. Его постоянно охраняют, стена толстая, дверь на засове. Выпрыгнуть в окно, даже если удастся разобрать доски, — слишком высоко, шансов нет. Санитарам запрещено с ним разговаривать.

Эмиль понимает: Кардель хотел как лучше. Откуда ему было знать? Винге мог бы рассказать, пока было время, но он никогда не испытывал к напарнику полного доверия. Да и не считал необходимым. Да, разумеется, он бежал из дома Уксеншерны в Упсале, но не благодаря собственной находчивости. Ему помог брат. Там, в переулке, признание было на кончике языка, но он заставил себя молчать. У Карделя были лучшие намерения, он же не сомневался, что Винге сумеет найти способ бежать. Все равно ничего уже нельзя было сделать… У Карделя и так хватает поводов для угрызений совести.

Он сидит в одном из наугад выбранных углов палаты, положив подбородок на поджатые к груди колени, в тысячный раз обдумывает свою судьбу и не может сдержать противоестественного восхищения ее непостижимой симметрией, в равной мере совершенной и жуткой. Не успел он взломать стены внутренней тюрьмы, осознать свою свободу и полноценность — и клетка снова захлопнулась. Он один. Помочь некому. Неужели, чтобы бежать из этой дыры, где он обречен умереть, надо вновь возвести эти стены? А способен ли он на это? И стоит ли сомнительное удовольствие жить такой жертвы?

Он не может найти ответ на этот вопрос. Силлогизм, не предполагающий доступного пониманию вывода.

Время коварно положило палец на весы жизни, и вскоре он потерял счет дням. Безразлично оглядывает предназначенный ему смехотворный осколок огромного мира и осознает в конце концов: один из непрерывно бормочущих голосов — его собственный. Сколько это продолжается, он не знает. На третьи, а может быть, сотые, а может, и тысячные сутки он замечает углом глаза необычное движение, нарушающее привычную неподвижность камеры. Внезапную, доселе не замечаемую игру света в мире застывших теней. Он поворачивает голову, и на глаза его наворачиваются слезы.

— Сесил?

32

Они прошли через мост, пересекли Норрмальм, где мороз вяло и неритмично, как нерадивый ученик, играет на ксилофоне потрескивающих на разные лады бревенчатых срубов. Окна закрыты и трижды проконопачены, чтобы лучше защитить от холода теснящихся у очага обитателей. Болотистые берега до поры до времени скованы льдом, спельбумская мельница неохотно отмахивается от снежных хлопьев. За густой вуалью снега почти ничего не видно, да прохожие и не торопятся поднять глаза на необычную пару. Ничего необычного: помятый, наверняка с похмелья, пальт ведет в каталажку пойманного воришку или сутенера. Единственно, что могло бы вызвать подозрение, — направление. Ну и что? Может, заблудились: метет так, что в двух шагах ничего не видно, а сугробы изменили привычный ландшафт до неузнаваемости.

В Руслагене — ни одного таможенника. Кардель заглянул в окно: как и думал, сидят, скрючившись, у печки. Играют в кости и согревают перегонным органы, недоступные теплу очага. Замерзшие и пьяные, что им за дело до каких-то шальных путников.

Они вошли в лес. Следы за спиной исчезали тут же, будто их стирали ластиком. Остановился и прислушался — а вдруг и в самом деле заплутался, — и тут же услышал певучее журчание родника. Хрустальная вода пробивалась из-под земли с такой силой, что даже оковы льда не могли ее удержать.

Кардель остановился и смахнул снег с упавшего ствола.

— Садись.

Развязал руки, вынул изо рта успевший заледенеть кляп. Сетон растер онемевшие руки, похлопал себя по плечам. Застегнул пуговицы и поднял воротник рубахи — больше ничего на нем не было, видно, вытащили из постели. Подтянул чулки и сел на бревно, скрестив руки на груди.

— И что теперь?

— Посидим немного.

В лесу метель не так заметна, густое переплетение ветвей просеивает и ослабляет заряды снега. Короткий зимний день идет к концу, быстро темнеет — с востока на запад, будто кто-то натягивает на небо толстое одеяло. Сетона начал бить озноб, даже зубы застучали.

— Значит, один остался на арене? Кто бы мог подумать… Но ты даже не представляешь, какое ты мне доставил удовольствие, когда столкнул своего тощего приятеля в ад. Победа, достойная победителя… — Сетон коротко засмеялся. — Но должен признать, инвалид, ты многого достиг. Поначалу я был уверен, что башка у тебя такая же деревянная, как рука. Или даже еще более деревянная, если так можно выразиться.

— Хорошие учителя попались.

— А как с малышкой? Анной Стиной? Сколько я на нее времени потратил… Думаю, и отец так о ней не заботился. Хотя у нее и отца-то не было. Как с ней-то? Я-то не сомневался, что ты даже поприветствуешь жало, которым я ее снабдил, а оказалось, нет… Полагаю, ты просто-напросто свернул ей шею. Или ухватил наконец то, в чем она тебе отказывала.

Кардель достал кисет, сунул в рот щепоть табака, пожевал и выплюнул. Сетон, тщетно пытаясь унять дрожь, обхватил себя руками, время от времени беспокойно поглядывая на сгущающиеся сумерки.

— Извини… Поговорим о другом. О временах? Регентство идет к концу, скоро Швеция получит нового короля.

— Может, будет получше прежнего.

— Ты так думаешь?

Кардель пожал плечами:

— Мальчик на себе испытал, во что обходится война. Кусок металла из грязного ствола — и отец его, промучившись пару недель антоновым огнем, сошел в могилу. Ему еще и четырнадцати не было. Думаю, лучших причин для миролюбия и придумать трудно.

Сетон коротко и невесело засмеялся.

— Сам Жан Жак онемел бы, ознакомившись с твоими взглядами на воспитание. Оказывается, ничто так не подвигает к миролюбию, как коварное убийство отца. Наверняка мальчик испытывает к убийцам горячую благодарность, а о мести даже думать боится. Так, что ли? Что ж… еще раз извини. Я опять зубоскалю. Да… век, как видишь, идет к концу.

— Самое время.

— Думаешь, следующий будет лучше? Настанут хорошие времена?

— Хорошие или плохие, но фору новый век получил. Война, другая война, третья — одна бессмысленнее другой. Уроки должны быть выучены — надеяться больше не на что. Все говорят про новые идеи, новый порядок…

Тихо Сетон расхохотался. Его смех напоминал икоту.

— Да-да, слышали, слышали… Французы воплотили новые идеи — лучше некуда. Божественная красота. А потом? Когда ножи гильотин затупились, когда великий французский народ временно утолил жажду крови? Вот тебе и светлое будущее: один лжец за другим сражаются за благосклонность едва утихомирившегося плебса. И самый хитрый сядет на трон. У королей, хоть и редко, но все же попадаются благородные потомки, и я бы куда охотнее отдал корону им, чем кому-то другому. Тем более вчерашнему рабу. Тому, кто ловчее и подлее всех облапошит так называемый народ, — а заметьте: чем ближе он к этому самому народу, тем подлее. Почему, ты спросишь? Да потому, что знает всю подлую суть массы, он видел, как эти самые массы ликовали, когда их вчерашним обожаемым хозяевам рубили головы. Те самые массы, для которых нет большей радости, чем увидеть кого-то на виселице или на плахе. И что дальше? И этот новый хозяин, бывший раб, раздувается от гордости, дрожжи власти бродят и бродят — и вот мы имеем злобного, подозрительного, самовлюбленного властителя. Все его правление заключается в натравливании плебса на выдуманных врагов, чтобы скрыть собственные преступления.

Сетон опять похлопал себя по плечам.

— Может, так и надо. А может, и не надо. Во всяком случае, цифры в календаре роли не играют. Истина заключается вот в чем: жизнь слишком коротка, никто не успевает чему-то научиться на собственных ошибках. А из чужих страданий мы и подавно не извлекаем никаких уроков. Драконово семя уже в каждом следующем поколении. Ничто не меняется, в лучшем случае остается таким же, как было. Впрочем, я неправ: человечество совершенствуется. Мы изобретаем новое, еще более смертельное оружие, чтобы причинить другому такой вред, о котором вчерашние забияки даже мечтать не могли. Количество загубленных жизней нас не волнует. Мы будем водить хоровод вокруг могил, пока не попадется овраг, достаточно глубокий, чтобы похоронить весь род человеческий.

Сетон вновь засмеялся.

— Ты нуждаешься в подтверждении? Посмотри на нас. Кому дело до того, что я прав, если ты сильнее? Ты меня убьешь.

— Ну нет. Тебя убьет мороз.

— Пальт и в самом деле поумнел. Хотя вряд ли… если ты по-прежнему считаешь, что победил, умным тебя не назовешь. Главные негодяи живут и здравствуют. Как, впрочем, и всегда. Если у тебя довольно силы, можешь делать все что хочешь. Чего стоит все твое богатство, если ты подчиняешься написанным для бедных законам? А что касается врагов… ты видишь во мне главного врага. С таким же успехом ты мог бы назначить во враги морскую волну или падающий снег. Эти мерзавцы мной пожертвовали, потому что могут без меня обойтись, а ты у них на побегушках.

Кардель пожал плечами:

— Хоть что-то. Лучше, чем ничего.

Сетон до этого момента говорил убедительно и с жаром, а сейчас словно очнулся.

— Знаешь… честно говоря, я давно ждал этого момента. Не то чтобы с радостью… скажем так: со смешанными чувствами. Ничто из того, что я сделал или что увидел в жизни, ничему меня не научило. И, наверное, не могло научить. Но наконец-то понял…

Наступило долгое молчание… Сетон потряс головой, вокруг него взвился фонтан снега. И неожиданно засмеялся.

— Смотри-ка… мне уже не холодно.

Вытянул побелевшие руки и пошевелил пальцами, будто играл на клавикордах. Дрожь исчезла. Расстегнул ворот рубахи и посмотрел на Карделя.

— А если твой план провалится? Я жив пока…

Кардель сплюнул табак. Коричневая ранка на снегу мгновенно затянулась падающими хлопьями.

— Подождем малость. Нам торопиться некуда.

Они довольно долго сидели молча. Вдруг Сетон начал вертеть головой, всматриваясь между стволов в уже опустившуюся ночь.

— А отец, он… он так мне и не ответил… там…

Внезапно ветер усилился, поднимая свежую порошу. В воздухе заплясали снежинки.

— Мир гаснет… — медленно произнес Тихо Сетон. — Я смотрю в следующий… но там ничего нет. Темень… мрак.

Он замер со склоненной головой и заплакал. Слезы тут же замерзали, оставляя на панталонах смутно поблескивающие следы.

— Там никого нет… все пусто. Никто за мной не пришел…

Кардель долго сидел, не двигаясь. Дождался, пока рассеется облачко пара у рассеченной щеки, пока перестанет таять снег на посиневших губах. Наклонился поближе и постучал согнутым пальцем по остекленевшему глазу. Сел на прежнее место, устроился поудобнее. Начал было насвистывать старый военный марш, но тут же перестал: плохо слушались сведенные холодом губы. Попытался представить лицо нерожденного ребенка — интересно, сможет ли он когда-нибудь его увидеть? Пусть и в другой жизни. Хорошо бы родился похожим на мать, а не на него.

Неторопливо снял пальто и положил на снег.

Эпилог

Из оттаявшей земли, не обращая внимания на толстый слой сухой хвои и отшелушившейся коры, пробивается новая жизнь. Отовсюду слышится журчание проснувшихся после зимней спячки лесных ручьев.

На полянке вокруг обугленных сучьев полукольцом сложены камни, место, где защищенный от ветра огонь играет в любимую игру углов и промежутков. Лиза-Отшельница сидит на пне, закрыв глаза и подставив лицо долгожданному теплу. Даже глаза недостаточно закрыть, послеполуденное солнце просвечивает веки насквозь — волшебные, не встречающиеся в обычной жизни цвета, которым и названия-то не подберешь.

Шаги… пока еще далеко. Шуршание прошлогодних листьев, еле слышный недовольный хруст мелких сучков под ногами. Прислушалась — она сразу поняла, чьи это шаги. Кто еще может найти почти незаметную тропинку, кто знает, что она ведет именно на эту поляну? Это не тяжелые, целеустремленные шаги мужчины, старающегося наступить на все, что может сломаться под его ногами. Но что-то изменилось. Что-то, чему ей не удается подобрать название. Все ближе и ближе… Доведенное до совершенства, уже не подвластное разуму чувство опасности подсказывает: беги. Но она не двигается с места, не открывает глаз, прислушивается, как шаги замедляются и наступает тишина. Короткая, но кажущаяся мучительно долгой пауза.

— Он мне сказал, ты здесь.

Лиза шумно выдохнула и открыла глаза.

— А мне, чтобы я тебя ждала.

Потрепанная, но чистая одежда, бледное лицо, волосы заплетены в косы. Большой живот, хотя сама Анна Стина нисколько не поправилась. Она такая же — и в то же время другая. Хотя… если бы у Лизы было зеркало, она могла бы сказать то же самое про себя. Нечему удивляться. Прошел целый год, и какой год… Странно было бы, если бы он не оставил следа.

— Ты сказала, двое детей слишком много. — Анна Стина положила руку на пупок. — Даже один ребенок — и то обуза. Но… могу я остаться с тобой на этот раз?

Молчание. Анна Стина выждала немного.

— Этот лес… — тихо сказала она, — он полон памяти. Жуткой памяти. Я не хочу… не хочу, чтобы моя жизнь была навсегда отравлена ею. И твоя тоже. Помоги мне… вместе мы можем забыть все, что было. Это ребенок будет и твоим тоже.

Она опустила голову и покраснела — почему-то застыдилась.

— Но ты должна знать: у меня ничего нет. Все, что на мне, — и больше ничего…

И зажмурилась. Сердце билось, как кузнечный молот, и она не расслышала ответ.

— Лиза… что ты сказала?

— Я сказала, мне нужно придумать новое имя.

Анна Стина открыла глаза и увидела: Лиза плачет. Слезы бегут по щекам, пересекают багровую отметину. Солнце опустилось довольно низко; жарким золотом засветился подлесок, рои мошкары стали похожими на играющие в догонялки привидения. Донесся звон колоколов: сначала Хедвига Элеонора, за ней Юханнес, потом, еле слышно, высокие соборы Города между мостами.

Анна Стина обхватила себя руками, чтобы унять дрожь.

— Уже поздно. Скоро стемнеет. Я не хочу здесь оставаться.

— Ничего. Пойдем по звездам. Небо нынче ясное. Хотя это неважно: найду тропу и с закрытыми глазами.

Лиза перебросила через плечо собранную, всегда готовую к побегу торбу.

Анне Стине внезапно стало очень страшно, и она с удивлением поняла, что почти забыла, что это за чувство — страх. Подгибаются колени, ослабела и сделалась непрочной и мягкой ось, на которой держится вся ее жизнь. Неизвестное будущее нависло, как плохо уложенное кровельное железо, готовое в любой момент прихлопнуть незадачливого путника.

— А дойдем? Дорога трудная. И опасная.

Лиза повернула к ней рассеченное родимым пятном лицо.

— А у нас есть другие? Полегче? И не такие опасные?

И девушки, взявшись за руки, пошли по заросшей тропинке. Солнце село. В небе начали разгораться первые звезды, далекие и равнодушные. Еще несколько шагов — и они затерялись в бесконечной, почерневшей в сумерках зелени леса.

Благодарность автора

Спасибо, Фредрик Бакман, за многолетнюю дружбу, общение, поддержку и наши замечательные разговоры, сыгравшие огромную роль в моем развитии как литератора.

Спасибо, издатель Адам Далин, спасибо, редактор Андреас Лундберг, за конструктивные советы, касающиеся языка и драматургии.

Большое и сердечное спасибо Сергею Штерну, который перевел на русский язык все три романа трилогии. Его внимательное и профессиональное чтение позволило внести коррективы и в шведские издания. И особая благодарность за редактуру последней, третьей, книги — работу, которую он проделал еще до издания ее в Швеции. Его точные и веселые замечания позволили внести в текст множество улучшений и поправок.

Спасибо, Федерико Амброзини, друг и агент, за твою неутомимую работу от моего авторского имени как в Швеции, так и за рубежом.

Спасибо, Мария Гулленхаммар, за умелую и деликатную организацию моих контактов с миром.

Спасибо, Мартин Эдман, за прочтение книги и комментарии.

Спасибо, Стина Джексон, за дружескую поддержку и понимание.

Микель, Сесил, Эмиль и Анна Стина, — я очень подружился с вами за семь лет работы над трилогией. Я закрываю глаза — вы рядом. Со временем вы стали для меня настоящими друзьями, и я чувствую себя виноватым, что поселил вас в жутком мире XVIII века.

Спасибо моей жене, спасибо моим детям за нашу совместную жизнь.

Примечания

1

Дракон в скандинавской мифологии. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Hej då (шв.) — прощайте.

3

Квартал публичных домов.

4

Старинная мера веса: в разных странах от 6 до 8 килограммов.

5

Пороховой заряд.

6

Пролив между Балтийским морем и озером Меларен, из-за перепада высот перегороженный шлюзом.

7

Шведская миля — 10 километров.

8

Сказочное, очень скрытное существо, женщина с коровьим хвостом; персонаж скандинавского фольклора.

9

Обонятельные.

10

Абелькранц Карл Фредрик (1716–1796) — шведский архитектор.

11

Так поступают все (итал.).

12

Либертинист, либертин — в XVII–XVIII веках — сторонник свободной, гедонистической морали.

13

Королева Швеции, мать Густава III (1720–1782).

14

Смысл существования (фр.).

15

Быть, а не казаться (лат.).

16

Лк 10:30.

17

Лк 10:31.

18

Святая святых (лат.).

19

Юхан Фредрик и Элиас Мартин — известные шведские художники XVIII века, авторы множества гравюр с видами Стокгольма.

20

Летний королевский дворец на берегу Балтийского моря, к югу от Стокгольма.

21

Довольно большой павильон в Королевском саду.

22

Киноварь.

23

«Колыбельная сыну», К.-М. Бельман.

24

Скрипач на деревенских праздниках.

25

Длинное белое литургическое одеяние лютеранских пасторов.

26

Ошибка, неверный шаг (фр.).

27

«Эвмениды» — название трагедии Эсхила. «Вакханки» — трагедия Эврипида.

28

Что и требовалось доказать (лат.).

Content

Никлас Натт-о-Даг
1795

Лица, действующие и упоминаемые в романе «1795»

Пролог

Часть первая Охотничьи псы Весна и лето 1795

Охотничьи псы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Часть вторая Маскарад Тихо Сетона Весна и лето 1795

Маскарад Тихо Сетона

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Часть третья Облава Весна и лето 1795

Облава

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть четвертая Отдохни у этого источника Осень и зима 1795

Отдохни у этого источника

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Эпилог

Благодарность автора

Примечания