Дин Кунц

Чужие

© Г. А. Крылов, перевод, 2021

© Издание на русском языке, Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Бобу Таннеру, чей энтузиазм на решающем этапе был важнее, чем он мог себе представить

Часть первая. Смутное время

В беде преданный друг — сильная защита.

Преданный друг — лекарство жизни.

Апокриф

Страшная тьма опустилась на нас, но мы не должны ей сдаваться. Мы поднимем светильники мужества и найдем путь к свету.

Неизвестный деятель французского Сопротивления, 1943

Глава 1

7 ноября — 2 декабря

1

Лагуна-Бич, Калифорния

Доминик Корвейсис уснул под легким шерстяным одеялом на накрахмаленной белой простыне, раскинувшись в одиночестве на своей постели, проснулся же в другом месте — в темноте, в гардеробной, в большом шкафу с куртками и пальто. Он лежал, свернувшись в позе эмбриона. Руки сжались в плотные кулаки. Мышцы рук и шеи ныли от напряжения после дурного сна, впрочем сам сон Доминик уже позабыл.

Он не помнил, как покинул ночью свое удобное лежбище, но не удивился, обнаружив, что проделал немалый путь в темноте. Такое уже случалось с ним пару раз, и совсем недавно.

Сомнамбулизм — обычно его называют лунатизмом — потенциально опасен, и во все времена он завораживал и притягивал людей. Доминик тоже был заворожен им — сразу же после того, как стал его жертвой. Он нашел упоминания о лунатизме в старинных рукописях, датируемых 1000 годом до нашей эры. Древние персы верили, что блуждающее тело сомнамбулы ищет свою душу, которая отделилась от него и витает где-то в ночи. Европейцы мрачного Средневековья предпочитали объяснять сомнамбулизм одержимостью дьяволом или ликантропией — способностью превращаться в волка.

Доминика Корвейсиса лунатизм не очень-то беспокоил — разве что слегка расстраивал и смущал. Доминик был писателем, и его занимали эти ночные странствия, потому что любой новый опыт он рассматривал как источник творчества.

Имея возможность с выгодой использовать сомнамбулизм для своего писательства, он все же понимал, что это болезнь. Он выбрался из шкафа, морщась от боли в шее — боли, которая уползала вверх, в голову, и вниз, в плечи. На ноги он встал с трудом: их свело.

Как всегда, он почувствовал смущение. Он знал, что сомнамбулизм — это такое состояние, которому подвержены все, и дети и взрослые, но продолжал считать его детской проблемой. Примерно как энурез.

В пижамных штанах, босой, с голым торсом, он прошаркал через гостиную, по короткому коридору — в спальню и потом в ванную. В зеркале он выглядел потасканным распутником, вынырнувшим на поверхность после недели бесстыдного погружения в бездну самых грязных пороков.

Вообще-то, он был практически непорочен. Не курил, не обжирался, наркотиками не баловался. Пил мало. Любил женщин, но не был неразборчивым в связях, верил в преданность, когда дело касалось интимных отношений. Да что говорить, и женщин у него не было — уже сколько времени? Четыре месяца, что ли?

Выглядел он плохо — потасканный, измочаленный, во всяком случае, когда просыпался и наблюдал последствия незапланированного ночного похода к эрзац-постели. И каждый раз чувствовал себя хуже некуда. На прогулках он ходил сонный — какой там отдых.

Он сел на край ванны, согнул левую ногу, обследовал подошву, потом проделал то же самое с правой ногой. Ни порезов, ни царапин, ни грязи, значит во сне он не выходил из дому. Он уже дважды просыпался в гардеробной — на прошлой неделе и за двенадцать дней до этого последнего случая. Как и раньше, ощущение было такое, будто он преодолел в бессознательном состоянии многие мили, — но если и так, он всего лишь блуждал по своему маленькому дому.

Долгий горячий душ ослабил напряжение мышц. Он снова был в хорошей форме, тридцатипятилетним, то есть соответствовал своему возрасту. Позавтракав, он почувствовал себя почти человеком.

Доминик неторопливо выпил чашку кофе во внутреннем дворике, разглядывая красоты Лагуна-Бич с ее террасами, нисходящими к морю, потом отправился в кабинет, уверенный, что причиной его лунатизма была работа. Даже не столько сама работа, сколько поразительный успех его дебютного романа «Сумерки в Вавилоне», который он закончил в феврале прошлого года.

Агент, к которому он обратился, выставил «Сумерки» на аукцион, и, к удивлению Доминика, состоялась сделка с издательством «Рэндом-хаус», которое заплатило очень крупный аванс за первый роман начинающего писателя. Через месяц были проданы права на постановку фильма (он смог выплатить задаток за дом), а Литературная гильдия поставила «Сумерки» на ведущее место в своем рейтинге. Он семь месяцев писал эту книгу, не зная ни сна, ни отдыха, работал по шестьдесят, семьдесят, восемьдесят часов в неделю, не говоря уже о десяти годах, которые ушли на подготовку к работе, но все еще чувствовал себя так, будто в одночасье добился успеха и одним безумным прыжком вырвался из постылой бедности.

Порой бедняк Доминик Корвейсис поглядывал из прошлого на нынешнего богатенького себя, на свое отражение в зеркале или в позолоченном солнцем окне, видел себя сегодняшним и недоумевал: неужели он и в самом деле заслуживает все это — все, что свалилось на него? Не ведет ли этот путь к пропасти? Вместе с триумфом и популярностью пришло и безумное напряжение нервов.

Хорошо ли примет «Сумерки» публика, когда роман выйдет в феврале будущего года, оправдаются ли вложения «Рэндом-хауса», или книга провалится и все закончится крахом? Сможет ли он написать еще что-нибудь, или «Сумерки» были случайной удачей?

Днем, когда он не спал, эти и другие вопросы атаковали его мозг с настойчивостью хищного зверя, и он полагал, что те же проклятые вопросы не дают ему покоя и во сне. Потому-то он и ходил ночами: пытался убежать от снедающих его забот, искал укромное место для отдыха, где тревоги не смогут его достать.

Он включил электронную пишущую машинку IBM Displaywriter и нашел восемнадцатую главу своей новой книги, у которой еще не было названия. Вчера он остановился на половине шестой страницы этой главы, но, когда открыл документ, увидел, что страница дописана до конца. На мониторе светились незнакомые строчки, выделенные зеленым.

Он глуповато моргнул, глядя на аккуратные светящиеся буквы, потом тряхнул головой в бессмысленном отрицании реальности.

Затылок его повлажнел от пота.

Ужасно было не то, что он видел строки, которых не помнил; испугало его другое — смысл, вложенный в эти строки. Более того, у главы не должно было быть седьмой страницы, Доминик даже не начинал ее. А она была. И восьмая тоже.

Он принялся прокручивать текст на экране, руки его стали липкими. Пугающим дополнением к его работе была фраза, состоявшая всего из двух слов, но повторялась она бесконечно: «Мне страшно. Мне страшно. Мне страшно. Мне страшно».

Двойной пробел. Четвертной отступ. Четыре предложения в строке, тринадцать строк на шестой странице, двадцать семь строк на седьмой, еще двадцать семь на восьмой: фраза повторялась 268 раз. Машинка не создала ее сама по себе, будучи всего лишь рабом, который выполнял поставленную перед ним задачу. Глупо думать, будто кто-то проник ночью в дом, чтобы испортить его электронный текст. Никаких признаков взлома не было, и Доминик не представлял, кто мог бы так над ним подшутить. Видимо, он сам включил машинку во сне и как одержимый напечатал это предложение 268 раз, хотя в памяти об этом ничего не осталось.

«Мне страшно».

Чего ты боишься — того, что ходишь во сне? Да, лунатизм выбивает из колеи — утром, по крайней мере, — но это не такое уж испытание, чтобы реагировать на него так ужасно.

Доминика пугала быстрота его литературного взлета и возможность такого же быстрого падения назад, в пустоту. И он никак не мог прогнать мучительную мысль о том, что происходящее с ним не имеет никакого отношения к его карьере, что угроза, нависшая над ним, — это нечто совершенно иное, нечто необычное, нечто такое, чего его рассудок еще не понимает, но подсознание уже восприняло и пытается сообщить ему об этом посланием, которое он написал во сне.

Нет. Чепуха. Всего лишь работа слишком активного писательского воображения. Работа. Вот лучшее лекарство.

К тому же, почитав о лунатизме, он выяснил, что большинство взрослых сомнамбул впадают в это состояние ненадолго. Лишь немногие пережили больше полудюжины эпизодов, и обычно на протяжении не более полугода. Очень высока вероятность, что сон его больше не будут беспокоить ночные хождения и он не проснется, съежившись, в глубине шкафа.

Он стер с дискеты слова, появившиеся неясно откуда, и продолжил работать над восемнадцатой главой.

Когда он проверил время, то с удивлением обнаружил, что стрелки перевалили за час и он пропустил ланч.

Начало ноября в Южной Калифорнии всегда мягкое, но в нынешнем году дни стояли необычайно теплые, поэтому он поел во внутреннем дворике. Пальмовые листья шуршали на ветерке, воздух был напоен ароматом осенних цветов. Лагуна величественно и грациозно спускалась к Тихому океану, он весь был в солнечных бликах.

Допив колу, он запрокинул голову, посмотрел прямо в ярко-голубое небо и рассмеялся.

«Видишь, никаких падающих сейфов. Никаких летящих на тебя роялей. Никаких дамокловых мечей».

Было 7 ноября.

2

Бостон, Массачусетс

Доктор Джинджер Мари Вайс никак не ожидала, что столкнется с неприятностями в кулинарной лавке Бернстайна, но именно там все и началось — с инцидента с черными перчатками.

Обычно Джинджер могла справиться с любыми проблемами, встававшими перед ней. Она радовалась каждому вызову, брошенному ей жизнью, трудности только закаляли ее. Она заскучала бы, будь ее жизнь легкой и гладкой. Ей и в голову не приходило, что она может когда-нибудь столкнуться с проблемой, решить которую будет не в силах.

Жизнь не только бросает вызовы, но и преподает уроки, и некоторые из них особенно важны. Одни уроки легки, другие трудны.

Некоторые из них разрушительны.

Джинджер была умна, хороша собой, честолюбива, неутомима в работе, прекрасно готовила, но главное ее преимущество состояло в том, что при первой встрече ее никто не воспринимал всерьез. Она была стройная, как стрекозка, — изящное воздушное существо, казавшееся столько же непрактичным, сколь и прекрасным. Большинство людей недооценивали ее подолгу, лишь постепенно осознавая, какая она сильная личность — как конкурент, коллега или противник.

История о разбойном нападении на Джинджер стала легендой больницы при нью-йоркском Колумбийском университете, где она за четыре года до случая в лавке Бернстайна проходила интернатуру. Как и все интерны, Джинджер нередко отрабатывала по шестнадцать часов, а то и больше, день за днем, — и когда выходила из больницы, ей едва хватало сил дотащиться до дому. В один жаркий и влажный субботний вечер — стоял июль, — после нескольких особенно изматывающих смен, она отправилась домой в начале одиннадцатого, и на нее напал здоровенный неандерталец с огромными, как лопаты, руками, без шеи, с покатым лбом.

— Попробуй только пискнуть, — сказал он, возникнув из ниоткуда, как черт из табакерки, — и я тебе зубы вышибу. — Он схватил ее руку и заломил за спину. — Поняла, сука?

Пешеходов поблизости не было, ближайшие машины остановились в двух кварталах, на светофоре. Помощи ждать неоткуда.

Он затолкал ее в узкий, полный мусора, почти неосвещенный проезд между домами. Джинджер ударилась о помойный бачок, ушибла колено и плечо, споткнулась, но не упала. Ее опеленали многорукие тени.

Всхлипывая и задыхаясь, она заставила нападавшего почувствовать себя увереннее, потому что сначала подумала, что у него есть пистолет.

«Потакай бандиту, — говорила она себе. — Не сопротивляйся. Иначе пристрелит».

Ближе к концу проезда он прижал ее к расположенной в углублении двери, неподалеку от единственной тусклой лампочки, и принялся сыпать грязными словами, объясняя, что сделает с ней, когда отберет деньги. И тут она, несмотря на слабое освещение, сумела разглядеть, что оружия у него нет. У Джинджер появилась надежда. От его непристойных слов кровь стыла в жилах, но поток сексуальных угроз был таким скудным и однообразным, что вызывал чуть ли не смех. Джинджер поняла, что имеет дело с тупым недоумком, который для получения желаемого надеется только на свою массу, кулаки и размеры тела. Люди, ему подобные, редко носят оружие. Мышцы давали ему ложное ощущение непобедимости, а это означало, что в драке он был явный профан.

Джинджер без всякого сопротивления отдала ему сумочку, которую грабитель тут же принялся потрошить, и, собрав все свое мужество, что есть силы ударила его ногой в пах. От удара тот переломился пополам. Она быстро схватила руку подонка и принялась безжалостно заламывать его указательный палец, пока боль не стала совсем уж невыносимой.

Когда такое проделываешь с указательным пальцем — жестко и беспощадно, — это быстро выводит из строя любого человека, независимо от силы и габаритов. Натянулись пальцевые ответвления срединного нерва его руки, одновременно воздействуя на высокочувствительные нервы задней части, срединный и лучевой. Скоро жуткая боль достигла шеи преступника, пройдя по акромиальным нервам плеча.

Свободной рукой он ухватил ее за волосы и потащил. Ответная атака заставила Джинджер вскрикнуть, в глазах помутилось, но она сжала зубы, стерпела и заломила палец своего пленника еще больше. Страшная боль лишила его мыслей о сопротивлении. Слезы покатились из глаз, и он упал на колени, беспомощно визжа и бранясь:

— Отпусти меня! Отпусти, гадина!

Выморгав слезы из глаз — такая же соленая влага скопилась в уголках рта, — Джинджер обеими руками ухватила его заломленный палец и, осторожно пятясь, вывела налетчика из проезда. Двигался он с трудом, опираясь на колени и руку, — она тащила его, как бешеную собаку на поводке.

Перебирая конечностями, сдирая кожу, перемещаясь неуклюжими рывками, он смотрел на нее глазами, помутневшими от смертоубийственной ярости. Отвратительное, тупое лицо стало менее различимо, когда они удалились от источника света, но Джинджер видела, как оно искажено болью, яростью, унижением и из человеческого превратилось в гоблинское. Пронзительным, опять же гоблинским голосом он извергал чудовищные проклятия.

Когда они таким же манером проползли ярдов пятнадцать по проезду, страшная боль в руке и от удара в пах совершенно измотали его. Он кашлял, задыхался, всего себя заблевал.

Но она его отпускать не стала. Теперь, при малейшей возможности, он не только изобьет ее до полусмерти, он убьет ее. Охваченная ужасом и брезгливостью, она тащила грабителя все упорнее.

Добравшись из проезда до улицы с облеванным грабителем на буксире, она не увидела ни одного пешехода, который мог бы вызвать полицию, и дотащила присмиревшего бандита до середины трассы, вынудив проезжающие машины остановиться при виде такого редкого зрелища.

Облегчение, которое испытала Джинджер после приезда полиции, не шло ни в какое сравнение с облегчением головореза, напавшего на нее.

Часто люди недооценивали Джинджер, потому что она была маленькой: рост пять футов и два дюйма. Весила она сто два фунта — ничего особенного, тем более устрашающего. Точно так же, хотя она и была стройна, совсем не походила на сногсшибательную блондинку. Блондинкой она, впрочем, была, притом особенной, серебристый цвет ее волос притягивал взгляды мужчин — не важно, видели они ее в первый раз или в сотый. Даже при ярком солнце ее волосы навевали мысли о лунном свете. Эти небесно-бледные, светящиеся волосы, изящные черты, голубые глаза, излучавшие нежность, шея, как у Одри Хепбёрн, хрупкие плечи, тонкие запястья, длинные пальцы, осиная талия — все создавало обманчивое впечатление незащищенности. Ну и от природы Джинджер была тихой, склонной к созерцательности — качества, которые можно ошибочно принять за робость. Говорила она голосом мягким и музыкальным, и за этой ее сладкозвучностью легко можно было не заметить уверенности в себе и упорства.

Джинджер унаследовала серебристую гриву волос, небесного цвета глаза, красоту и честолюбие от своей матери Анны, шведки ростом пять футов и десять дюймов.

— Золотце ты мое, — сказала Анна, когда Джинджер в девять лет, на два года раньше, окончила шестой класс.

Джинджер училась лучше всех в классе и получила за свои успехи грамоту с золотой каймой. Еще она стала одной из троих, кому доверили развлекательную часть выпускной церемонии, и сыграла на рояле две композиции Моцарта; за этим последовала мелодия в стиле регтайм, заставившая удивленную публику встать.

— Девочка моя золотая, — то и дело повторяла Анна по дороге домой, обнимая дочь.

Джейкоб вел машину, смаргивая слезы гордости. Он был человеком эмоциональным, растрогать его не составляло труда. Смущаясь таким частым появлением влаги у себя на лице, он пытался скрывать свои чувства, объясняя слезы и покраснение глаз аллергией, которую у него никогда не диагностировали.

— Похоже, в этом году какая-то специфическая пыльца, — сказал он дважды по пути домой после выпускного вечера. — Очень раздражающая пыльца.

— В тебе все сошлось, бубеле[1], — сказала Анна. — Мои лучшие свойства и лучшие качества твоего отца. Тебя ждет успех, бог свидетель, подожди — скоро сама увидишь. Окончишь среднюю школу, потом поступишь в колледж, потом, может быть, в юридический или медицинский — все, что пожелаешь. Что угодно.

Родители Джинджер были единственными, кто оценивал ее так, как следует.

Они свернули на подъездную дорожку, и Джейкоб, не доезжая до гаража, спросил удивленно:

— Что это мы? Наш единственный ребенок оканчивает шестой класс, наша дочка, которая думает, что ей все доступно и она может выйти замуж за короля Сиама и поехать на жирафе на луну… И она впервые в жизни надевает шапочку и мантию, а мы не празднуем! Может, махнем на Манхэттен, выпьем шампанского в «Плазе»? Поужинаем в «Уолдорфе»? Нет. Нужно что-нибудь помасштабнее. Если космонавт на жирафе, что для него самое-самое? Едем к «Уолгрину», где лимонадный фонтанчик!

— Да, — сказала Джинджер.

В «Уолгрине» они, похоже, были самой странной семьей, какую здесь когда-либо видели: папа-еврей, ростом с жокея, с немецким именем и лицом сефарда, мама-шведка, восхитительно женственная блондинка, выше мужа дюймов на пять, и ребенок — видение, эльф, миниатюрная, в отличие от мамы, и светленькая, в отличие от черноволосого отца, наделенная красотой, непохожей на материнскую: более утонченной, какой-то сказочной. С детства Джинджер знала: люди, видя ее с родителями, думают, что она — приемыш.

От отца она унаследовала малый рост, мягкий голос, кротость и гибкий ум.

Она любила их обоих так сильно и беззаветно, что в детстве ей не хватало слов, чтобы передать свои чувства. Даже взрослой она не могла найти выражений, способных показать, что́ для нее значат родители. Теперь их не было в ее жизни — они оба ушли в ранние могилы.

Анна погибла в автокатастрофе вскоре после того, как Джинджер исполнилось двенадцать. Здравый смысл подсказывал родным Джейкоба, что без шведки (клан Вайсов давно уже перестал считать ее гоем и относился к Анне с уважением и любовью) Джинджер с отцом поплывут вниз по течению. Все знали, как близки были эти трое, более того, все знали, что это Анна вела семью к успеху и процветанию. Именно Анна выбрала наименее честолюбивого из братьев Вайс — мечтателя Джейкоба, кротчайшего Джейкоба, который вечно сидел, уткнувшись в какой-нибудь детектив или научно-фантастический роман, и слепила из него то, чем он стал в результате. Когда она вышла за него, Джейкоб прислуживал в ювелирном магазине; когда она погибла, Джейкоб владел двумя магазинами.

После похорон семья собралась в большом доме тети Рейчел в Бруклин-Хейтсе. Как только ей удавалось ускользнуть от близких, Джинджер находила утешение в темном уединении кладовки. Она садилась на табурет и, вдыхая запахи пряностей, молилась Богу, чтобы Он вернул ей маму. Тетя Франсина разговаривала с Рейчел на кухне. Фран горевала, предвидя мрачное будущее, ожидающее Джейкоба и его маленькую девочку в мире без Анны.

— Он не справится с бизнесом, ты же понимаешь, наверняка не справится, даже когда вся печаль уйдет и он вернется к работе. Бедняга, он такой неприспособленный. Анна была его голосом разума, его лучшим советчиком, без нее он пропадет лет через пять.

Они недооценивали Джинджер.

Справедливости ради нужно сказать, что Джинджер было всего двенадцать, и, хотя она уже училась в десятом классе, большинство людей видели в ней ребенка. Никто и подумать не мог, что она так скоро заменит Анну. Джинджер разделяла материнскую любовь к стряпне, после похорон несколько недель листала кулинарные книги и с удивительным прилежанием и терпением — этими своими особенными качествами — приобрела те кулинарные навыки, которых прежде не имела. Когда родственники пришли к ним на обед в первый раз после смерти Анны, они глазам своим не поверили. Домашние картофельные хлебцы, сырные калачи. Овощной суп с плавающими в нем пышными клецками из говядины и сыра. Форшмак на закуску. Тушеная телятина со стручковым перцем, цимес со сливами и с картошкой, котлеты, жаренные на жире и поданные в томатном соусе. На десерт — печеный персиковый пудинг и яблочный пирог. Франсина и Рейчел решили, что Джейкоб прячет у себя на кухне новую кухарку, и не поверили, когда он показал на дочку. Джинджер не считала, что совершила нечто выдающееся. Семье требовалась кухарка, и она сделалась ею.

Забота об отце стала для Джинджер главным делом, и она взялась за это страстно и горячо. Она быстро и хорошо убиралась в доме — так основательно, что ее труд проходил даже тайную проверку на пыль и грязь, устраиваемую тетушкой Франсиной. Несмотря на свои двенадцать, она научилась планировать бюджет; ей не было и тринадцати, когда она стала вести все счета семьи.

В четырнадцать она, хотя и была на три года моложе своих одноклассников, стала первой в классе. Когда узнали, что ее приглашают несколько университетов сразу, но она выбрала Барнард, все засомневались: не замахнулась ли она в таком нежном возрасте на кусок, который не сможет проглотить?

В Барнарде было потруднее, чем в школе, она здесь не обгоняла сверстников, но шла наравне с лучшими; ее средняя успеваемость составляла четыре балла и лишь однажды опустилась до трех целых и восьми десятых — на первом курсе, когда у Джейкоба случился первый приступ панкреатита и она все вечера проводила в больнице.

Джейкоб неплохо держался, когда она стала бакалавром, но, когда Джинджер получила медицинскую степень, выглядел совсем уж больным и немощным. И все же он цеплялся за жизнь в первые полгода ее интернатуры. Но панкреатит вызвал рак поджелудочной железы, и он умер, так и не узнав, что Джинджер, отказавшись от карьеры исследователя, выбрала хирургическую ординатуру в Бостонском Мемориальном госпитале.

С Джейкобом она прожила дольше, чем с Анной, потому и чувства ее к нему были намного глубже, и уход отца стал для Джинджер еще более тяжелым ударом, чем потеря матери. Но она справилась с этой бедой, как справлялась со всеми вызовами, и окончила интернатуру с отличными отзывами и превосходными рекомендациями.

Джинджер отложила вторую интернатуру и уехала в Калифорнию, в Стэнфорд, чтобы освоить уникальную и очень напряженную двухгодичную программу по сосудисто-сердечным патологиям. Потом, после месячного отдыха (самого длинного за всю ее жизнь), она вернулась в Бостон и договорилась о кураторстве с доктором Джорджем Ханнаби, главой хирургического отделения в Мемориальном госпитале, известном своими новаторскими методами в сердечно-сосудистой хирургии. Первые два года новой интернатуры прошли блестяще.

И вот ноябрьским утром, во вторник, она отправилась в кулинарную лавку Бернстайна за покупками, и тут случилось то, что случилось, — вся эта жуть. Человек в черных перчатках. Но это было только началом.

Вообще-то, по вторникам она не работала — если только кто-то из пациентов не был в критическом состоянии, — и в больнице ее не ждали. В первые два месяца в Мемориальном госпитале она, со свойственными ей живостью и энергией, приходила туда даже в свои выходные, — по правде говоря, ей больше нечего было делать. Но Джордж Ханнаби положил этому конец. Он сказал, что врачи постоянно испытывают стресс и обязаны давать себе отдых — и Джинджер Вайс не исключение.

— Если вы слишком быстро выдохнетесь, работая на износ, — сказал он, — будет плохо не только для вас, но и для пациентов.

Поэтому каждый вторник она спала на час дольше обычного, принимала душ, выпивала две чашки кофе, читала на кухне утреннюю газету, глядела в окно, которое выходило на Маунт-Вернон-стрит. В десять часов одевалась, проходила несколько кварталов до кулинарного магазина Бернстайна на Чарльз-стрит, покупала пастрами, солонину, булочки домашней выпечки, простой ржаной хлеб, картофельный салат, блинчики, немного лососины или копченой осетрины, порой — вареники с домашним сыром, чтобы дома их подогреть. Возвращалась домой с пакетом всех этих вкусностей и бесстыдно ела весь день, читая Агату Кристи, Дика Фрэнсиса, Джона Макдональда, Леонарда Элмора и иногда Хайнлайна. Джинджер еще не полюбила отдых так сильно, как любила работу, но постепенно стала ценить свое свободное время, и вторник перестал быть для нее ненавистным днем, каким был поначалу, когда ей навязали шестидневку.

Тот злосчастный ноябрьский вторник начался замечательно — с серого зимнего неба, прозрачного прохладного утра, свежего, бодрящего и ничуть не морозного, а заведенный порядок привел ее к магазину Бернстайна (набитому покупателями, как обычно) в десять часов двадцать одну минуту ровно. Джинджер прошла вдоль длинного прилавка, заглядывая в шкафчики с выпечкой, рассматривая продукты за стеклом охлаждаемой витрины, выбирая деликатесы с радостью гурмана. Торговый зал был полон божественных запахов и приятных звуков: тесто, корица, смех, чеснок, гвоздика, беглые разговоры, то ли на английском, то ли хрен поймешь на каком — от идиша и бостонского акцента до новейшего рок-н-ролльного сленга, — фундук жареный, квашеная капуста, огурчики маринованные, кофе, звяканье столовых приборов. Отоварившись чем хотела, Джинджер оплатила покупки, натянула вязаные перчатки, взяла пакет, прошла мимо столиков, за которыми люди вкушали свой поздний завтрак, и направилась к двери.

Пакет был в левой руке, правой она пыталась засунуть бумажник в сумочку, висевшую на плече. Подходя к дверям, она сосредоточилась на бумажнике, и вот тут-то в магазин вошел человек в пальто из серого твида и черной русской шапке. Он, похоже, был так же рассеян, как Джинджер, и они столкнулись в дверях. В зал ворвалась струя холодного воздуха, Джинджер сделала шаг назад, а мужчина схватил ее пакет с покупками, чтобы тот не упал, и поддержал девушку рукой.

— Извините, — сказал он. — Это я виноват.

— Нет, это я, — ответила Джинджер.

— Задумался.

— Я не смотрела, куда иду.

— Вы как, в порядке?

— В полном. Правда.

Он протянул ей пакет.

Джинджер поблагодарила мужчину, взяла пакет и тут обратила внимание на его перчатки. Черные, явно дорогие. Плотная натуральная кожа высшего качества, едва заметная простежка — ничего, что могло бы объяснить ее мгновенную острую реакцию, ничего странного или угрожающего. И все же она почувствовала угрозу. Угрозу, исходящую от этого человека, внешне совершенно обыкновенного, — бледного, с одутловатым лицом, с добрыми глазами за очками с толстыми линзами и в черепаховой оправе. Перчатки испугали ее — необъяснимо и беспричинно. Дыхание перехватило, а сердце бешено заколотилось.

Самым странным было то, что все предметы и покупатели в магазине начали исчезать, словно были не настоящими, а всего лишь призраками из сна, которые растворяются с пробуждением. Все и всё — и люди, те, что завтракали за столиками, и полки, уставленные консервированной едой, и витрины, и настенные часы с логотипом «Манишевиц», и банки с маринадом, столы и стулья, — казалось, начали мерцать и исчезать в белоснежной дымке, словно откуда-то из-под пола поднимался туман. И только зловещие перчатки никуда не девались, напротив, они становились все более явственными, чернели и угрожали.

— Мисс? — Голос человека с одутловатым лицом словно шел из дальнего конца бесконечного туннеля.

Рядом с Джинджер гасло и терялось все, что было вокруг, но звуки не прекращались, более того, они делались громче и громче, пока уши ее не заполнили бессвязная трескотня и навязчивый стук приборов, пока звяканье тарелок и тихий писк электронного кассового аппарата не стали громоподобными и невыносимыми.

Она не сводила глаз с кожаных перчаток на руках этого человека.

— Что с вами? — Незнакомец протянул к Джинджер руку, желая то ли поддержать ее, то ли извиниться.

Черные, тугие, блестящие… с едва заметной зернистостью кожи, мелкие аккуратные швы вдоль пальцев… крепко натянутые на костяшках…

Сбитая с толку, потерявшаяся в пространстве, под гнетом необъяснимого страха, Джинджер вдруг поняла, что надо бежать отсюда, иначе она умрет. Не было этому объяснения. Что за опасность ей грозит, Джинджер не понимала. Знала только одно: надо бежать, а не убежишь — смерть.

Сердцебиение, и без того учащенное, стало совсем зашкаливать. Комок в горле, который мешал ей дышать, растаял, Джинджер издала слабый крик и устремилась вперед, словно в погоне за жалким звуком, который вырвался у нее. Она была испугана такой реакцией на перчатки, но не могла объективно судить о ней, смущенная собственным поведением; прижав пакет с продуктами к груди, она протиснулась в дверь мимо мужчины, с которым только что столкнулась, — краем сознания отметив, что чуть не сбила этого человека с ног. Видимо, она рывком распахнула дверь, хотя не помнила, рывком или не рывком, потом оказалась на улице, на свежем ноябрьском воздухе. Движение на Чарльз-стрит: автомобильные гудки, рев двигателей, шипение, вздохи, скрежет покрышек — все это было справа, витрины магазина промелькнули от нее слева: она пустилась бежать.

Она не замечала вокруг себя ничего, мир поблек, исчез, будто его и не было, Джинджер мчалась сквозь безликую серость, ноги работали непрестанно, полы пальто били по ним, она словно летела по искаженному сном пространству, потеряв от страха остатки здравого смысла. На улице она была не одна, люди двигались туда и сюда, она их расталкивала, обегала, не обращала на них внимания. Она знала одно: нужно спасаться. И поэтому неслась, как олень, убегающий от преследователя (хотя никто ее не преследовал), губы ее побелели, как бывает, когда человека охватывает ужас (хотя Джинджер не понимала, от какой опасности убегает).

Бежала. Как сумасшедшая. Ослепшая и оглохшая.

Потерянная.

Спустя несколько минут, когда туман рассеялся, Джинджер поняла, что оказалась на Маунт-Вернон-стрит, на полпути до вершины холма. Она прислонилась к чугунным кованым перилам парадной лестницы, ведущей к величественному таунхаусу из красного кирпича, обхватила руками балясины, до боли в костяшках пальцев вцепилась в них, упершись лбом в твердый металл, — так заключенный в отчаянии прижимается к решетке камеры. Пот заливал ее, она хватала ртом воздух. Во рту стояла кислая сушь. В горле жгло, в груди нарастала боль. Джинджер была вне себя, она не могла вспомнить, как оказалась здесь, — словно ее выбросило на неизвестный берег приливными волнами амнезии.

Что-то испугало ее.

Но она не могла вспомнить, что именно.

Постепенно страх уходил, дыхание стало почти нормальным, сердцебиение успокаивалось.

Она подняла голову, поморгала, устало и потрясенно огляделась; зрение, затуманенное слезами, медленно прояснялось. Она увидела голые, черные ветви липы и низкое зловеще-серое ноябрьское небо за контурами деревьев. Мягко светились старинные газовые фонари, приводимые в действие соленоидами, которые ошибочно приняли зимнее утро за наступление сумерек. На вершине холма стоял массачусетский Капитолий, внизу, на пересечении Маунт-Вернон и Чарльз-стрит, двигалась вереница машин.

Кулинария Бернстайна. Да, конечно. Сегодня вторник, она была у Бернстайна, когда… когда что-то случилось?

Что? Что случилось у Бернстайна?

И где ее пакет с продуктами?

Она отпустила металлическую ограду, подняла руки и промокнула глаза синими вязаными перчатками.

Перчатки. Не ее, не эти перчатки. Близорукий человек в русской шапке. Его черные кожаные перчатки. Вот что ее испугало.

Но почему она впала в истерику, почему ее одолел страх при виде перчаток? Что страшного может быть в черных перчатках?

С другой стороны улицы за ней внимательно наблюдала пожилая пара, и Джинджер спросила себя: что она могла сделать, чем привлекла их внимание? Она изо всех сил напрягала память, но не могла вспомнить ровным счетом ничего о том, как взобралась на холм. Последние три минуты — а может, больше? — превратились в черную яму. Вероятно, она в панике бежала по Маунт-Вернон-стрит. Судя по выражению лиц тех, кто наблюдал за ней, она выставила себя на посмешище.

Джинджер смущенно отвернулась от них и начала неуверенно спускаться по Маунт-Вернон-стрит туда, откуда пришла. Внизу, за углом, она обнаружила свой пакет — тот лежал на краю тротуара. Она постояла над ним несколько секунд, уставившись на помятую коричневую упаковку, пытаясь вспомнить, как его уронила. Но в памяти была одна пустота.

«Что со мной?»

Из пакета что-то посыпалось, но упаковки остались целы, и Джинджер положила покупки назад в пакет.

Встревоженная загадочной потерей контроля над собой и слабостью в коленях, она направилась домой, и на морозном воздухе у нее перехватило дыхание. Сделав несколько шагов, она притормозила. Задумалась. Повернулась и пошла назад, к Бернстайну.

Она остановилась перед входом в кулинарию, и где-то через минуту из двери вышел человек в русской шапке и очках в черепаховой оправе. В руках он держал пакет.

— Ой… — Человек удивленно вздернул брови. — Я забыл извиниться. Вы так быстро убежали… Я собирался, но не успел, простите…

Она посмотрела на его руку в перчатке, державшую коричневый пакет. Мужчина говорил, жестикулируя свободной рукой, и Джинджер следила за тем, как она выводит круги в воздухе. Перчатки больше не пугали ее. Она не могла понять, почему их вид вызвал у нее панику.

— Все в порядке. Я вас ждала, чтобы извиниться. Я испугалась… утро было таким необычным… — Она отвернулась и добавила через плечо: — Хорошего дня!

До квартиры было рукой подать, но дорога домой показалась ей эпическим странствием по бесконечным пространствам серого асфальта.

«Что со мной?»

Ей было очень холодно, и погодой этого ноябрьского дня такое было не объяснить.

Джинджер жила на Бикон-Хилл, на втором этаже четырехэтажного дома, когда-то — в девятнадцатом веке — принадлежавшего какому-то банкиру. Она выбрала это место, потому что ей нравились любовно сохраненные следы времени: причудливая потолочная лепка, розетки над дверями красного дерева, эркерные окна с частыми переплетами, два камина, один в гостиной, другой в спальне с изысканными мраморными полками, резными и полированными. Комнаты, создающие ощущение стабильности, непрерывности, постоянства…

Джинджер ценила постоянство и стабильность превыше всего — вероятно, из-за того, что в двенадцать лет потеряла мать.

Ее по-прежнему бил озноб, хотя в квартире было тепло, она убрала покупки в хлебницу и холодильник, потом прошла в ванную и внимательно посмотрела на себя в зеркало. Она была очень бледна, и ей не понравился испуганный, затравленный взгляд.

Она спросила у своего отражения:

— Что случилось, шнук?[2] Ты выставила себя настоящей мешуггене[3]. Полная фарфуфкет[4]. Почему? А? Ну-ка, доктор, ты же важная шишка, скажи мне. Почему?

Джинджер прислушивалась к своему голосу, отражавшемуся от высокого потолка ванной, и наконец до нее дошло, что она попала в серьезную переделку. Джейкоб, ее отец, был евреем по рождению и воспитанию, гордился этим, но правоверным евреем себя не считал. Он редко бывал в синагоге, отмечал праздники, но по-светски, как многие отпавшие от христианства празднуют Пасху и Рождество. А Джинджер находилась на один шаг дальше от религии Джейкоба, потому что считала себя агностиком. Более того, если еврейство Джейкоба было целостным, наглядно проявлявшимся во всем, что он делал или говорил, то о Джинджер этого нельзя было сказать. Если бы ее попросили дать определение самой себе, она ответила бы: «Женщина, врач, трудоголик, вне политики». И сказала бы еще много чего, прежде чем вспомнить и добавить: «Еврейка». Идиш приправлял ее речь, когда она попадала в неприятности, сильно волновалась или была испугана, словно на подсознательном уровне эти слова были талисманом, оберегом от несчастий и катастроф.

— Бегаешь по улице, бросаешь покупки, забываешь, где ты находишься, трясешься от страха без всякого повода, ведешь себя как настоящая фармиште[5], — с отвращением сказала она себе, глядя на свое отражение. — Если люди увидят тебя в таком виде, то подумают, что ты шиккер[6], а к докторам-пьяницам люди не ходят.

Старые слова-талисманы подействовали магически, не очень сильно, но достаточно, чтобы зарозовели щеки и смягчился суровый взгляд. Джинджер перестала дрожать, хотя холод все еще не отпускал ее.

Она умылась, расчесала свои серебристо-светлые волосы, переоделась в пижаму и халат, что было обычной одеждой для вторника, когда она не отказывала себе ни в чем. Затем прошла в комнатку, которую использовала как кабинет, взяла с полки сильно замусоленный Энциклопедический медицинский словарь Табера и открыла его на букве «Ф».

Фуга.

Она знала значение этого слова, хотя и не понимала, зачем решила справиться в словаре, — ничего нового он ей сказать не мог. Возможно, словарь был еще одним талисманом. Если посмотреть на это слово в печатном виде, оно перестанет влиять на нее. Конечно. Вуду для образованных. Тем не менее она прочла статью.

«Фуга (от лат. fuga — бегство). Серьезное личностное расстройство. Неожиданное бегство из дома или места проживания. После этого состояния у больного обычно наблюдается потеря памяти по отношению к действиям, совершенным в состоянии фуги».

Она закрыла словарь и вернула его на полку.

У нее были и другие справочники, с более подробным описанием фуги, с указанием ее причин и степени опасности, но Джинджер решила не продолжать свои изыскания. Она просто не могла поверить, что ее случайный приступ был симптомом серьезной болезни.

Может быть, она была слишком напряжена, слишком много работала и перегрузки вызвали единичный, изолированный случай фуги. Две или три минуты без сознания. Маленькое предупреждение. Она продолжит брать выходные по вторникам, постарается уходить с работы каждый день на час раньше, и больше проблем не будет.

Она работала изо всех сил, чтобы стать доктором по желанию матери, сделаться особенной и таким образом почтить память дорогого отца и давно ушедшей из жизни шведки, о которой всегда помнила и по которой отчаянно тосковала. Она пожертвовала многим, чтобы достичь этого. На выходных она чаще работала, чем отдыхала, забыла об отпуске и большинстве других удовольствий. Ей осталось всего шесть месяцев до окончания ординатуры, потом она откроет собственную практику, и она не позволит, чтобы хоть что-нибудь нарушило ее планы. Ничто не сможет лишить ее детской мечты.

Ничто.

Это было 12 ноября.

3

Округ Элко, Невада

Эрни Блок боялся темноты. В доме еще туда-сюда, но темнота под открытым небом, эта бесконечная чернота ночи здесь, в северной Неваде, его ужасала. Днем он старался находиться в комнатах, где было побольше окон и света включенных ламп, а ночью — в комнатах, где окон было мало или не было вовсе: ему казалось, что ночь давит на стекло, словно живое существо, которое хочет добраться до него и проглотить. Задернутые шторы не успокаивали его, потому что он знал: тьма — она там, ждет, когда ей представится шанс.

Он очень стыдился самого себя. Он не знал, почему с некоторых пор начал бояться темноты. Просто стал ее бояться, и все. Миллионы людей страдали той же фобией, но почти все они были детьми. А Эрни стукнуло пятьдесят два.

В пятницу, после Дня благодарения, он работал один в конторке мотеля — Фей до вторника улетела в Висконсин, чтобы повидать Люси, Фрэнка и внуков. В декабре они собирались закрыться на неделю и вместе уехать на Рождество к детям в Милуоки, но сейчас Фей улетела одна.

Эрни ужасно не хватало ее. Уже тридцать один год Фей была его женой и лучшим другом. Он любил ее сильнее, чем в день свадьбы. И еще… без Фей ночи казались длиннее, глубже, темнее, чем когда бы то ни было.

В пятницу, к половине третьего, он прибрался во всех комнатах, поменял белье — мотель «Транквилити» был готов к приему следующей волны путешественников. Мотель, единственное заведение такого рода на двенадцать миль вокруг, стоял на небольшом холме к северу от автомагистрали: небольшое аккуратное зданьице среди бескрайних, заросших полынью долин и травянистых лугов на возвышенностях. Элко находился в тридцати милях к востоку, Бэттл-Маунтин — в сорока милях к западу. Городок Карлин и деревенька Беовейв были чуть ближе, но из мотеля Эрни не мог их видеть. Вообще-то, с парковки, куда ни посмотри, не было видно ни одного здания, и, вероятно, в мире не найдется другого мотеля, название которого так точно отвечало бы его сущности[7].

Взяв банку морилки, Эрни стал удалять царапины на дубовой стойке, за которой гости регистрировались и оформляли отъезд. Если честно, претензий к состоянию стойки не было. Просто Эрни хотел занять себя чем-нибудь до вечера, когда начнут подтягиваться клиенты с восьмидесятой федеральной трассы. Если не загрузить мозг, он станет думать о том, как рано наступает темнота в ноябре, волноваться в преддверии ночи, а когда та и в самом деле наступит, примется сходить с ума, как кот, к хвосту которого привязали консервную банку.

Конторка мотеля была настоящей обителью света. С момента открытия в половине седьмого утра здесь горели все светильники. На дубовом столе позади стойки регистрации стояла низенькая флуоресцентная лампа на гибкой ножке, отбрасывая бледный прямоугольник света на зеленый фетровый бювар. В углу, у архивных шкафов, стояла напольная лампа из меди. По другую сторону стойки можно было видеть вращающийся стенд с открытками, настенную полку с четырьмя десятками дешевых книжек, еще одну полку — с бесплатными туристическими брошюрками, игровой автомат у двери и обитый бежевой тканью диван, по бокам которого расположились приставные столики и светильники «имбирный кувшин» с лампами на 75, 100 и 150 ватт, подкрученные так, чтобы светить в полную силу. В потолок был вделан двухламповый осветительный прибор с матовым стеклом, а бо́льшую часть передней стены занимало огромное окно. Фасад здания выходил на юго-юго-запад, и в это время суток медовые лучи заходящего солнца проникали в это окно, придавая янтарный оттенок белой стене за диваном, дробясь на сотни ярких хаотичных линий на глазури «имбирных кувшинов», оставляя сверкающие отражения в медных медальонах, украшавших столы.

Когда Фей была дома, Эрни включал не все лампы: она наверняка упрекнула бы его из-за пустой траты электричества и погасила часть приборов. Невключенные лампы вызывали у Эрни беспокойство, но он держался, чтобы сохранить свою тайну. Судя по всему, Фей не знала о фобии, которая донимала его в течение последних трех месяцев, и Эрни не хотел, чтобы она узнала, стыдясь этой неожиданной странности и не желая беспокоить жену. Он не знал причин своего иррационального страха, но был уверен, что рано или поздно победит его: зачем унижать себя и попусту тревожить Фей из-за пустяка, который завтра исчезнет?

Эрни отказывался верить, что это серьезно. За свои пятьдесят два года он почти не болел и всего раз лежал в больнице, получив две пули — в ягодицу и в спину — на вьетнамской войне. В его семье не было душевнобольных, и Эрнест Юджин Блок ни секунды не сомневался — это-уж-точно-черт-подери, — что не станет первым Блоком, который со слезами на глазах приползет на кушетку к психоаналитику. Он преодолеет это, каким бы непонятным и тревожным оно ни казалось.

Все началось в сентябре со смутного беспокойства, которое нарастало с приближением ночи и не покидало его до рассвета. Поначалу беспокойство овладевало им не каждую ночь, но Эрни становилось все хуже и хуже, и к середине октября сумерки уже вызывали в нем необъяснимую душевную тревогу. К началу ноября тревога перешла в страх, а за последние две недели страх вырос настолько, что теперь его дни измерялись и почти целиком определялись непонятным ужасом перед надвигающимся мраком. В течение десяти прошедших дней он избегал выходить на улицу после наступления темноты. Фей пока ничего не заметила, хотя он понимал, что долго оставаться слепой она не будет.

Эрни Блок был настолько крупным мужчиной, что с его стороны было смешно чего-то бояться. Он имел рост в шесть футов, а сложен был так крепко и основательно, что фамилия вполне точно описывала его. Под его жесткими, коротко стриженными волосами виднелся литой череп, лицо было чистым и трогательным, но при этом Эрни выглядел квадратным, — казалось, будто его высекли из гранита. Толстая шея, массивные плечи и бочкообразная грудь придавали ему внушительный вид. В школьные годы Эрни был звездой команды по американскому футболу, другие игроки называли его Быком, а в морской пехоте, где он служил двадцать восемь лет (и откуда уволился шесть лет назад), большинство сослуживцев обращались к нему «сэр», хотя некоторые из них имели такое же звание. Они бы удивились, узнав, что у Эрни Блока в последнее время с приближением заката потеют ладони.

Делая над собой усилие, чтобы не думать о близком заходе солнца, он возился со стойкой и закончил работу в три сорок пять. Дневной свет изменился, став из медового янтарно-оранжевым, солнце клонилось к западу.

В четыре часа появились первые клиенты — пара его возраста, мистер и миссис Джилни, которые направлялись домой в Солт-Лейк-Сити, проведя неделю с сыном в Рино. Эрни поболтал с ними и испытал разочарование, когда они взяли ключ и ушли в свой номер.

Солнечный свет теперь стал совершенно оранжевым, чуть красноватым, желтизны в нем совсем не осталось. Высокие одиночные облака из белых парусников превратились в золотые и алые галеоны, плывшие на восток над Большим бассейном, в котором лежал почти весь штат Невада.

Через десять минут приехал мертвенно-бледный человек — по специальному заданию Бюро землепользования — и снял номер на два дня.

Оставшийся в одиночестве, Эрни старался не смотреть на часы.

Он и на окна старался не смотреть, потому что за окнами умирал день.

«Я не буду паниковать, — сказал он себе. — Я воевал, видел худшее, что может видеть человек, но, слава богу, я все еще здесь, большой и уродливый, как всегда, и не расклеюсь только из-за того, что приближается ночь».

В четыре пятьдесят солнечный свет из оранжевого стал кроваво-красным.

Сердце забилось чаще, словно грудная клетка превратилась в тиски, сжимавшие жизненно важные органы.

Эрни подошел к столу, сел на стул, закрыл глаза, чтобы успокоиться, проделал дыхательное упражнение.

Он включил радио — музыка иногда помогала. Кенни Роджерс пел об одиночестве.

Солнце коснулось горизонта и стало медленно исчезать. Алый свет стал голубовато-синим, и Эрни вспомнил о вечерах в Сингапуре, где он, будучи молодым рекрутом, отслужил два года в охране посольства.

Они наступили — сумерки.

Потом кое-что похуже — темнота.

Огни снаружи, включая сине-зеленую неоновую вывеску, хорошо видную с шоссе, включались автоматически, когда подкрадывалась темнота, но это не улучшало самочувствия Эрни. До рассвета оставалась вечность. Ночь вступала в свои права.

Когда свет умер, наружная температура упала ниже нуля. Печка на жидком топливе, поддерживавшая тепло в конторке, стала включаться чаще. Несмотря на холод, Эрни Блок потел.

В шесть часов из гриль-кафе «Транквилити», стоявшего к западу от мотеля, прибежала Сэнди Сарвер. В кафе со скудным меню подавали только ланч и обед гостям и голодным дальнобойщикам, которые сворачивали с шоссе, чтобы перекусить. (Завтрак для гостей включал также сладкие булочки и кофе, которые подавали прямо в номера, если вечером оставить заказ.) Кафе, как и мотель, принадлежало Эрни и Фей, тридцатидвухлетняя Сэнди работала там с мужем, которого звали Нед: он готовил еду, а Сэнди ее разносила. Жили они в трейлере неподалеку от Беовейва и каждый день приезжали на работу в потрепанном пикапе «форд».

Эрни поморщился: как только Сэнди открыла дверь, у него возникло иррациональное ощущение, будто в дом, в его конторку, пантерой может запрыгнуть темнота.

— Ужин принесла, — сказала Сэнди, дрожа в струе холодного воздуха, проникшего в дом вместе с ней, и водрузила на стойку картонную коробку. В ней лежали чизбургер, картошка фри, пластмассовый контейнер с капустным салатом и банка пива «Курс». — Подумала, что пиво вам не повредит — снизит холестерин.

— Спасибо, Сэнди.

Сэнди Сарвер имела невзрачную, простецкую внешность и выглядела выцветшей, даже неряшливой, хотя была способна на многое, сама не догадываясь об этом. Ноги у нее были тонковатыми, но довольно привлекательными. Добавить фунтов пятнадцать-двадцать — и Сэнди приобрела бы вполне приличные формы. Она была плоскогрудой, впрочем отсутствие полноты компенсировалось привлекательной гибкостью и очаровательным, чисто женским изяществом, которое больше всего проявлялось в ее худощавых руках и лебединой шее. Кроме того, Сэнди двигалась с редкой, захватывающей грациозностью, почти незаметной из-за привычки шаркать ногами при ходьбе и сутулиться, когда она сидела. Каштановые волосы казались тусклыми и безжизненными — вероятно, потому, что Сэнди мыла их мылом, а не шампунем. Она не пользовалась косметикой, даже помадой. Ногти у нее были обкусанными, неухоженными. Но она обладала добрым сердцем и щедрой душой, поэтому Эрни и Фей хотели, чтобы она выглядела получше и получала от жизни побольше.

Случалось, Эрни волновался за нее, как раньше волновался за Люси, собственную дочь, пока та не встретила Фрэнка и не вышла за него, после чего стала нескрываемо и безраздельно счастлива. С Сэнди Сарвер, чувствовал он, что-то случилось, давным-давно, — сильный удар, который не сломал ее, но научил не высовываться, жить с опущенной головой, не питать особых надежд, кроме самых мелких: это защищало от разочарования, боли и человеческой жестокости.

С удовольствием вдыхая запах еды, Эрни открыл банку пива и сказал:

— Нед делает лучшие бургеры, какие мне доводилось есть.

Сэнди застенчиво улыбнулась:

— Муж, который умеет готовить, — чистая благодать. — Ее голос звучал мягко и робко. — Особенно для меня, ведь я в этом не очень.

— Да что ты — я уверен, ты тоже отличная повариха, — сказал Эрни.

— Нет-нет, ничуточки. Никогда не была и никогда не буду.

Он посмотрел на ее голые руки с гусиной кожей, торчавшие из коротких рукавов форменной блузки:

— Не надо ходить в такой холод без свитера. Заболеешь и умрешь.

— Мне это не грозит, — сказала она. — Я… привычная к холоду. С давних пор.

Эти слова показались ему странными, а голос Сэнди звучал еще более странно. Но прежде чем Эрни придумал, как ее разговорить и узнать, в чем дело, Сэнди двинулась к двери.

— Увидимся позже, Эрни.

— Что, много клиентов?

— Есть такое. Да и дальнобойщики скоро начнут подтягиваться к ужину. — Она помедлила перед открытой дверью. — У вас здесь столько света.

Кусок бургера застрял у него в горле, когда Сэнди открыла дверь. Она подвергала его опасности, шедшей от темноты.

Холодный воздух проник внутрь.

— Вы тут загореть можете, — сказала она.

— Я… я люблю свет. Люди приходят в конторку, и если она плохо освещена, то… возникает впечатление, будто здесь грязно.

— Ой, я бы никогда до этого не додумалась. Наверное, поэтому вы и босс. Если бы я возглавляла мотель, мне такие мелочи и в голову бы не пришли. Подробности — не для моей головы. Ну, я побежала.

Пока дверь была открыта, Эрни задерживал дыхание и облегченно вздохнул, когда Сэнди закрыла ее. Женская фигурка мелькнула за окном и исчезла из вида. Он не помнил, чтобы Сэнди хоть раз признала за собой какую-нибудь добродетель. Нет, она всегда спешила заявить о своих недостатках, реальных и вымышленных. Девчонка была милой, но ее общество становилось иногда скучным. Однако этим вечером он не отказался бы даже от скучного общества. Жаль, что она ушла.

Он поел за стойкой, не садясь, сосредоточившись исключительно на еде, не отрывая взгляда от нее, пока не съел все, изо всех сил стараясь не дать разуму впасть в иррациональный страх, от которого волосы на голове шевелились, а из-под мышек тек холодный пот.

Без десяти минут семь были заняты восемь номеров из двадцати. Наступал второй вечер четырехдневных праздников, когда путешественников приезжало больше обычного, и, просидев до девяти вечера, Эрни мог бы сдать еще не менее восьми номеров.

Но ему это было не по силам. Уволившись со службы, он все же оставался морским пехотинцем, для которого слова «долг» и «мужество» были священными, и ни разу не отказался от выполнения долга, даже когда рядом свистели пули, рвались снаряды и умирали люди. Но теперь он не мог справиться с элементарной задачей: досидеть до девяти часов в конторке мотеля. На больших окнах не было штор, а на входной двери — жалюзи: негде скрыться от темноты. Когда открывалась дверь, его переполнял страх, потому что между ним и ночью не оставалось никакой преграды.

Эрни посмотрел на свои большие, сильные руки. Они дрожали. Желудок завязывался узлом. Он так нервничал, что не мог сидеть спокойно — расхаживал по небольшому пространству за стойкой, крутил в руках то одну вещь, то другую.

Наконец в четверть восьмого он сдался иррациональной тревоге — щелкнул выключателем под стойкой, чтобы включить вывеску «СВОБОДНЫХ МЕСТ НЕТ», после чего запер входную дверь. Затем погасил лампы — одну за другой, — отступая от тени, захватывавшей пространство, где только что властвовал свет, и быстро оказался в задней части комнаты. Ступеньки вели в хозяйское жилье на втором этаже. Он намеревался подняться по ним обычным шагом, убеждая себя, что поступает глупо и нелепо, — бояться нечего, ничто не выскочит на него из темных углов конторки, оставшейся позади, ничто — какая дурацкая мысль, — абсолютно ничто. Но такого рода самоуспокоение не приносило пользы: его пугало не то, что прячется в темноте, нет, его пугала сама темнота, само отсутствие света. Он ускорил шаг, хватаясь рукой за перила, к своей досаде, быстро запаниковал и взбежал наверх через две ступеньки. Когда Эрни добрался до верха, сердце его колотилось. Он на нетвердых ногах вошел в гостиную, нащупал выключатель на стене, погасил последние лампы внизу, захлопнул дверь с такой силой, что вся стена сотряслась, заперся на замок и привалился к двери широкой спиной.

Ему не удавалось смирить дыхание или унять дрожь. Он обонял собственный пот.

Днем в их жилье горело несколько ламп, но некоторые из них оставались выключенными, и теперь он быстрым шагом переходил из комнаты в комнату, зажигая все лампы и потолочные светильники. Все шторы и жалюзи были плотно закрыты еще во время прежней ночной пытки, и он даже случайно не мог увидеть темноту за окнами.

Сумев взять себя в руки, он позвонил в гриль-кафе «Транквилити», сказав Сэнди, что неважно себя чувствует, а потому закрылся пораньше. Он попросил их оставить дневную выручку у себя до завтрашнего утра и не беспокоить его сегодня, когда они закроют кафе.

Его подташнивало от едкой вони собственного пота — не столько от запаха, сколько от полной утраты контроля над собой, которую символизировал этот запах. Он принял душ, вытерся насухо, надел свежее нижнее белье, закутался в плотный теплый халат, сунул ноги в тапочки.

Прежде, несмотря на обескураживающе невнятное предчувствие, он мог спать в темной комнате, хотя тревога мучила его и он усмирял ее пивом. Но два дня назад, когда Фей уехала в Висконсин, он смог уснуть только при включенной лампе, стоявшей на ночной тумбочке. Этой ночью ему опять потребуется успокаивающий свет.

А когда Фей вернется? Сможет он, как раньше, спать в темноте? А если Фей выключит свет… и он начнет рыдать, как испуганный младенец?

От мысли о надвигающемся унижении он заскрежетал зубами и переместился к ближайшему окну.

Он коснулся рукой плотно натянутой шторы. Помедлил. Сердце выдавало приглушенную автоматную очередь.

Для Фей он всегда был сильным, скалой, на которую она могла опереться. Настоящий мужчина обязан быть скалой. Он не должен подвести Фей. Он обязан справиться с этой странной болезнью до ее возвращения из Висконсина.

Во рту стало сухо, руки снова задрожали, когда Эрни подумал о том, что может находиться за стеклом, пока еще занавешенным. Но он знал: единственный способ победить болезнь — бросить ей вызов. Такой урок преподала ему жизнь: будь смелым, бросай вызов врагу, вступай с ним в схватку. Эта философия действия неизменно выручала его. Должна выручить и теперь. Окно находилось на тыльной стороне мотеля, за которой лежали луга и холмы необитаемого нагорья, и единственный свет здесь исходил от звезд. Он должен раздвинуть шторы, встретиться лицом к лицу с этим мрачным пейзажем, взять себя в руки, выдержать. Эта стычка станет очистительной, вымоет яд из его организма.

Эрни раздвинул шторы и стал смотреть в ночь, говоря себе, что эта полная чернота не так уж глубока и чиста, не так уж бесконечна и холодна, вовсе не зловеща и не представляет для него никакой угрозы.

Но пока он, не двигаясь, смотрел, части тьмы за окном, казалось, начали двигаться, сливаться друг с другом, образовывать плохо видимые, но все же достаточно ощутимые фигуры, комки пульсирующей, более плотной черноты внутри более обширной, — прыгающих призраков, которые в любой момент могли добраться до его хрупкого окна.

Он сжал челюсти и прижал лоб к ледяному стеклу.

Бескрайние невадские пустоши, казалось, раздались еще больше. Он не видел гор, спрятанных за пологом ночи, но чувствовал, что они волшебным образом отступают, долины между ним и горами расширяются на сотни миль, на тысячи, быстро растут в бесконечность — и вот он уже оказался в центре пустоты, громадной, просто невообразимой. Со всех сторон его окружали пустота и беспросветность, не поддающиеся описанию, превосходящие его слабое воображение: страшная пустота справа и слева, спереди и сзади, наверху и внизу — и он вдруг понял, что не может дышать.

Это было гораздо хуже всего, что он чувствовал прежде. Страх, который проникал в самое нутро. Бесконечный. Шокирующе сильный. И безраздельно властвующий над ним.

Он вдруг почувствовал весь груз этой огромной тьмы, — казалось, она неумолимо соскальзывает на него. Бесконечно высокие стены тяжелой тьмы рушились, стискивали его, выдавливали из него дыхание. Он вскрикнул и отпрянул от окна.

Шторы с тихим шуршанием сошлись, и он упал на колени. Окно снова было зашторено. Темнота была спрятана. Вокруг него царил свет, благословенный свет. Он опустил голову и вздрогнул, заглатывая воздух.

Эрни подполз к кровати и залез на матрас, где долго лежал, слушая стук собственного сердца, похожий на шаги внутри его — сначала бегущие, потом спешащие, потом неторопливые. Он не решил проблемы, — наоборот, столкновение с тьмой только усугубило ее.

— Что здесь происходит? — громко проговорил он, глядя в потолок. — Что со мной? Боже милостивый, что со мной?

Было 22 ноября.

4

Лагуна-Бич, Калифорния

В субботу, после еще одного удручающего случая лунатизма, Доминик Корвейсис предпринял отчаянную попытку справиться со своим недугом, тщательно, методически выматывая себя. Он рассчитывал к ночи остаться совсем без сил, чтобы уснуть и лежать неподвижно, как камень, сокрытый в чреве земли с незапамятных времен. Начав в семь утра, когда прохладный ночной туман еще висел в каньонах и на ветвях деревьев, он полчаса изматывал себя тяжелыми физическими упражнениями в патио с видом на океан, потом надел кроссовки и не без труда пробежал семь миль по холмистым улицам Лагуны. Следующие пять часов он утомлял себя тяжелой работой в саду. Потом — день стоял теплый — он надел плавки, бросил полотенца в свой «файрберд» и отправился на берег. Он немного позагорал и много плавал. После обеда в «Пикассо» погулял по улицам с бесконечными магазинами по обеим сторонам и с редкими туристами в межсезонье. Наконец он сел в машину и поехал домой.

Раздевшись в спальне, Доминик почувствовал себя так, словно оказался в стране лилипутов, где тысячи крохотных людей тащили его вниз, обвязав многочисленными веревками. Пил он редко, но сегодня позволил себе рюмку «Реми Мартен». А когда лег в постель, сразу уснул, забыв выключить свет.

Хождение во сне случалось все чаще, и эта проблема стала теперь главной в его жизни. Она мешала работе. Новая книга, которая поначалу продвигалась неплохо, — лучшее, что он написал за всю жизнь, — остановилась. За последние две недели он девять раз просыпался в кладовках, за последние четыре ночи — четыре раза. Лунатизм перестал быть чем-то забавным и интригующим. Он боялся лечь спать, потому что во сне не контролировал себя.

Днем раньше, в пятницу, он наконец отправился в Ньюпорт-Бич к Полу Коблецу, своему врачу, и сбивчиво рассказал ему о своем лунатизме, но поймал себя на том, что не хочет и не может поведать ему о глубине и серьезности своей тревоги. Доминик всегда был очень закрытым человеком. Таким его сделало детство, проведенное в нескольких сиротских приютах и на попечении приемных родителей: некоторые были безразличны или даже враждебны к нему, присутствие остальных в его жизни оказалось мимолетным. Он не любил делиться самыми сокровенными и важными мыслями, разве что порой вкладывал их в уста героев своей фантастики.

В результате у Коблеца не появилось поводов для беспокойства. После полного осмотра он объявил, что Доминик находится в превосходном состоянии, а сомнамбулизм объяснил стрессом, связанным с грядущей публикацией романа.

— Не думаете, что мне стоит пройти полное обследование? — спросил Доминик.

— Вы писатель, — сказал Коблец, — и воображение далеко уносит вас. Вы решили, что у вас опухоль в мозгу? Верно?

— Мм… да.

— Головные боли? Головокружение? Туман в глазах?

— Нет.

— Я проверил ваши глаза. В сетчатке нет никаких изменений. И никаких признаков внутричерепного давления. У вас случались необъяснимые приступы рвоты?

— Нет. Ничего похожего.

— Приступы головокружения, смех, эйфория без видимой причины? Что-нибудь в таком роде?

— Нет.

— Раз так, я пока не вижу причин для обследования.

— Вы не считаете, что мне следует… обратиться к психотерапевту?

— Господи боже, нет! Уверен, вскоре это пройдет.

Доминик оделся, увидел, что Коблец закрыл его медицинскую карту, и сказал:

— Я подумал, может, таблетки от бессонницы…

— Нет-нет, — возразил Коблец. — Пока еще рано. Я не верю в необходимость медикаментозного лечения при первом обращении. Сделайте вот что, Доминик. Оставьте работу над книгой на несколько недель. Не напрягайте мозг. Побольше занимайтесь физическими упражнениями. Ложитесь спать каждый день уставшим, настолько уставшим, чтобы вам было не до книги. Через несколько дней все пройдет. Я в этом убежден.

В субботу Доминик, начав выполнять указания доктора Коблеца, целиком отдался физической активности, проявив больше целеустремленности и жгучей настойчивости, чем предлагал доктор. В результате он уснул, как только голова коснулась подушки, а утром оказалось, что он спал не в чулане.

Но и не в кровати. На этот раз он спал в гараже.

Доминик пришел в себя, охваченный ужасом: дыхание перехватывало, он пытался глотать ртом воздух, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разобьет грудную клетку. Во рту пересохло, руки сжались в кулаки. Он чувствовал себя помятым, тело болело — отчасти от избыточных субботних упражнений, отчасти от неестественной, неудобной позы, в которой уснул. Видимо, ночью он взял два сложенных куска брезента с полки над верстаком и устроился в узком пространстве за отопительным котлом. Там он и лежал теперь, спрятавшись под брезентом.

«Спрятавшись». Вполне подходящее слово. Он спрятался под брезентом не для тепла. Он искал убежища за котлом, под брезентом, потому что прятался от чего-то.

От чего?

Даже сейчас, когда Доминик скинул с себя брезент и с трудом сел, когда сон прошел, а глаза приспособились к полутьме гаража, сильная тревога, с которой он проснулся, все еще не отпускала его. Сердце колотилось.

Чего он боялся?

Сон. В своем ночном кошмаре он, вероятно, убегал и прятался от какого-то монстра. Да. Конечно. Враг из кошмара вынуждал его ходить во сне, Доминик искал, где бы ему спрятаться, и спрятался на самом деле, в реальном мире: забрался за котел.

Его белый «файрберд» вырисовывался, как призрак, в свете, шедшем от вентиляционных решеток и единственного окна над верстаком. Доминик встал и побрел, чувствуя себя так, словно и сам стал призраком.

Войдя в дом, он сразу же прошел в кабинет. Прищурился от утреннего света, наполнявшего комнату, сел за стол прямо в грязных пижамных штанах, включил IBM Displaywriter, просмотрел документы на дискете. Все оставалось таким же, как в четверг, когда он выключил машинку. Ничего нового.

Доминик надеялся, что во сне он оставил сообщение, которое поможет найти источник его тревоги. Эта информация наверняка хранилась в его подсознании, но для сознания все еще оставалась недоступной. Когда он ходил во сне, подсознание работало, — возможно, оно попытается объяснить разуму смысл происходящего через Displaywriter? Но пока этого не случилось.

Он выключил машинку и долго сидел, глядя в окно на океан. Думал…

Позднее, собираясь принять душ, он обнаружил в спальне нечто странное. По ковру были разбросаны гвозди, так что ступать пришлось с осторожностью. Он нагнулся и поднял несколько штук. Все оказались одинаковыми: полуторадюймовые декоративные гвозди из стали. В дальнем конце спальни его внимание привлекли два предмета. Под окном с раздвинутыми шторами, у плинтуса, лежала коробка с гвоздями, наполовину пустая: часть содержимого валялась на полу. Рядом с коробкой лежал молоток.

Доминик поднял его, взвесил в руке, нахмурился.

Чем он занимался в одинокие ночные часы?

Он поднял глаза на подоконник и увидел там три гвоздя, которые сверкали в солнечных лучах.

Судя по всему, он готовился забить окна. Господи Исусе! Что-то смертельно напугало его, и он собрался забить окна, превратить дом в крепость. Но прежде чем он начал приводить этот план в действие, страх так переполнил его, что он убежал в гараж и спрятался за котлом.

Он уронил молоток, встал, посмотрел в окно. Розовые кусты в цвету, полоска газона, поросший плющом склон, ведущий к другому дому. Ласкающий глаз пейзаж. Мирный. Он не мог поверить, что пейзаж изменился прошлой ночью, что в темноте пряталось нечто угрожающее.

И все же…

Некоторое время Доминик Корвейсис смотрел в окно. День становился все ярче. Он понаблюдал за пчелами, что прилетали к розам, потом принялся собирать гвозди.

Это было 23 ноября.

5

Бостон, Массачусетс

После истории с черными перчатками две недели прошли без происшествий.

Вслед за неловкой сценой в кулинарии Бернстайна Джинджер Вайс несколько дней жила на нервах в ожидании нового приступа. Она была — необычное дело — погружена в себя, остро ощущала свое физиологическое и психологическое состояние, искала самые слабые симптомы серьезного расстройства, чутко прислушивалась к себе — нет ли хотя бы малейших признаков новой фуги? Но нет — ни мигреней, ни приступов тошноты, ни суставной или мышечной боли. Постепенно к ней вернулась прежняя уверенность в себе. Она решила, что безумный бег был вызван стрессом, помрачением, которое никогда не повторится.

В госпитале стало еще больше работы. У Джорджа Ханнаби, главы хирургического отделения, — высокого, мощного, как медведь, мужчины, который медленно говорил, медленно двигался и выглядел обманчиво ленивым, — было плотное расписание, и, хотя Джинджер не единственная проходила ординатуру под его руководством, только она теперь работала исключительно с ним. Она ассистировала ему в большинстве операций по имплантации аортального клапана, ампутациях, шунтированию подколенной артерии, эмболэктомии, портокавальному шунтированию, торакотомии, артериографии, постановке временных и постоянных кардиостимуляторов и многих других.

Джордж наблюдал за каждым ее шагом, быстро замечал малейшие пробелы в ее навыках и умениях. Хотя он и походил на дружелюбного медведя, но был строгим начальником и не терпел лени, неумения или неаккуратности. Он мог быть безжалостным в своей критике, так что молодые доктора исходили потом. Его презрение было не просто испепеляющим — он обезвоживал, пугал, действовал, как ядерный взрыв.

Некоторые из ординатуры считали Джорджа тираном, но Джинджер нравилось ассистировать доктору именно из-за его высоких стандартов. Она знала, что его критика может быть резкой, но всегда продиктована заботой о пациенте. Когда она наконец заслужит полное одобрение Ханнаби… да, для нее это будет подобно благословению свыше.

В последний понедельник ноября, тринадцать дней спустя после того странного приступа, Джинджер ассистировала во время операции тройного шунтирования: пациент, 53-летний бостонский полицейский Джонни О’Дей, оставил службу раньше времени из-за сердечного заболевания. Джонни был коренастым, краснолицым, со всклокоченными волосами и веселыми голубыми глазами, скромным и смешливым, несмотря на свои болячки. Джинджер особенно влекло к нему — ничуть не походя на покойного Джейкоба Вайса, Джонни все же напоминал ей отца.

Она боялась, что Джонни О’Дей умрет, и отчасти по ее вине.

У нее не было повода считать, что он подвержен опасности в большей мере, чем другие пациенты с сердечными проблемами. Джонни был на десять лет моложе, чем среднестатистический пациент, нуждающийся в шунтировании, и имел больше ресурсов для восстановления. Его заболевание не было осложнено ничем другим — флебитом или чрезмерно высоким кровяным давлением. Перспективы были благоприятными.

Но Джинджер не могла избавиться от страха, который все сильнее душил ее. Днем в понедельник, по мере приближения времени операции, она стала чувствовать напряжение, появилась изжога. Впервые с того дня, когда она, одинокая и беспомощная, сидела в больнице у кровати умирающего отца, Джинджер стали одолевать сомнения.

Возможно, ее опасения усилились из-за неоправданной, но неизбежной мысли о том, что если она подведет пациента, то в каком-то смысле подведет и Джейкоба. А может быть, ее страх не имел вообще никаких оснований: все это потом покажется ей глупым и смехотворным.

Тем не менее, когда она входила в операционную вместе с Джорджем, она задумалась о том, не задрожат ли ее руки. Руки хирурга никогда не должны дрожать.

Операционная была отделана плиткой — белой и цвета морской волны — и заставлена сверкающим хромированным оборудованием из нержавеющей стали. Сестры и анестезиолог готовили пациента.

Джонни О’Дей лежал на крестообразном операционном столе, раскинув руки, с ладонями, повернутыми вверх, и запястьями, подготовленными для внутривенных вливаний.

Агата Танди, персональная операционная сестра Джорджа, работавшая не столько на больницу, сколько лично на него, натянула латексные перчатки на свежевымытые руки шефа, а потом и на руки Джинджер.

Пациент был под анестезией — оранжевый от йода от шеи до запястий, укрытый ниже бедер подоткнутой под него зеленой тканью. Веки заклеили лентой, чтобы не допустить высыхания. Дышал он медленно, но ритмично.

На столе в углу стоял портативный кассетный магнитофон. Джордж предпочитал оперировать под музыку Баха, и теперь помещение наполняли звуки органа.

Других эта музыка, возможно, и успокаивала, но Джинджер не могла успокоиться. Что-то суетливое тайно плело ледяную сеть в ее желудке.

Ханнаби встал у стола. Агата расположилась справа от него, держа точно подобранный по распоряжению Ханнаби комплект инструментов. Дежурная медсестра стояла в ожидании — не надо ли взять что-нибудь из шкафов, тянувшихся вдоль стены? Сестра-ассистентка с большими серыми глазами заметила складку на зеленой ткани и поспешила подоткнуть покрывало. Анестезиолог и его сестра расположились в головной части стола, наблюдая за внутривенными вливаниями и электрокардиограммой. Джинджер заняла свое место.

Она посмотрела на руки — никакой дрожи.

Но внутри вся она тряслась.

Несмотря на предчувствие надвигающейся катастрофы, операция шла гладко. Джордж Ханнаби работал быстро, уверенно, ловко и мастерски, что на этот раз впечатляло даже больше обычного. Он дважды отходил в сторону и просил Джинджер закончить текущий этап.

Джинджер удивлялась самой себе — она действовала с обычной уверенностью и быстротой, страх и напряженность выражались разве что в обильном потоотделении. Однако сестра быстро промокала ей лоб.

Когда они мыли руки, Джордж произнес:

— Ювелирная работа.

Намыливая руки под горячей водой, она сказала:

— Вы всегда выглядите таким расслабленным, словно… словно вы и не хирург вовсе… словно вы портной и подправляете костюм.

— Это только со стороны так кажется, на самом деле я всегда в напряжении. Поэтому я и ставлю Баха. — Он закончил мыть руки. — Вы сегодня были очень напряжены.

— Да, — согласилась она.

— Необыкновенно напряжены. Такое случается. — Этот крупный мужчина иногда смотрел глазами милого, ласкового ребенка. — Важно, что это никак не повлияло на ваше врачебное мастерство. Вы были точны, как всегда. Высший класс. Вот в чем суть. Вы должны научиться использовать напряжение к своей выгоде.

— Наверное, я учусь.

Он усмехнулся:

— Вы, как обычно, слишком строги к себе. Я вами горжусь, девочка. Некоторое время я думал, что вам лучше оставить медицину и зарабатывать на жизнь разделкой мяса в супермаркете, но теперь я знаю: вы сумеете.

Джинджер улыбнулась ему в ответ, но ее улыбка была притворной. Она была сверхнапряжена. Во время операции ее охватил холодный, черный страх, который вполне мог подавить ее и ничуть не походил на здоровое напряжение. Такого страха она не испытывала никогда прежде и знала, что Джордж Ханнаби в жизни не чувствовал ничего подобного — во всяком случае, не в операционной. Если это не прекратится, если страх станет ее постоянным спутником в хирургии и она не сможет прогнать его… что тогда?

Вечером, в десять тридцать, когда Джинджер читала в постели, зазвонил телефон. Она сняла трубку и услышала голос Джорджа Ханнаби. Если бы он позвонил раньше, она бы запаниковала, решила бы, что состояние Джонни О’Дея сильно ухудшилось, но сейчас она позволила себе пошутить:

— Моя извиняй. Мисси Вайс дом нет. Я английский не говорить. Позвоните в следующий апрель.

— Если это псевдоиспанский акцент, вышло чудовищно не похоже, — сказал Джордж. — Если псевдовосточный, вышло просто плохо. Благодарите бога, что вы пошли в медицину, а не в театр.

— А вот вы, напротив, стали бы успешным театральным критиком.

— Я остро и восприимчиво смотрю на вещи, рассуждаю трезво и сужу безошибочно — все качества первоклассного критика, разве нет? А теперь закройте рот и слушайте. У меня хорошие новости. Думаю, вы готовы, умная голова.

— Готова? К чему?

— К большому делу. Аортальный трансплантат.

— Вы хотите сказать… я не буду вам ассистировать? Все сама, от и до?

— Ведущий хирург операции.

— Аортальный трансплантат?

— Конечно. Вы ведь специализировались по сердечно-сосудистой хирургии не для того, чтобы всю жизнь вырезать аппендиксы.

Джинджер уже сидела на кровати. Сердце учащенно билось, она раскраснелась от возбуждения.

— Когда?

— На следующей неделе. В четверг или пятницу поступит пациентка. Фамилия — Флетчер. В среду мы с вами просмотрим ее историю болезни. Если все пойдет по расписанию, думаю, к понедельнику мы будем готовы. Вы, конечно, сами назначите дату всех последних анализов и примете решение об операции.

— Боже мой…

— Все у вас получится.

— Вы будете со мной.

— Я буду помогать… если вы решите, что вам это нужно.

— И если у меня все пойдет наперекосяк, вы возьмете бразды правления в свои руки.

— Не валяйте дурака, все пойдет как надо…

Она задумалась на секунду, потом сказала:

— Да, все пойдет как надо.

— Вот это моя Джинджер. Вы можете сделать все, за что возьметесь.

— Даже доскакать до луны на жирафе.

— Что?

— Это моя личная шутка.

— Послушайте, сегодня вы были на грани паники, я знаю. Не волнуйтесь. Это случается со всеми начинающими. Большинству приходится справляться с этим на раннем этапе, когда они начинают ассистировать в операционной. Так называемый замо́к. Но вы с самого начала были расчетливы и собранны, и я в конце концов решил, что замка у вас не случится, в отличие от остальных. Но сегодня вы это пережили. Замок случился у вас позже, чем у большинства других. Думаю, вас это все еще беспокоит, но скажу: я рад, что это случилось. Замок — опыт, который закаляет. Важно то, что вы превосходно справились.

— Спасибо, Джордж. Вам бы даже не в театральные критики идти, а в бейсбольные тренеры.

Несколько минут спустя, когда разговор закончился, она откинулась на подушки, обхватила себя руками и тихо засмеялась — так хорошо ей стало. Чуть погодя она отправилась в кладовку, нашла семейный альбом Вайсов, взяла его с собой и некоторое время сидела в кровати, листая страницы с фотографиями Джейкоба и Анны: хотя она не могла поделиться с родителями своей радостью, ей нужно было чувствовать, что они рядом.

Позднее, в темной спальне, балансируя на тонкой грани сна и бодрствования, Джинджер наконец поняла, что́ напугало ее днем. Это был не замок. Только теперь она смогла признаться себе, что боялась вырубиться посреди операции, стать жертвой фуги, как в тот вторник, две недели назад. Если приступ начнется, когда в руке у нее окажется скальпель, когда она будет делать тончайший разрез или вшивать клапан…

От этой мысли глаза ее широко раскрылись. Наползающий сон бросился наутек, как грабитель, застигнутый на месте преступления. Джинджер долго лежала неподвижно, вглядывалась в темные, ставшие зловещими очертания мебели, смотрела на полоску оконного стекла за неплотно задернутыми шторами, посеребренную падающим лунным светом и поднимающимися вверх лучами от фонарей.

Может ли она взять на себя обязанности ведущего хирурга во время аортальной имплантации? Ее приступ явно был разовым. Он никогда не повторится. Определенно не повторится. Но решится ли она проверить это на практике?

Сон вернулся и предъявил свои права, хоть и ненадолго.

Во вторник Джинджер сходила к Бернстайну, принесла домой кучу еды, лениво посидела в кресле с хорошей книжкой. К ней вернулась уверенность в себе, и она приготовилась дать ответ на ожидавший ее вызов; если опасения и были, то лишь самые обычные.

Во вторник Джонни О’Дей после тройного шунтирования продолжал идти на поправку и пребывал в хорошем настроении. Вот почему стоило тратить годы на учебу и работу до седьмого пота: ради спасения жизней, избавления от страданий, возвращения надежды и счастья тем, кто знал одно лишь отчаяние.

Она ассистировала при установке кардиостимулятора, которая прошла без сучка без задоринки, сделала аортограмму — тестирование сосудов с помощью контрастного вещества. Потом, сидя в кабинете Джорджа, наблюдала, как тот обследует семерых пациентов, направленных к нему другими врачами.

После этого Джордж и Джинджер полчаса изучали медицинскую карту женщины, которой требовалась имплантация аортального клапана, — 58-летней Виолы Флетчер. Изучив медкарту, Джинджер решила, что миссис Флетчер должна приехать к ним в четверг для проведения анализов и подготовки к операции. Если не будет выявлено противопоказаний, операция состоится в понедельник утром. Джордж согласился, и они отдали все необходимые распоряжения.

Так она дожила до среды — постоянно в работе, не скучая ни минуты. К шести тридцати она не чувствовала себя усталой, хотя позади остался двенадцатичасовой рабочий день. Ничто больше не держало ее здесь, но уходить не хотелось. Джордж Ханнаби уже вернулся домой, а Джинджер оставалась в больнице, болтала с пациентами, проверяла и перепроверяла показания и наконец пошла в кабинет Джорджа, чтобы перечитать медицинскую карту Виолы Флетчер.

Кабинеты врачей располагались в заднем крыле здания, отделенном от лечебной части. В этот час коридоры были почти пустыми. Туфли Джинджер на резиновой подошве поскрипывали на отполированном до блеска полу. В воздухе пахло дезинфектантом с сосновым ароматом.

В приемной, смотровых, личном кабинете Ханнаби царили темнота и тишина, и Джинджер, проходя во внутреннее святилище, не стала включать свет. В кабинете она зажгла только настольную лампу и направилась к запертой двери архива — Джордж оставил ей все ключи. Через минуту она достала из шкафа медицинскую карту Виолы Флетчер и вернулась за стол Джорджа.

Она села в большое кожаное кресло, открыла папку в круге света от настольной лампы и только тогда заметила предмет, при виде которого у нее перехватило дыхание. Предмет лежал на зеленом коврике, освещенный все той же лампой: ручной офтальмоскоп, инструмент для обследования глазного дна. В нем определенно не было ничего необычного, ничего зловещего. Все врачи пользовались им при рутинном осмотре. Но у Джинджер при виде этого прибора перехватило дыхание и, более того, возникло предчувствие близкой и страшной опасности.

Она покрылась холодным потом.

Сердце забилось так сильно, так громко, что казалось, звук рождался не внутри, а снаружи, словно за окнами шел парад и били в барабаны.

Она не могла оторвать глаз от офтальмоскопа. Как и при встрече с мужчиной в черных перчатках у Бернстайна две с лишним недели назад, все остальные предметы в кабинете начали растворяться, исчезать, и наконец сверкающий металлом инструмент остался единственной вещью, которую она видела во всех подробностях: все крохотные царапинки, все трещинки на ручке. Самые ничтожные детали его конструкции неожиданно показались необыкновенно важными, словно офтальмоскоп был не обычным медицинским инструментом, а осью вселенной, таинственным инструментом, способным вызвать катастрофические разрушения.

Потеряв ориентацию, впав в клаустрофобию под грузом тяжелого, неумолимого, давящего покрова иррационального страха, Джинджер оттолкнула кресло от стола и вскочила на ноги. Она тяжело дышала, постанывала, чувствовала одновременно духоту и холод, пронизывающий ее до мозга костей.

Ножка офтальмоскопа сверкала, словно изготовленная изо льда.

Линза светилась, как радужный и пугающе враждебный глаз.

Ее решимость не сдаваться быстро растаяла, и даже сердце, казалось, заледенело от холодного дыхания ужаса.

«Беги или умрешь, — сказал голос внутри ее. — Беги или умрешь».

Из груди вырвался крик, похожий на отчаянную мольбу потерянного и испуганного ребенка.

Она отвернулась от стола, кое-как обошла его, чуть не упала в кресло, потом пересекла кабинет, выскочила в приемную и выбежала в пустой коридор с пронзительным криком, в поисках безопасного места, которого не находила. Ей требовалась помощь друга, но на этаже никого больше не было, а опасность наступала. Неизвестная угроза, отчего-то воплощенная в безобидном офтальмоскопе, приближалась, а потому Джинджер бросилась бежать со всех ног, и ее топот гулким эхом отдавался в пустом коридоре.

«Беги или умрешь».

И туман окутал все вокруг.

Несколько минут спустя, когда туман рассеялся и сознание вернулось к ней, Джинджер обнаружила, что сидит на межэтажной бетонной площадке аварийной лестницы в конце административного крыла. Она не помнила, как выскочила из служебного коридора и поднялась по лестнице. Вжавшись в угол, спиной к холодной стене, она уставилась на перила. В проволочной корзинке наверху горела голая лампочка. Слева и справа от нее лестничные пролеты вели вниз — во мрак, и вверх — тоже во мрак, прежде чем выйти на другие освещенные площадки. В воздухе пахло плесенью и холодом. Если бы не неровное дыхание Джинджер, здесь бы царила тишина.

Ее бешеное бегство и другие странности, ее необъяснимая фуга явно не были замечены никем, иначе она сейчас не оставалась бы одна. Хоть что-то хорошее. Слава богу, никто не узнал.

Но сама она знала, что все очень серьезно.

Ее трясло, но не только от страха — иррациональный ужас прошел. Она дрожала еще и от холода, а холодно ей было оттого, что одежда прилипла к покрытой потом коже.

Она поднесла руку к лицу и отерла его.

Поднялась на ноги и осмотрела пролет, уходящий вниз и вверх. Она не знала, где находится кабинет Джорджа Ханнаби — выше или ниже площадки. Подумав немного, она решила идти вверх.

Призрачное эхо разносило звук ее шагов.

В голову отчего-то лезли мысли о могилах.

«Мешуггене», — сказала она дрожащим голосом.

Было 27 ноября.

6

Чикаго, Иллинойс

Первое воскресное утро декабря под низким, серым, обещавшим снегопад небом выдалось холодным. К полудню начнут падать редкие снежинки, а к началу вечера закоптелый лик города и грязные окраины временно скроются под тонким девственно-белым покровом снега. Этим вечером главной темой разговоров во всем городе, от фешенебельного Золотого берега до трущоб, станет снежная буря. Повсюду, кроме римско-католических домов прихода церкви святой Бернадетты: там по-прежнему люди будут говорить о скандальном поступке отца Брендана Кронина во время утренней мессы.

Отец Кронин поднялся в половине шестого утра, помолился, принял душ, побрился, облачился в сутану и биретту, взял часослов и покинул приходской дом, даже не надев пальто. Он постоял немного на заднем крыльце, глубоко вдыхая свежий декабрьский воздух.

Ему было тридцать лет, но он выглядел моложе благодаря честным зеленым глазам, непокорной каштановой шевелюре и веснушчатому лицу. В нем было пятьдесят или шестьдесят фунтов лишнего веса, хотя живот выпирал несильно. Жир на его теле распределялся равномерно, наполняя и лицо, и руки, и торс, и ноги. И в школе, и в колледже, и в семинарии его звали Толстячком.

Какие бы эмоции ни одолевали его, отец Кронин почти всегда выглядел счастливым. Его ангельское от природы лицо было плохо приспособлено для выражения гнева, тоски или скорби. Этим утром он выглядел вполне довольным собой и миром, хотя на душе его скребли кошки.

Он прошел по выложенной плиткой дорожке, мимо голых цветочных клумб, где лежали смерзшиеся земляные комки, отпер дверь ризницы и вошел внутрь. Аромат мирры и шиповника смешивался с запахом мебельной политуры на лимонном масле, которой обрабатывали дубовые панели старой церкви, скамьи и другие деревянные предметы.

Не включая света — мерцал только рубиновый огонек в ризнице, — отец Кронин встал коленями на скамеечку, склонил голову и стал молча просить Всевышнего сделать его достойным священником. Прежде от этой безмолвной просьбы, которую он обращал к Господу до появления ризничего и мальчика-служки, душа его воспаряла к небесам и наполнялась восторгом в предвкушении мессы. Но сегодня, как и почти всегда за последние четыре месяца, он не чувствовал радости.

Он сжал челюсти, заскрежетал зубами, словно мог усилием воли вызвать у себя духовный экстаз, и сосредоточился на начальных молитвах, хотя чувствовал пустоту внутри: ничто не трогало его.

Помыв руки и отбормотав «Da Domine»[8], отец Кронин положил биретту на аналой и прошел к скамье для облачения, чтобы подготовиться к службе. Он был человеком чувствительным, художником в душе, и в величественной красоте мессы видел радующее сердце отражение Божественного порядка, далекий отзвук Божественной благодати. Обычно, набрасывая себе на плечи льняной амикт, поправляя белую альбу, чтобы та спускалась до щиколоток, но не ниже, он испытывал трепет, проходящий по всему телу, — трепет при мысли о том, что он, Брендан Кронин, сумел-таки стать священником.

Обычно. Но не сегодня. И так продолжалось уже несколько недель.

Отец Кронин надел амикт, обмотал тесемки вокруг спины и связал их на груди. Даже поднимая манипул, целуя крест и размещая его на левой руке, он не чувствовал ничего, кроме холодной, пульсирующей, пустой боли там, где прежде находились вера и радость.

Четыре месяца назад, в начале августа, отец Брендан Кронин начал терять веру. В нем зажегся крохотный, но упорный огонек сомнения, незатухающий, медленно сжигавший все.

Потеря веры мучительна для любого священника. Но для Брендана Кронина она была страшнее, чем для большинства других. Ему никогда не приходило в голову, что он может стать кем-то другим. Его родители, люди религиозные, воспитали в нем преданность Церкви. Но он пошел в священники не для того, чтобы угодить родителям. Проще говоря, каким бы тривиальным это ни казалось другим в нынешний век агностицизма, его с юности влекло священническое служение. А теперь, хотя от веры ничего не осталось, служение продолжало быть важной частью его самовосприятия; в то же время он знал, что не может и дальше служить мессу, молиться и утешать страждущих, если все это превратилось для него в бессмысленный спектакль.

Кронин накинул на шею столу и перекрестил ее на груди. Дверь в ризницу распахнулась, в комнату влетел мальчик и включил свет, хотя священник предпочитал служить без него.

— Доброе утро, отец!

— Доброе утро, Керри. Как ты, в такое прекрасное утро?

Если бы не волосы мальчика, гораздо более рыжие, чем у отца Кронина, Керри Макдевит вполне мог бы сойти за его кровного родственника. Пухловатое лицо мальчика было усеяно веснушками, в зеленых глазах плясали озорные искорки.

— Я в порядке, отец. Но на улице сегодня холодища. Холодно, как у ведьмы в…

— Правда? Как у ведьмы где?

— В холодильнике, — смущенно проговорил мальчик. — Холодно, как у ведьмы в холодильнике, отец. А это значит, очень холодно.

Если бы не его мрачное настроение, Брендана позабавило бы то, как ловко мальчик уклонился от невинной непристойности; но в нынешнем душевном состоянии ему не удалось выдавить из себя даже улыбку. Его молчание явно было истолковано как строгое неодобрение, потому что Керри отвел глаза и быстро исчез в закутке, где оставил пальто, шарф и перчатки и снял с вешалки сутану и стихарь.

Отец Кронин надел казулу, пропустил бечевки у себя за спиной, потом связал их спереди, чувствуя не больше эмоций, чем сварщик, надевающий спецовку перед работой. Пока руки были заняты, на него нахлынули меланхолические воспоминания о той бурной радости, с которой он когда-то исполнял любую священническую обязанность.

До прошлого августа он никогда не сомневался, что глубоко прав в своей преданности церкви. Он был таким ярым и усердным учеником, так хорошо успевал по светским и религиозным предметам, что ему предложили завершить католическое образование в Североамериканском колледже в Риме. Он полюбил священный город — его здания, его историю, его дружелюбных жителей. После рукоположения и вступления в Общество Иисуса он провел два года в Ватикане, назначенный помощником монсеньора Джузеппе Орбеллы, главного спичрайтера и советника по вопросам вероучения его святейшества папы. За такой честью могло последовать назначение на важную должность в чикагской архиепархии, но отец Кронин попросил место викария в небольшом или средних размеров приходе, какое получал любой начинающий священник. Таким образом, после визита в Сан-Франциско, к епископу Сантефьоре (старинному другу монсеньора Орбеллы), и отпуска, который он потратил на поездку от Сан-Франциско до Чикаго, он прибыл в приход святой Бернадетты, где с огромной радостью выполнял любые, даже самые заурядные, обязанности викария. Его ни разу не посетили ни сомнения, ни сожаления.

Теперь, глядя, как его служка надевает стихарь, отец Кронин затосковал по простой вере, которая так долго утешала и поддерживала его. Ушла ли она от него на время или навсегда?

Керри облачился в церковные одеяния и прошел в церковь через внутреннюю дверь ризницы. Сделав несколько шагов внутри храма, он понял, что отец Кронин не идет следом за ним, и оглянулся с недоуменным выражением на лице.

Брендан Кронин медлил. В открытую дверь он видел высокое распятие сбоку, на задней стене, и алтарное возвышение впереди. Эти самые священные части церкви казались ужасающе чужими, словно он впервые смотрел на них не предвзято. Он не мог понять, с какой стати считал это прежде священной территорией. Место как место. Не лучше и не хуже других. Если он выйдет туда сейчас, если отслужит мессу со всеми ее ритуалами и молебствиями, он будет лицемером. Он обманет прихожан.

Удивление на лице Керри Макдевита сменилось беспокойством. Мальчик посмотрел на скамьи, невидимые Брендану Кронину, потом снова на священника.

«Как я могу служить мессу, если больше не верю?» — недоумевал Брендан.

Но ему не оставалось ничего другого.

Держа в левой руке чашу для причастия, положив правую руку на корпорал и покрывало, он прижал священный сосуд к груди и наконец последовал за Керри в святилище, где Христос, как ему показалось, укоризненно взглянул на него с креста.

Как и всегда, на утреннюю службу собралось меньше сотни людей. Их лица были необыкновенно бледными и лучащимися, словно Бог не позволил истинно верующим прийти сегодня утром, а прислал делегацию строгих ангелов: пусть те видят, как кощунствует сомневающийся священник, который осмелился служить мессу, несмотря на свое падение.

Служба шла, отчаяние отца Кронина все возрастало. С того момента, как он произнес «Introibo ad altare Dei»[9], каждая следующая часть службы только усиливала его страдания. Когда Керри Макдевит перенес молитвенник на другую сторону алтаря, от Посланий к Евангелию, отец Кронин был угнетен до такой степени, что чувствовал себя раздавленным. Его душевное и эмоциональное изнеможение стало настолько глубоким, что он едва мог поднимать руки, едва находил в себе силы сосредоточиться на Евангелии и бормотать строки из священного текста. Лица верующих превратились в невыразительные, мутные пятна. Добравшись до канона мессы, отец Кронин едва мог говорить, да и то шепотом. Он знал, что теперь Керри не скрываясь пялится на него, и не сомневался: прихожане тоже подозревают что-то нехорошее. Он потел, его трясло. Жуткая серость в нем стала еще темнее, потом почернела — ему казалось, что он летит, вращаясь, в пугающе темную пустоту.

Когда он взял в руку гостию, поднял ее и стал произносить пять слов, символизировавших тайну пресуществления, его вдруг обуяла злость — на себя, за то, что он не способен верить, на церковь, которая не смогла как следует защитить его от сомнений, на всю свою жизнь, которая, казалось, пошла не тем путем, была растрачена на проповедование идиотских мифов. Его гнев клокотал, накалялся, достиг точки кипения, превратился в яростный пар, в обжигающий буйный газ.

К его изумлению, у него вырвался жалкий крик, и он швырнул чашу через святилище.

Та с громким лязганьем стукнулась о стену святилища, разбрызгивая вино, отскочила, ударилась о статую Девы Марии и замерла у возвышения, с которого он только что читал Евангелие.

Потрясенный, Керри Макдевит сделал шаг назад, сто человек в нефе ахнули, но это никак не повлияло на Брендана Кронина. В ярости, которая была его единственной защитой от самоубийственного отчаяния, он широко раскинул руки и сбросил поднос с причастными облатками на пол. Издав еще один дикий крик, полный гнева и скорби, он выпростал руку из-под казулы, сорвал с шеи столу, швырнул ее на пол и бросился в ризницу. Там его ярость прошла так же неожиданно, как появилась, и он остановился в замешательстве, слегка покачиваясь.

Это было 1 декабря.

7

Лагуна-Бич, Калифорния

В первое воскресенье декабря Доминик Корвейсис сидел вместе с Паркером Фейном за ланчем в ресторане «Лас-Брисас», в тени настольного зонта, на террасе с видом на море, сверкавшее солнечными бликами. Хорошая погода в этом году задержалась, и ветерок доносил до них крики чаек, запах моря, сладкий аромат растущего неподалеку звездчатого жасмина. Доминик рассказал Паркеру обо всех неприятных и гнетущих подробностях своей жестокой борьбы с сомнамбулизмом.

Паркер Фейн был его лучшим другом — может быть, единственным человеком в мире, которому он мог вот так открыться, хотя, на первый взгляд, у них было мало общего. Доминик был стройным, гибким, с хорошо развитой мускулатурой, Паркер — коренастым, дородным, тучным. Безбородый Доминик каждые три недели ходил к парикмахеру, а у Паркера были лохматые волосы, всклокоченная борода, кустистые брови. Казалось, он взял что-то от профессионального борца и что-то — от битника пятидесятых годов. Доминик пил мало и быстро пьянел, тогда как ненасытность Паркера по этой части вошла в легенду, а выпить он мог невероятно много. Доминик по природе был одиночкой и трудно сходился с людьми, Паркер через час после знакомства вел себя так, словно знает собеседника сто лет. Паркеру было пятьдесят, на пятнадцать лет больше, чем Доминику. Богатый и знаменитый в течение почти четверти века, он чувствовал себя накоротке со славой и с деньгами — и совершенно не мог понять стеснения, которое испытывал Доминик, обретая деньги и известность благодаря «Сумеркам в Вавилоне». Доминик заявился на ланч в «Лас-Брисас» в удобных туфлях от Балли, темно-коричневых слаксах и коричневой, более светлой, рубашке в клетку с воротничком на пуговице. Паркер же пришел в синих теннисных туфлях, сильно помятых белых хлопчатых штанах, бело-голубой, не заправленной в штаны рубашке в цветочек: казалось, что все это надето по совершенно иному случаю, что он по чистой случайности встретился у ресторана с приятелем и по капризу решил разделить с ним ланч.

Несмотря на все их внешнее несходство, они быстро подружились, потому что в некоторых важных своих чертах были похожи. Оба были художниками не по выбору или наклонностям, а по необъяснимому влечению. Доминик живописал словами, Паркер делал это красками, и оба они подходили к своему искусству с одинаково высокими стандартами, работали самоотверженно, вкладывая в работу все свое мастерство. Более того, хотя Паркеру было легче заводить друзей, оба придавали огромное значение дружбе и лелеяли ее.

Они познакомились шесть лет назад, когда Паркер на полтора года приехал в Орегон в поисках новой натуры для серии ландшафтов, — он писал их в своем уникальном стиле, успешно сочетая супрареализм с сюрреалистическими мотивами. Находясь в Орегоне, он подписал контракт с университетом Портленда на одну лекцию в месяц. Доминик работал в том же университете на кафедре английского языка.

Сейчас Паркер сидел, ссутулившись над столом, жевал начос, с которых капали сыр, соус гуакамоле и сметана. Доминик потягивал «Негра модело» и рассказывал о своих бессознательных ночных приключениях. Говорил он тихо, хотя в такой предосторожности, вероятно, не было нужды — другие клиенты громко болтали друг с другом. К начос он не притронулся. Сегодня утром он в четвертый раз проснулся за отопительным котлом в гараже, объятый ничем не объяснимым ужасом. Постоянная неспособность контролировать себя лишила его присутствия духа и аппетита. К моменту окончания своего рассказа он выпил только половину банки: даже пряное темное мексиканское пиво казалось ему в этот день пресным и несвежим.

Паркер же успел опрокинуть три двойные «маргариты» и заказать четвертую. Но алкоголь ничуть не притупил его внимания.

— Господи Исусе, дружище, почему ты не сказал мне об этом раньше, несколько недель назад?

— Я чувствовал себя… глуповато.

— Ерунда! Чушь собачья! — гнул свое художник, отчаянно жестикулируя громадной рукой, но говоря при этом тихо.

Официант-мексиканец, уменьшенная копия Уэйна Ньютона[10], принес Паркеру «маргариту» и спросил, не хотят ли они заказать ланч.

— Нет-нет, воскресный ланч — повод выпить слишком много «маргарит», а мне до «слишком много» еще ох как далеко. Какое печально-пустое препровождение времени — заказывать ланч после всего лишь четырех «маргарит»! Остаток дня будет незаполненным, мы выйдем на улицу, не зная, чем себя занять, попадем в какую-нибудь историю, привлечем внимание полиции. Господь знает что может случиться. Нет-нет. Чтобы избежать тюрьмы и сберечь репутацию, мы не должны заказывать ланч раньше трех. А пока принесите мне, пожалуйста, «маргариту». И еще порцию ваших великолепных начос. И сальсы погорячее, если у вас есть. И пива для моего друга, который себя прискорбно ограничивает.

— Нет, — сказал Доминик. — Я еще это не допил.

— Вот что я имел в виду, когда говорил «прискорбно ограничивает», безнадежный ты пуританин. Ты его так мусолил, что оно, вероятно, перегрелось.

В другое время Доминик откинулся бы на спинку стула и насладился энергичным монологом Паркера Фейна. Кипучий нрав художника, его всегдашняя жажда жизни воодушевляли и забавляли. Но сегодня Доминика одолевала такая тревога, что ему было не до смеха.

Когда официант отвернулся, солнце скрылось за небольшим облачком. Паркер, подавшись вперед под неожиданно сгустившейся тенью зонта, переключил внимание на Доминика и сказал, словно читая мысли собеседника:

— Хорошо, давай устроим мозговой штурм. Давай найдем объяснение и поймем, что делать. Ты не считаешь, что корень проблемы в стрессе… из-за грядущей публикации твоей книги?

— Я так думал. Но больше не думаю. Ну, то есть, если бы проблема была пустячной, я, наверное, согласился бы, что все дело в моем беспокойстве о судьбе книги. Но, господи боже, мои тревоги в связи с «Сумерками» не настолько велики, чтобы вызвать такое необычное поведение, такую одержимость… такое безумие. Я теперь хожу во сне почти каждую ночь, и странность не только в самой ходьбе. Я погружаюсь в невероятно глубокий транс. Лишь единицы лунатиков впадают в такое бесчувственное состояние, и мало кто из них выполняет настолько же сложные манипуляции. Вот, например, я собирался прибить гвоздями шторы на окне! Если тебя всего лишь беспокоит судьба твоей книги, ты не прибиваешь гвоздями шторы.

— Возможно, судьба «Сумерек» беспокоит тебе гораздо сильнее, чем ты думаешь.

— Нет. Невозможно. Напротив, когда книга хорошо пошла, беспокойство о ее будущем ослабло. Ты не можешь, сидя здесь, искренне говорить мне, что весь этот полуночный лунатизм идет от беспокойства о книге.

— Не могу, — согласился Паркер.

— Я заползаю в самые темные уголки, чтобы спрятаться. И когда прихожу в себя в гараже за котлом, все еще в полусне, мне кажется, будто что-то преследует, ищет меня и может даже убить, если найдет мое убежище. Пару раз я просыпался утром и пытался закричать, но никак не мог. А вчера проснулся-таки с криком: «Не подходи, не подходи, не подходи!» А сегодня утром нож…

— Нож? — сказал Паркер. — Ты не говорил про нож.

— Я снова проснулся за котлом. А в руке был разделочный нож. Я вытащил его во сне из кухонной подставки.

— Для защиты? От кого?

— От того, что… кто меня преследует.

— А кто тебя преследует?

Доминик пожал плечами:

— Никто из тех, кого я знаю.

— Мне это не нравится. Ты мог порезаться. Даже до смерти.

— Больше всего меня пугает не это.

— А что же пугает тебя больше всего?

Доминик оглядел людей на террасе. До этого некоторые заинтересовались театральным диалогом Паркера Фейна с официантом, но теперь никто не обращал ни малейшего внимания ни на него, ни на Доминика.

— Так что же пугает тебя больше всего? — повторил Паркер.

— Что я могу… могу порезать кого-нибудь.

Фейн в недоумении проговорил:

— То есть взять кухонный нож… и устроить резню во сне? Ни малейшего шанса. — Он сделал глоток. — Господи боже, что за мелодрама?! Хорошо еще, что твоя проза не сшита на живую нитку, как твои рассказы. Успокойся, мой друг. Ты не из породы убийц.

— О том, что я лунатик, я тоже не догадывался.

— Ерунда. Всему есть объяснение. Ты не сумасшедший. Психи никогда не сомневаются в своем здравомыслии.

— Думаю, мне нужно обратиться к психиатру. Пройти какое-нибудь медицинское обследование.

— Медицинское обследование — да. А поход к психиатру отложи. Это пустая трата времени. Какой из тебя неврастеник или психопат?

Официант вернулся с начос, сальсой, блюдом нарезанного лука, пивом и пятой «маргаритой».

Паркер отдал пустой стакан, взял полный. Он взял несколько начос, обильно сдобренных соусом гуакамоле и сметаной, посыпал все это луком, зачерпнув его ложкой, и принялся есть с удовольствием, близким к маниакальному восторгу.

— По-моему, эта твоя проблема как-то связана с теми изменениями, которые случились с тобой позапрошлым летом.

Доминик в недоумении спросил:

— Какими изменениями?

— Ты знаешь, о чем я. Когда мы познакомились в Портленде, ты был бледным, нелюдимым, опасливым слизняком.

— Слизняком?

— Да, и ты это знаешь. Ярким, талантливым, но слизняком. Знаешь почему? Я тебе скажу. Мозги и таланты оставались при тебе, но ты их боялся. Ты боялся конкуренции, провала, успеха, жизни. Ты хотел и дальше тащиться незамеченным. Одевался кое-как, говорил неслышно, боялся привлекать к себе внимание. Ты нашел себе убежище в мире науки, потому что там было мало конкурентов. Боже мой, старик, ты был испуганным кроликом, который вырыл себе норку и свернулся там калачиком.

— Правда? Если все было так отвратительно, какого черта ты изменил своим привычкам и завязал дружбу со мной?

— Такого черта, олух царя небесного, что я сумел увидеть тебя, настоящего тебя, за этим маскарадом. За твоей застенчивостью, за нарочитой блеклостью и маской бесцветности. Я почувствовал в тебе что-то особенное, увидел вспышки и сияние. Понимаешь, я это умею. Я вижу то, чего не видят другие. Это дано любому хорошему художнику. Он может разглядеть то, что недоступно большинству людей.

— И ты говоришь, я был бесцветным?

— Вот именно. И как художник, и как человек. Вспомни, сколько времени мы были знакомы, прежде чем ты набрался смелости и признался мне, что ты писатель? Три месяца!

— Ну, я тогда еще не был настоящим писателем.

— Твой стол был набит рассказами! Больше сотни, и ты не послал ни один из них для публикации! Ты боялся, что их не возьмут. Но еще больше ты боялся, что их примут. Боялся успеха. Сколько месяцев мне пришлось тебя долбить, пока ты не отправил пару рассказов на продажу?

— Не помню.

— А я помню. Шесть месяцев! Я ублажал тебя, уговаривал, требовал, подталкивал, ворчал, пока ты не сломался и не начал предлагать свои рассказы. Я умею убеждать, но вытащить тебя из кроличьей норы… тут даже я со своим огромным даром убеждения чуть не провалился.

Паркер зачерпывал начос и загружал их в себя со звериной прожорливостью. Шумно прихлебывая, он допил «маргариту» и сказал:

— Даже когда твои рассказы начали продаваться, ты хотел остановиться. Мне постоянно приходилось тебя подталкивать. После того как я покинул Орегон и вернулся сюда, предоставив тебя самому себе, ты предлагал рассказы только полгода. А потом опять забрался в кроличью нору.

Доминик не спорил — художник говорил правду. Уехав из Орегона и вернувшись домой в Лагуну, Паркер продолжал подбадривать Доминика — писал, звонил, — но этого оказалось недостаточно. Доминик убедил себя, что его труды все-таки недостойны публикации, хотя некоторые издатели заинтересовались ими. Он перестал посылать рассказы в журналы и быстро соорудил себе новую раковину вместо той, которую помог сломать Паркер. Но желание писать рассказы никуда не делось, и он вернулся к прежней привычке — прятать их глубоко в ящик стола, без малейшего намерения продавать. Паркер все уговаривал приятеля написать роман, но Доминик считал, что его талант слишком скромен, что ему не хватит самодисциплины для такого большого и сложного проекта. Мягко говоря, он снова спрятал голову в песок, стал тихо говорить, тихо ходить и пытался вести жизнь невидимки.

— Но прошлым летом все вдруг изменилось, — сказал Паркер. — Ты вдруг отказываешься от преподавания. Делаешь решительный шаг и становишься писателем. Чуть ли не за один день ты расстался со своей бухгалтерской осторожностью и стал авантюристом, богемным типом. Почему? Ты так и не объяснил этого внятно. Почему?

Доминик нахмурился. Несколько секунд он размышлял над вопросом, удивляясь тому, что раньше не придавал этому особого значения.

— Не знаю почему. Правда не знаю.

В университете Портленда у него заканчивался семилетний испытательный срок, но он понимал, что постоянной профессорской должности ему не предложат, и запаниковал перед перспективой потерять надежную якорную стоянку и оказаться в открытом море. В своем желании быть как можно незаметнее он почти исчез из поля зрения тех, кто заправлял всем в кампусе. Комиссия по назначению на штатные должности стала сомневаться: в достаточной ли мере он прижился в университете, можно ли дать ему пожизненную работу? Доминик хорошо понимал: если комиссия откажет ему, найти работу в другом университете будет трудно — там захотят узнать, почему он получил отказ в Портленде. В нехарактерном для себя порыве, надеясь выскользнуть из-под университетского топора, прежде чем тот опустится, он решил заняться саморекламой и подал заявления в учебные заведения нескольких западных штатов, делая упор на публикации своих рассказов, — больше делать упор было не на что. В колледже Маунтин-Вью, штат Юта, где учились всего четыре тысячи студентов, названия этих журналов произвели такое впечатление, что они оплатили Доминику перелет из Портленда на собеседование. Пришлось приложить немало усилий, чтобы стать более общительным, чем когда-либо прежде. Ему предложили контракт на преподавание английского языка и литературного мастерства с гарантированной штатной должностью по окончании испытательного срока. Он принял предложение если не с громадным удовольствием, то по меньшей мере с громадным облегчением.

Теперь, сидя на террасе «Лас-Брисас» — калифорнийское солнце в этот момент выглянуло из-за полосы прекрасных белых облаков, — он отхлебнул пива, вздохнул и сказал:

— В тот год я покинул Портленд в конце июня. У меня был взятый напрокат небольшой автоприцеп, я загрузил туда в основном книги и одежду. Из Портленда я уезжал в хорошем настроении, не было чувства, что я потерпел там неудачу. Ничего подобного. Появилось ощущение… будто я начинаю с чистого листа. Я с нетерпением ждал начала новой жизни в Маунтин-Вью. По-моему, день отъезда из Портленда стал самым счастливым в моей жизни.

Паркер Фейн понимающе кивнул:

— Конечно ты был счастлив! Ты получил профессорскую должность в захолустном заведении, и от тебя не требовали ничего особенного, а твой интровертный характер все объясняли бы тем, что ты творческая личность.

— Идеальная кроличья нора, правда?

— Именно. Так почему же ты не сделался преподавателем в Маунтин-Вью?

— Я тебе говорил… В последнюю минуту, когда я приехал туда, во вторую неделю июля, я понял, что это невыносимо — жить той жизнью, которой я жил раньше. Я устал быть мышью, кроликом.

— В этом-то и дело: тебе надоела неприметная жизнь. Почему?

— Она меня не удовлетворяла.

— Но почему так сразу?

— Не знаю.

— Какие-то мысли у тебя ведь были. Неужели ты не думал об этом?

— Удивительно, но нет, — сказал Доминик. Он долго смотрел на море, где вдоль берега величественно двигались яхты, с десяток малых и одна большая. — Я только сейчас понял, что поразительно мало думал об этом. Странно. Обычно я слишком часто предаюсь самоанализу, аж самому противно становится, но в тот раз даже не попытался глубоко заглянуть в себя.

— Ага! — воскликнул Паркер. — Я знал, что я на правильном пути! Изменения, которые случились с тобой тогда, как-то связаны с твоими сегодняшними проблемами. Продолжай. В Маунтин-Вью ты сказал, что больше не хочешь работать у них?

— Они этому не обрадовались.

— И ты снял маленькую квартиру в городе.

— Одна комната, кухня и ванная. Тесно. Но прекрасный вид на горы.

— И решил жить на свои сбережения и писать роман?

— На моем счете было совсем немного, но я всегда вел скромный образ жизни.

— Импульсивное поведение. Риск. Ни капли на тебя не похоже, — сказал Паркер. — Почему же ты пошел на это? Что тебя изменило?

— Я думаю, это долго копилось во мне. Когда я добрался до Маунтин-Вью, неудовлетворенность стала так велика, что мне пришлось измениться.

Паркер откинулся на спинку стула:

— Не складывается, мой друг. Должно быть что-то еще. Ты сам признался, что был счастлив, как поросенок, покидая Портленд со своим прицепом. У тебя была работа, дававшая деньги на жизнь, и гарантированное профессорство в месте, где от тебя не требовали бы многого. Оставалось только обосноваться в Маунтин-Вью и исчезнуть. Но когда ты приехал туда, тебе уже не терпелось сбросить с себя этот хомут, переехать в мансарду и рискнуть ради своего искусства — а ведь тебя мог ожидать провал. Что же случилось с тобой за время долгого пути в Юту? Видно, что-то дало тебе пинок под задницу, да такой сильный, что он вышиб все твое благодушие.

— Нет. По дороге ничего не случилось.

— Если не считать того, что случилось в твоей голове.

Доминик пожал плечами:

— Насколько помню, я просто расслаблялся, наслаждался поездкой, не спешил, разглядывал пейзажи…

— Амиго! — прокричал Паркер, испугав проходившего мимо официанта. — Una[11] «маргарита»! И еще одну cerveza[12] для моего друга.

— Нет-нет, — сказал Доминик. — Я…

— Ты еще с этим не закончил, — возразил Паркер. — Знаю-знаю. Но ты его допьешь, потом выпьешь еще, постепенно расслабишься, и мы дойдем до корней твоего сомнамбулизма. Уверен, это связано с изменениями, которые случились тем летом. Знаешь, почему я так уверен? Я тебе скажу. Нельзя пережить два кризиса личности за два года по совершенно разным причинам. Значит, они связаны друг с другом.

Доминик поморщился:

— Я бы не стал называть это кризисом личности.

— Не стал бы? — Паркер подался вперед, опустил косматую голову и, вкладывая в произносимые им слова всю силу своей личности, спросил: — Ты бы и вправду не назвал это кризисом личности, мой друг?

Доминик вздохнул:

— Ну… да… Пожалуй, назвал бы. Кризис.

Из «Лас-Брисас» они уехали ближе к вечеру, но ответов так и не нашли. Когда Доминик ложился спать, его переполнял страх и он спрашивал себя, где окажется утром.

А утром он вырвался из сна с пронзительными криками: он обнаружил, что находится в полной темноте, клаустрофобном мраке. Что-то держало его — холодное и липкое, странное и живое. Он ударил по нему вслепую, принялся молотить руками и царапаться, крутился, лягался, наконец высвободился, в панике пополз на четвереньках, сквозь настырную темноту, столкнулся со стеной. В черной комнате звучали оглушительные удары и крики — пугающая какофония, причину которой он не знал. Он пополз вдоль стены, уперся в перпендикулярную стену, сел спиной к углу, лицом к черной комнате, уверенный, что липкое существо прыгнет на него из мрака.

Что это было здесь, рядом с ним?

Шум стал громче: крики, удары, грохот, треск ломающегося дерева, новые крики, новый грохот.

Все еще сонный, плохо соображающий из-за паники и избытка адреналина в крови, Доминик пребывал в убеждении, что существо, от которого он прятался, наконец нашло его. Доминик пытался его обмануть — спал в гараже, за котлом. Но этой ночью оно не поддалось на обман и вознамерилось добраться до него, больше он не мог прятаться, наступил конец. Из темноты кто-то прокричал — или что-то прокричало — его имя: «Дом!» Стало понятно, что его окликают уже минуты две, а то и дольше.

— Доминик, ответь мне!

Снова неожиданный грохот. Хрупкий треск ломающегося дерева.

Доминик, скорчившийся в углу, наконец проснулся полностью. Липкое существо было его фантазией. Плодом сна. Он узнал голос — тот принадлежал Паркеру Фейну. Остатки истерического кошмара стали отступать, и тут новый треск, самый громкий из всех, породил цепную реакцию разрушения — треск-скольжение-скрежет-падение-обрушение-грохот-стук-дребезжание, и в итоге дверь распахнулась, и темноту прорезал свет.

Доминик прищурился на ярком свету, лившемся из холла, и увидел силуэт Паркера, похожего на громадного тролля, на фоне открытой двери спальни. Дверь с вечера была заперта — Паркер ударял в нее плечом, пока не выломал замок.

— Доминик, дружище, ты живой?

Ко всему прочему дверь была забаррикадирована, что еще больше усложняло проникновение в спальню. Доминик увидел, что во сне передвинул к двери туалетный столик, поставил на него две прикроватные тумбочки и подпер все это креслом. Теперь они беспорядочной грудой лежали на полу.

Паркер вошел в комнату:

— Доминик, дружище, что с тобой? Ты так орал — я слышал тебя с подъездной дорожки.

— Сон.

— Наверное, что-то из ряда вон.

— Не помню, что это было, — сказал Доминик, по-прежнему сидя в углу: он чувствовал себя слишком измотанным и слабым, чтобы вставать. — Ты мой ангел-спаситель, Паркер. Но… какого черта ты здесь делаешь?

Паркер моргнул:

— Ты что, не знаешь? Ты мне звонил. Не далее как десять минут назад. Кричал, звал на помощь. Говорил, что они здесь и не выпустят тебя живым. Потом бросил трубку.

Чувство унижения, словно мучительный ожог, накатило на Доминика.

— Значит, ты звонил во сне, — сказал художник. — Я так и подумал. Голос был… какой-то не твой. Может, следовало вызвать полицию, но я решил, что у тебя опять сомнамбулизм. Знал, что ты не захочешь предстать в таком виде перед незнакомыми людьми, перед командой копов.

— Я собой не владею, Паркер. Что-то… что-то во мне сломалось.

— Хватит этого бреда. Не желаю его больше слушать.

Доминик чувствовал себя как беспомощный ребенок. Боялся, что сейчас расплачется. Он прикусил язык, прогнал слезы, откашлялся и спросил:

— Который час?

— Начало пятого. Почти ночь еще.

Паркер посмотрел в сторону окна и нахмурился.

Следом за ним туда посмотрел и Доминик: шторы были плотно задернуты, высокий комод, передвинутый к окну, надежно загораживал его. Да, ночью он не сидел без дела.

— Черт возьми, — сказал Паркер. Подойдя к кровати, он остановился, и на его широком лице отразилось потрясение. — Нехорошее это дело, друг мой. Очень нехорошее.

Доминик, опираясь на стену, кое-как поднялся на ноги и увидел, что имеет в виду Паркер, — а когда увидел, пожалел, что поднялся. На кровати скопился целый арсенал: автоматический пистолет двадцать второго калибра, обычно лежавший в тумбочке, кухонный нож, два мясных ножа, тесак, молоток. И топорик, который Доминик использовал для откалывания щепок на растопку, — в последний раз он видел его, когда был в гараже.

— Ты к чему готовился, к советскому вторжению? Что тебя так пугает?

— Не знаю. Что-то в моих кошмарах.

— И что тебе снится?

— Не знаю.

— Ничего не помнишь?

— Нет.

Его снова пробрала дрожь.

Паркер подошел к нему и положил руку на плечо:

— Давай прими душ, оденься. Я сочиню что-нибудь на завтрак. Идет? А потом… пожалуй, съезжу к твоему доктору, как только он начнет принимать. Думаю, тебе нужно еще одно обследование.

Доминик кивнул.

Это было 2 декабря.

Глава 2

2 декабря — 16 декабря

1

Бостон, Массачусетс

Виола Флетчер, 58-летняя учительница начальной школы, мать двух дочерей, жена любящего мужа, женщина с заразительным смехом, теперь лежала безмолвно и неподвижно на операционном столе, под наркозом, и ее жизнь была в руках доктора Джинджер Вайс.

Вся жизнь Джинджер была воронкой с жерлом, нацеленным на эти мгновения: в первый раз она стала главным хирургом на серьезной и сложной операции. Путь к этим мгновениям пролегал через годы, полные напряженного труда, надежд и мечтаний. Она испытывала гордость и в то же время смирение, оглядываясь на пройденный путь.

И еще она чувствовала себя полуживой от страха.

Миссис Флетчер лежала под прохладными зелеными простынями в искусственном сне. Все ее тело было укрыто, кроме операционного поля — ровного квадрата закрашенной йодом плоти посреди ткани лаймового цвета. Даже лица не было видно под простыней — над ним натянули ткань, чтобы инфекция не проникла в рану, которая вскоре появится в брюшной полости. Пациент таким образом обезличивался, — вероятно, отчасти в этом и состояло назначение простыней, избавлявших хирурга от лицезрения человеческого лица в момент агонии и смерти, если, упаси господь, врачебные навыки и образование подведут его.

Справа от Джинджер стояла Агата Танди, операционная сестра, держа наготове шпатели, ранорасширители, кровоостанавливающие зажимы, скальпели и еще много чего, слева — ассистирующая медсестра. Еще одна ассистирующая сестра, дежурная сестра и анестезиолог со своей медсестрой тоже были здесь и ждали начала операции.

Джордж Ханнаби стоял по другую сторону стола и был похож не столько на доктора, сколько на бывшую футбольную звезду, фулбэка из профессиональной команды. Его жена Рита как-то раз уговорила мужа сыграть Поля Баньяна[13] в комедийной сценке для больничного благотворительного шоу, и он появился дома в сапогах лесоруба, джинсах и красной рубашке в клетку. Ханнаби распространял вокруг себя ауру силы, спокойствия и компетентности, и это невероятно ободряло.

Джинджер протянула правую руку.

Агата вложила в нее скальпель.

Острая, тонкая, яркая кривая света очерчивала режущую кромку инструмента.

Джинджер замерла — рука зависла над хирургическими маркерами на теле пациентки, — помедлила и сделала глубокий вдох.

Магнитофон Джорджа стоял на маленьком столике в углу, из динамиков лились знакомые звуки: Бах.

Джинджер вспоминала офтальмоскоп, блестящие черные перчатки…

Но какими бы пугающими ни были эти предметы, они не полностью уничтожили ее уверенность в себе. Оправившись после недавнего припадка, она чувствовала себя прекрасно: сильной, внимательной, энергичной. Если бы она заметила малейшую усталость или туман в голове, то отказалась бы от операции. И потом, она ведь не для того получила образование, работала по семь дней в неделю все эти годы, чтобы швырнуть свое будущее коту под хвост из-за двух аберрантных случаев истерики, вызванной стрессом. Все будет хорошо, просто прекрасно.

Часы на стене показывали семь сорок две. Время начинать.

Она сделала первый надрез и пошла глубже, используя кровоостанавливающие зажимы, клипсы, со всегда удивлявшим ее безошибочным мастерством проделала проход среди кожи, жира и мышц на животе пациентки. Вскоре надрез уже мог вместить ее руки и руки ассистирующего хирурга, Джорджа Ханнаби, если бы потребовалась его помощь. Сестры приблизились к столу, каждая со своей стороны, ухватились за рукоятки ретракторов, оттянули их, раскрыли стенки раны.

Агата Танди взяла влагопоглощающую салфетку и быстро промокнула лоб Джинджер, стараясь не касаться линз ее бинокулярных операционных очков.

Глаза Джорджа над маской прищурились в улыбке. Он сейчас не потел. И вообще потел редко.

Джинджер быстро перевязала кровоточащие сосуды и убрала зажимы. Агата тем временем велела дежурной сестре дать новые материалы взамен израсходованных.

В коротких паузах между опусами Баха и в конце пленки, пока кто-нибудь из сестер не переворачивал кассету, самыми громкими звуками в отделанном плиткой помещении были шипящие выдохи и стонущие вдохи искусственных легких, дышавших за Виолу Флетчер. Пациентка не могла дышать самостоятельно, парализованная мышечным релаксантом на основе кураре. Эти звуки, совершенно механические, все же казались какими-то нездешними, не позволяя Джинджер полностью отделаться от дурных предчувствий.

Когда скальпель был в руке Джорджа, в операционной говорили больше. Он обменивался шутками с сестрами и ассистирующим ординатором, и эта болтовня ни о чем снижала напряжение, без ущерба для главной задачи. Джинджер просто не созрела для такого блестящего представления: все равно что играть в баскетбол, жевать резинку и решать сложные математические задачи одновременно.

Войдя в брюшную полость, она прошлась обеими руками по прямой кишке и определила, что та не повреждена. Агата подала влажные марлевые тампоны. Джинджер подложила их под кишечный тракт, подперла похожими на тяпки ретракторами. Затем операционные сестры отодвинули внутренности в сторону, обнажая аорту, главную магистраль артериальной системы.

Аорта из грудной части туловища переходила через диафрагму в брюшную полость, протянувшись параллельно позвоночнику. Прямо над пахом она разветвлялась на две подвздошные артерии, ведущие к бедренным.

— Вот она, — сказала Джинджер. — Аневризма. Точно как на рентгенограмме. — Словно в подтверждение своих слов, она перевела взгляд на стену в изножье операционного стола: там был световой экран, куда вывели рентгеновский снимок пациентки. — Расслаивающаяся аневризма, чуть выше седла аорты.

Агата промокнула лоб Джинджер.

Аневризма, ослабление стенки аорты, привела к расширению этого кровеносного сосуда во все стороны, образовался наполненный кровью колоколообразный мешок, бившийся, как второе сердце. Это затрудняло глотание, серьезно укорачивало дыхание, вызывало сильный кашель и боли в груди, а в случае разрыва стенок сосуда смерть наступала почти мгновенно.

Джинджер смотрела на пульсирующую аневризму, охваченная чуть ли не религиозным ощущением таинства, искренним восторгом, словно она покинула реальность и оказалась в мистическом мире, где перед ней вскоре должен был открыться смысл жизни. Понимание того, что она может бросить вызов смерти и победить, рождало ощущение власти, превосходства. Смерть таилась в теле пациентки в форме пульсирующей аневризмы, темной почки, приготовившейся расцвести, но у Джинджер было достаточно знаний и опыта, чтобы одержать над ней верх.

Агата Танди достала из стерильного пакета секцию искусственной аорты из дакрона — плотную рифленую трубку, расходящуюся на две более тонкие подвздошные артерии. Джинджер расположила имплантат над разрезом, подровняла его небольшими острыми ножницами и вернула сестре. Агата положила белый имплантат на неглубокий поднос из нержавеющей стали, куда уже слили немного крови пациентки, и прополоскала его, чтобы он хорошо пропитался.

Имплантат должен был напитываться кровью, пока не начнется свертывание. Когда он будет вставлен в кровеносную систему пациентки, Джинджер прогонит по нему немного крови, потом перекроет кровоток, чтобы кровь свернулась еще немного, промоет и пришьет имплантат. Тонкий слой свернувшейся крови предотвратит инфильтрацию, а со временем устойчивый поток крови образует неоинтиму, новую непроницаемую подкладку, почти неотличимую от ткани реальной артерии. Дакроновый сосуд не только заменял поврежденную часть аорты, и вполне успешно, но и превосходил естественный материал. Через пять веков, когда от Виолы Флетчер не останется ничего, кроме праха и траченных временем костей, дакроновый имплантат будет все таким же гибким и прочным.

Агата промокнула лоб Джинджер.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Джордж.

— Отлично, — ответила Джинджер.

— Напряжение?

— Не так чтобы очень, — солгала она.

— Наблюдать за вашей работой, доктор, сплошное удовольствие.

— Согласна, — сказала одна из операционных сестер.

— И я, — добавила вторая.

— Спасибо, — с удивлением и радостью отозвалась Джинджер.

— В вашей манере есть некое изящество, — сказал Джордж, — легкость прикосновения, удивительная чуткость руки и глаза, которые, к сожалению, не так уж часто встречаются в нашей профессии.

Джинджер знала, что он никогда не произносит неискренних комплиментов, но в устах такого строгого надзирателя это все же походило на чрезмерную лесть. Господи боже, Джордж Ханнаби гордился ею! Осознание этого наполнило ее теплом. Будь Джинджер в другом месте, ее глаза увлажнились бы, но здесь, в операционной, она жестко обуздывала свои чувства. Однако по силе своей реакции она поняла, насколько полно он выполнил роль отца в ее жизни; его похвалу она воспринимала почти с такой же радостью, с какой восприняла бы похвалу от самого Джейкоба Вайса.

Настроение Джинджер улучшилось, и она продолжила операцию. Тревога по поводу приступа отступила на задний план, укрепившаяся уверенность позволила ей работать с еще большим изяществом, чем прежде. Теперь она не сомневалась: все закончится хорошо.

Она приступила к методическому перенаправлению потока крови, осторожно обнажая и на время зажимая один за другим все ответвляющиеся сосуды, использовала тонкие эластичные петли чрезвычайно гибких трубок для перекрытия более мелких сосудов, с помощью зажимов «москит» и «бульдог» останавливала кровь в крупных артериях, включая подвздошные и саму аорту. Меньше чем через час поток крови, шедший через аорту в ноги пациентки, прекратился, и пульсирующая аневризма прекратила свое издевательское подражание сердцу.

Джинджер рассекла аневризму небольшим скальпелем и выпустила кровь. Аорта сдулась, и Джинджер разрезала ее вдоль передней стенки. В этот момент аорта у миссис Флетчер отсутствовала, пациентка, совсем беспомощная, как никогда, зависела от хирурга. Теперь вернуться назад было невозможно. С этого мгновения операцию следовало вести с величайшей осторожностью, но при этом достаточно быстро.

В операционной воцарилась полная тишина. Разговоры полностью прекратились. Кассета с Бахом закончилась, но никто ее не перевернул. Время измерялось сопением и шипением искусственных легких и писком электрокардиографа.

Джинджер взяла дакроновый имплантат со стального подноса — тот пропитался кровью, уже в достаточной мере свернувшейся, — и, пользуясь тончайшими нитями, вшила верх имплантата в аортальный ствол. Когда верхушка имплантата была вшита, а неприкрепленный низ перекрыт, Джинджер наполнила его кровью, чтобы и там началось свертывание.

На этих этапах операции промокать лоб Джинджер было не нужно. Она надеялась, что Джордж заметил отсутствие пота на ее лице… конечно заметил.

Дежурная медсестра без подсказки подошла к магнитофону и включила Баха.

Джинджер предстояли еще часы работы, но она без устали продвигалась вперед. Она сместилась к ногам, сдвинула зеленые простыни, обнажив оба бедра пациентки. С помощью дежурной сестры Агата пополнила инструментальный поднос и теперь была готова подать Джинджер все, что той могло понадобиться для двух новых разрезов — по одному на каждой ноге, под паховыми связками, где ноги соединялись с туловищем. Джинджер перекрывала и перевязывала сосуды, обнажив и отделив бедренные артерии. Как и в случае с аортой, она использовала тонкие эластичные трубки и всевозможные зажимы, чтобы перекрывать поток крови, потом вскрыла обе артерии там, где к ним должны были подойти разветвленные отростки имплантата. Пару раз она поймала себя на том, что радостно мурлычет под музыку. Легкость, с которой шла работа, наводила на мысль, что и в прошлой жизни она была хирургом, а теперь, после реинкарнации, снова вступила в элитное братство кадуцея, поскольку судьба предопределила ее призвание.

Но ей стоило бы помнить афоризмы отца, собранные им крупицы мудрости, которые он понемногу передавал ей, терпеливо наставляя дочь, когда та вела себя неидеально или не получала высшую оценку. «Время никого не ждет». «Господь помогает тем, кто помогает себе сам». «Сэкономленный грош — заработанный грош». «Гнев вредит только тем, кто гневается». «Не суди — и не судим будешь». У него были тысячи подобных изречений, но одно он любил больше всего и повторял чаще других: «Гордыня ведет к катастрофе».

Ей следовало запомнить эти слова. Операция шла так хорошо, она была так довольна своей работой, так гордилась своим первым самостоятельным полетом, что забыла о возможной катастрофе.

Вернувшись к вскрытой брюшине, она сняла зажим с нижней части дакронового имплантата, завела два его отростка под нетронутую плоть паха, под паховые связки и в разрезы, сделанные в бедренных артериях. Вшив оба отростка, она сняла зажимы с сосудов и с удовольствием отметила, что залатанная аорта пульсирует, как раньше. Двадцать минут она отыскивала места утечки крови и зашивала их тончайшей прочной нитью. Еще пять минут она молча, внимательно смотрела на имплантат, пульсировавший как нормальный, здоровый артериальный сосуд без малейших признаков фильтрации.

Наконец она сказала:

— Время зашивать.

— Прекрасная работа, — заметил Джордж.

Джинджер порадовалась, что у нее на лице хирургическая маска и никто не видит ее растянувшихся в широкой идиотской улыбке губ.

Она закрыла разрезы на ногах пациентки, взяла внутренности у сестер (которые явно устали и поспешили отпустить ретракторы), вставила их, аккуратно прошлась руками по кишкам еще раз — нет ли отклонений? Все было в порядке. Остальное не составляло труда: она передвинула обратно жировые отложения и мышцы, закрыла их кожей, принялась накладывать шов, и наконец первичный разрез был зашит прочным шовным материалом черного цвета.

Сестра анестезиолога сняла простыню, закрывавшую лицо Виолы Флетчер.

Анестезиолог снял наклейки с глаз, отключил подачу анестезирующего средства.

Дежурная сестра выключила Баха посреди такта.

Джинджер посмотрела на лицо миссис Флетчер: бледное, но не сильно осунувшееся. Маску аппарата искусственного дыхания пока не сняли, но подавали через нее только кислородную смесь.

Сестры отошли от стола и теперь стаскивали с рук перчатки.

Веки Виолы Флетчер вздрогнули, она застонала.

— Миссис Флетчер? — громко позвал анестезиолог.

Пациентка не ответила.

— Виола? — позвала ее Джинджер. — Вы меня слышите, Виола?

Глаза женщины не открылись. Она скорее спала, чем бодрствовала, но все же ответила заплетающимся языком:

— Да, доктор.

Джинджер приняла поздравления от всей команды и вышла из операционной вместе с Джорджем. Они стащили с рук перчатки, сняли маски, колпаки. У Джинджер было ощущение, будто ее наполнили гелием и она вот-вот преодолеет земное тяготение. Но пока она шла к раковинам в хирургическом зале, эта легкость исчезала. Огромная усталость придавила ее. Шея и плечи болели. Спина ныла. Ноги едва двигались, стопы стонали от напряжения.

— Боже мой, — сказала она, — я с ног падаю от усталости!

— Иначе и быть не может, — ответил ей Джордж. — Вы начали почти без четверти восемь. А теперь уже и время ланча позади. Постановка аортального клапана — дьявольски трудоемкая операция.

— И вы тоже себя так чувствуете, когда все позади?

— Конечно.

— Но меня усталость настигла как-то неожиданно. Там я чувствовала себя прекрасно. Мне казалось, я еще не один час продержусь.

— Там, — сказал Джордж с явной симпатией и удовольствием, — вы были подобны богине, боролись со смертью и победили, а боги никогда не устают. Работа бога слишком приятна, чтобы уставать от нее.

Подойдя к раковинам, они включили воду, сняли операционные халаты, надетые поверх зеленых больничных, вскрыли пачки мыла.

Джинджер начала мыть руки, устало прижимаясь к раковине и чуть наклоняясь над ней, смотря прямо в сливное отверстие, на воду, вихрящуюся в чаше из нержавеющей стали, на пузырьки пены, крутящиеся в воде, смотрела, как все это собирается в воронку к стоку, вращается, вращается, устремляется вниз, вниз, вниз… На этот раз иррациональный страх поразил и переполнил ее еще внезапнее, чем в кулинарии Бернстайна или в кабинете Джорджа в прошлую среду. В мгновение ока все ее внимание полностью переключилось на водосток, который, казалось, пульсировал и расширялся, словно им вдруг завладела некая злокозненная сущность.

Она уронила мыло, вскрикнула от ужаса, отскочила от раковины, столкнулась с Агатой Танди, снова вскрикнула. Как в тумане услышала голос Джорджа, звавший ее. Но голос уже угасал, как гаснет изображение на экране кинотеатра, отступая в туман. Он словно был частью сцены, которая перешла в панорамную съемку пара, или облака, или тумана, и больше не казался реальным. Агата Танди, коридор, двери в хирургическое отделение — все это тоже меркло. Меркло все, кроме раковины, которая росла, становилась все более осязаемой, сверхреальной. Пришло ощущение смертельной опасности. Бога ради, это же обычная раковина, надо держаться этой истины, ухватиться за эту глыбу реальности и противиться силам, которые тащат ее к краю пропасти. Всего лишь раковина. Всего лишь сливное отверстие. Всего лишь…

Она побежала. Туман наступал со всех сторон, скрывая ее, и она перестала отдавать себе отчет в своих действиях.

Первое, что она увидела, придя в себя, — это снег. Крупные белые хлопья летели мимо ее лица, неторопливо переворачивались, лениво вихрясь, падали на землю, как семена одуванчиков на парашютах, потому что ветра не было. Она подняла голову, посмотрела на стены старых высоток вокруг, увидела прямоугольную полоску низкого серого неба, с которого падал снег. И стала смотреть на зимние небеса, не понимая, где она, в каком состоянии. Волосы и брови побелели от снега. Снежинки таяли на ее лице, но она понемногу осознавала, что щеки уже влажны от слез и она все еще тихо плачет.

Постепенно холод стал донимать ее. Ветра не было, но воздух кусался, обжигал щеки, клевал подбородок, руки онемели от холодного яда бесчисленных укусов. Холод проникал сквозь зеленый больничный халат, ее трясло.

Потом она почувствовала ледяной бетон под собой, ледяную кирпичную стену за своей спиной и втиснулась в угол, лицом наружу, подтянув колени к груди, обхватив ноги руками от страха и желания защитить себя. Тепло уходило через все точки, где тело соприкасалось с землей и зданием, но у нее не было ни сил, ни воли подняться на ноги и войти внутрь.

Она помнила, как заворожили ее сливное отверстие и раковина. С безутешным отчаянием вспомнила о своей безумной панике, о столкновении с Агатой Танди, об испуге на лице Джорджа Ханнаби, когда он услышал ее крик. Больше она не помнила ничего, но предполагала, что вела себя как сумасшедшая, убегая от вымышленных опасностей, под изумленными взглядами коллег, к неминуемому краху своей карьеры.

Она сильнее прижалась к кирпичной стене — пусть та побыстрее заберет все тепло из тела.

Она сидела в конце широкого служебного проезда, который вел к центру больничного комплекса. За двойными металлическими дверями находилась котельная, рядом был выход с пожарной лестницы.

Конечно же, ей вспомнилась встреча с грабителем в Нью-Йорке, когда она проходила интернатуру в больнице при Колумбийском университете. Тем вечером грабитель затащил ее в проулок, похожий на этот. Но в нью-йоркском проулке она контролировала ситуацию и вышла победителем, а здесь стала лузером — слабая и потерянная, та, у которой все идет под гору, а не в гору. Здесь была мрачная ирония и пугающая симметрия: пережить худший момент своей жизни в таком месте.

Студенчество, медицинская школа, долгие часы и трудности интернатуры, вся работа, все жертвы, все надежды и мечты — все впустую. В последнюю минуту, когда карьера хирурга стала почти реальностью, она подвела Джорджа, Анну, Джейкоба и себя саму. Она больше не могла отрицать истину или игнорировать очевидное. С ней что-то не так, катастрофически не так, и это «не так», безусловно, исключает занятия медициной. Психоз? Опухоль мозга?

Может быть, аневризма в мозгу?

Дверь на пожарную лестницу заскрежетала и заскрипела из-за несмазанных петель, распахнулась, и на снег, тяжело дыша, ступил Джордж Ханнаби. Он сделал несколько быстрых шагов по проезду, не обращая внимания на опасность ходьбы по скользкому свежему снегу толщиной в четверть дюйма. Вид Джинджер так потряс его, что он замер на месте. Лицо Ханнаби исказилось от ужаса, и Джинджер предположила, что он сожалеет о бесполезной трате времени и внимания, о том, что наставлял и опекал ее. Он считал ее особенно яркой, хорошей и достойной, а она его подвела. Он был так добр с ней, так поддерживал ее, а она не оправдала доверия, пусть и не намеренно; это рождало в ней ненависть к самой себе, заливало глаза горячими слезами.

— Джинджер? — спросил он слабым голосом. — Джинджер, что случилось?

В ответ она смогла издать лишь непроизвольный горький всхлип.

Сквозь слезы Джордж виделся мутным, подрагивающим. Ей хотелось, чтобы он ушел, оставил ее переживать это унижение. Неужели он не понимает: когда она, находясь в таком состоянии, ощущает на себе его взгляд, ей становится только хуже?

Снег пошел сильнее. В дверях, из которых вышел Ханнаби, появились другие люди, но она не узнавала их.

— Джинджер, пожалуйста, поговорите со мной, — сказал Джордж, приближаясь к ней. — Скажите, что случилось. Скажите, что я могу сделать.

Она прикусила губу и постаралась проглотить слезы, но зарыдала еще сильнее. Тонким, плачущим голосом, который вызывал у нее отвращение, будучи признаком слабости, она сказала:

— С-со мной что-то не так.

Джордж наклонился над ней:

— Что? Что не так?

— Не знаю.

Она всегда справлялась с трудностями на своем пути без посторонней помощи. Она была Джинджер Вайс. Она была другой. Золотой девочкой. И не знала, как просить о помощи такого рода и такой сложности.

Наклонившись к ней, Джордж сказал:

— Что бы это ни было, мы справимся. Я знаю, вы очень гордитесь тем, что всегда уверены в своих силах. Вы меня слушаете, девочка? Я всегда старался быть вдвойне осторожным с вами, зная, что вы не примете слишком навязчивой помощи. Вы все хотите делать сами. Но теперь вам одной не справиться, да это и не нужно. Я здесь, с вами, и, господь свидетель, вы непременно обопретесь о меня, нравится вам это или нет. Вы меня слышите?

— Я… я все погубила… Я не оправдала в-ваших ожиданий…

Он сумел улыбнуться:

— Нет, дорогая моя девочка. Ни в коем случае. У нас с Ритой — одни сыновья, но будь у нас дочь, я бы хотел, чтобы она походила на вас. Была точно такой, как вы. Вы необыкновенная женщина, доктор Вайс, дорогая моя, необыкновенная женщина. Не оправдали моих ожиданий? Невозможно. Я буду считать для себя честью и удовольствием, если вы обопретесь о меня, как если бы были моей дочерью, и позволите мне помочь вам так, словно я отец, которого вы потеряли.

Он протянул ей руку.

Она схватила ее и крепко сжала.

Был понедельник, 2 декабря.

Лишь через много недель она узнает, что другие люди в других местах, совершенно ей незнакомые, стали жертвами кошмаров, похожих на ее собственный, — таких же жутких.

2

Трентон, Нью-Джерси

За несколько минут до полуночи, когда Джек Твист открыл дверь склада и вышел навстречу слякоти и ветру, из серого «форда» — фургона, стоявшего у ближайшей загрузочной рампы, появился какой-то тип. Джек не услышал, как подъезжает фургон, из-за грохота проходившего мимо товарного поезда. Вокруг склада стоял густой мрак, если не считать жалких пятен тусклого желтого света от грязных, блеклых фонарей. К несчастью, один из них находился прямо над дверями, через которые вышел Джек, и его болезненный свет доставал до пассажирской дверцы фургона, откуда появился нежданный посетитель.

У него было лицо как из разыскного фотоальбома: тяжелая челюсть, щель, служившая ртом, нос, который не раз ломали, жесткие поросячьи глазки. Один из тех послушных, безжалостных садистов, которые работали костоломами в бандах; в другие времена такие, как он, орудовали в армии Чингисхана, насильничая и мародерствуя, становились нацистскими головорезами с ухмылочкой на губах, мастерами пыточных дел в сталинских лагерях смерти, морлоками из будущего, выведенными Уэллсом в «Машине времени». Джек увидел в нем серьезную проблему.

Они напугали друг друга, поэтому Джек не поднял свой пистолет и не выпустил в ублюдка пулю тридцать восьмого калибра, хотя должен был сделать это незамедлительно.

— Ты кто такой, черт побери? — спросил морлок. Потом увидел полотняную сумку, которую Джек нес в левой руке, и опущенный пистолет в правой. Его брови взлетели вверх, и он крикнул: — Макс!

Максом, вероятно, был водитель фургона, но Джек не стал дожидаться формальных представлений. Он быстро вернулся на склад, захлопнул дверь и отступил в сторону на тот случай, если кто-нибудь решит потренироваться в прицельной стрельбе.

Свет внутри склада шел только из ярко освещенного кабинета в его дальнем конце и из расположенного на потолке ряда широко разнесенных лампочек в жестяных колпаках, горевших всю ночь. Но Джеку этого хватало, чтобы видеть лица своих товарищей — Морта Герша и Томми Суна, — которые шли следом за ним. Выглядели они вовсе не такими радостными, как минуту-другую назад.

Радостными — потому что успешно ограбили принадлежащий мафии крупный пункт перевалки денежной наличности, точку сбора наркотических денег с половины штата Нью-Джерси. Дюжина курьеров привозила на склад, обычно по воскресеньям и понедельникам, набитые наличностью чемоданы, сумки для авиапутешествий, картонные коробки, пенопластовые контейнеры для охлажденных продуктов. По вторникам бухгалтеры мафии в костюмах от Пьера Кардена прибывали для подсчета прибыли фармацевтического отдела. Каждую среду чемоданы, полные туго перевязанных пачек «зеленых», отправлялись в Майами, Вегас, Нью-Йорк и другие финансовые центры, а там инвестиционные консультанты с гарвардскими или колумбийскими дипломами по заданию мафии — или «фрателланца»[14], как преступники называли себя, — пускали их в дело. Джек, Морт и Томми просто вклинились между бухгалтерами и финансовыми советниками и взяли себе четыре тяжелые сумки с наличкой.

— Считайте нас еще одним звеном посредников, — сказал Джек троим раскаленным от злости громилам, которые сейчас лежали связанные в кабинете.

Морт и Томми рассмеялись.

Теперь Морт уже не смеялся. Ему перевалило за пятьдесят, он успел нарастить живот-тыковку, приобрел сутулость и лысину. На нем были темный костюм, шляпа с загнутыми вверх полями и серое пальто. Темный костюм и шляпу он носил всегда, серое пальто — от случая к случаю. Ни в чем другом Джек его не видел. Сегодня на Джеке и Томми были джинсы и стеганые синтетические куртки, а Морт напоминал парня, мелькающего на заднем плане в каком-нибудь старом фильме с Эдвардом Робинсоном[15]. Поля его фетровой шляпы утратили острую кромку и стали мягковатыми, как и сам Морт в мятом костюме. Его голос звучал устало и кисло.

— Кто там? — спросил он, когда Джек захлопнул дверь и поспешил отступить в сторону.

— Как минимум два чувака в фордовском фургоне, — ответил Джек.

— Мафия?

— Я видел только одного, — сказал Джек, — но выглядит он как результат не самого удачного эксперимента доктора Франкенштейна.

— Хорошо хоть все двери заперты.

— У них наверняка есть ключи.

Все быстро отошли от входа в глубокую тень — в проход между рядами деревянных ящиков и картонных коробок на поддонах. Вокруг них высились двадцатифутовые стены, сложенные из товаров. Склад был огромным. Здесь, под сводчатыми потолками, хранилось много чего: сотни телевизоров, микроволновки, смесители, тысячи тостеров, запасные части для тракторов, сантехнические детали, кухонные комбайны и бог знает что еще. Содержащийся в порядке, хорошо управляемый склад ночью — как и любое гигантское промышленное здание после ухода рабочих — приобретал призрачный вид. Странное шепчущее эхо гуляло по лабиринтам проходов. Снаружи усилился мокрый снег: шуршал, пощелкивал, тарабанил, шипел на черепичной крыше, словно множество неизвестных существ передвигались по балкам и внутри стен.

— Я тебе говорил, не надо злить мафию, — сказал Томми Сун, американец китайского происхождения лет тридцати, на семь лет моложе Джека. — Ювелирные магазины, бронированные машины, даже банки — нет проблем, но только, бога ради, не мафия. Глупо наносить удар по мафии. Все равно что войти в бар, набитый морскими пехотинцами, и плюнуть на флаг.

— Ты-то здесь, — заметил Джек.

— Ну да, — ответил Томми, — я не всегда логичен в суждениях.

Морт сказал безнадежным, обреченным тоном:

— Если в такое время появляется фургон, это может означать только одно: они приехали с какой-нибудь чумой вроде коки или героина. А значит, там не только водила и обезьяна, которую ты видел. Сзади, в кузове, должны быть еще два чувака с «узи» или чем-нибудь помощнее.

— Почему они не прорываются сюда с огнем? — спросил Томми.

— Насколько им известно, — ответил Джек, — нас десять человек с гранатометами. Они будут действовать осторожно.

— На машине, доставляющей наркотики, непременно есть радиосвязь, — сказал Морт. — Они уже вызвали поддержку.

— Хочешь сказать, у мафии есть фургоны с рациями, точно у какой-нибудь гребаной телефонной компании? — спросил Томми.

— Сегодня это устроено так же, как любой бизнес, — объяснил Морт.

Они прислушивались — не раздадутся ли на дальних подступах к зданию звуки, говорящие о том, что кто-то целенаправленно приближается к ним? — но слышали только стук мокрого снега по крыше.

Пистолет тридцать восьмого калибра в руке Джека внезапно показался игрушкой. У Морта был «смит-вессон М-39» калибра девять миллиметров, у Томми — «смит-вессон» модели 19 «комбат магнум», который он засунул под куртку, когда люди в кабинете были надежно связаны и все трое решили, что опасная часть работы завершена. Все они были хорошо вооружены, но противостояние людям с «узи» не сулило ничего хорошего. Джек вспомнил старые документальные фильмы, в которых безнадежно проигравшие венгры атаковали русские танки камнями и палками. В трудные моменты Джек Твист был склонен драматизировать свое положение и независимо от ситуации представлять себя в роли благородной жертвы, сражающейся с силами зла. Он знал за собой эту склонность и считал ее самым симпатичным своим качеством. Сейчас они оказались в таком опасном положении, что драматизировать его было затруднительно.

Поразмыслив, Морт, видимо, пришел к таким же выводам, потому что сказал:

— Попытка выбраться через одну из задних дверей ничем хорошим не кончится. Они уже разделились. Двое держат под прицелом передние двери, еще двое — задние.

Эти двери — как обычные, так и ворота грузовых отсеков — были единственными путями отхода. Огромное сооружение не имело ни отверстий, ни окон или вентиляционных ходов по бокам, ни подвалов — а значит, ни подвальных выходов, ни хода на крышу. Готовясь к ограблению, они изучили подробный план здания и теперь понимали, что оказались в ловушке.

— Что будем делать? — спросил Томми.

Вопрос был обращен к Джеку Твисту, а не к Морту, потому что организатором ограбления, в котором Томми принял участие, был Джек. Случилось непредвиденное событие, требовавшее импровизации, и от Джека ожидали блестящих идей.

— Слушайте, — сказал Томми в попытке предложить блестящую идею, — а почему бы нам не выйти тем же путем, каким мы вошли?

Они проникли в здание, использовав разновидность троянского коня, — другого способа преодолеть изощренную систему безопасности, включавшуюся по ночам, не было. Склад служил прикрытием для нелегальной наркоторговли, но он был к тому же реальным, функционирующим, прибыльным складом. Сюда регулярно свозилась на временное хранение продукция законно работавших предприятий, когда случалось затоваривание. Поэтому Джек, пользуясь домашним компьютером и модемом, вошел в компьютерные системы склада и одного из его солидных клиентов и создал электронный файл, предписывающий доставить громадный короб, который привезли этим утром, выгрузили и разместили согласно инструкции. Джек, Морт и Томми находились внутри короба, который имел пять скрытых выходов: они могли выйти из него, даже будучи заблокированы с четырех сторон другими грузами. Тем вечером, вскоре после одиннадцати, они вышли и застигли врасплох сидевших в кабинете крутых ребят, уверенных в своей эшелонированной охранной системе, которая заблокировала двери и превратила склад в неприступную крепость.

— Мы можем забраться в короб, — предложил Томми, — а когда они войдут и не обнаружат нас, то свихнутся, пытаясь понять, как мы отсюда выбрались. Завтра к вечеру накал страстей спадет, мы выберемся из короба, а потом и со склада.

— Не пройдет, — мрачно сказал Морт. — Они сообразят, что мы здесь. Будут искать, пока не найдут.

— Не пройдет, Томми, — согласился Джек. — Вот что я попрошу вас сделать…

Он быстро составил план бегства, и все трое тут же приступили к его выполнению.

Джек и Морт потащили четыре тяжелые сумки с деньгами к южному выходу из длинного здания. Сухой звук волочения сумок по бетонному полу эхом отдавался в морозном воздухе. В дальнем конце здания находились товары, подготовленные к отправке, — здесь, на внутренней перевалочной парковке, стояли машины, которые утром следовало загрузить первым делом. Джек и Морт не прошли и половины пути по лабиринту — до машин оставалось полквартала, если мерить в городских кварталах, — когда тусклый свет на складе погас и все погрузилось в непроницаемую тьму. Пришлось ждать, пока Джек не включит свой фонарик, после чего они смогли двинуться дальше.

Держа в руке фонарик, Томми присоединился к ним и взял у Морта одну из сумок.

Стук мокрого снега по крыше начал понемногу стихать, по мере того как буря шла на убыль, и Джеку показалось, что он услышал снаружи скрежет тормозов. Неужели подкрепление прибыло так быстро?

В загрузочной зоне склада стояли четыре фуры: «питербилт», «уайт» и два «мака», все — передом к воротам погрузочной площадки.

Джек подошел к ближайшему «маку», бросил свою сумку с деньгами, встал на подножку, открыл дверцу, осветил фонариком приборную панель. Из замка зажигания торчали ключи. Он ожидал этого. Служащие склада не сомневались в эшелонированной системе защиты, не верили, что им грозит опасность и один из грузовиков ночью могут угнать.

Джек и Морт осмотрели другие машины. То же самое — ключи в замках зажигания. Они завели двигатели.

В кабине первого «мака» за сиденьями имелось спальное место: один из дальнобойщиков мог спать, пока за рулем сидит его напарник. Томми Сун положил туда четыре сумки с деньгами.

Когда Джек вернулся в «мак», Томми только что закончил загружать сумки. Джек сел за руль и выключил свой фонарик. Морт сел на пассажирское место. Джек завел двигатель, но фары включать не стал.

Теперь двигатели всех четырех грузовиков шумно работали на холостом ходу.

Томми с фонариком в руке побежал к самым дальним из четырех подъемных дверей внутренней погрузочной зоны, нажал кнопку, и дверь медленно поползла вверх. Джек со своего высокого сиденья внимательно наблюдал за тем, как ворота неторопливо поднимаются. Томми поспешил назад, его продвижение вдоль наружной стены можно было отследить по прыгающему лучу фонарика, правой рукой он на бегу нажимал кнопки подъема ворот. Выключив фонарик, он бросился к «маку», и все четыре двери медленно поползли вверх со скрежетом и стуком.

Морлоки снаружи знали одно: ворота поднимаются, двигатели работают. Но они видели только темноту внутри склада и, пока там не было света, не могли знать, какой из грузовиков предназначен для бегства. Они могли изрешетить все четыре из своих автоматов, но Джек рассчитывал выиграть несколько драгоценных секунд, прежде чем противники прибегнут к этому крайнему средству.

Томми забрался в кабину «мака» и захлопнул за собой дверцу, Морт оказался зажат между ним и Джеком.

— Чертовы ролики, как медленно крутятся, — сказал Морт, глядя на неспешно двигающиеся к потолку ворота, за которыми постепенно открывалась исхлестанная мокрым снегом ночь.

— Пробей их к дьяволу, — предложил Томми.

Джек пристегнул ремень безопасности и сказал:

— Не буду рисковать. Эти ворота могут поставить нас на дыбы.

Ворота открылись на одну треть.

Джек, ухвативший баранку двумя руками, увидел какое-то движение в темном снежном мире, где несколько тускловатых наружных фонарей почти не рассеивали ночную мглу. По мокрому, обледеневшему асфальту слева направо, скользя и спотыкаясь, пробежали двое вооруженных людей, в руках одного, кажется, был «узи». Они пригибались, чтобы не стать хорошей мишенью, и в то же время, стараясь не упасть, кидали взгляды в сторону черного пространства склада за поднимающимися дверями, но пока не решались открыть беспорядочную пальбу.

Первая дверь — та, что была перед Джеком, — поднялась уже наполовину.

В этот же момент слева, откуда выбежали двое в капюшонах, появился серый «форд»; его покрышки срывали серебристые перья с наледи. Вихляя, машина остановилась между вторым и третьим пандусом, заблокировав выезды. Ее передние колеса были подняты на нижний край третьего пандуса, так что фары высвечивали четвертый подъезд и кабину грузовика, явно пустую.

Ворота перед Джеком поднялись на две трети.

— Пригнитесь! — приказал он.

Морт и Томми пригнулись как можно ниже, Джек тоже склонился над рулем. Тяжелая панель, состоящая из множества отсеков, еще не до конца убралась, но он подумал, что при небольшом везении проскользнет наружу. Он быстро отпустил педали тормоза и сцепления и нажал на газ.

Как только «мак» тронулся с места, те, кто находились снаружи, поняли, что прорыв совершается через первые ворота, и тишину ночи нарушила автоматная очередь. Проехав ворота и направив машину вниз по бетонному пандусу, Джек слышал, как пули попадают в «мак». Но ни одна из пуль не пробила кабину и не разбила лобового стекла.

Еще один фургон — «додж» — появился у подножия склона, пытаясь преградить им путь. Подкрепление действительно прибыло. Джек не стал тормозить, а вместо этого прибавил газа, мчась вниз по пандусу, и усмехнулся при виде искаженных ужасом лиц людей в «додже»: массивная решетка радиатора ударила по их машине. От удара фургон отбросило так, что он перевернулся набок и проскользил футов пятнадцать-двадцать по щебню.

От удара Джек резко дернулся, но ремень безопасности удержал его. Морта и Томми тоже швырнуло вперед, на нижнюю часть приборной панели, в тесное пространство внизу. Они вскрикнули от боли и злобы.

Чтобы осуществить этот маневр, Джек был вынужден спуститься по пандусу быстрее чем следовало, и теперь, когда он попытался свернуть влево, на полосу, уводившую прочь от склада, машина накренилась и стала вилять, угрожая сделаться неуправляемой или перевернуться, как «додж». Джек выругался, изо всех сил вцепился в руль, выровнял грузовик. Это потребовало от него таких усилий, что ему показалось: еще немного — и руки вырвет из плеч. Наконец он вырулил на полосу.

Впереди он увидел троих, стоявших у темно-синего «бьюика»; по меньшей мере двое были вооружены. Джек направил машину на них, и те открыли огонь. Один целился слишком низко, пули высекли искры из решетки радиатора в верхней ее части. Другой стрелок направил ствол слишком высоко — его пули отрикошетили от козырька над лобовым стеклом. Один из двух пневматических гудков оторвался, упал, ударился об окно, повис на проводах. Джек уже почти добрался до «бьюика», и бандиты поняли, что он собирается его сбить, поэтому прекратили стрелять и бросились врассыпную. Джек вел громадную машину, как танк, и ударил «бьюик» в бок, отчего легковушку отбросило в сторону. Он продолжил движение, оставил позади склад, приблизился к другому, миновал и его, продолжая ускоряться.

Морт и Томми со стонами уселись обратно на сиденье. Обоим досталось. У Морта из носа шла кровь, у Томми была рассечена бровь, но серьезных повреждений никто не получил.

— Почему любая операция идет наперекосяк? — мрачно спросил Морт гнусавым из-за разбитого носа голосом.

— Ничего не пошло наперекосяк, — возразил Джек, включив дворники, чтобы сбросить сверкающие снежинки с лобового стекла. — Просто все оказалось чуть более нервным, чем мы предполагали.

— Ненавижу нервничать, — сказал Морт, поднося платок к носу.

Джек посмотрел в боковое зеркало на оставшийся позади склад мафии и увидел, как разворачивается «форд», чтобы пуститься в погоню за ними. «Додж» и «бьюик» он вывел из строя — теперь неприятности мог доставить только «форд». Уйти от погони не было ни малейшей надежды. Дороги покрывала предательская пленка льда, а Джек почти не водил такие громадные машины и не мог выжать из грузовика максимум при таких обстоятельствах.

Еще его беспокоило неприятное высокое дребезжание, доносившееся из моторного отсека после столкновения с фургоном и «бьюиком». Кроме того, откуда-то доносилось шипение. Если «мак» выйдет из строя, они окажутся в безвыходном положении и, вероятнее всего, погибнут в перестрелке с морлоками.

Вокруг была обширная промышленная территория — склады, упаковочные предприятия, фабрики. До ближайшей городской улицы — больше мили. На нескольких фабриках работали ночные смены, но главная дорога, по которой они мчались, была пуста.

Поглядывая в зеркало, Джек видел «форд» у них на хвосте — расстояние быстро сокращалось. Джек резко свернул вправо, на дорогу, идущую вдоль фабрики с вывеской: «ПЕНОУПАКОВКА ХАРКРАЙТ ПОД ЗАКАЗ».

— Ты куда, черт тебя дери? — спросил Томми.

— Нам от них не уйти, — объяснил Джек.

— И противостоять им мы не можем, — проговорил Морт через окровавленный платок. — С пистолетом против «узи» не попрешь.

— Доверься мне, — сказал Джек.

«Пеноупаковка Харкрайт под заказ» не работала в ночную смену.

У задней стены здания Джек свернул налево, на стоянку грузовиков, сквозь мокрый снег, который под большими фонарями казался расплавленным золотом. Два десятка трейлеров без кабин стояли ровными рядами, как обезглавленные доисторические звери, окрашенные в горчичный цвет падающим натриевым светом. Он развернул машину широким кругом, подогнал ее вплотную к задней стене фабрики, погасил фары и поехал параллельно зданию, направляясь обратно к дороге, которая вела на стоянку и по которой он только что приехал. Он затормозил на углу, вплотную к заводской стене, под прямым углом к ответвлению дороги.

— Приготовьтесь, — сказал он.

Морт и Томми уже знали, что будет дальше. Их ноги были прижаты к приборной доске, а спины — к спинке сиденья, для защиты от удара.

Не успел Джек затормозить на углу здания — «мак» застыл, как кошка, ожидающая мышь, — как на дороге появилось зарево. Свет приближался справа, от фасада здания: самые дальние лучи фар невидимого, но приближающегося фургона «форд». Свечение становилось все ярче и ярче, и Джек напрягся, пытаясь дождаться последнего момента, прежде чем свернуть на дорогу. Теперь свечение превратилось в два четко различимых параллельных луча, пронзивших морду «мака», и лучи стали очень яркими. Наконец Джек резко нажал на акселератор, и «мак» рванулся вперед, но это был большой грузовик, не слишком быстрый. «Форд», двигаясь быстрее, чем Джек ожидал, пронесся мимо угла, прямо перед носом «мака», и Джек рванулся вперед, успев зацепиться только за его заднюю часть. Но этого было достаточно, чтобы маленький фургон завертелся. Он развернулся на 360 градусов, затем еще раз, на ледяной поверхности парковки, прежде чем врезаться носом в один из грузовых трейлеров горчичного цвета.

Джек не сомневался: ни один человек в «форде» сейчас не в состоянии выскочить из побитой машины и начать стрельбу. Он развернул «мак» и направил его назад, мимо фабрики. Добравшись до главной дороги, он свернул направо, в сторону, противоположную той, где вдалеке виднелся склад «фрателланцы», к выезду из промышленной зоны, за которым начинались городские улицы.

Никто их не преследовал.

Джек проехал три мили по дороге, что вела к заброшенной автозаправке «Тексако» — они проверили ее несколько дней назад, — свернул к недействующим колонкам и остановился позади них, у маленького обветшалого сооружения.

Как только Джек остановил машину, Томми Сун распахнул дверцу со своей стороны, выпрыгнул на землю и пошел в темноту — в район, где обитала самая бедная часть среднего класса, в трех кварталах от заправки. Джек, Томми и Морт в понедельник оставили там грязный, ржавый, побитый «фольксваген-рэббит». Машина была куда новее, чем казалась снаружи. В ней они должны были вернуться на Манхэттен, где собирались бросить ее.

Кроме того, в понедельник они припрятали внутри промышленной зоны, в двух минутах ходьбы от склада мафии, неотслеживаемый «понтиак», собираясь погрузить в него мешки с деньгами, а потом приехать сюда и пересесть на «рэббит». Но сейчас на повестке дня стоял другой способ транспортировки, и «понтиаку» было суждено догнивать там, где его оставили.

Джек и Морт вытащили сумки с деньгами из «мака» и поставили их у боковой стены постройки. Наклонно падавшая снежная крупа начала образовывать корку на полотне. Морт вернулся в кабину и протер все поверхности, к которым они могли прикасаться.

Джек стоял у сумок, поглядывая из-за «мака» на улицу, по которой время от времени проезжали машины. Никого из водителей не интересовал грузовик, стоящий на давно заброшенной заправке. Но если бы вдруг появился полицейский патруль…

Наконец из боковой улочки выехал Томми и вскоре остановился между двумя рядами колонок. Морт схватил две сумки, потащил к машине, поскользнулся, упал, поднялся на ноги, снова побрел к «рэббиту». Джек с двумя другими сумками двигался осторожнее, и, когда он подошел к «фольксвагену», Морт уже опустился на заднее сиденье. Джек поставил две последние сумки рядом с ним, захлопнул дверцу, сел впереди, рядом с Томми.

— Бога ради, езжай медленно и осторожно, — сказал он.

— Можешь не сомневаться, — ответил Томми.

Когда они тронулись с места, машина забуксовала между колонками, а когда выехали с заправки на улицу, принялась рыскать, прежде чем шины сцепились с дорожным покрытием.

— Ну почему любая операция идет наперекосяк? — пожаловался Морт.

— Ничего подобного, — ответил Джек.

«Рэббит» попал в рытвину, и его стало сносить на припаркованную машину, но Томми вывернул рулевое колесо в сторону заноса и выровнял легковушку. Они продолжили движение, еще немного сбросив скорость, выехали на шоссе и поднялись по въезду, над которым висел знак «НЬЮ-ЙОРК-СИТИ».

Когда они уже добрались до вершины въезда и колеса, провернувшись на месте в последний раз, наконец надежно сцепились с дорогой и вынесли их на шоссе, Морт произнес:

— Ну почему непременно должна была пойти эта снежная крупа?

— На этих полосах много соли и крошки, — отозвался Томми. — Теперь все будет в порядке до самого города.

— Посмотрим, — мрачно сказал Морт. — Какая ужасная ночь! Боже милостивый…

— Ужасная? — повторил Джек. — Ужасная. Морт, тебя никогда, даже через тысячу лет, не примут в клуб оптимистов. Да бога ради, мы все теперь миллионеры. У тебя там целое состояние!

Морт удивленно моргнул под полями шляпы, с которых капал растаявший снег:

— Ну, тогда, пожалуй, хоть что-то.

Томми Сун рассмеялся.

Джек рассмеялся. И Морт тоже. Джек сказал:

— Мы такого банка в жизни не срывали. И никаких налогов.

Неожиданно все показалось невыносимо смешным. Они пристроились в сотне ярдов за снегоочистителем с мигающими желтыми маячками и, расслабленно тащась позади него на безопасном расстоянии, принялись весело вспоминать самые острые моменты своего бегства со склада.

Позже, когда напряженность немного спала и легкомысленный смех сменился довольными улыбками, Томми сказал:

— Джек, если честно, работа просто первоклассная. Доставка короба через компьютер, эта электронная штуковина, чтобы не взрывать сейф, а просто открыть… Ты отличный организатор.

— Не просто отличный, — добавил Морт. — Настоящий художник. На моем счету много ограблений, нас не раз припирало, но такого я не видел никогда. Ты быстро соображаешь. Вот что я скажу, Джек: если бы ты решил применить свои таланты в нормальном мире на доброе дело, даже представить не могу, кем бы ты стал.

— Доброе дело? — сказал Джек. — Разве разбогатеть — не доброе дело?

— Ну, ты понимаешь, что я имею в виду, — проговорил Морт.

— Я не герой, — сказал Джек. — Я не хочу иметь ничего общего с нормальным миром. Там одни лицемеры. Говорят о честности, правде, правосудии, социальном сознании… но большинство из них думают только о себе. Они никогда в этом не признаются, и поэтому я их не выношу. А я признаюсь, что забочусь только о себе. И пошли они все к черту! — Джек услышал, как меняется его тон, из удивленного становясь негодующим, но ничего не мог поделать. Он сердито уставился на дорогу за мокрым лобовым стеклом с постукивающими дворниками. — Доброе дело, да? Если потратить жизнь, сражаясь за добрые дела, так называемые добрые люди наверняка разобьют тебе сердце. Пошли они в жопу!

— Не хотел задевать тебя за живое, — произнес Морт, явно удивленный.

Джек ничего не ответил. Его захлестнули горькие воспоминания. Две или три мили спустя он тихо проговорил:

— Я не какой-то там герой, черт побери.

Потом, когда он станет вспоминать эти свои слова, у него будет возможность задаться вопросом: «Как я так ошибался на свой счет?»

Было час двенадцать минут ночи. Среда, 4 декабря.

3

Чикаго, Иллинойс

К восьми двадцати четверга, 5 декабря, отец Стефан Вайкезик уже отслужил раннюю мессу, позавтракал и пошел в свой кабинет, чтобы выпить последнюю чашечку кофе. Он повернулся лицом к большому двустворчатому окну, из которого открывался вид на голые, покрытые снежной коркой деревья во дворе, и попытался не думать о проблемах прихода. Это было его время, которое он очень ценил.

Но мысли все равно возвращались к отцу Брендану Кронину. Викарий-отщепенец. Швырятель потиров. Брендан Кронин, который стал притчей во языцех в приходе. Свихнувшийся священник церкви святой Бернадетты. Брендан Кронин — кто бы подумал?! Не может быть. Просто не может быть, и все.

Отец Стефан Вайкезик прослужил священником тридцать два года, из них почти восемнадцать лет — настоятелем церкви святой Бернадетты, и за все время его никогда не мучили сомнения. Одна только мысль о сомнениях обескураживала его.

После посвящения его назначили викарием в маленький приход Святого Томаса, затерянный в пространстве Иллинойса, где пастырем служил семидесятилетний Дэн Тьюлин. Отец Тьюлин, обладатель тишайшего нрава, был сентиментальнейшим и милейшим из всех людей, каких знал отец Стефан Вайкезик. Дэн страдал артритом, ему отказывало зрение, он стал слишком стар для работы приходским священником. Любого другого священника отправили бы в отставку, без нажима дав понять, что пора на покой. Но Дэну Тьюлину позволили остаться, потому что он сорок лет прослужил в приходе и стал неотъемлемой частью жизни прихожан. Кардинал, большой поклонник отца Тьюлина, некоторое время подыскивал викария, который взял бы на себя гораздо больше ответственности, чем обычно ожидают от новобранца, и в конечном счете остановился на Стефане Вайкезике. Проведя в приходе всего один день, Стефан понял, что от него требуется, и ничуть не испугался. Он взял на себя почти всю работу. Лишь немногим молодым священникам по силам такая задача. Отец Вайкезик никогда не сомневался в том, что он справится.

Три года спустя отец Тьюлин тихо скончался во сне, в приход Святого Томаса назначили нового священника, а Вайкезика кардинал отправил в пригород Чикаго: настоятель тамошнего прихода Френсис Орджилл пристрастился к алкоголю. Но Орджилл не спился окончательно. Ему доставало сил, чтобы спасти себя, и он заслуживал спасения. Задача отца Вайкезика состояла в том, чтобы подставить отцу Орджиллу плечо, аккуратно, но твердо вывести его из затруднений. Сомнения ему не мешали, и он дал отцу Орджиллу то, что требовалось.

В течение следующих трех лет Стефан послужил еще в двух церквях, переживавших трудные времена. Те, от кого зависели назначения, начали говорить о нем как о «палочке-выручалочке его высокопреосвященства».

Самым экзотическим поручением стала командировка в благотворительный сиротский приют и школу пресвятой Богородицы во вьетнамском Сайгоне, где он провел шесть кошмарных лет, будучи вторым лицом после отца Билла Нейдера. Приют Богородицы финансировался чикагским епископатом и был одним из любимых проектов кардинала. Билл Нейдер имел два шрама от огнестрельных ранений — на плече и на правой икре. До появления отца Вайкезика он потерял двух священников-вьетнамцев и одного американца — их убили вьетконговские террористы.

Со дня приезда в зону боев в течение всей командировки Стефан не сомневался, что выживет и что его работа в этом земном аду стоит того. Когда Сайгон пал, Билл Нейдер, Стефан Вайкезик и тринадцать монахинь бежали из страны со ста двадцатью шестью детьми. Сотни тысяч погибли во время последовавшей резни, но даже перед лицом массовой бойни Стефан Вайкезик ни дня не сомневался, что и сто двадцать шесть — это немало. Он никогда не позволял отчаянию завладеть собой.

Когда Стефан вернулся в Штаты, ему предложили титул монсеньора — за то, что он в течение полутора десятилетий никогда не отказывался быть палочкой-выручалочкой. Но он смиренно попросил дать ему приход. После стольких лет.

И получил приход святой Бернадетты, в то время далекий от процветания. Долги составляли сто двадцать пять тысяч долларов. Церкви срочно требовался серьезный ремонт. Настоятельский дом превратился чуть ли не в развалину и грозил рухнуть при сильном ветре. У прихода не было своей школы. Число прихожан на воскресной мессе неуклонно уменьшалось уже десять лет. Сент-Бетт, как называли его некоторые служки, был именно тем вызовом, который требовался отцу Вайкезику.

Он никогда не сомневался, что может спасти Сент-Бетт. За четыре года он сделал так, что прихожан стало больше на сорок процентов, выплатил долги, отремонтировал церковь, а еще через год отстроил заново настоятельский дом. За семь лет он удвоил посещаемость церкви и расчистил землю под приходскую школу. Вознаграждая его неустанную службу матери-церкви, кардинал за неделю до своей смерти предоставил отцу Стефану столь желанное звание пожизненного священника, что гарантировало ему постоянное служение в приходе, который он возродил после финансового и духовного краха.

Гранитная прочность веры отца Вайкезика мешала ему понять, почему во время первой мессы в последнее воскресенье вера отца Брендана Кронина пропала без остатка и он в отчаянии и ярости швырнул священную чашу через алтарь. Перед лицом сотни верующих. Господи боже! Хорошо еще, что это не случилось на более поздних мессах, куда приходило больше прихожан.

Когда Брендан Кронин только появился в Сент-Бетт, более полутора лет назад, отцу Вайкезику он не понравился.

Во-первых, Кронин учился в Риме в Североамериканском колледже, чуть ли не лучшем образовательном заведении Церкви. Это было немалой честью, и выпускники колледжа считались сливками священничества, но нередко оказывались избалованными неженками, которые боялись испачкать руки и слишком много мнили о себе. Они полагали, что преподавание закона божьего детям ниже их достоинства, бесполезная трата их интеллектуальных способностей. А посещение заключенных после знакомства с великолепным Римом считалось в их среде невыносимо унизительным занятием.

Отец Кронин не только носил «римское» клеймо, но и был толстым. Не то чтобы совсем толстым, но определенно пухлым, с круглым, мягким лицом и светло-зелеными глазами, которые, на первый взгляд, казалось, свидетельствовали о лени и, возможно, о склонности впадать в грех. Сам отец Вайкезик был ширококостным поляком, в семье которого толстяки никогда не рождались. Его предки, польские шахтеры, эмигрировали в Штаты в начале двадцатого века, занимались тяжелой физической работой на сталелитейных заводах, на карьерах, в строительстве. У них рождалось много детей, которых удавалось прокормить только за счет бесконечных часов честной работы, и на то, чтобы толстеть, времени не оставалось. Стефан вырос, инстинктивно полагая, что настоящий мужчина должен быть крупным, но стройным, иметь толстую шею, широкие плечи и суставы, приспособленные для тяжелого физического труда.

К удивлению отца Вайкезика, Брендан Кронин оказался работягой. Он не приобрел в Риме ни высокомерия, ни спесивых замашек, был умным, добродушным, веселым, не брезговал посещением больных, обучением детей и сбором средств. Лучший викарий отца Вайкезика за восемнадцать лет.

Вот почему воскресная вспышка — и утрата веры, которая стала ее причиной, — так огорчила Вайкезика. Конечно, какая-то часть его души с нетерпением ждала возможности принять вызов и вернуть Брендана Кронина в лоно церкви. Отец Вайкезик начал карьеру, подставляя плечо священникам, попавшим в беду, и теперь ему предстояло сыграть эту роль в очередной раз. В памяти всплыли времена юности, пришло радостное чувство: на него снова ложилась ответственность за выполнение важной миссии.

Когда он снова пригубил кофе, в дверь кабинета постучали. Он сверился с часами на каминной полке, полученными в дар от прихожанина: бронзовая инкрустация по красному дереву, швейцарский механизм с точнейшим ходом. Часы были единственным предметом роскоши в комнате, заставленной простой и разномастной мебелью, с потертым псевдоперсидским ковром на полу. Часы показывали ровно половину девятого, и Стефан, повернувшись к двери, сказал:

— Входи, Брендан.

Брендан Кронин выглядел таким же угнетенным, как в воскресенье, понедельник, во вторник и в среду, когда они встречались в этом кабинете, чтобы обсудить кризис его веры и найти способы ее восстановления. Он был таким бледным, что веснушки на его коже горели, как искры, а каштановые волосы по контрасту казались рыжее обычного. Походка перестала быть пружинистой.

— Садись, Брендан. Кофе?

— Нет, спасибо.

Брендан обошел потрепанные кресла «честерфилд» и «моррис» и опустился в третье — ушастое, просевшее.

Поначалу Стефан собирался поинтересоваться, хорошо ли Брендан позавтракал или только поклевал тост и запил его кофе. Но он не хотел, чтобы тридцатилетний викарий чувствовал себя малым ребенком, а потому спросил:

— Ты прочел то, что я тебе предлагал?

— Да.

Стефан освободил Брендана от всех приходских обязанностей, дал ему книги и брошюры, в которых с интеллектуальных позиций доказывалось существование Бога и опровергались заблуждения атеистов.

— И поразмыслил над тем, что прочел, — продолжил отец Вайкезик. — Тебе удалось найти… то, что помогло бы тебе? — (Брендан вздохнул и отрицательно покачал головой.) — Ты продолжаешь молиться о получении наставления?

— Да. Но не получил его.

— Ты продолжаешь искать корни своих сомнений?

— Похоже, корней нет.

Стефана все больше раздражала замкнутость отца Кронина, столь несвойственная молодому священнику. Обычно Брендан был открытым, разговорчивым. Но с воскресенья он ушел в себя, начал говорить медленно, тихо, скупо, словно слова превратились в деньги, а он — в скрягу, который не хочет расставаться ни с одним центом.

— Корни есть, должны быть, — настаивал отец Вайкезик. — То, из чего произросло семя сомнения, — первоначало.

— Оно просто есть, — пробормотал Брендан едва слышным голосом. — Сомнение. Оно есть, так, будто было всегда.

— Но его там не было: ты верил искренне. Когда начались сомнения? В августе, ты сказал? Что за искра их разожгла? Какой-то случай, один или несколько, из-за которого ты пересмотрел свои взгляды на мир.

— Нет, — тихо выдохнул Брендан.

Отцу Вайкезику хотелось заорать на него, встряхнуть, выколотить из него эту тупую угрюмость. Но он терпеливо сказал:

— Много хороших священников переживали кризис веры. Даже некоторые святые боролись с ангелами. Но у них были две общие черты: они теряли веру постепенно, на протяжении нескольких лет, и лишь потом наступал кризис. Все они могли указать на конкретный случай и наблюдения, из которых родилось сомнение. Например, смерть ребенка. Или рак, поразивший праведницу. Убийство. Изнасилование. Почему Господь допускает зло в мире? Почему допускает войны? Источники сомнения бесчисленны, хотя и хорошо известны. Доктрина церкви объясняет все это, но бесчувственная доктрина не всегда приносит утешение. Сомнения всегда возникают из конкретных противоречий между понятием божественного милосердия и реальностью человеческих скорбей и страданий.

— Это не мой случай, — сказал Брендан.

Отец Вайкезик продолжил:

— Единственное, чем можно снять сомнения, — сосредоточиться на противоречиях, которые не дают тебе покоя, и обсудить их с духовным наставником.

— В моем случае моя вера просто… обрушилась подо мной… неожиданно… как пол, который казался совершенно прочным, но весь сгнил.

— Ты не размышляешь о несправедливости смерти, о болезнях, убийствах, войнах? Говоришь, что-то вроде сгнившего пола? Который обрушился в одну ночь?

— Верно.

— Чушь собачья! — воскликнул Стефан, вскакивая со стула.

Его резкие слова и движения испугали отца Кронина. Он вскинул голову, его глаза расширились от удивления.

— Чушь собачья! — повторил отец Вайкезик, сопроводив свое восклицание гримасой и повернувшись к викарию спиной.

Он хотел шокировать молодого коллегу, вывести его из этого полугипнотического состояния, навеянного жалостью к себе, но, кроме того, его раздражали закрытость и упрямое отчаяние Кронина. Обращаясь к викарию и глядя при этом в атакуемое порывами ветра окно, разрисованное морозными узорами, отец Вайкезик сказал:

— Ты не мог пасть вот так, от истинно верующего священника в августе до атеиста в декабре. Просто не мог. Если только причиной не стало какое-то убийственное событие. Перемены в твоем сердце явно не случайны, отец, даже если ты скрываешь от себя причины. Но пока ты их не признаешь, не примешь, ты будешь оставаться несчастным.

Напряженная тишина повисла в воздухе.

Потом стало слышно приглушенное тиканье часов в корпусе красного дерева, инкрустированном бронзой.

Наконец Брендан Кронин сказал:

— Отец, пожалуйста, не сердитесь на меня. Я вас так уважаю… и настолько ценю наши отношения, что ваш гнев… вкупе со всем прочим… слишком тяжел для меня.

Довольный тем, что в раковине Брендана появилась трещина, пусть и небольшая, радуясь тому, что его маленькая хитрость принесла плоды, отец Вайкезик отвернулся от окна, быстро подошел к ушастому креслу и положил руку на плечо викария:

— Я не сержусь на тебя, Брендан. Я обеспокоен. Озабочен. Разочарован тем, что ты не позволяешь мне помочь тебе. Но я не сержусь.

Молодой священник поднял глаза:

— Отец, поверьте мне, я всей душой желаю получить от вас помощь для выхода из этого состояния. Но, по правде говоря, мои сомнения порождены не тем, что вы назвали. Я и вправду не знаю, откуда они взялись. Для меня это… загадка.

Стефан кивнул, сжал плечо Брендана, вновь сел за стол, закрыл глаза, задумался.

— Итак, Брендан, ты не можешь определить причину своего кризиса веры. А значит, твоя проблема имеет не интеллектуальную природу и вдохновляющее чтение тебе не поможет. Это проблема психологического свойства, корни ее находятся в твоем подсознании, ждут, когда ты до них докопаешься.

Открыв глаза, Стефан увидел, что викарий упорно размышляет над предположением о неполадках в глубине своего сознания. Это означало бы, что не Бог отвернулся от Брендана, а Брендан — от Бога. С личной ответственностью разбираться было гораздо проще, чем с мыслью, что Бога нет или что Бог больше не хочет его знать.

— Ты, вероятно, знаешь, что настоятелем Иллинойского общества Иисуса является Ли Келлог. Но вероятно, не знаешь о том, что в его подчинении есть два психиатра, тоже иезуиты: они пользуют священников нашего ордена, у которых возникают душевные и эмоциональные проблемы. Я мог бы устроить для тебя курс лечения у одного из них.

— Правда? — Брендан весь подался вперед.

— Да. Со временем. Но не сейчас. Если ты начнешь проходить курс, настоятель сообщит твое имя дисциплинарному префекту, который станет проверять твои действия за прошедшие годы — не нарушал ли ты обетов.

— Но я никогда…

— Я знаю, что никогда, — успокаивающе сказал Стефан. — Но должность дисциплинарного префекта обязывает к подозрительности. Хуже всего другое: даже если все закончится излечением, префект еще несколько лет будет не сводить с тебя глаз, предостерегать от неподобающего поведения. Это сузит твои перспективы. А ты, отец, до всех этих неприятностей казался мне священником с хорошими перспективами: монсеньорство, а то и больше.

— Нет-нет. Определенно нет. Не я, — сказал Брендан тоном, полным самоуничижения.

— Именно ты. И если ты справишься с этим, то все еще сможешь далеко пойти. Но если окажешься в списке префекта, то до конца своих дней будешь ходить в подозреваемых. В лучшем случае станешь тем, кем стал я: простым приходским священником.

В уголках глаз Брендана промелькнула улыбка.

— Для меня это будет честью. Я считал бы, что хорошо прожил жизнь, если бы стал тем, кем стали вы.

— Но ты можешь пойти дальше, хорошо послужить церкви. И я исполнен решимости предоставить тебе такой шанс. Поэтому прошу дать мне время до Рождества — я помогу тебе выбраться из этой дыры. Больше никаких ободряющих слов. Никаких споров о добре и зле. Я буду опираться на собственные теории относительно психологических нарушений. Мое лечение будет непрофессиональным, но дай мне шанс. До Рождества. А потом, если твое состояние не улучшится, если мы не приблизимся к ответу, я передам тебя в руки психиатров-иезуитов. Договорились?

Брендан кивнул:

— Договорились.

— Превосходно! — сказал отец Вайкезик. Выпрямившись, он оживленно потер ладони, словно собирался колоть дрова или заняться другими взбадривающими упражнениями. — У нас больше трех недель. В первую неделю ты откажешься от всех священнических одеяний, оденешься в мирскую одежду и явишься в детскую больницу Святого Иосифа, к доктору Джеймсу Макмерти. Он причислит тебя к сотрудникам больницы.

— В качестве капеллана?

— В качестве санитара — будешь выносить судна, менять простыни, все, что потребуется. О том, что ты священник, будет знать только доктор Макмерти.

Брендан моргнул:

— И какой в этом смысл?

— Ты поймешь еще до конца недели, — радостно сказал Стефан. — А когда поймешь, почему я отправил тебя в больницу, у тебя появится важный ключ к своей душе — ключ, который откроет двери и даст тебе возможность заглянуть внутрь себя. Может быть, ты поймешь причину потери веры и преодолеешь кризис.

На лице Брендана отразилось сомнение.

— Вы обещали дать мне три недели, — сказал Брендан.

— Хорошо.

Брендан машинально поправил пасторский воротничок, — казалось, его тревожила мысль о расставании с этим атрибутом, и отцу Вайкезику это представлялось хорошим симптомом.

— Ты съедешь из церковного дома и не появишься в нем до Рождества. Я дам тебе денег на еду и номер в недорогом отеле. Будешь работать и жить в реальном мире, не под церковной крышей. А теперь переоденься, собери вещи и приходи ко мне. Я позвоню доктору Макмерти и сделаю необходимые приготовления.

Брендан вздохнул, встал и направился к двери.

— Кое-что, возможно, подтверждает теорию о том, что моя проблема — психологическая, а не интеллектуальная. Меня одолевают сны… точнее, один и тот же сон, каждую ночь.

— Повторяющийся сон. Очень по-фрейдистски.

— Я вижу его начиная с августа, поначалу еженедельно или чуть чаще. Но на последней неделе он стал повторяться регулярно — трижды за последние четыре ночи. К тому же этот плохой сон повторяется несколько раз за ночь. Короткий, но… напряженный. Про черные перчатки.

— Черные перчатки?

Брендан поморщился:

— Я нахожусь в странном месте. Не знаю где. Лежу в кровати, кажется. Я вроде как связан. Мои руки неподвижны. И ноги. Хочу пошевелиться, бежать, выбраться оттуда, но не могу. Горит тусклая лампочка. А потом эти руки…

Его пробрала дрожь.

— Руки в черных перчатках? — подсказал отец Вайкезик.

— Да. Глянцевые черные перчатки. Виниловые или резиновые. Плотно сидят на руках и отливают глянцем, не как обычные перчатки. — Брендан отпустил ручку двери, сделал два шага к середине комнаты, встал там и поднял руки к лицу, словно они помогали вспомнить угрожающие руки из сна. — Я не вижу, кому принадлежат руки. Что-то происходит с моими глазами. Я могу видеть руки… перчатки… но только до запястий. А все остальное подернуто туманом.

Судя по тому, как Брендан упомянул о своем сне — напоследок и словно ненароком, — ему явно хотелось считать это обстоятельство несущественным. Лицо его, однако, стало бледнее обычного, а в голосе слышалась едва уловимая, но безошибочно угадываемая дрожь.

Порыв ветра обрушился на дребезжавшую раму окна, и Стефан спросил:

— Этот человек в черных перчатках говорит что-нибудь?

— Ничего не говорит. — Снова дрожь. Брендан опустил руки и сунул их в карманы. — Он прикасается ко мне. Перчатки холодные, гладкие.

Казалось, викарий чувствовал прикосновение перчаток прямо в этот момент. Заинтригованный, отец Вайкезик подался вперед на стуле и задал вопрос:

— В каком месте он касается тебя перчатками?

Глаза молодого священника остекленели.

— Они прикасаются… к моему лицу. Ко лбу. К щекам, к шее… груди. Холодные. Прикасаются почти повсюду.

— Они делают тебе больно?

— Нет.

— Но ты боишься этих перчаток и человека, который их носит?

— Я в ужасе. Но не знаю почему.

— Не разглядеть фрейдистскую природу этого сна просто невозможно.

— Наверное, — согласился викарий.

— Сны — это послания, которые подсознание отправляет сознанию, и в этих перчатках легко увидеть фрейдистскую символику. Руки дьявола тянутся к тебе, чтобы лишить тебя божьей благодати. Или они могут быть символами искушения, грехов, в которые тебя вовлекают.

Брендан, казалось, мрачно забавлялся при мысли о такой возможности.

— В особенности плотского греха. Ведь перчатки прикасаются ко мне повсюду. — Викарий вернулся к двери, взялся за ручку, но снова остановился. — Слушайте, я вам скажу кое-что странное… Этот сон… Я почти уверен: он не символический. — Брендан перевел взгляд со Стефана на поношенный ковер. — Думаю, эти руки в перчатках не символизируют ничего, кроме рук в перчатках. Я думаю… где-то, в каком-то месте, в то или иное время они были реальными.

— Ты хочешь сказать, что когда-то побывал в ситуации, похожей на ту, которую видишь во сне?

Викарий, по-прежнему глядя на ковер, сказал:

— Не знаю. Может быть, в детстве. Понимаете, это не обязательно связано с моим кризисом веры. Возможно, это две разные вещи.

Стефан отрицательно покачал головой:

— Два необычных и серьезных несчастья — утрата веры и повторяющийся ночной кошмар — беспокоят тебя одновременно. И ты хочешь, чтобы я не видел связи? Тут нет места для случайности. Связь должна быть. Но скажи мне, когда именно в детстве тебе угрожала невидимая фигура в перчатках?

— Два раза я серьезно болел. Может быть, меня во время жара осматривал доктор, который грубо вел себя или напугал меня. И этот опыт оказался таким травматическим, что я его подавил, а теперь он возвращается ко мне во сне.

— Врачи во время обследования пациента надевают белые, а не черные перчатки. И легкие, из латекса, а не тяжелые, из резины или винила.

Викарий набрал в грудь воздуха и выдохнул:

— Да, вы правы. Но я не могу отделаться от ощущения, что этот сон не символический. Думаю, это безумие. Но я уверен, черные перчатки — настоящие, такие же настоящие, как кресло «морриса» или эти книги на полке.

Часы на каминной полке пробили четыре.

Ветер, шелестевший внутри пустот, теперь завыл.

— Страшновато, — сказал Стефан, имея в виду не ветер и не гулкий бой часов. Он пересек комнату и похлопал викария по плечу. — Уверяю тебя, ты ошибаешься. Сон связан с твоим кризисом веры. Черные руки сомнения. Подсознание предупреждает тебя о том, что ты участвуешь в реальной схватке. Но ты бьешься не один. Я сражаюсь бок о бок с тобой.

— Спасибо, отец.

— И Бог. Он тоже рядом с тобой.

Отец Кронин кивнул, но его лицо и сутулые плечи выдавали полную безнадежность.

— А теперь иди и собирай чемоданы, — велел отец Вайкезик.

— Вы останетесь без помощи, когда я уйду.

— У меня есть отец Джеррано и сестры в школе. Иди.

Когда викарий ушел, Стефан вернулся за стол.

Черные перчатки. Всего лишь сон, по сути не очень страшный. Но отец Кронин выглядел таким испуганным, рассказывая о нем, что перед глазами Стефана до сих пор стоял этот образ: пальцы в глянцевых черных перчатках тянутся из тумана и щупают, пальпируют…

Черные перчатки.

У отца Вайкезика возникло предчувствие, что это будет одна из самых трудных спасательных миссий, которые выпадали на его долю.

За окном падал снег.

Был четверг, 5 декабря.

4

Бостон, Массачусетс

В пятницу, четыре дня спустя после успешной установки аортального имплантата Виоле Флетчер и своего катастрофического бегства из операционной, Джинджер Вайс все еще лежала в Мемориальном госпитале. Джинджер поместили туда после того, как Джордж Ханнаби вывел ее из заснеженного проулка, где к ней вернулось сознание.

Она подверглась трехдневному доскональному обследованию. Электроэнцефалография, рентгенограмма черепа, эхотонограмма, пневмовентрикулография, люмбальная пункция, ангиограмма и еще много чего, затем повторение нескольких анализов (к счастью, не люмбальной пункции) в целях перекрестной проверки. Новейшее оборудование и наличие современных медицинских методик позволяло обследовать ее мозговые ткани на предмет кистозных образований, абсцессов, тромбов, аневризм и доброкачественных опухолей. Некоторое время у нее предполагали злокачественную опухоль периневральных нервов. Проверили внутричерепное давление. Проверили, нет ли хронической внутричерепной гипертензии. Сделали анализ жидкости, отобранной в ходе люмбальной пункции, на количество протеинов, церебральное кровотечение и содержание сахара, повышенный уровень которого мог указывать на бактериальную инфекцию или признаки грибковой инфекции. Доктора действовали тщательно, решительно, вдумчиво, досконально, с твердым намерением выявить причину ее проблемы, потому что были врачами и отдавали все силы пациенту, но в особенности потому, что Джинджер была их коллегой.

В два часа дня пятницы Джордж Ханнаби вошел в ее палату с результатами многочисленных анализов и отчетами консультантов, которые в последний раз обменялись мнениями. Тот факт, что он пришел сам, вместо онколога или нейрохирурга (ведущего врача Джинджер), скорее всего, означал, что результат неважный. В первый раз Джинджер пожалела, что видит его.

Она сидела в кровати, облаченная в синюю пижаму, которую Рита Ханнаби, жена Джорджа, любезно привезла ей (вместе с чемоданом, набитым другими необходимыми вещами) из квартиры на Бикон-Хилл. Читала какой-то детектив в мягкой обложке, притворяясь, что уверена: ее приступы — следствие легкого, излечимого недомогания. Но страх не отпускал ее.

Однако новости от Джорджа оказались настолько плохими, что самообладание отказало ей. В каком-то смысле это было хуже всего, к чему она готовилась.

У нее не нашли ничего.

Никаких заболеваний. Никаких повреждений. Никаких врожденных дефектов. Ничего.

Когда Джордж торжественно выложил ей окончательные результаты и дал понять, что ее безумное бегство в состоянии фуги не имеет видимых патологических причин, Джинджер потеряла контроль над своими эмоциями — впервые после того, как разрыдалась в проезде. Она плакала тихо, почти без слез, охваченная огромной болью.

Физический недуг, возможно, оказался бы излечимым. Выздоровев, она вернулась бы за операционный стол.

Но результаты обследования и заключения специалистов содержали одну и ту же невыносимую истину. Ее проблема находилась исключительно в ее сознании, имела психологический характер и не излечивалась хирургическими средствами, антибиотиками или наркотиками в контролируемых дозах. Если пациент страдал повторяющимися фугами при отсутствии физиологических причин, единственной надеждой оставалась психотерапия, хотя даже лучшие психиатры не могли похвастаться высоким процентом излечения таких пациентов. И в самом деле, фуга часто указывала на зачатки шизофрении. Шансы Джинджер справиться с заболеванием и вернуться к нормальной жизни упали чуть ли не до нуля, а шансы на длительную госпитализацию стали пугающе высокими.

Ей оставалось несколько шагов до исполнения мечты, несколько месяцев до собственной хирургической практики — и в этот момент все полностью разрушилось, как разбивается хрустальный шар, пораженный пулей. Даже если ее состояние нельзя назвать критическим, даже если психотерапия даст ей шанс контролировать эти странные приступы, получить лицензию врача она никогда не сможет.

Джордж достал из коробки несколько салфеток, дал ей. Налил стакан воды. Заставил ее выпить таблетку валиума, хотя поначалу она отказывалась. Взял ее руку, казавшуюся в его большой ладони рукой ребенка. Заговорил тихим, ободряющим голосом. Постепенно успокоил ее.

Наконец Джинджер обрела дар речи:

— Но, Джордж, черт побери, я выросла в атмосфере, которую никак не назовешь психологически разрушительной. В нашем доме царили счастье и мир. И я определенно получила больше любви и ласки, чем кто бы то ни было. Никакого насилия я не знала — ни физического, ни психологического, ни эмоционального. — Она сердито схватила коробку с салфетками, выдернула одну. — Почему я? Как у меня, с моими данными, мог развиться психоз? Как? С моей фантастической матерью, моим особенным папой, моим детством, счастливым, как ни у кого, черт побери! Откуда я могла подхватить серьезное душевное заболевание? Это несправедливо. Это неправильно. Это невероятно.

Ханнаби сел на край ее кровати — при своем росте он заметно возвышался над Джинджер даже в такой позе.

— Во-первых, доктор, специалисты говорят вот что. Существует целая школа, которая считает, что многие душевные болезни являются следствием мельчайших химических изменений в организме, в мозговых тканях, таких изменений, которых мы пока не можем ни обнаружить, ни понять. Это не обязательно должно корениться в вашем детстве. Я не считаю, что из-за этого вы должны переоценить всю свою жизнь. Во-вторых, я вовсе не убежден — повторяю: не убежден, — что ваше состояние настолько серьезно, как прогрессирующий психоз.

— Ах, Джордж, пожалуйста, не утешайте…

— Утешать пациента? Вы видели, чтобы я когда-нибудь этим занимался? — Он сказал это так, будто сроду не слышал ничего более абсурдного. — Я не пытаюсь поднять вам настроение. Я говорю то, что думаю. Да, мы не нашли физической причины вашего состояния, но это не значит, что ее нет. Возможно, вы в начальной фазе, когда выявить причину невозможно. Через неделю-другую, через месяц или после какого-нибудь обострения появится симптом, указывающий на ухудшение. Мы сделаем новые анализы, обследуем вас еще раз и в конечном счете обнаружим причину. Спорю на что угодно: мы докопаемся до причин вашей проблемы.

Она обрела надежду. Выбросила скомканные салфетки и взяла всю коробку.

— Вы и вправду думаете, что такое возможно? Опухоль в мозгу или абсцесс, настолько крохотные, что их пока не видно?

— Конечно. Мне гораздо легче поверить в это, чем в нарушение психики. Вы? Да вы одна из самых психически устойчивых людей, с какими мне приходилось встречаться. И я не могу принять версию о том, будто вы психопат или даже психоневротик, у которого между фугами не проявляется отклонений от нормы. Что я хочу сказать? Серьезные душевные болезни не проявляют себя мелкими вспышками. Они захватывают всю жизнь пациента.

Это не приходило ей в голову. Обдумав соображение Ханнаби, она почувствовала себя лучше — хотя не очень обнадеженной и отнюдь не счастливой. Казалось странным надеяться на опухоль мозга, но ведь опухоль можно вырезать, не нанеся при этом серьезного ущерба мозговым тканям. А вот против безумия все скальпели бессильны.

— Следующие несколько недель или месяцев, вероятно, будут самыми трудными в вашей жизни, — сказал он. — Ожидание.

— Полагаю, на это время я отстранена от работы в больнице.

— Да. Но я не вижу причин отстранять вас от помощи мне в кабинете. В зависимости от вашего состояния, конечно.

— А что, если я… если со мной случится один из этих приступов?

— Я буду рядом и не допущу, чтобы вы нанесли себе вред, пока длится приступ.

— Но что будут думать пациенты? Вашей практике это вряд ли пойдет на пользу, разве нет? Иметь помощницу, которая вдруг превращается в мешуггене и с воплем выскакивает из кабинета?

Он улыбнулся:

— Мои пациенты — это моя забота. Так или иначе, это на потом. Пару недель вы спокойно можете отдыхать. Без всякой работы. Расслабьтесь. Придите в себя. Последние несколько дней вымотали вас эмоционально и физически.

— Я лежала в постели. Вымотали? Не стучите по чайнику.

Он недоуменно моргнул:

— Не — что?

— Ой! — Она удивилась, что эти слова сорвались с ее языка. — Так говорил мой отец. Еврейское выражение. «Хок нит кайн чайник» — не стучи по чайнику. Это значит: «не говори глупостей». Не спрашивайте почему. Просто я ребенком постоянно слышала эти слова.

— Ну, я не стучу по чайнику, — сказал он. — Хоть вы и пролежали неделю в постели, ничего не делая, но эти дни сильно вас измотали, и вам нужно расслабиться. Я хочу, чтобы вы на несколько недель переехали к нам с Ритой.

— Что? Я не могу доставлять вам столько…

— Никаких хлопот. С нами живет горничная. Вам даже постель по утрам не придется убирать. Из гостевой комнаты открывается прекрасный вид на залив. Жить рядом с водой полезно — успокаивает. Если хотите знать, доктор именно это вам и предписал.

— Нет, правда. Спасибо, но я не смогу.

Он нахмурился:

— Вы не понимаете. Я не только ваш босс, но и ваш доктор, и я вам говорю: это именно то, что вы должны сделать.

— Я прекрасно проживу у себя дома.

— Нет, — твердо сказал он. — Вы подумайте. Представьте: приступ застанет вас во время готовки обеда. Вы перевернете кастрюлю на плиту. Может начаться пожар, а вы ничего не поймете, пока не выйдете из фуги, — к тому времени вся квартира будет в огне, и вы не сможете выбраться. И это только один из способов нанести себе вред. Могу назвать еще сотню. Так что я вынужден настаивать… какое-то время вы не можете жить одна. Если не хотите поселиться у нас, то, может, есть родственники, которые вас примут на время?

— В Бостоне нет. В Нью-Йорке. Тетушки и дядюшки.

Но Джинджер не могла остановиться ни у кого из родственников. Они, конечно, были бы рады ее принять, в особенности тетя Франсина или тетя Рейчел. Однако Джинджер не хотела, чтобы они видели ее в таком состоянии, одна мысль о том, что приступ случится у них на глазах, была для нее невыносима. Она чуть ли не видела Франсину и Рейчел — вот они сидят, ссутулившись за кухонным столом, разговаривают вполголоса, прищелкивают языками. «В какой момент Джейкоб и Анна совершили ошибку? Может, они ее загоняли? Анна всегда требовала от нее слишком многого. А после смерти Анны Джейкоб слишком много навалил на ее плечи. Она в двенадцать лет хозяйство вела. Слишком много для нее. Слишком большая нагрузка для девочки».

Они обрушат на Джинджер массу сострадания, понимания и любви, но при этом могут замарать память о родителях — память, которую она твердо решила чтить всегда.

Джорджу, который все еще сидел на краю постели и ждал ее ответа с явной озабоченностью, глубоко тронувшей ее, она сказала:

— Я принимаю гостевую комнату с видом на залив.

— Превосходно!

— Правда, мне кажется, что я страшно обременю вас. И предупреждаю: если мне там по-настоящему понравится, вы от меня никогда не избавитесь. Вы поймете, что попали в переделку, когда придете домой, а там нанятые мной люди перекрашивают стены и вешают новые шторы.

Ханнаби усмехнулся:

— При первом упоминании о малярах или шторах мы вышвырнем вас на улицу. — Он легонько поцеловал ее в щеку, встал с края кровати и пошел к двери. — Я запускаю процесс выписки, через два часа вы сможете покинуть больницу. Позвоню Рите, попрошу ее приехать и забрать вас. Я уверен, вы победите эту болезнь, Джинджер, но вы должны думать позитивно.

Когда Ханнаби вышел из палаты и его шаги замерли в коридоре, вымученная улыбка мигом исчезла с ее лица. Она откинулась на подушки и тупо уставилась на пожелтевшую от времени акустическую плитку.

Потом прошла в примыкавшую к палате ванную, с волнением приблизилась к раковине, немного поколебавшись, включила воду и стала смотреть, как та вихрится у сливного отверстия и уходит в канализацию. В понедельник у раковины операционного блока, после успешно проведенной операции по установке аортального имплантата Виоле Флетчер, Джинджер впала в панику при виде воды, уходившей в сливное отверстие, но никак не могла понять, почему это случилось. Почему, черт побери? Ей отчаянно хотелось понять.

«Папа, — думала она, — почему тебя нет со мной? Ты бы меня выслушал, помог».

Папины изречения часто посвящались пакостным сюрпризам жизни. В те времена Джинджер находила их смешными. Когда все волновались, думая о будущем, Джейкоб покачивал головой, подмигивал и говорил: «Зачем переживать из-за завтрашнего дня? Никто не знает, что упадет вам на голову сегодня».

Как это верно. И совсем не смешно.

Она чувствовала себя инвалидом. Потерянной.

Была пятница, 6 декабря.

5

Лагуна-Бич, Калифорния

Утром в понедельник, 2 декабря, Доминик вместе с Паркером Фейном приехал в кабинет врача. Но доктор Коблец не стал сразу же отправлять его на диагностику, потому что совсем недавно тщательно обследовал Доминика и не обнаружил никаких физических нарушений. Он заверил их, что не стоит делать поспешных выводов о нарушении мозговой деятельности, которое во сне вынуждает писателя спешно искать укрытия и прибегать к самозащите. Сперва надо испробовать другие методы лечения.

После предыдущего визита Доминика, 23 ноября, доктор, по его словам, стал интересоваться проблемами сомнамбулизма и прочел кое-что по этой теме. У большинства взрослых нарушение быстро проходило, но в некоторых случаях возникала опасность перехода в хроническое состояние. В самом серьезном случае это напоминало жестко фиксированное, навязчивое поведение тяжелых неврастеников. Хронический сомнамбулизм с трудом поддавался лечению и мог стать доминирующим фактором в жизни пациента, порождая страх перед ночью и сном, вызывая чувство полной беспомощности, переходящее в более серьезные эмоциональные нарушения.

Доминик чувствовал, что уже находится в опасной зоне. Он вспомнил баррикаду, которую воздвиг перед дверями спальни. Арсенал на своей кровати.

Коблец, заинтригованный и озабоченный, но не слишком обеспокоенный, заверил Доминика и Паркера, что в большинстве случаев с перманентным сомнамбулизмом — повторяющимися ночными хождениями — можно покончить, принимая успокоительное перед сном. После нескольких спокойных ночей пациент обычно излечивается. В хронических случаях, если человека преследует тревога, он в течение дня пьет еще и диазепам. Поскольку действия, которые выполнял во сне Доминик, требовали от сомнамбулы неестественно больших физических усилий, доктор Коблец велел ему пить днем валиум и глотать таблетку флуразепама — пятнадцать миллиграммов, — перед тем как забраться под одеяло.

По пути из Ньюпорта в Лагуна-Бич — справа плескался океан, слева возвышались горы — Паркер Фейн сказал, что пока хождения во сне не прекратились, Доминику не следует жить одному. Бородатый, растрепанный художник вел «вольво» быстро, агрессивно, но осторожно. Он редко отрывал взгляд от Тихоокеанского шоссе, но сила его личности действовала так, что взгляд и внимание Фейна, казалось, были постоянно обращены к Доминику.

— У меня дома полно места. Я смогу за тобой приглядывать. Имей в виду, надоедать тебе я не буду. Не стану наседкой. Но по крайней мере, буду рядом. И мы сможем как следует обсудить это, вникнуть во все по-настоящему — только ты да я. Попытаемся разобраться, как твой лунатизм связан с переменами в тебе, когда позапрошлым летом ты отказался от работы в Маунтин-Вью. Я определенно могу тебе помочь. Честное слово, если бы я не стал треклятым художником, то стал бы треклятым психиатром. У меня есть дар — я умею разговорить кого угодно, заставить рассказать о себе. Как полагаешь? Поживи у меня и позволь мне побыть психотерапевтом.

Доминик отказался. Он хотел остаться в своем доме, один — все остальное казалось ему уходом в ту самую кроличью нору, где он столько лет прятался от жизни. Изменения, произошедшие с ним позапрошлым летом, во время путешествия в Маунтин-Вью, были сильными и необъяснимыми, но это были изменения к лучшему. В тридцать три года он наконец оседлал жизнь, крепко держал узду и скакал по новым просторам. Ему нравился тот человек, которым он стал, и он ничего так не боялся, как возвращения к прежнему безотрадному существованию.

Может быть, сомнамбулизм был таинственным образом связан с изменениями в нем самом, как утверждал Паркер, но Доминик сомневался, что эта связь была загадочной или сложной. Скорее всего, дело обстояло проще: сомнамбулизм был способом спрятаться от проблем, волнений и стрессов, ожидавших его в новой жизни. Но он никак не мог допустить такого поворота.

Поэтому Доминик останется у себя дома, один, будет принимать валиум и флуразепам, как прописал доктор Коблец, и победит болезнь.

Так он решил по пути в Лагуна-Бич, утром в субботу, 7 декабря, и это решение пока что казалось правильным. В один день ему требовался валиум, в другой — нет. Каждый вечер он принимал таблетку флуразепама с молоком или горячим шоколадом. Сомнамбулизм стал реже тревожить его по ночам. До начала медикаментозного лечения приступы случались каждые сутки, но за последние пять ночей он ходил во сне только два раза, в среду и пятницу, покидая постель в предрассветные часы.

Более того, его активность во сне стала не такой странной и тревожной. Он больше не запасался оружием, не строил баррикад, не пытался забить гвоздями окно. В обоих случаях он просто покидал свой матрас «Бьютирест» ради импровизированной кровати в углу гардеробной, где просыпался с затекшими конечностями, с болями, испуганный какой-то неизвестной и безымянной угрозой, вспомнить которую не мог.

Худшее вроде бы осталось позади. Слава богу.

В четверг он вернулся к работе, продолжив писать новый роман — с того места, где остановился несколько недель назад.

В пятницу позвонила Табита Уайкомб, его нью-йоркский редактор, и сообщила хорошую новость: появились две предварительные рецензии на «Сумерки в Вавилоне», обе отличные. Она прочла ему рецензии, потом рассказала другие новости, совсем уже хорошие: запросы книготорговцев, разожженные рекламой и рассылкой нескольких сот сигнальных экземпляров, продолжают расти и первый тираж, который однажды уже решили поднять, теперь поднимут снова. Они проговорили почти полчаса, и Доминик, повесив трубку, понял, что жизнь налаживается.

Но субботняя ночь принесла новый поворот, то ли к лучшему, то ли к худшему — этого он пока не понимал. Ни одна из ночей, во время которых случались хождения во сне, не оставила ни малейших воспоминаний о кошмаре, выгнавшем его из кровати. В субботу же Доминика преследовал жуткий, необыкновенно яркий сон, из-за которого он в сомнамбулической панике бегал по дому, но на сей раз, проснувшись, вспомнил часть сновидения. Меньшую часть, но зато главную — концовку.

В последние одну-две минуты сна он стоял в тускло освещенной ванной, все вокруг было как в тумане. Невидимый человек толкнул его к раковине, Доминик согнулся над ней, уткнувшись лицом прямо в фарфоровую чашу. Кто-то обхватил его рукой и удерживал на ногах — сам бы он не устоял из-за слабости. Он был как тряпка, колени дрожали, желудок выворачивало и завязывало узлом. Второй невидимый человек положил обе руки на его голову и ткнул лицом в раковину. Доминик не мог говорить. Не мог дышать. Он знал, что умирает. Ему нужно было убежать от этих людей, из ванной, но сил не было. Все вокруг было нечетким, но он хорошо различал гладкую поверхность фарфора и хромированные края слива — его лицо от сливного отверстия отделяли считаные дюймы. Слив был старомодным, без механической пробки. Резиновая затычка была извлечена и убрана, он ее не видел. Вода текла из крана мимо его лица, расплескивалась по дну раковины, вихрилась и снова вихрилась вокруг слива, уходила вниз. Два человека, заталкивавшие его в раковину, кричали, хотя он не понимал ни слова. Вихрем и вниз… вихрем… Миниатюрный вихрь гипнотически притягивал его глаза, зияющий слив приводил в ужас — он походил на засасывающее отверстие, намеревавшееся затянуть его в свои зловонные глубины. Доминик вдруг понял, что эти двое хотят затолкать его в отверстие и избавиться от него. Может быть, внизу стоит мусороперерабатывающая машина, которая изрубит его в мелкие куски и смоет…

Он проснулся с криком. В ванной. Пришел сюда во сне. Стоял рядом с раковиной, нагнувшись, и кричал в сливное отверстие. Он отпрыгнул от зияющей дыры, нога подвернулась, он чуть не свалился в ванну. Ухватился за вешалку для полотенец и удержался на ногах. Его трясло, он хватал ртом воздух. Наконец он набрался мужества, повернулся к раковине, заглянул в нее. Глянцевый фарфор. Медь сливного отверстия и куполообразная заглушка. Ничего другого, ничего страшного.

Во сне ванная была не такой. Доминик умылся и вернулся в спальню. Часы на ночном столике показывали всего два двадцать пять ночи.

Хотя сон не имел никакого смысла и, казалось, никакой символической или реальной связи с его жизнью, кошмар был невероятно пугающим. Но он не заколачивал окон, не собирал во сне оружия, так что ухудшение выглядело незначительным.

Случившееся могло быть даже признаком улучшения. Если он будет помнить свои сны, не куски, а полные сны, от начала до конца, он, возможно, сумеет обнаружить причину тревоги, сделавшую его ночным бродягой. У него появится больше шансов справиться с ней.

И все же ложиться в кровать он больше не хотел, не хотел рисковать — вдруг он вернется в то странное место из сна. Пузырек с флуразепамом стоял в верхнем ящике ночной тумбочки. Его норма составляла не больше одной таблетки в день, но в маленькой поблажке себе нет ничего страшного.

Доминик подошел к бару в гостиной, налил себе виски «Чивас регал», трясущейся рукой сунул таблетку в рот, запил «Чивасом» и вернулся в кровать.

Он пошел на улучшение. Еще немного — и ночные хождения прекратятся. Через неделю он вернется к норме. Через месяц его сомнамбулизм будет казаться нелепым помрачением, и он будет недоумевать: как он позволил такой глупости взять над ним верх?

Опасно балансируя на дрожащем канате сознания над морем сна, он начал терять равновесие, испытывая приятное чувство мягкого сползания в никуда. Но, погружаясь в сон, он слышал собственное бормотание в темноте спальни, слова были странными — пугали и возбуждали интерес, — но виски и флуразепам, как и полагалось, взяли над ним верх.

«Луна, — хрипло шептал он. — Луна, луна».

Он не мог понять, что имел в виду, и попытался прогнать сон на время, достаточное, чтобы ему разобраться в собственных словах.

— Луна? Луна, — еще раз прошептал он и отключился.

Было три часа одиннадцать минут. Воскресенье. 8 декабря.

6

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Несколько дней спустя после ограбления «фрателланцы» на три с лишним миллиона долларов Джек Твист отправился на свидание с мертвой женщиной, которая все еще дышала.

Стоял воскресный день. В час дня он припарковал свой «камаро» в подземном гараже частной клиники в респектабельном квартале Ист-Сайда, поднялся на лифте в вестибюль, зарегистрировался и получил пропуск посетителя.

Сторонний человек никогда бы не подумал, что это больница. Общественная зона была отделана в стиле ар-деко, популярном во время строительства здания. Здесь были два оригинала картин Эрте, диваны, кресла, столы с аккуратно разложенными журналами. Вся мебель наводила на мысли о 1920-х годах.

Заведение удивляло своей роскошью. Оригиналы Эрте были излишеством. Очевидно, имелись и сотни других необязательных вещей. Но администрация считала, что надо сохранять этот имидж для привлечения клиентов из высшего класса и поддержания годовой прибыли на уровне ста процентов. Здесь лежали самые разные пациенты — кататонические шизофреники, дети с аутизмом, больные в долгосрочной коме, как молодые, так и старые, — но у них были две общие черты: хронические, а не острые заболевания и наличие состоятельных родственников, способных оплачивать уход по высшему разряду.

Размышляя об этом, Джек всегда злился: почему в городе нет заведения, куда за умеренную плату принимали бы пациентов с катастрофическими черепно-мозговыми травмами или психическими заболеваниями. Несмотря на громадный расход денег налогоплательщиков, больницы Нью-Йорка, как и все больницы в мире, были мрачной шуткой, и средний горожанин был вынужден принимать все как есть из-за отсутствия альтернатив.

Не будь Джек умелым и в высшей степени успешным вором, он не смог бы выплачивать клинике огромные ежемесячные суммы. К счастью, у него был врожденный воровской талант.

Взяв пропуск посетителя, он прошел к другому лифту и поднялся на четвертый этаж — всего их было шесть. Коридоры на верхних этажах, в отличие от вестибюля, выглядели по-больничному. Лампы дневного света. Белые стены. Чистый, едкий, мятный запах дезинфектанта.

В дальнем конце коридора четвертого этажа, в последней комнате справа, жила мертвая женщина, которая продолжала дышать. Джек дотронулся до металлической пластины на тяжелой откидной двери, помедлил, с трудом проглотил слюну, глубоко вздохнул и наконец вошел внутрь.

Комната выглядела не так роскошно, как вестибюль, никакого ар-деко не наблюдалось, но все было очень неплохо, напоминая средний по стоимости номер в «Плазе»: высокий потолок с белой лепниной, камин с белой полкой, ворсистый ковер темно-зеленого цвета, светло-зеленые шторы, зеленый диван с лиственным орнаментом и два стула. Как считалось, пациент чувствовал себя счастливее в такой комнате, чем в палате. Впрочем, многие не обращали внимания на обстановку, но этот относительный уют хотя бы не ухудшал настроения приходящих к ним друзей и родственников.

Больничная кровать была единственной уступкой практичности и резко контрастировала со всем остальным, но ее вид смягчался зелеными дизайнерскими простынями.

И только пациент портил приятное настроение, создаваемое интерьером.

Джек опустил защитное ограждение кровати и поцеловал жену в щеку. Та не шелохнулась. Он взял ее руку в свои. Ладонь не ответила ему пожатием, не согнулась, осталась вялой, безжизненной, бесчувственной — но хотя бы теплой.

— Дженни? Это я, Дженни. Как ты сегодня себя чувствуешь? Мм… Выглядишь хорошо. Хорошо выглядишь. Ты всегда хорошо выглядишь.

И в самом деле, для человека, который восемь лет пребывал в коме, человека, который за все это время не сделал ни одного шага, ни разу не почувствовал солнечных лучей или свежего воздуха на своем лице, она выглядела очень хорошо. Но вероятно, только Джек мог искренне сказать, что она все еще прекрасна. Она перестала быть красавицей, но никто бы не подумал, что эта женщина почти десятилетие провела в мрачных играх со смертью.

Волосы потеряли блеск, но оставались густыми и сохранили сочный каштановый оттенок — как четырнадцать лет назад, когда Джек впервые увидел ее за прилавком в отделе мужской парфюмерии «Блумингдейлса». Санитары мыли ей голову два раза в неделю и расчесывали каждый день.

Он мог бы провести рукой под ее волосами, с левой стороны головы, до неестественной, тошнотворной впадины, мог бы прикоснуться к этой впадине, не беспокоя женщину, потому что ее больше ничто не беспокоило, — но не сделал этого: прикосновение обеспокоило бы его самого.

На ее коже не было морщин — ни на лбу, ни даже в уголках закрытых глаз. Она похудела, но не катастрофически. Неподвижная женщина на зеленых дизайнерских простынях, неподвластная времени, — заколдованная принцесса в ожидании поцелуя, который пробудит ее от векового сна.

Жизнь проявляла себя только в том, как ритмично вздымалась грудь при дыхании и двигалось — почти незаметно — горло при сглатывании слюны. Глотание происходило автоматически, непроизвольно и ни в коей мере не было признаком сознания.

Повреждение мозга было обширным и необратимым. Движения, которые она совершала, будут единственными доступными для нее движениями — вплоть до смертельных судорог. Надежды не оставалось. Он знал, что надежды нет, и смирился с ее состоянием.

Она бы выглядела гораздо хуже, если бы не постоянный уход. Каждый день к ней приходили физиотерапевты и проводили пассивный комплекс упражнений. Тонус мышц был невысоким, но все же был.

Джек взял ее руку и долго смотрел на нее. На протяжении семи лет он приходил к ней дважды в неделю, не считая пяти или шести часов в воскресенье. Несмотря на частоту своих посещений и неизменность ее состояния, он никогда не уставал смотреть на нее.

Он пододвинул стул, сел рядом с кроватью, не выпуская ее руки, глядя на ее лицо, и говорил с ней больше часа. Пересказал фильм, который посмотрел после прошлого посещения, и книги, которые прочел. Поговорил о погоде, о зимнем ветре, сильном и кусачем. Красочно описал великолепные рождественские витрины.

Она не вознаграждала его ни вздохом, ни движением — лежала, как всегда, неподвижная.

И все же он говорил с ней: вдруг внутри ее осталась частичка сознания, лучик ясности в глубокой ночи комы? Вдруг она может слышать и понимать? Тогда самое худшее для нее — оказаться в ловушке бездвижного тела, отчаянно жаждать хотя бы одностороннего общения, но не получать его, ведь все считают, что она не может слышать. Доктора заверяли его, что эти тревоги безосновательны: она ничего не слышит, ничего не видит, ничего не знает, кроме тех образов и фантазий, которые могут вспыхнуть между закороченными нейронами поврежденного мозга. Но если они ошибались, если существовал хоть один шанс на миллион, что они ошибаются? Он не мог оставить ее в этой полнейшей, ужасной изоляции. И поэтому он говорил с ней, а за окном менялись оттенки серого — краски зимнего дня.

В четверть шестого он вышел в примыкающий к комнате туалет, вымыл лицо, вытер его, моргнул, увидев свое отражение в зеркале. И в тысячу первый раз спросил себя, что такого нашла в нем Дженни.

Ни одна черта, ни одно выражение его лица не намекали на красоту. Слишком широкий лоб, слишком большие уши. Зрение было нормальным, но левый глаз чуть косил влево, и большинство людей при разговоре с ним нервно переводили взгляд с одного его глаза на другой, не понимая, какой именно смотрит на них, — а на самом деле смотрели оба. Улыбался он клоунской улыбкой, а когда хмурился, сам Джек-потрошитель бросился бы наутек при виде его.

Но Дженни что-то в нем разглядела. Она хотела его, любила его, он был ей нужен. Хотя сама она была красавицей, внешность Джека ее не заботила. Одна из причин, по которым он так сильно ее любил. Одна из причин, по которым ему так не хватало ее. Одна из тысячи.

Он отвернулся от зеркала. Если существовало одиночество страшнее его нынешнего, дай бог, чтобы оно его не постигло.

Он вернулся в комнату, попрощался с безучастной женой, поцеловал ее, вдохнул еще раз запах ее волос и вышел в половине шестого.

Сидя за рулем «камаро», Джек с ненавистью поглядывал на пешеходов и других водителей. Его соотечественники. Хорошие, милые, кроткие, добродетельные люди из нормального мира посмотрели бы на него с неприязнью и даже отвращением, если бы знали, что он профессиональный вор, хотя на преступный путь его толкнуло то, что они сделали с ним и Дженни.

Он знал, что злость и ожесточение ничего не решат, ничего не изменят — только повредят ему самому. Ожесточение съедало его. Он не хотел ожесточаться, но порой ничего не мог с собой поделать.

Позднее, после одинокого ужина в китайском ресторане, Джек вернулся к себе. Он владел просторной квартирой с одной спальней в жилищном кооперативе: первоклассное здание на Пятой авеню, рядом с Центральным парком. Официально квартира принадлежала компании, зарегистрированной в Лихтенштейне. Компания оплатила покупку чеком, выданным одним швейцарским банком, а жилищные расходы каждый месяц оплачивал с трастового счета «Бэнк оф Америка». Джек Твист жил здесь под именем Филипа Делона. Консьержи, другой обслуживающий персонал и те соседи, с которыми он разговаривал, знали его как странного, со слегка сомнительной репутацией члена богатого французского семейства: его отправили в Америку будто бы для наблюдения за инвестициями, а на самом деле — чтобы он не мозолил глаза родственникам. Он бегло говорил по-французски и мог часами говорить по-английски с убедительным французским акцентом, ни разу не ошибившись и не разоблачив себя. Конечно, никакой французской семьи не существовало, лихтенштейнская компания, как и счет в швейцарском банке, принадлежали ему, и все, что он мог инвестировать, было похищено у других. Он был необычным вором.

Джек прошел в гардеробную, примыкавшую к спальне, удалил фальшивую перегородку в ее конце, вытащил два пакета из тайного хранилища глубиной в три фута, даже не включив света, перенес их в темную гостиную, положил рядом со своим любимым креслом у большого окна. Потом отправился на кухню, достал бутылку «Бекса» из холодильника, открыл ее и вернулся в гостиную. Сев у окна, в темноте, он стал смотреть на парк, где свет отражался от покрытой снегом земли, порождая странные тени в голых ветвях деревьев.

Он тянул время и знал это. Наконец он включил настольную лампу рядом с креслом, взял меньший из двух пакетов, открыл, начал просматривать содержимое.

Драгоценности. Бриллиантовые подвески, бриллиантовые колье, сверкающие бриллиантовые ожерелья. Браслет с бриллиантами и изумрудами. Три браслета с бриллиантами и сапфирами. Кольца, броши, заколки, булавки, шляпные заколки с драгоценными камнями.

Все это досталось ему после ограбления, которое он провернул шесть недель назад. Вообще-то, на такое дело идут вдвоем, но, тщательно и умело все спланировав, он нашел способ, как справиться одному, и все прошло гладко.

Единственная проблема состояла в том, что он не получил никакого удовлетворения. Обычно, справившись с работой, Джек несколько дней ходил в приподнятом настроении. С его точки зрения, это были не простые преступления, но акты возмездия правильным людям за то, что те сделали с ним и Дженни. До двадцати девяти лет он отдавал всего себя обществу, стране, а в награду оказался в адской центральноамериканской дыре с диктаторским режимом, оставленный гнить в одной из местных тюрем. А Дженни… Невыносимо было думать о том, в каком виде он нашел ее, когда наконец бежал и вернулся домой. Теперь он больше ничего не отдавал обществу — только брал у него. И получал от этого огромное удовольствие. Больше всего ему нравилось нарушать правила, брать то, что хотел, и оставаться безнаказанным; так было вплоть до кражи драгоценностей, случившейся шесть недель назад. Завершив ту операцию, он не почувствовал торжества, не ощутил, что возмездие состоялось. Отсутствие возбуждения пугало его. В конечном счете ради этого он и жил.

Сидя в кресле у окна, он высыпал драгоценности себе на колени, потом стал брать одну вещь за другой, рассматривая на свет, пытаясь вновь почувствовать радость мести.

Ему следовало избавиться от драгоценностей сразу же после ограбления. Но он не хотел расставаться с украденным, не получив от него хоть сколько-нибудь удовольствия.

Обеспокоенный отсутствием эмоций, он сложил драгоценности в пакет.

В другом пакете была его доля от ограбления склада «фрателланцы». Им удалось открыть только один из двух сейфов, но там оказалось чуть больше трех миллионов ста тысяч долларов — по миллиону с лишним на душу — в неотслеживаемых купюрах по двадцать, пятьдесят и сто долларов.

Пора было уже переводить наличность в кассовые чеки и другие платежные средства для отправки по почте на его швейцарские счета. Он, однако, не торопился, потому что, как и в случае с драгоценностями, еще не испытал ощущения торжества.

Он вытащил из пакета туго перевязанные пачки и взвесил в руках. Поднес к лицу, понюхал. Деньги пахнут по-особому, и обычно один только запах вызывал у него возбуждение, но не на сей раз. Он не чувствовал торжества, не чувствовал себя умным, стоящим выше закона, не чувствовал превосходства над мышами, послушно пробиравшимися по лабиринтам общественного устройства так, как их научили. Он чувствовал только одно — опустошение.

Если бы перемена случилась после работы на складе, он бы объяснил это тем, что ограбил других воров, а не правильных людей. Но эту же реакцию он отмечал и после кражи драгоценностей, а ведь в тот раз жертвой стал законный бизнес. Именно апатия после ограбления ювелирного магазина заставила его провести следующую операцию раньше намеченного. Обычно он ходил на дело раз в три или четыре месяца, но между двумя последними операциями прошло только пять недель.

Ну хорошо, может быть, привычный трепет не приходил, потому что деньги стали не важны для него. Он отложил достаточно, чтобы жить в достатке до конца дней и заботиться о Дженни, даже если она проживет в коме больше среднего срока, что было маловероятно. Может быть, все это время главным в его работе был не бунт и не вызов обществу, как считал Джек, и он совершал все это ради денег, а остальное — дешевая рационализация и самообман.

Но он не мог в это поверить. Он помнил, что́ чувствовал прежде, и понимал, насколько ему теперь не хватает этого чувства.

Что-то с ним происходило, какой-то внутренний сдвиг, разворот. Он ощущал себя пустым, потерянным, потерявшим цель в жизни. Он не хотел лишиться страсти к кражам. Других причин жить у него не было.

Он положил деньги в пакет, выключил свет и сидел в темноте, прихлебывая «Бекс» и глядя на Центральный парк.

Вдобавок к потере радости от работы, его стал преследовать повторяющийся кошмар, более яркий, чем любой сон, виденный им прежде. Это началось шесть недель назад, до операции в ювелирном магазине, и с тех пор кошмар посещал его восемь, девять, а может, и десять раз. Во сне он убегал от человека в мотоциклетном шлеме с темным щитком. Ему казалось, что это мотоциклетный шлем, хотя он не видел его в подробностях, как не видел и человека. Безликий чужак преследовал его, бежал за ним по непонятным комнатам, по бесконечным коридорам, но самой живой сценой была погоня по пустому хайвею, прорезавшему безлюдный, залитый лунным светом ландшафт. В каждом случае паника нарастала, как давление в паровом котле, и наконец взрыв будил его.

Очевидное толкование было таким: сон — предупреждение, мужик в шлеме — коп, а значит, Джека поймают. Но нет, кошмар порождал другое чувство. Во сне у Джека никогда не возникало ощущения, что мужик в шлеме — коп. Было что-то другое.

Он надеялся, что сон, черт побери, не повторится сегодня. День и без того был достаточно скверным, чтобы закончиться полуночным кошмаром.

Он взял еще пива, вернулся в кресло у окна и продолжил сидеть в темноте.

Было 8 декабря. Джек Твист, бывший офицер элитного рейнджерского подразделения армии США, взятый в плен на необъявленной войне, помогший спасти жизни более тысячи индейцев в Центральной Америке, человек, который нес груз скорби, непосильной для большинства, бесстрашный вор, чьи запасы мужества никогда не истощались, спрашивал себя, осталось ли в нем самое обычное мужество, необходимое, чтобы жить дальше. Если он больше не находил смысла в воровстве, надо было найти новый смысл в жизни. Иначе никак.

7

Округ Элко, Невада

Эрни Блок нарушил все ограничения скорости на пути из городка Элко в мотель «Транквилити».

В последний раз он ездил так быстро и бесшабашно в мрачное утро понедельника, когда служил в разведке корпуса морских пехотинцев во Вьетнаме. Он сидел за рулем джипа, проезжая по вроде бы дружественной территории, и неожиданно попал под вражеский огонь. Снаряды поднимали фонтаны земли, взметали в воздух куски щебня всего в нескольких футах от бамперов его машины, спереди и сзади. Наконец он выехал из зоны обстрела, чудом избежав примерно двадцати попаданий. Все же он получил три ранения — небольших, но мучительных — от зазубренных осколков мины, временно оглох от громких взрывов и поймал себя на том, что пытается контролировать движение джипа, который едет на четырех дисках при сдувшихся покрышках. Выжив, он решил, что познал страх настолько глубокий, насколько это вообще возможно.

Но, возвращаясь из Элко, он испытывал страх посильнее того, вьетнамского.

Приближалась темнота. Вскоре после полудня он, оставив Фей за стойкой портье, сел в «додж» и отправился в транспортную компанию — забрать заказанные для мотеля световые приборы. У него вполне хватало времени, чтобы съездить туда и вернуться до наступления сумерек.

Но у него спустило колесо, и он потерял время, меняя его. Затем, добравшись до Элко, он потратил почти час на ремонт шины, потому что не хотел возвращаться домой без запасного колеса. Так или иначе — из Элко он выехал почти на два часа позже, чем собирался, и солнце уже клонилось к западу, к дальней кромке Большого бассейна.

Бо́льшую часть пути он выжимал педаль акселератора до отказа, обгоняя всех. Он знал, что, если придется ехать в полной темноте, до дому он не доберется. Утром его найдут за рулем стоящего на обочине фургона, но к тому времени он окончательно сойдет с ума от ужаса, проведя ночь в созерцании абсолютно черного ландшафта.

Две с половиной недели, начиная со Дня благодарения, Эрни скрывал от Фей свой иррациональный страх перед темнотой. После ее возвращения из Висконсина он понял, что теперь ему трудно спать без включенной лампы: в отсутствие жены он не гасил свет. Каждое утро он закапывал в опухшие глаза «Мурайн». К счастью, Фей ни разу не предложила съездить в Элко, чтобы посмотреть кино, а потому Эрни мог не придумывать поводов для отказа. Несколько раз после захода солнца ему приходилось покидать мотель и бежать в стоявшее рядом гриль-кафе «Транквилити», и, хотя тропинка хорошо освещалась наружными лампами и рекламными щитами мотеля, Эрни переполняло ощущение собственной хрупкости и уязвимости.

И во время службы в морской пехоте, и после этого Эрни Блок старался как можно лучше делать то, что от него требовалось, оправдывать ожидания. И теперь поклялся себе сделать все возможное, чтобы не подвести жену.

Сидя за рулем «доджа» на пути к мотелю «Транквилити», под вязким оранжево-фиолетовым солнцем, Эрни Блок думал о своей проблеме. Преждевременный старческий маразм или болезнь Альцгеймера? Третьего быть не может. Хотя ему всего лишь пятьдесят два, у него наверняка что-то вроде Альцгеймера. Да, это его пугало, но, по крайней мере, не вызывало вопросов.

Да, вопросов не было, но согласиться с этим он не мог. От него зависела Фей. Он не мог стать душевнобольным инвалидом, обузой для нее. Мужчины из семьи Блоков никогда не подводили своих женщин. Никогда. Нельзя было и думать об этом.

Хайвей огибал небольшой холм. До мотеля (единственного здания, видимого на бескрайних просторах), расположенного к северу от восьмидесятой федеральной трассы, оставалось около мили. Его неоновый сине-зеленый щит уже был включен и пронзительно-ярко горел на фоне сумеречного неба. Эрни в жизни не видел ничего более привлекательного.

До полной темноты еще оставалось десять минут, и он решил не рисковать по-глупому — что, если коп остановит его так близко от убежища? Он отпустил педаль газа, и стрелка спидометра стала падать: девяносто… восемьдесят пять… семьдесят пять… шестьдесят…

Он был в трех четвертях мили от дома, когда случилось что-то странное. Он посмотрел в сторону юга, и у него перехватило дыхание. Он не знал, что его испугало. Что-то в ландшафте. Что-то в игре света и тени на склонах, занятых полями. Им внезапно овладела странная мысль: этот конкретный участок земли с противоположной стороны шоссе, протянувшийся на полмили, крайне важен для понимания невероятных изменений, которые происходят с ним в последние несколько месяцев.

Пятьдесят… сорок пять… сорок…

Он не замечал ничего, что отличало бы этот клочок земли от десятков тысяч акров вокруг него. К тому же Эрни видел его тысячи раз и совершенно им не заинтересовался. И тем не менее что-то в наклоне местности, в мягко изогнутых контурах земли, в рассекающей его напополам ране высохшего ручья, в чередовании полыни и травы, в проглядывавших там и сям выходах скальной породы, казалось, требовало: «Исследуй меня».

Сама земля словно говорила: «Здесь, здесь, здесь ты найдешь то, что поможет решить твою проблему, поможет объяснить твой страх перед ночью. Здесь. Здесь…» Но это было смешно.

К своему удивлению, Эрни вдруг понял, что съезжает на обочину и останавливается в четверти мили от дома, неподалеку от съезда на дорогу окружного значения, которая проходит мимо мотеля. Он прищурился, глядя через шоссе на юг — на то место, которое таинственным образом привлекло его внимание.

Его охватило удивительное ощущение грядущего озарения, чувство, что с ним вот-вот произойдет нечто невероятно важное. Кожу на затылке покалывало.

Он вышел из фургона, не выключив двигатель, и, охваченный эйфорией, объяснить которую не мог, направился через дорогу, чтобы лучше разглядеть очаровавший его участок. Пересек двухполосную проезжую часть, спустился в расщелину двадцатифутовой ширины, разделявшую трассу надвое, поднялся по другому ее склону, пропустил три здоровенных грузовика, промчавшихся на восток, пересек вторую половину дороги в вихревых потоках, возникавших после проезда машин. Сердце стучало с необъяснимым возбуждением, он даже забыл на время о приближающейся темноте. Он остановился на дальнем краю обочины, в самом высоком месте трассы, глядя на юг и немного на запад. Сегодня он надел свободную замшевую куртку с подкладкой из овчины, но коротко стриженные седые волосы почти не защищали от пронизывающего ветра, который скреб холодными костяшками пальцев по его голове.

Он начал терять ощущение, что сейчас случится нечто крайне важное. Вместо этого вдруг пришла еще более пугающая мысль — будто с ним уже случилось что-то на этом клочке погружающейся во мрак земли, то, что стало причиной его страха перед темнотой. То, что он настойчиво прогонял из памяти.

Но это не имело смысла. Если здесь происходили важные события, они не ушли бы из его памяти просто так. Он не был забывчивым человеком. И не принадлежал к тем, кто прогоняет неприятные воспоминания.

Но он по-прежнему ощущал покалывание в затылке. Где-то там, на этих бескрайних равнинах Невады, неподалеку отсюда, с ним случилось то, о чем он забыл, но теперь оно кольнуло его, высунувшись из подсознания, где сидело глубоко-глубоко. Так игла, случайно оставленная в одеяле, может уколоть, напугать и разбудить спящего.

Широко расставив ноги, крепко уперев ступни в обочину, склонив шишковатую голову к широкому плечу, Эрни, казалось, приказывал ландшафту выражаться яснее. Он напрягся, чтобы оживить умершее воспоминание об этом месте, если оно существовало, но чем больше он терзал память, пытаясь нащупать ускользающее откровение, тем больше оно ускользало. А потом исчезло вовсе.

Дежавю ушло так же, как и ощущение надвигающейся радости, исчезнувшее чуть раньше. Никакого пощипывания кожи на затылке и шее. Бешено стучавшее сердце постепенно успокоилось.

Ошеломленный и слегка сбитый с толку, он разглядывал быстро погружавшийся в темноту пейзаж — склон, зубья скальной породы, кустарник и траву, обветренную древнюю землю с ее выступами и впадинами — и не понимал, почему это место показалось ему особенным. Он видел перед собой часть плоскогорья, неотличимого от тысячи других мест, если ехать отсюда в Элко или в Бэттл-Маунтин.

Сбитый с толку неожиданной переменой — только что он был на границе трансцендентного знания и вот вернулся в будничный мир, — он повернулся к фургону, ждавшему его по другую сторону федеральной трассы. Едва пришло осознание собственной глупости, как он, охваченный странным возбуждением, бросился через шоссе. Он надеялся, что Фей не видела его. Если по какой-то случайности она была у окна и смотрела в эту сторону, то наверняка видела устроенное им представление: от мотеля его отделяло всего четверть мили, а мигание аварийки на машине делало ее самым заметным объектом в быстро опускающейся темноте.

Темнота.

Внезапно вспомнив о том, что до наступления темноты остается несколько минут, Эрни Блок чуть не лишился сознания. Некоторое время таинственный магнетизм, влекший его к этому месту, был сильнее страха перед тьмой. Но все изменилось в одно мгновение, когда он понял, что восточная половина неба уже сделалась фиолетово-черной, а в западной части оставались считаные минуты до исчезновения меркнущего света.

Он издал панический крик и, забыв об опасности, бросился через дорогу прямо перед домом на колесах. Водитель недовольно загудел. Не обращая ни на что внимания, он мчался сломя голову, чувствуя, как тьма хватает за горло, душит его. Добежал до неглубокой расщелины — разделительной полосы, — начал спускаться, упал, перекатился через спину, встал, до смерти напуганный чернотой, поднимавшейся из каждой впадины в земле, из-под каждого камня. Поднялся по противоположному склону. Хорошо, что движения в западном направлении не было, ведь он не дал себе труда посмотреть на дорогу. У фургона он несколько секунд возился с ручкой, остро ощущая кромешную черноту под машиной. Та хватала его за ноги. Хотела затащить под «додж» и проглотить. Он дернул дверцу на себя. Вырвал ноги из лап тьмы. Бросился в машину. Хлопнул дверцей. Запер ее.

Он почувствовал себя лучше, но все еще не в безопасности, и, если бы от дома его не отделяли несколько сот футов, он бы впал в ступор из-за паники. Ему оставалось проехать всего четверть мили. Когда он включил фары, мрак отступил, и это придало ему сил. Его так отчаянно трясло, что он не был уверен, сумеет ли вписаться в трафик, а потому ехал по обочине до самого съезда; вдоль дороги и у основания насыпи горели натриевые фонари. Появилось искушение остановиться внизу, среди желтого сияния, и остаться там, но он сжал зубы и свернул на неосвещенную дорогу окружного значения. Через две сотни ярдов Эрни добрался до въезда на территорию мотеля. Въехал на парковку, поставил фургон перед входом в конторку, выключил фары, заглушил двигатель.

За большими прозрачными дверями конторки он увидел Фей, сидевшую за столом, поспешил внутрь, слишком сильно хлопнул дверью. Когда жена подняла голову, он послал ей улыбку, надеясь, что та выглядит убедительно, несмотря на его смятение.

— Я начала волноваться, дорогой, — сказала она, улыбаясь в ответ.

— Покрышку проколол, — сказал он, расстегивая молнию на куртке.

Он почувствовал некоторое облегчение. Справиться с наступающей ночью было проще, когда ты не один. Фей придавала ему сил, но все же он чувствовал себя не в своей тарелке.

— Я скучала без тебя, — сказала она.

— Да меня всего полдня не было.

— Значит, я наркоманка. Мне показалось, дольше. Видимо, нужно принимать моего Эрни каждые два часа, чтобы не начиналась ломка.

Оба наклонились над стойкой, каждый со своей стороны, и от всей души поцеловались. Фей положила руку на затылок Эрни, чтобы прижать его к себе. Большинство пар, давно состоящих в браке, довольно сдержанны в проявлениях чувств, даже если сохранили любовь, но у них дело обстояло иначе. После свадьбы прошел тридцать один год, но Фей умела сделать так, чтобы муж почувствовал себя молодым.

— Ну и где новые светильники? — спросила она. — Привезли? Перевозчики тебя не обманули?

Вопрос вернул Эрни к реальности — к острому ощущению ночи снаружи. Он посмотрел на окна и быстро отвернулся:

— Нет-нет, все в порядке. Но что-то я устал. Не хочется тащить их сюда сегодня.

— Всего четыре упаковки…

— Нет, правда, лучше сделаю это утром, — сказал он, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Ничего с ними в машине не случится. Никто их не тронет. Эй, ты развесила рождественские украшения!

— А ты только что заметил?

Огромный венок с сосновыми шишками висел на стене над диваном, картонная фигура Санта-Клауса стояла в углу рядом с подставкой для открыток, а маленькие керамические санки с керамическим оленем разместились на одном из концов длинной стойки. С потолка на прозрачных лесках свешивались красные с золотом елочные шары.

— Тебе пришлось брать лестницу, — сказал он.

— Стремянку.

— А если бы ты упала? Нужно было оставить это мне.

Фей покачала головой:

— Дорогой, клянусь тебе, я не хрупкая барышня. Успокойся. Вы, бывшие морпехи, слишком уж далеко заходите в своем мачизме.

— Правда?

Открылась наружная дверь, вошел дальнобойщик, спросил, есть ли свободные номера.

Эрни задерживал дыхание, пока дверь не закрылась.

Это был худощавый человек в ковбойской шляпе, джинсовой куртке, ковбойской рубашке и джинсах. Фей похвалила шляпу, усеянную бирюзовыми камешками, с замысловатым тиснением на кожаной ленте. Со всегдашней легкостью она, занимаясь регистрацией, заставила незнакомца почувствовать себя ее старым другом.

Эрни тем временем пытался забыть странные ощущения, испытанные на федеральной трассе, и прогнать мысли о приближающейся ночи. Зайдя за стойку, он повесил куртку на медный крючок в углу у шкафа с архивом, потом подошел к дубовому столу, где под пресс-папье лежала пачка писем. Счета, как же без них. Реклама. Просьба о пожертвовании. Первые рождественские поздравления в этом году. Чек с его военной пенсией.

Потом он увидел белый конверт без обратного адреса, в котором оказалась цветная поляроидная фотография, снятая перед мотелем у дверей девятого номера. Муж, жена, ребенок. Мужу под тридцать, смуглый и красивый. Женщина года на два моложе, хорошенькая брюнетка. Маленькая девочка пяти-шести лет, очень миленькая. Все трое улыбаются в камеру. Судя по одежде — шорты, футболки — и качеству света на фотографии, Эрни предположил, что снимок сделан в середине лета.

Он недоуменно покрутил фото в руках в поисках каких-либо объяснений. Задник был чистым. Он снова осмотрел конверт — ничего: ни письма, ни открытки, ни визитки отправителя. Почтовый штемпель свидетельствовал о том, что фотографию отправили из Элко 7 декабря, в прошедшую субботу.

Он снова посмотрел на фотографию и, хотя не вспомнил этих людей, почувствовал, как по коже побежали мурашки, — то же самое он испытал сегодня на шоссе, когда оглядывал местность по другую сторону федеральной трассы. Сердцебиение участилось. Он быстро отложил фотографию, отвернулся от нее.

Фей все еще болтала с ковбоем-дальнобойщиком, потом сняла ключ с доски и передала его клиенту.

Эрни не сводил глаз с жены. Она действовала на него успокаивающе. Когда они познакомились, она была прелестной девушкой с фермы, а потом превратилась в еще более прелестную женщину. Ее светлые волосы, возможно, начали седеть, но трудно было сказать наверняка. Ясные голубые глаза смотрели с открытого дружелюбного лица, типичного для Айовы, чуточку дерзко, но всегда приветливо, даже добродушно.

К тому времени, когда ковбой-дальнобойщик ушел, Эрни перестало трясти. Он показал Фей фотографию:

— Что ты об этом думаешь?

— Это девятый номер. Вероятно, останавливались у нас. — Она прищурилась, глядя на фотографию молодой пары с ребенком. — Но не могу сказать, что я их помню. Совсем незнакомые люди.

— Тогда почему они прислали нам снимок без всяких пояснений?

— Очевидно, думали, что мы их вспомним.

— Но если они так думали, то должны были прожить здесь несколько дней и познакомиться с нами. А я их совсем не знаю. Но я наверняка запомнил бы малышку, — сказал Эрни. Он любил детей, и те отвечали ему взаимностью. — С такой мордашкой надо в кино сниматься.

— Я думаю, ты бы запомнил мать. Красавица.

— Почтовый штемпель Элко, — сказал Эрни. — Зачем приезжать в наш мотель из Элко?

— Может, они не живут в Элко. Были там прошлым летом, проезжали через Элко недавно, собирались заглянуть к нам, но времени не хватило. И отправили фотографию оттуда.

— Без записки.

— Да, странно, — согласилась Фей.

Эрни взял у нее фотографию:

— К тому же это поляроид. Проявляется через минуту, после того как снимешь. Если бы они хотели оставить снимок нам, то сделали бы это сразу.

Открылась дверь, и в мотель вошел человек с копной курчавых волос и кустистыми усами, дрожавший от холода.

— Остались еще номера? — спросил он.

Пока Фей регистрировала гостя, Эрни с фотографией ушел за дубовый стол. Он собирался взять почту и подняться на второй этаж, но почему-то остался у стола и принялся разглядывать лица на снимке.

Был вечер вторника, 10 декабря.

8

Чикаго, Иллинойс

Брендан Кронин отправился на работу санитаром в детскую больницу Святого Иосифа. Только доктор Макмерти знал, что перед ним священник. Врач пообещал отцу Вайкезику сохранить все в тайне и торжественно заверил, что Брендана нагрузят работой — и неприятной работой — как обычного санитара. Поэтому в первый же день Брендан выносил судна, менял пропитанные мочой простыни, помогал физиотерапевту делать пассивные упражнения с пациентами, прикованными к кровати, кормил с ложечки восьмилетнего полупарализованного мальчика, возил кресла-каталки, подбадривал подавленных пациентов, убирал рвоту двух юных раковых больных, только что прошедших химию. Никто не ублажал его, не называл «отцом». Сестры, доктора, санитары, волонтеры и пациенты называли его Бренданом, и он чувствовал себя неловко, словно самозванец, участвующий в маскараде.

В первый день его одолевали жалость и боль при виде детей в больнице, дважды он ускользал в туалет для мужского персонала, запирался в кабинке и рыдал там. Скрюченные ноги, распухшие суставы — последствия ревматоидного артрита, мучителя невинных детей, — были для него слишком ужасным зрелищем. Страдающие мышечной дистрофией, жертвы ожогов с загнивающими ранами, избитые дети, над которыми издевались родители, — он плакал обо всех.

Он не мог понять, с чего вдруг отец Вайкезик решил, будто эти обязанности помогут ему вернуть утраченную веру. Напротив, вид стольких страдающих детей только усиливал его сомнения. Если сострадательный католический бог и в самом деле существует, если есть Иисус, почему Он допускает, чтобы невинные корчились в муках? Брендан, конечно, знал все обычные богословские доводы. Человечество само наслало на себя зло всевозможных видов, говорила церковь, потому что отвернулось от божественной благодати. Но богословские доводы мало чего стоили, когда ты смотрел в глаза маленьких жертв судьбы.

На второй день персонал продолжал называть его Бренданом, а дети окрестили Толстячком — давно забытое прозвище, о котором он поведал им, рассказывая одну забавную историю. Им нравились его истории, шутки, стишки и глупые каламбуры, он обнаружил, что почти всегда смешит их или по меньшей мере вызывает улыбки. В этот день он тоже плакал в мужском туалете, но лишь один раз.

На третий день Толстячком его называли уже не только дети, но и персонал. Будь у него другое призвание, кроме служения Богу, он бы нашел себя в больнице Святого Иосифа. Кроме обычных обязанностей санитара, он развлекал пациентов комической болтовней, дразнил их, отвлекал от болезней. Куда бы он ни приходил, его встречали криками «Толстячок!», и это было наградой получше денег. В тот день он плакал только в номере отеля, который снял на время необычной терапии отца Вайкезика.

К середине среды, седьмого дня, он уже знал, почему отец Вайкезик отправил его в больницу. Понимание пришло, когда он расчесывал волосы десятилетней девочки, искалеченной редким заболеванием костей.

Ее звали Эммелайн, и она по праву гордилась своими волосами, густыми, глянцевыми, цвета воронова крыла, — их здоровый блеск, казалось, был протестом против истощавшей ее болезни. Она с удовольствием расчесывала волосы каждый день, совершая по сто движений расческой, но нередко суставы пальцев или кисти так воспалялись, что она не могла держать расческу.

В среду Брендан посадил девочку в кресло и отвез в рентгенологию, где проверяли, как новое лекарство действует на ее костный мозг, а через час, в палате, стал расчесывать ей волосы, легонько проводя расческой по шелковистым локонам. Эмми смотрела в окно, зачарованная зимним пейзажем.

Скрюченной, как у восьмидесятилетней старухи, рукой она показала на крышу другого, более низкого крыла больницы:

— Видишь снежное пятно, Толстячок?

Внутри здания было тепло, и почти весь снег стал рыхлым и сполз по наклонной крыше, но на темной черепичной дранке осталось большое снежное пятно.

— Похоже на корабль, — сказала Эмми. — По форме. Ты видишь? Красивый старый корабль с тремя белыми парусами, скользящий по черепичному морю.

Некоторое время Брендану не удавалось увидеть то, что видела она. Но Эмми продолжала описывать воображаемое судно, и когда он в четвертый раз оторвал взгляд от ее волос, то вдруг понял, что пятно снега и в самом деле очень похоже, восхитительно похоже на плывущий под парусами корабль.

Длинные сосульки, свисавшие с окна палаты Эмми, представлялись Брендану прозрачными решетками, а больница — тюрьмой, в которой она отбывает пожизненное заключение. Но для Эмми эти сталактиты были чудесным рождественским украшением, создавая, по ее словам, праздничное настроение.

— Бог любит зиму так же, как Он любит весну, — сказала Эмми. — Смена времен года — это Его подарок нам, чтобы мы не скучали в этом мире, один из подарков. Так нам сказала сестра Катерина, и я сразу же поняла, что это правда. Когда лучи солнца попадают на сосульки, у меня на кровати появляются радуги. Ах, какие красивые радуги, Толстячок! Лед и снег похожи… они похожи на драгоценные камни… и на горностаевые мантии, которыми Господь накрывает мир зимой, чтобы мы ахали и охали. Вот почему Он никогда не создает две одинаковые снежинки. Это способ напомнить нам, что мир, который он создал для нас, — удивительный, удивительный мир.

И, словно по команде, с серого декабрьского неба, вихрясь, посыпались снежинки.

Несмотря на ее почти неподвижные ноги и скрюченные руки, несмотря на боль, которую ей приходилось терпеть, Эмми верила в доброту Бога и во вдохновенную правильность мира, созданного Им.

Сильная вера и в самом деле была свойственна почти всем детям в больнице Святого Иосифа. Убеждение, что заботливый Отец наблюдает за ними из своего Небесного Царства, придавало им сил.

В голове Брендана звучал голос отца Вайкезика: «Если эти невинные так сильно страдают и не теряют при этом веры, какие жалкие оправдания можешь привести ты, Брендан? Возможно, в своей невинности и наивности они знают то, о чем ты забыл, получая образование в Риме. Может быть, тебе стоит извлечь из этого урок, Брендан? Ты так не считаешь? Подумай. Хоть какой-нибудь урок?»

Но урок был недостаточно действенным, чтобы вера вернулась к Брендану. Он действительно был глубоко тронут удивительным мужеством этих детей перед лицом таких испытаний, но это отнюдь не убеждало его, что заботливый и сострадательный Бог на самом деле существует.

Он сто раз прошелся расческой по волосам Эмми, потом еще десять раз — ей было приятно, — потом переложил ее из кресла в кровать. Натянув одеяло на несчастные скрюченные ноги девочки, он почувствовал прилив ярости, как во время мессы в Сент-Бетт в позапрошлое воскресенье. Если бы под рукой у него оказалась священная чаша, он бы снова, не задумываясь, швырнул ее о стену.

Эмми охнула. Брендана вдруг посетило странное чувство, будто она читает его богохульные мысли.

— Ой, Толстячок, ты ударился!

Он моргнул, глядя на нее:

— Ты о чем?

— Ты не обжегся? Руки. Когда ты обжег руки?

Сбитый с толку ее вопросом, он посмотрел на свои руки с тыльной стороны, перевернул их и удивился: в середине каждой ладони было красное кольцо — воспаленная, распухшая кожа, — четко очерченное, диаметром в два дюйма и шириной не более чем в полтора: идеальный круг, причем кожа вокруг и внутри кольца была вполне нормальной. Отметины казались нарисованными, но когда Брендан кончиком пальца прикоснулся к одному из колец, то ощутил волдырь, образовавшийся на ладони.

— Странно, — сказал он.

Доктор Стэн Хитон, дежурный врач в отделении скорой помощи больницы Святого Иосифа, стоял у смотрового стола, на котором сидел Брендан, и с интересом разглядывал странные кольца на его руках. Наконец он спросил:

— Болит?

— Нет. Ничуть.

— Зуд? Ощущение жжения?

— Нет. Ничего такого.

— Может, хотя бы щиплет? Нет? Раньше такого не было?

— Никогда.

— У вас есть какая-нибудь аллергия? Нет? Мм… на первый взгляд похоже на слабый ожог, но вы бы запомнили, если бы оперлись на что-нибудь настолько горячее. Вы бы почувствовали боль. Значит, исключено. Как и контакт с кислотой. Вы сказали, что возили маленькую девочку в радиологию.

— Да, но я не находился в кабинете, когда делали рентген.

— На радиационный ожог тоже не очень похоже. Может быть, дерматомикоз, грибковое заболевание, или разновидность кольцевых червей, хотя симптомов для этого недостаточно. Ни шелушения, ни зуда. И затем, кольцо слишком четко очерчено: не похоже на воспаление, которое наблюдается при микроспоридии или стригущем лишае.

— К чему же мы тогда приходим?

Хитон задумался, потом сказал:

— Не думаю, что это серьезно. Скорее всего, сильная реакция на неизвестную аллергию. Если будет продолжаться, придется сделать стандартные кожные пробы на аллергию: это позволит найти источник проблемы.

Он отпустил руки Брендана, сел за стол, стоявший в углу, и начал заполнять рецепт.

Озадаченный Брендан уставился на свои руки, потом сложил их на коленях.

Не прекращая писать, Хитон сказал:

— Я начну с простейшего: лосьон с кортизоном. Если круги не исчезнут через два дня, приходите снова.

Он вернулся к смотровому столу с рецептом в руке. Брендан взял у него бумажку:

— Скажите, нет ли опасности, что инфекция передастся кому-нибудь из ребят и все такое?

— Нет-нет, если бы я считал, что есть хоть малейшая опасность, то сказал бы вам, — проговорил Хитон. — Дайте посмотреть еще раз, напоследок.

Брендан протянул ему руки ладонями вверх.

— Что за черт? — удивленно сказал доктор Хитон.

Кольца исчезли.

Той ночью в «Холидей-инн» Брендана опять преследовал знакомый уже кошмар, о котором он рассказывал отцу Вайкезику. За прошедшую неделю этот кошмар мучил его дважды.

Ему снилось, будто он лежит в незнакомом месте, руки и ноги связаны ремнями или фиксаторами. Из тумана к нему тянутся две руки, облаченные в отливающие блеском черные перчатки.

Он проснулся в ворохе напитавшихся по́том простыней, сел на кровати, откинулся на изголовье, давая сну время рассеяться, пока пот высыхает на лбу. В темноте поднес руки к лицу, чтобы вытереть его, и окаменел, когда ладони коснулись щек. Включил лампу. Красные кольца, участки воспаленной кожи, вернулись на ладони. И тут же исчезли, прямо у него на глазах.

Был четверг, 12 декабря.

9

Лагуна-Бич, Калифорния

Доминик Корвейсис считал, что проспал ночь на четверг без всяких приключений. Он проснулся в кровати точно в том положении, в каком заснул, словно ночью не сдвинулся ни на дюйм.

Но когда он сел за работу и включил Displaywriter, то был поражен свидетельствами своих сомнамбулических странствий, которые обнаружились на дискете. В своем ночном трансе он явно включил машинку, как уже бывало несколько раз, и стал набирать одно и то же слово. Если прежде он набирал «Мне страшно», то сейчас — кое-что другое:

Луна. Луна. Луна. Луна.

Луна. Луна. Луна. Луна.

Четыре буквы, повторявшиеся сотни раз. Доминик тут же вспомнил, как бормотал это же слово в состоянии полусонного забытья, ложась спать в прошлое воскресенье. Охваченный ужасом, он долго смотрел на экран, не имея ни малейшего представления о том, какой особый смысл может иметь для него слово «луна».

Лечение валиумом и флуразепамом дало свои результаты. Хождения во сне прекратились, никаких снов он не видел с прошлого уик-энда, после того кошмара, когда его макали лицом в раковину. Он еще раз съездил к доктору Коблецу, и тот остался доволен его быстрым выздоровлением.

Коблец сказал:

— Я продлю курс, только смотрите не принимайте валиум больше одного раза в день. Максимум — два.

— Я этого никогда не делаю, — солгал Доминик.

— И только одну таблетку флуразепама перед сном. Не хочу, чтобы у вас выработалась зависимость. Уверен, к новому году мы победим эту напасть.

Доминик поверил Коблецу, а потому не стал беспокоить доктора признанием, что случались дни, когда он держался только с помощью валиума, и ночи, когда он принимал по две и даже три таблетки флуразепама, порой запивая их пивом или виски. Но через пару недель он сможет перестать принимать лекарства без страха, что сомнамбулизм снова схватит его за горло. Лечение действовало. Вот что было важно. Лекарства, слава богу, давали результат.

До этого дня.

«Луна».

Злой и разочарованный, он стер слова с дискеты — сотня строк, по четыре повтора на строке.

Доминик долго смотрел на экран, и его тревога росла.

Наконец он принял валиум.

Тем утром Доминик не стал работать. В одиннадцать тридцать они с Паркером Фейном забрали Денни Улмса и Нюгена Као Трана, двух ребят, приписанных к ним отделением «Старших братьев Америки»[16] в округе Ориндж. Они собирались поваляться на пляже, пообедать в «Гамбургер-хамлет» и посмотреть кино. Доминик с нетерпением ожидал этой вылазки.

Он начал сотрудничать со «Старшими братьями» несколькими годами ранее в Портленде, штат Орегон. Никакого другого участия в общественной жизни он не принимал. Это занятие было единственным, позволявшим ему выбираться из кроличьей норы.

Сам Доминик в детстве жил у нескольких приемных родителей, где чувствовал себя одиноким и все больше замыкался в себе. Он надеялся, что когда-нибудь женится и усыновит детей. А пока что он не только помогал детям, но и утешал одинокого ребенка внутри себя.

Нюген Као Тран предпочитал, чтобы его называли Дьюк, как Джона Уэйна, чьи фильмы он любил. Тринадцатилетний Дьюк был младшим в семье беженцев, которым посчастливилось спастись от ужасов «мирного» Вьетнама, — яркий, сообразительный, настолько же пугающе проворный, насколько худой. Его отец, уцелевший в жестокой войне, в концентрационном лагере и во время двухнедельного плавания на хлипкой лодке в открытом море, погиб три года назад в солнечной южной Калифорнии, застреленный грабителями в магазине 7-Eleven, где работал ночным администратором; это была его вторая работа в Америке.

Отец Денни Улмса, двенадцатилетнего «младшего брата» Паркера, умер от рака. Более замкнутый, чем Дьюк, он стал его закадычным другом, а потому Доминик и Паркер часто совмещали свои выезды.

Паркер стал «старшим братом» нехотя, по настоянию Доминика. «Я? Я? Я не создан для того, чтобы быть отцом, родным или приемным, — сказал Паркер. — И никогда не буду ни тем ни другим. Я слишком много пью, слишком много распутничаю. Какие советы, кроме самых что ни на есть криминальных, могу я дать мальчишке? Я канительщик, эгоист, занят только собой. И я нравлюсь себе таким! Что, бога ради, я могу предложить парнишке? Я даже собак не люблю. Дети любят собак, а я их ненавижу. Грязные блохастые твари, черт их побери! Чтобы я стал „старшим братом“? Дружище, твои шарики куда-то укатились».

Но днем в четверг, на пляже, когда вода была слишком холодной для плавания, Паркер устроил волейбольный матч и гонки на берегу. Он заинтересовал Доминика и мальчиков сложной игрой собственного изобретения, для которой требовались две летающие тарелки, пляжный мячик и пустая банка из-под лимонада. Под его руководством они построили еще и замок из песка, куда поселили злобного дракона.

Потом был ранний обед в «Гамбургер-хамлет» в Коста-Меса. Когда ребята отлучились в туалет, Паркер сказал:

— Доминик, добрый мой друг, эта затея со «старшим братом» — лучшая из всех идей, что посещали меня.

— Посещали тебя? — Доминик покачал головой. — Да я тебя на аркане тащил, а ты лягался и кричал.

— Чепуха. Я всегда умел общаться с детьми. Каждый художник — ребенок в душе. Чтобы творить, надо оставаться молодым. Дети меня бодрят, не дают заржаветь мозгам.

— Скоро ты обзаведешься собакой, — сказал Доминик.

Паркер рассмеялся, допил пиво, подался вперед:

— Ты в порядке? Мне показалось, что временами ты был… рассеянным. Немного не в себе.

— Много всего в голове, — сказал Доминик. — Но я в порядке. Хождения во сне почти прекратились. И сновидения тоже. Коблец знает, что делает.

— Новая книга продвигается? Ты только мне мозги не засирай.

— Продвигается, — соврал Доминик.

— Временами у тебя такое выражение… — Паркер внимательно глядел на него. — Будто ты накачался. Не увеличиваешь дозу, я надеюсь?

Прозорливость художника взволновала Доминика.

— Я был бы идиотом, если бы начал есть валиум, как конфеты. Конечно, я следую предписаниям.

Паркер просверлил его взглядом, но, судя по всему, решил не давить слишком сильно.

Фильм был хороший, но Доминик почему-то разнервничался. Через полчаса, почувствовав, что нервозность грозит перерасти в приступ тревоги, он поспешил в туалет. С собой у него была таблетка валиума — на всякий пожарный.

Но главное, он чувствовал себя победителем. Ему становилось лучше. Сомнамбулизм понемногу отпускал его. Правда-правда.

За сильным запахом дезинфектанта ощущалась едкая вонь мочи из писсуаров. Доминик ощутил, как тошнота подступает к горлу. Он проглотил валиум, ничем его не запив.

Той ночью, несмотря на таблетки, прежнее сновидение вернулось к Доминику. Он запомнил и другую часть, не только ту, где его совали головой в раковину.

Кошмар был таким: он лежал на кровати в неизвестной комнате, в воздухе которой, казалось, висел маслянистый темно-оранжевый туман. А может быть, этот янтарный туман существовал только в его сознании, потому что перед глазами все расплывалось. За кроватью виднелись контуры мебели, и в комнате присутствовали еще как минимум два человека. Но их формы были будто подернуты рябью, извивались, словно дело происходило в мире дыма и жидкости, где ни у чего нет четких очертаний.

Он чувствовал себя будто под водой, далеко от поверхности таинственного холодного моря. Атмосфера в пространстве сновидения давила сильнее, чем воздух. Ему едва удавалось дышать. Каждый вдох и выдох доставлял невыносимые мучения. Он чувствовал, что умирает.

Две нечеткие фигуры приблизились. Его состояние, казалось, беспокоило незнакомцев, которые взволнованно говорили друг с другом. Он знал, что говорят по-английски, но не понимал ни слова. Холодная рука прикоснулась к нему. Послышалось звяканье стекла. Где-то хлопнула дверь. Словно идущие подряд две сцены в фильме, сновидение переместилось в ванную или кухню. Кто-то вдавливал его лицом в раковину. Дышать стало еще труднее. Воздух превратился в гущу, которая с каждым вдохом залепляла ноздри. Он задыхался, пытался избавиться от густой каши воздуха, а те двое кричали на него, но, как и прежде, он не понимал, что они говорят, а они заталкивали его голову в раковину…

Доминик проснулся — он все еще был в кровати. На прошлой неделе, когда его выкинуло из сновидения, он обнаружил, что бродил во сне, а действие внутри кошмара разворачивалось над его собственной раковиной. На этот раз он с облегчением обнаружил, что лежит под одеялом.

Прогресс очевиден, подумал он.

Потом сел, дрожа, и включил свет.

Никаких баррикад. Никаких признаков сомнамбулической паники.

Он посмотрел на цифровые часы: 2:09 ночи. На ночном столике стояла полупустая банка пива. Он проглотил еще одну таблетку флуразепама.

Прогресс очевиден.

Была пятница, 13-е.

10

Округ Элко, Невада

Вечером в пятницу, три дня спустя после случая на восьмидесятой трассе, Эрни Блок никак не мог уснуть. Темнота накрывала его, нервы натягивались все сильнее, и он наконец почувствовал, что сейчас закричит и будет не в силах остановиться.

Он выскользнул из кровати, стараясь делать это беззвучно, подождал, убеждаясь, что медленное и ровное дыхание Фей не изменилось, пошел в туалет, закрыл дверь и включил свет. Чудный свет. Он наслаждался светом. Опустив крышку на унитазе, он сел и просидел минут пятнадцать в нижнем белье, чтобы эта яркость как следует обожгла его, чувствуя себя таким же беспричинно счастливым, как ящерка, греющаяся на камне под солнцем.

Наконец он понял, что должен вернуться в спальню. Если Фей проснется, а он засидится здесь, жена начнет думать, не случилось ли чего. Он был исполнен решимости не делать ничего такого, что могло бы вызвать ее подозрения.

Хотя он не пользовался туалетом, но ради конспирации спустил воду и вымыл руки. Он уже смыл мыльную пену с рук и снял полотенце с крючка, когда его внимание привлекло единственное окно, которое располагалось над ванной — прямоугольник фута три в ширину и два в высоту — и открывалось вверх и наружу, подвешенное на рояльных петлях. Стекло с матовым покрытием не позволяло увидеть ночь, но, когда Эрни посмотрел на непрозрачную поверхность, по всему его телу прошла дрожь. Более тревожным, чем дрожь, стал поток особенных, взволнованных мыслей, нахлынувших на него: «Окно достаточно велико, чтобы вылезти наружу, я могу уйти, вырваться отсюда, а там, под окном, есть служебная пристройка, высота небольшая, я смогу слезть и спуститься в высохшее русло за мотелем, бежать в холмы, пробраться на восток, найти какое-нибудь ранчо, получить там помощь…»

Он неистово моргал. Поток мыслей затопил мозг, а потом схлынул, и Эрни обнаружил, что уже отошел от раковины, хотя и не помнил, как двигался.

Этот позыв к бегству ошеломил его. От кого бежать? От чего? Зачем? Здесь его дом. В этих стенах ему нечего бояться.

И все же он не мог оторвать взгляд от матового окна. Его охватила мечтательная сонливость. Он понимал это, но не мог от нее отделаться.

«Ты должен выбраться отсюда, бежать, другого шанса не будет. Сейчас, беги сейчас, беги, беги…»

Он бессознательно залез в ванну и теперь оказался прямо под окном, проделанным в стене на уровне головы. Фарфоровая поверхность ванны обжигала холодом подошвы.

«Сдвинь защелку, толкни окно вверх, встань на бортик ванны, подтянись к подоконнику, вылезай наружу и беги, у тебя есть три или четыре минуты форы, пока тебя не хватятся, не много, но достаточно…»

Беспричинная паника охватила его. Внутри у него все трепетало, в груди давило.

Не понимая, зачем он делает это, но будучи не в силах остановиться, он нажал на задвижку в нижней части окна. Толкнул раму вверх. Окно распахнулось.

Он был не один.

Что-то находилось по другую сторону окна, на крыше — что-то с темным бесформенным сияющим лицом. Эрни тут же отпрянул назад, но успел разглядеть человека в белом шлеме с закрывавшим все лицо забралом, затонированным так сильно, что казалось черным.

В окно просунулась рука в черной перчатке, так, словно пыталась схватить его. Эрни, вскрикнув, отступил назад, стал падать через край ванны, ухватился за занавеску, сорвал ее с нескольких колечек, но все же упал и громко стукнулся о пол ванной. Боль пронзила его правое бедро.

— Эрни! — воскликнула Фей и секунду спустя распахнула дверь. — Эрни, боже мой, что случилось?

— Не подходи. — Он поднялся, превозмогая боль. — Там кто-то есть.

Сквозь открытое окно задувал холодный ночной воздух, шурша наполовину сорванной, собранной в складки занавеской.

Фей пробрала дрожь — она спала в футболке и трусиках.

Эрни тоже пробрала дрожь, хотя не только по этой причине. Как только боль пронзила его бедро, сонливость ушла, мысли неожиданно прояснились, и он подумал: а не является ли фигура в шлеме игрой его воображения, галлюцинацией?

— На крыше? — спросила Фей. — У окна? Кто?

— Я не знаю, — сказал Эрни, потирая бедро, снова шагнул в ванну и посмотрел в окно. Но теперь не увидел никого.

— Как он выглядит? — спросила Фей.

— Не могу сказать. В мотоциклетном шлеме, в перчатках, — ответил Эрни, понимая, что говорит несуразицу.

Он подтянулся к подоконнику, чтобы увидеть крышу подсобки. Кое-где было совсем темно, но спрятаться там человек не мог. Незваный гость ушел — если вообще существовал.

Эрни вдруг осознал, насколько обширна тьма за мотелем. Она лежала на холмах, уходила далеко в горы: огромная чернота, освещаемая только звездами. Его мгновенно переполнили предательская слабость и ощущение собственной уязвимости. Он охнул, сполз с подоконника в ванну, начал отворачиваться от окна.

— Закрой его, — сказала Фей.

Он плотно сжал веки, чтобы больше не видеть ночи, вновь повернулся к врывающимся внутрь струям холодного воздуха, вслепую нащупал окно, захлопнул с такой силой, что чуть не разбил, кое-как закрыл защелку трясущимися руками.

Выйдя из ванны, он, как и ожидал, увидел озабоченность в глазах Фей, удивление, которое тоже не стало для него неожиданным, — и пронзительную настороженность, к которой не был готов. Некоторое время оба молча смотрели друг на друга.

Наконец Фей заговорила:

— Ты готов рассказать мне об этом?

— Я уже сказал… мне привиделся человек на крыше.

— Я не об этом, Эрни. Я спрашиваю, готов ли ты сказать мне, что с тобой происходит, что тебя снедает? — Она не спускала с него глаз. — Вот уже месяца два, если не дольше.

Эрни был ошарашен. Он думал, что хорошо скрывает свой страх.

— Дорогой, тебя что-то мучает, — сказала она. — Мучает, как никогда раньше. И пугает.

— Нет. Не то чтобы пугает…

— Да, пугает. — Но в голосе Фей не прозвучало презрения — только свойственная айовцам прямота и желание помочь. — До этого я видела тебя испуганным только раз, Эрни. Когда Люси было пять лет и у нее случилась мышечная лихорадка, а врачи решили, что это атрофия мышц.

— Бог мой, да. Я так испугался — до полусмерти.

— Но после того случая — никогда.

— О, мне бывало страшно во Вьетнаме, — сказал он, и его признание эхом отдалось от стен ванной.

— Но я этого не видела. — Она обхватила себя руками. — Я никогда не видела тебя таким, Эрни, а потому, если ты испуган, испугана и я. Ничего не могу поделать. А еще больше я испугана оттого, что не знаю, в чем дело. Ты понимаешь? Быть в неведении — все равно что… это хуже любой тайны, которую ты можешь скрывать от меня.

В глазах у нее появились слезы, и Эрни сказал:

— Бога ради, не плачь. Все будет хорошо, Фей. Правда.

— Расскажи мне.

— Ладно.

— Сейчас. Всё.

Он, к своему прискорбию, недооценивал ее, а потому почувствовал себя полным тупицей. Она ведь была женой морпеха. И хорошей женой. Она была с ним в Куантико, в Сингапуре, в калифорнийском Пендлтоне, даже на Аляске — почти всюду, кроме Вьетнама, а потом Бейрута. Она создавала домашний очаг для них двоих везде с тех самых пор, как командование корпуса морской пехоты разрешило женам сопровождать мужей, переносила трудные времена с восхитительным хладнокровием, никогда не жаловалась, ни разу не подвела его. Она была несгибаемой. И как только он забыл об этом?

— Всё, — согласился Эрни, с облегчением поняв, что может разделить с ней свое бремя.

Фей приготовила кофе. Оба сидели за кухонным столом в халатах и тапочках, пока он рассказывал ей все. Фей видела, что он смущен. Эрни не спешил раскрывать подробности, и она прихлебывала кофе, проявляя терпение, давала ему шанс рассказать все так, как он считал нужным.

Эрни был чуть ли не лучшим мужем, какого может пожелать женщина, но время от времени фамильное упрямство Блоков давало о себе знать, и тогда Фей хотелось загрузить в его голову хоть толику здравого смысла. Все в семье Блоков страдали этой болезнью, особенно мужчины. Блоки всегда вели себя так, а не иначе, и лучше было не спрашивать почему. Мужчины в семействе Блоков любили, когда их майки были выглажены, а трусы — нет. Женщины в семействе Блоков всегда носили бюстгальтеры, даже дома, даже в летнюю жару. Блоки, и мужчины и женщины, всегда садились за ланч ровно в двенадцать тридцать, обедали ровно в шесть тридцать, и упаси господь, если еда оказывалась на столе с двухминутным опозданием: негодование могло привести к разрыву барабанных перепонок. Блоки ездили только на машинах «Дженерал моторс». Не потому, что они были лучше других, а потому, что Блоки всегда ездили только на машинах «Дженерал моторс».

Слава богу, Эрни и на одну десятую не был так плох, как его отец или братья. Ему хватило ума уехать из Питсбурга, где клан Блоков обитал в одном и том же квартале на протяжении нескольких поколений. В реальном мире, вдали от царства Блоков, Эрни позволил себе отказаться от замшелых привычек. В морской пехоте он не мог рассчитывать, что еда будет подаваться ровно в то время, в какое требовал неписаный закон Блоков. Вскоре после свадьбы Фей ясно дала ему понять, что она готова устроить для него первоклассный домашний очаг, но не будет следовать бессмысленным традициям. Эрни приспособился, хотя это не всегда давалось ему легко, и стал черной овцой среди своей родни: среди его грехов числилось, например, вождение автомобилей, изготовленных другими компаниями.

Лишь на одну сферу жизни Эрни все еще распространял старую семейную традицию — на взаимоотношения мужа и жены. Он верил, что муж должен оберегать жену от неприятных вещей, для которых она слишком хрупка, считал, что жена не должна видеть его в минуты слабости. Эрни, казалось, не всегда понимал, что традиции Блоков остались в прошлом более четверти века назад.

Фей уже несколько месяцев чувствовала: с мужем случилось что-то серьезное. Но Эрни продолжал хранить свою тайну, из кожи вон лез, доказывая, что он — довольный жизнью отставной морпех, которому после военной службы посчастливилось найти себя в гостиничном бизнесе. Она видела, как непонятный огонь пожирает мужа изнутри, делала осторожные, терпеливые попытки заставить его открыться, но Эрни их не замечал.

За несколько недель, прошедших после возвращения Фей из Висконсина, куда она летала на День благодарения, ей стало очевидным нежелание, даже неспособность Эрни выходить из дому с наступлением темноты. Казалось, он не чувствовал себя спокойно в комнате, если хотя бы одна из ламп оставалась выключенной.

Теперь они сидели на кухне за чашками горячего кофе, все жалюзи были плотно закрыты, а лампы включены. Фей внимательно слушала Эрни и лишь иногда вставляла слова поддержки и одобрения, побуждая его продолжить рассказ. Все проблемы, о которых он поведал, казались ей решаемыми. Ее настроение улучшилось, она почти уверовала, что теперь понимает, в чем суть происходящего и как помочь Эрни.

Он закончил тихим, тонким голосом:

— И что? Вот оно, вознаграждение за годы работы до седьмого пота и тщательного финансового планирования? Преждевременный старческий маразм? И теперь, когда мы заработали денег, можем жить и не тужить, у меня ум заходит за разум, я буду заговариваться, мочиться в штаны, стану бесполезным для себя самого и бременем для тебя? За двадцать лет до срока. Господи боже, Фей, я всегда понимал, что жизнь несправедлива, но никогда не думал, что мои карты лягут так плохо.

— Это изменится. — Она протянула руку над столом и прикоснулась к нему. — Да, Альцгеймер поражает людей даже моложе тебя. Я кое-что читала, наблюдала за своим отцом. Не думаю, что это преждевременный старческий маразм или вроде того. Мне кажется, это просто фобия. Фобия. У кого-то появляется иррациональный страх высоты или полета. У тебя развился страх темноты. Это можно преодолеть.

— Но фобии не появляются ни с того ни с сего, верно?

Они все еще держались за руки. Фей сжала его пальцы и сказала:

— Помнишь Хелен Дорфман? Почти двадцать четыре года назад. Наша домовладелица, когда ты получил первое назначение, в Кемп-Пендлтон.

— Да-да! Дом на Вайн-стрит, она жила в первом номере, первый этаж, со стороны фасада. А мы в шестом. — Эрни словно черпал силы в способности вспоминать эти мелочи. — У нее был кот… Сейбл. Помнишь, этот чертов котяра вдруг нас полюбил и стал оставлять нам подарочки на пороге?

— Дохлых мышек?

— Да. Рядом с утренней газетой и молоком. — Он рассмеялся, моргнул и сказал: — Слушай, я понимаю, что ты имеешь в виду, вспоминая Хелен Дорфман! Она боялась выходить из квартиры. Даже на собственный газон не могла выйти.

— У бедняжки была агорафобия, — сказала Фей. — Иррациональная боязнь открытого пространства. Она стала пленницей собственного дома, потому что за дверями ее переполнял страх. Доктора, помнится, называли это панической атакой.

— Паническая атака, — тихо проговорил Эрни. — Да, так оно и было.

— Агорафобия развилась у нее в тридцать пять лет, после смерти мужа. У людей в возрасте фобии могут возникать неожиданно.

— Черт побери, чем бы ни была эта фобия, откуда бы она ни взялась, думаю, это гораздо лучше маразма. Но боже мой, я не хочу проводить остаток жизни, боясь темноты.

— Тебе и не придется, — сказала Фей. — Двадцать четыре года назад никто не понимал, что такое фобия. Еще не было никаких исследований. Никаких эффективных способов лечения. Теперь — другое дело. Я в этом уверена.

Он помолчал несколько секунд.

— Я не сумасшедший, Фей.

— Я это знаю, дурачина ты здоровенный.

Эрни задумался над словом «фобия» и явно желал, чтобы Фей была права. Она увидела, как в его голубых глазах загорается надежда.

— Но это странное чувство, которое я испытал на федеральной трассе во вторник… — сказал он. — И галлюцинация, мотоциклист на крыше: я уверен, это была галлюцинация. Как все это согласуется с твоим объяснением? Как это может быть частью фобии?

— Не знаю. Но специалист сумеет все объяснить и связать воедино. Уверена, Эрни, все это не настолько необычно, каким кажется.

Он задумался на секунду, потом кивнул:

— Ладно. Но с чего мы начнем? Куда мне обратиться за помощью? Как мне победить эту чертовщину?

— Я уже решила, — сказала она. — В Элко нет ни одного доктора, который взялся бы за такой случай. Нам нужен специалист, каждый день работающий с пациентами, которые страдают всевозможными фобиями. Вероятно, в Рино их тоже нет. Придется ехать в город покрупнее. Думаю, Милуоки — достаточно большой город и там есть доктор, имеющий опыт в таких делах. А остановиться мы сможем у Люси и Фрэнка…

— А кроме того, будем каждый день видеть Фрэнка-младшего и Дори, — сказал Эрни, улыбаясь при мысли о внуках.

— Верно. Мы поедем туда на Рождество, на неделю раньше, чем планировали. В это воскресенье, а не в следующее. Приедем в Милуоки и найдем доктора. Если надо будет остаться после, я вернусь сюда, найму какую-нибудь пару на полное время, чтобы они вели дело, а потом присоединюсь к тебе. Мы все равно собирались пригласить кого-нибудь весной.

— Если закрыть мотель на неделю раньше, Сэнди и Нед понесут убытки.

— Дальнобойщики с федеральной трассы у Неда останутся, а если его доходы упадут, мы возместим ему потери.

Эрни покачал головой и улыбнулся:

— Ты все продумала. Ты просто чудо, Фей. Точно-точно. Чудеснее быть не может.

— Ну, должна признать, иногда я бываю ослепительна.

— Я каждый день благодарю бога за то, что нашел тебя, — сказал он.

— Я тоже ни о чем не жалею, Эрни, и уверена, что никогда не пожалею.

— Ты знаешь, я чувствую себя на тысячу процентов лучше, чем когда мы только начали разговор. Почему, черт меня побери, я так долго не обращался к тебе за помощью?

— Почему? Да потому, что ты — Блок, — сказала она.

Он усмехнулся и закончил старую шутку:

— От болвана всего один шаг.

Оба рассмеялись. Эрни снова схватил ее руку и поцеловал:

— Я впервые за много недель смеялся от всей души. Мы потрясающая команда, Фей. Когда мы вместе, нам ничто не страшно, правда?

— Правда, — согласилась она.

Была суббота, 14 декабря, близился рассвет, и Фей Блок не сомневалась: они решат нынешнюю проблему, как решали все проблемы раньше, действуя вместе, бок о бок.

И Фей, и Эрни уже забыли про непонятную поляроидную фотографию в простом конверте, которую получили в прошлый вторник.

11

Бостон, Массачусетс

На отполированном до блеска туалетном столике лежал коврик замысловатой вязки, а на нем — черные перчатки и офтальмоскоп из нержавеющей стали.

Джинджер Вайс стояла у окна, слева от столика, и смотрела на серый залив, казавшийся зеркальным отражением пепельного декабрьского неба. Дальний берег был скрыт затяжным утренним туманом, который испускал жемчужное свечение. В конце участка, принадлежащего Ханнаби, под каменистым склоном, в бурлящие воды залива вдавалась частная пристань, покрытая снегом, как и просторный газон, простирающийся до самого дома.

Большой дом возвели в 1850-е годы и несколько раз расширяли — в 1892, 1905 и 1950-м. Кирпичная подъездная дорожка под огромным портиком, широкие, высокие ступени, ведущие к массивной двери. Колонны, пилястры, резные гранитные архитравы над дверями и окнами, множество щипцов и округлых слуховых окон, выходящие на залив балконы второго этажа с тыльной стороны, большая огороженная площадка на крыше — все это производило величественное впечатление.

Даже для очень успешного хирурга дом, пожалуй, был слишком дорогим, но у Джорджа не было нужды покупать его. Он получил дом в наследство от отца, а тот — от деда Джорджа, который купил его в 1884 году. У него имелось даже название — «Бейвотч», — как у наследственных особняков в английских романах, и это больше всего впечатляло Джинджер. У домов в Бруклине, откуда она была родом, никаких названий не было.

В Мемориальном госпитале Джинджер никогда не испытывала ни малейшей неловкости, находясь рядом с Джорджем. Там он был авторитетным, уважаемым специалистом, но по происхождению, казалось, не отличался от остальных. Здесь же Джинджер осознала, что у Джорджа есть аристократическое наследственное владение, что он — другой. Он никогда не говорил о своей исключительности. Это было не в его духе. Но в комнатах и коридорах «Бейвотча» витал призрак новоанглийского аристократизма, отчего Джинджер то и дело чувствовала себя неловко.

Угловые гостевые покои (спальня, альков для чтения, ванная), в которых Джинджер провела последние десять дней, были проще многих других в этом здании, здесь она чувствовала себя почти так же комфортно, как у себя дома. Бо́льшая часть дубового пола была покрыта узорчатым турецким ковром разных оттенков, от голубого до персикового. Стены были персикового цвета, потолок — белого. Кленовая мебель состояла из различных видов сундуков, используемых в качестве тумбочек, столов и комодов. Все это было снято с парусных судов девятнадцатого века, принадлежавших прадеду Джорджа.

Два кресла были обиты шелком персикового цвета от фирмы «Бруншвиг и сыновья». Лампы на прикроватных тумбочках, переделанные из подсвечников «баккара», напоминали о том, что под кажущейся простотой комнаты скрывается изящество.

Джинджер подошла к туалетному столику и уставилась на черные перчатки, лежавшие на салфетке. В который уже раз она надела их и стала сгибать пальцы — не вызовет ли это паники? Но это были обычные перчатки, купленные в тот день, когда ее выписали из больницы, не способные вогнать ее в дрожь или в состояние фуги. Наконец Джинджер сняла их.

В дверь постучали. Раздался голос Риты Ханнаби:

— Джинджер, дорогая, вы готовы?

— Иду, — сказала она, взяла свою сумочку с кровати и оглядела себя в зеркале.

На ней были лаймовый вязаный костюм и светло-кремовая блузка с простым бантом лаймового цвета на шее, зеленые — под цвет костюма — туфли-лодочки, сумочка из кожи угря в тон туфлям, золотой браслет с малахитом. Все это идеально подходило к ее цвету лица и серебристым волосам.

Но, выйдя в коридор и посмотрев на Риту Ханнаби, Джинджер почувствовала свою ущербность — все ее потуги были лишь жалкой претензией на высокий стиль.

Рита в свои пятьдесят восемь была такая же стройная, как Джинджер, но на шесть дюймов выше и выглядела по-королевски. У нее были темно-каштановые волосы, зачесанные назад и аккуратно подстриженные перьями. Будь ее скулы тоньше, они придавали бы ей суровый вид. Но светящиеся серые глаза, прозрачная кожа и крупный рот делали ее красоту теплой. На Рите был серый костюм St. John, жемчужные бусы, сережки тоже из жемчуга и черная широкополая шляпа. Для Джинджер самым удивительным было то, что элегантность Риты не казалась запланированной. Не возникало ощущения, будто она потратила на свой туалет много времени. Казалось, она родилась такой — безупречно ухоженной и модно одетой, элегантность была ее естественным состоянием.

— Вы выглядите потрясающе! — сказала Рита.

— Рядом с вами я чувствую себя старомодной, в синих джинсах и свитере, — ответила Джинджер.

— Чепуха. Даже если бы я была на двадцать лет моложе, то и тогда не сравнилась бы с вами. Давайте посмотрим, перед кем официант будет больше прогибаться за ланчем.

Джинджер не страдала ложной скромностью и знала, что привлекательна. Но ее красота была скорее ангельской, тогда как у Риты была столь внушительная аристократическая внешность, что она могла бы восседать на троне, и никто бы не усомнился в том, что это ее законное место.

Рита никоим образом не желала усиливать комплекс неполноценности, недавно появившийся у Джинджер. Она обращалась с ней не как с дочерью, а как с сестрой. Она знала, что чувство собственной неадекватности стало прямым следствием плачевного состояния девушки. Еще две недели назад Джинджер была человеком, который много лет ни от кого не зависел. Теперь она снова стала зависимой, не могла в полной мере отвечать за себя, а ее самоуважение ослабевало с каждым днем. Здорового юмора Риты Ханнаби, тщательно спланированных выездов, женских разговоров, постоянного подбадривания не хватало, чтобы отвлечь Джинджер от жестокой правды: судьба вновь сделала ее, тридцатилетнюю, беззащитным ребенком.

Они вместе спустились в прихожую с мраморным полом, надели пальто, висевшие в гардеробной, и сошли по ступенькам портика к черному «Мерседесу-500» на подъездной дорожке. Герберт, дворецкий и преданный слуга одновременно, подогнал машину минут пять назад и оставил с включенным двигателем: было приятно в холодный зимний день оказаться в теплом убежище. Рита, как обычно уверенно, вела машину. Оставив позади район старинных особняков и тихих улиц, обсаженных прекрасными вязами и кленами, через все более оживленные магистрали они ехали в офис доктора Эммануэля Гудхаузена на шумной Стейт-стрит.

Доктор, которого Джинджер на прошлой неделе посетила дважды, ждал ее в одиннадцать тридцать. К нему надо было являться в понедельник, среду и пятницу — столько недель, сколько понадобится для выявления причины приступов. В самые тяжелые минуты Джинджер проникалась уверенностью, что она и через тридцать лет будет лежать на кушетке в кабинете Гудхаузена.

Рита хотела сделать кое-какие покупки, пока Джинджер будет с доктором. На ланч они пойдут в какой-нибудь изысканный ресторан, где сама обстановка подчеркивала бы достоинства Риты Ханнаби, а Джинджер снова почувствовала бы себя школьницей, пытающейся казаться взрослой.

— Вы подумали о том, что я предлагала в прошлую пятницу? — спросила Рита, ведя машину. — Поработать от имени «Женщин-волонтеров» в больнице.

— Вряд ли у меня получится. Я буду чувствовать себя неловко.

— Это важная работа.

Рита умело свернула в соседний ряд, где было свободное место, перед ними плелся фургон газеты «Бостон глоуб».

— Конечно важная. Я знаю, сколько денег вы собрали для больницы, сколько нового оборудования купили… но я думаю, что пока должна держаться подальше от Мемориального госпиталя. Мне будет тяжело — всё вокруг будет напоминать, что я не гожусь для работы, к которой готовилась столько лет.

— Понимаю, дорогая. Забудьте об этом. Но есть еще Симфонический комитет, Женская лига по уходу за пожилыми, Комитет защиты детей. И везде нужна помощь.

Рита без устали занималась благотворительностью, председательствовала или служила в различных комитетах. Она не только организовывала благотворительные общества, но и не боялась испачкать руки повседневной работой.

— Так как? — продолжила она. — Уверена, вам будет особенно приятно поработать с детьми.

— Рита, а если приступ случится, когда вокруг меня будут дети? Они испугаются, и я…

— О, чушь собачья, — сказала Рита. — Я вывожу вас из дому вот уже две недели, и каждый раз вы прибегаете к одному и тому же предлогу, не желая покидать свою комнату. «Ах, Рита! — говорите вы. — У меня случится один из этих ужасных приступов, я поставлю вас в неловкое положение». Но никаких приступов с вами не случалось. А если и случится, меня это не смутит. Я не из тех, кого легко смутить.

— Я никогда и не думала, что вы нежная фиалка. Но вы не видели меня в состоянии фуги. Вы не знаете, как я веду себя…

— Господи, вы говорите так, будто вы настоящий доктор Джекил и мистер Хайд — или мисс Хайд, — а я уверена, что это не так. Вы никого не избили до смерти тростью. Или избили, мисс Хайд?

Джинджер рассмеялась и отрицательно покачала головой:

— Вы просто удивительная, Рита.

— Отлично. Вы очень нам поможете.

Хотя Рита, вероятно, не рассматривала Джинджер как объект благотворительной деятельности, она подходила к ее выздоровлению и реабилитации как к новому вызову. Засучив рукава, она занялась выводом Джинджер из кризиса, и ничто на свете не могло ее остановить. Джинджер была тронута Ритиной теплотой и огорчена тем, что сама так нуждается в заботе.

Они остановились под светофором. Перед ними стояли еще две машины. Повсюду были легковушки, пикапы, автобусы, такси, фургоны доставки. В «мерседес» проникала, хотя и в приглушенном виде, городская какофония, и, когда Джинджер посмотрела в окно, услышав особенно громкий рев двигателя, она увидела большой мотоцикл. В этот момент мотоциклист повернулся в ее сторону, но лица его не было видно: тонированное забрало шлема доходило до самого подбородка.

Впервые за десять дней Джинджер окутал туман беспамятства. На этот раз все случилось гораздо быстрее, чем при виде черных перчаток, офтальмоскопа или сливного отверстия. Она смотрела в пустой блестящий визор, сердце ее замерло, дыхание перехватило, и она мгновенно была сметена огромной волной ужаса. Джинджер исчезла.

Сначала Джинджер услышала гудение вокруг себя. Гудение легковушек, гудение автобусов, грузовиков. Некоторые гудки напоминали визг животных, другие звучали низко и зловеще. Вой, уханье, лай, визг, бибиканье, блеяние.

Джинджер открыла глаза. Взгляд понемногу сфокусировался. Она по-прежнему находилась в машине. Перекресток по-прежнему был впереди. Но прошло несколько минут: стоявшие перед ними машины исчезли. Двигатель работал, но рычаг перевели в нейтральное положение, «мерседес» переместился футов на десять к пешеходной дорожке и занял часть соседней полосы, что и вызвало гневное гудение: другие водители пытались их объехать.

Джинджер услышала собственное хныканье.

Перегнувшись через консоль, которая разделяла места водителя и пассажира, Рита Ханнаби крепко прижимала к сиденью запястья Джинджер:

— Джинджер? Вы здесь? Как вы? Джинджер?

Кровь. Это было следующим, что осознала Джинджер, — после оглушительного гудения и голоса Риты. Красные пятна на лаймовой юбке. Темное пятно на рукаве жакета. Ее руки, как и Ритины, окрасила кровь.

— Боже мой… — сказала Джинджер.

— Джинджер, вы со мной? Вы вернулись? Джинджер? Ответьте мне.

Один из наманикюренных ногтей Риты был обломан, торчало только неровное основание, а обе руки, похоже, были раздроблены. Царапины на пальцах, тыльной стороне ладоней и ладонях кровоточили, и, судя по всему, то была кровь Риты, а не Джинджер. Манжеты на рукавах Ритиного костюма покраснели от крови.

Клаксоны продолжали гудеть.

Джинджер подняла голову и увидела, что идеальная прическа Риты превратилась черт знает во что. На левой щеке виднелась царапина длиной в два дюйма, на подбородок стекала кровь, смешанная с косметикой.

— Вы вернулись. — Рита с явным облегчением отпустила руки Джинджер.

— Что я сделала?

— Только царапины, — сказала Рита. — Ничего страшного. У вас случился приступ паники, вы пытались убежать. Нельзя было вас отпускать. Вы могли угодить под машину.

Проезжающий мимо водитель, огибая «мерседес», сердито прокричал что-то неразборчивое.

— Я расцарапала вас, — сказала Джинджер. Ей стало дурно при мысли о совершенном ею насилии.

Другие водители гудели, их терпение лопалось, но Рита не обращала на них внимания. Она снова взяла Джинджер за руки, но теперь уже не удерживала ее, а утешала, успокаивала:

— Все в порядке, дорогая. Все прошло. Немного йода, и на мне не останется никаких следов.

Мотоциклист. Темное забрало.

Джинджер посмотрела в окно. Мотоциклист исчез.

Он ведь не представлял для нее угрозы — незнакомый человек, проезжавший мимо.

Черные перчатки, офтальмоскоп, сливное отверстие, а теперь еще темное забрало мотоциклетного шлема. Почему именно эти вещи выбивали ее из колеи? Что у них было общего — если было?

Слезы потекли по ее лицу.

— Простите меня, — сказала Джинджер.

— Не надо извиняться. А теперь дадим им проехать.

Рита вытащила из бардачка салфетки, чтобы не запачкать окровавленными руками руль и рычаг переключателя.

Ощущая влагу на своих руках — кровь Риты, — Джинджер откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза, пытаясь сдержать слезы. Но не сумела.

Четыре психотических эпизода за пять недель.

Она больше не могла беззаботно проживать, один за другим, серые зимние дни, беззащитная, покорно принимающая этот ужасный поворот судьбы, не могла просто ждать следующей атаки или приговора психиатра, который объяснит, что с ней не так.

Был понедельник, 16 декабря, и Джинджер неожиданно приняла решение: сделать что-нибудь, прежде чем фуга случится в пятый раз. Она даже представить себе не могла, что́ нужно делать, но не сомневалась: все прояснится, если заставить мозг работать и перестать себя жалеть. Сегодня она достигла дна. Нельзя вообразить большего унижения, страха и отчаяния. У нее не осталось другого пути — только наверх. Она выкарабкается обратно на поверхность, будь она проклята, если не выкарабкается наверх, к свету, прочь из той тьмы, в которую упала.

Глава 3

Канун Рождества — Рождество

1

Лагуна-Бич, Калифорния

В восемь утра, во вторник, 24 декабря, Доминик Корвейсис встал с постели и проделал утренние процедуры, пребывая как бы в тумане, — сказывалось вчерашнее злоупотребление валиумом и флуразепамом.

Одиннадцать ночей подряд его не беспокоили ни сомнамбулизм, ни сновидения с раковиной. Медикаментозный курс действовал, и Доминик был готов выносить фармацевтический дурман, лишь бы положить конец обескураживающим ночным хождениям.

Он не верил, что есть опасность впасть в физическую или даже психологическую зависимость от валиума и флуразепама. Предписанную дозу он превысил, но это пока не беспокоило его. Таблетки почти закончились, и, чтобы получить еще один рецепт у доктора Коблеца, он придумал историю об ограблении: из дома якобы пропали таблетки вместе с телевизором и стереосистемой. Доминик солгал, чтобы получить новую порцию лекарства, и порой отчетливо понимал, что повел себя недостойно. Но, пребывая бо́льшую часть времени в мягкой дымке, которая сопутствовала непрерывному приему таблеток, он легко поддавался самообману, скрывавшему постыдную правду.

Он не отваживался думать о том, что случится с ним, если сомнамбулизм вернется в январе, когда он перестанет принимать лекарство.

Неспособный как следует сосредоточиться на работе, в десять часов он надел вельветовый пиджак и вышел из дому. В это утро, в конце декабря, было прохладно. Не считая редких теплых — не по сезону — дней, пляжи были обречены пустовать до апреля.

Спустившись на своем «файрберде» к центру города, Доминик заметил, что Лагуна под мрачным, серым небом выглядит безрадостно. Он не знал, в какой мере эта свинцовая хмурь реальна, а в какой — порождена отупляющими лекарствами, но быстро выкинул из головы тревожные мысли. Сознавая, что в таком сумеречном состоянии реакция будет замедленной, он ехал с удвоенной осторожностью.

Бо́льшую часть писем Доминик получал на почте, арендуя большой ящик, поскольку выписывал много всего. В этот предрождественский день ящик был заполнен более чем наполовину. Он не стал просматривать обратные адреса и унес все в машину, собираясь прочесть почту за завтраком.

Ресторан «Коттедж», популярный у публики вот уже несколько десятилетий, располагался к востоку от Тихоокеанского шоссе, на склоне холма. Утренний час пик уже прошел, а время ланча еще не наступило. Доминика усадили за столик у окна, из которого открывался прекрасный вид. Он заказал два яйца, бекон, жареную картошку и грейпфрутовый сок.

За едой он просматривал почту. Кроме журналов и счетов, пришло письмо от Леннарта Сейна, замечательного шведского литагента, который распоряжался правами на перевод в Скандинавии и Голландии, а еще — пухлый конверт из «Рэндом-хауса». Увидев адрес издателя, Доминик понял, что́ лежит внутри. Сознание начало наконец проясняться, возбуждение отчасти рассеяло туман. Он оставил тост, разорвал большой конверт, достал сигнальный экземпляр своего первого романа. Ни один мужчина не знает, что чувствует женщина, в первый раз беря на руки своего ребенка, но романист, держащий в руках первый экземпляр своей первой книги, радуется почти как мать, которая впервые смотрит в лицо своего малютки, ощущая через пеленки его тепло.

Доминик положил книгу рядом с тарелкой и долго не мог оторвать от нее глаз. Покончив с едой и заказав кофе, он решил, что уже нагляделся на «Сумерки», и принялся просматривать остальную почту. Среди прочего он увидел простой белый конверт без обратного адреса, с листком белой бумаги внутри. Всего два предложения, напечатанные на машинке и ошеломившие его:

«Лунатику стоило бы поискать источник его проблем в прошлом. Вот где скрыта тайна».

Удивленный Доминик перечитал послание. Лист бумаги шуршал в его руке. По телу прошла дрожь. Похолодело в затылке.

2

Бостон, Массачусетс

Выйдя из такси, Джинджер оказалась перед шестиэтажным кирпичным зданием в викторианском готическом стиле. Порывистый ветер хлестал ее, голые ветки деревьев на Ньюбери-стрит шуршали, постукивали, пощелкивали — словно кости в мешке. Втянув голову в плечи, она быстро прошла мимо низкой металлической решетки и вошла в дом номер 127, бывший отель «Агассиз» — одно из лучших старинных зданий города, где теперь устроили кондоминиумы. Она пришла встретиться с Пабло Джексоном, о котором знала только то, что прочла во вчерашнем номере «Бостон глоуб».

Боясь, что ей помешают, она покинула «Бейвотч» только после того, как Джордж уехал в больницу, а Рита отправилась докупать что-то для рождественского праздника. Горничная Лавиния умоляла гостью не уезжать одной. Джинджер оставила записку, сообщив, куда едет, и выразив надежду, что хозяева не будут слишком расстроены.

Когда Пабло Джексон открыл дверь, Джинджер удивилась. Не его возрасту (около восьмидесяти) и не тому, что он чернокожий, — это она узнала из статьи в «Глоуб». Она не ожидала увидеть такого живого, энергичного восьмидесятилетнего мужчину, у которого, несмотря на возраст, не искривились ноги, не согнулась спина, не ссутулились плечи. Среднего роста (пять футов восемь дюймов), худощавый Пабло Джексон стоял перед ней, по-военному стройный, в белой рубашке и отглаженных, со стрелочкой, черных брюках. Улыбка и движение руки, приглашавшее гостью войти, говорили о бодрости и моложавости. Густые курчавые волосы ничуть не поредели, лишь поседели и, казалось, сверкали в призрачном свете, придавая хозяину причудливо-мистический вид. Он провел Джинджер в гостиную, шагая с живостью человека, лет на сорок-пятьдесят моложе его.

Гостиная тоже удивила Джинджер: она не ожидала найти такое в почтенном старинном здании, где обитает пожилой холостяк. Стены были кремовыми, диван и стулья — современными, все с одинаковой обивкой. Ковер от Эдварда Филдса, такого же кремового оттенка, как и стены, с объемным рисунком в виде волн. Были и другие цветные пятна: желтые, персиковые, зеленые, голубые подушки на диванах, две большие картины маслом, одна — кисти Пикассо. Все это создавало воздушную, яркую, теплую и современную атмосферу.

Джинджер устроилась в одном из двух стоявших лицом друг к другу кресел, разделенных маленьким столиком, у большого эркерного окна. От кофе она отказалась.

— Мистер Джексон, мне страшно признаться в этом, но я пришла к вам под выдуманным предлогом, — сказала она.

— Какое интересное начало! — Он с улыбкой закинул ногу на ногу и положил черные кисти с длинными пальцами на подлокотники кресла.

— Нет-нет, я не репортер.

— Не из газеты? — Он задумчиво разглядывал ее. — Что ж, ничего страшного. Я знал, что вы не репортер, когда впускал вас. Нынешние репортеры какие-то приглаженные и еще очень самоуверенные. Как только я увидел вас в дверях, я сказал себе: «Пабло, эта маленькая девочка — не репортер. Она настоящая».

— Мне нужна помощь, которую можете оказать только вы.

— Барышня попала в беду, — весело сказал Джексон.

Он вовсе не казался сердитым или встревоженным, чего Джинджер опасалась.

— Я боялась, что вы не примете меня, если я сообщу вам об истинной причине. Понимаете, я врач, хирург-ординатор в Мемориальном госпитале, и когда я прочла статью о вас в «Глоуб», то подумала, что вы можете мне помочь.

— Я был бы рад вас видеть, даже если бы вы продавали журналы. Восьмидесятилетний старик не должен отказывать никому… если не предпочитает проводить дни, разговаривая со стенами.

Джинджер видела, что Джексон старается создать для нее успокаивающую атмосферу, и оценила его усилия, хотя подозревала, что его светская жизнь намного интереснее ее собственной.

— И потом, даже такое закаменелое ископаемое, как я, не отказало бы в приеме такой милой девушке, как вы. Но скажите, чем я могу вам помочь?

Джинджер подалась вперед на своем кресле:

— Сначала я хочу узнать, верно ли написали о вас в «Глоуб».

Он пожал плечами:

— Настолько, насколько верно пишут в газетах. Да, действительно, мои мать и отец были американскими гражданами, жившими во Франции. Мать была известной певицей, выступала в парижских кафе до и после Первой мировой. Отец был музыкантом, как и сказано в «Глоуб». Правда и то, что мои родители были знакомы с Пикассо и рано поняли, что он гений. Меня назвали в его честь. Они купили два десятка картин Пикассо, когда его работы еще не ценились, и он подарил им еще несколько холстов. У них был bon goût[17]. Не сотня картин, как написано в газете, только полсотни, но и это немало. Они понемногу продавали картины. Коллекция очень помогла им на пенсии, а потом и мне.

— Вы были успешным иллюзионистом?

— На протяжении более полувека, — сказал он, подняв обе руки в изящном и грациозном движении, словно удивлялся собственному долголетию. После этого жеста истинного фокусника, ритмичного и плавного, Джинджер не удивилась бы, если бы он выдернул из воздуха живых белых голубей. — И я был знаменит. Sans pareil[18], если позволите так выразиться. Здесь я, конечно, не настолько известен, как в Европе.

— И вы гипнотизировали зрителей?

Он кивнул:

— Это было гвоздем программы. И всегда завораживало публику.

— А теперь вы помогаете полиции, гипнотизируя свидетелей преступления, чтобы они могли вспомнить забытые подробности.

— Эта работа не отнимает все мое время, — сказал он, помахав тонкой рукой, как бы в знак отрицания, на случай если такие мысли возникли у Джинджер. Казалось, все должно закончиться волшебным появлением букета цветов или колоды карт. — По правде говоря, ко мне обращались четыре раза за последние два года. Обычно я — их последняя надежда.

— И это им помогало?

— О да. Как и сказано в газете. Например, прохожий мог видеть убийство и мельком заметить машину, в которой скрылся убийца, но никак не вспомнит номера. Но если номер хотя бы на долю секунды промелькнул перед ним, цифры сидят глубоко в подсознании, ведь мы не забываем ничего из увиденного. Никогда. И вот гипнотизер вводит такого свидетеля в транс, вызывает у него регрессию — иными словами, возвращает к сцене стрельбы, просит свидетеля обратить внимание на машину. И мы получаем номер.

— Всегда?

— Не всегда. Но выигрываем чаще, чем проигрываем.

— А почему они обращаются к вам? Разве в полицейском департаменте нет психиатров, владеющих гипнозом?

— Конечно есть. Но психиатры — не гипнотизеры. Они не специализируются на этом. Я всю жизнь проводил исследования, разрабатывал собственные методики, часто дающие результат там, где обычные техники бессильны.

— Значит, вы спец по гипнозу.

— Верно. Даже спец среди спецов. Но почему вас это интересует, доктор?

Джинджер сидела, положив руки на сумочку, которая покоилась на ее коленях. По мере того как она рассказывала Пабло Джексону о своих приступах, ее пальцы сжимали сумочку все сильнее и сильнее, пока не побелели костяшки.

Непринужденные манеры Джексона сменились острым интересом, возмущением и озабоченностью.

— Бедное дитя! Бедная, бедная девочка! De mal en pis — en pis! От плохого к худшему и к еще худшему! Как это ужасно. Подождите здесь. Не шевелитесь.

Он вскочил с кресла и поспешил прочь из комнаты.

Вернулся он с двумя стаканами бренди. Джинджер поначалу отказалась:

— Нет, спасибо, мистер Джексон. Я почти не пью. И уж конечно, не в такой ранний час.

— Зовите меня Пабло. Сколько вы спали сегодня ночью? Совсем немного? Вы не ложились почти всю ночь, проснулись уже давно, для вас это не утро, а середина дня. Почему бы не выпить в середине дня, а?

Он вернулся в свое кресло. Несколько секунд оба молчали.

Потом Джинджер сказала:

— Пабло, я хочу, чтобы вы загипнотизировали меня, вернули меня в то утро двенадцатого ноября, в кулинарию Бернстайна. Я хочу, чтобы вы задержали меня в этом промежутке времени и безжалостно допросили, пока я не объясню, почему вид тех черных перчаток привел меня в такой ужас.

— Невозможно! — он отрицательно покачал головой. — Нет-нет.

— Я могу заплатить, сколько…

— Дело не в деньгах. Деньги мне не нужны. — Он нахмурился. — Я иллюзионист, а не врач.

— Я уже была у психиатра, говорила об этом, но он отказался.

— Вероятно, у него были свои резоны.

— Он считает, что для гипнотической регрессии пока еще рано. Он признает, что такая терапия может указать на причину моей паники, но говорит, что есть риск допустить ошибку: я еще не готова посмотреть правде в лицо. Говорит, что если я раньше времени столкнусь с источником моих тревог — это может привести к… нервному срыву.

— Видите? Он знает лучше. Я влезу не в свое дело, вот и все.

— Ничего он не знает! — настаивала Джинджер, взбешенная воспоминанием о недавнем разговоре с психиатром: его снисходительный тон привел ее в бешенство. — Или знает про других пациентов, но не про меня. Я не могу больше так жить. Гудхаузен решится на гипноз, может быть, через год, но я уже сойду с ума и не получу от регрессии никакой пользы. Я должна взять эту проблему за горло, взять ее под контроль, сделать что-то.

— Но вы, конечно, понимаете, что я не могу брать на себя ответственность…

— Постойте! — оборвала она его, отставляя стакан. — Я так и знала, что вы не захотите. — Она открыла сумочку, вытащила сложенный лист бумаги и протянула иллюзионисту. — Вот. Пожалуйста, возьмите.

Он взял бумагу. Пабло был на полвека старше ее, но его руки тряслись куда меньше.

— Что это?

— Подписанное освобождение от ответственности, свидетельствующее, что я пришла сюда в отчаянии. Эта бумага заранее оправдывает вас, на случай если что-то пойдет не так.

Он не стал читать:

— Вы не понимаете, дорогая леди. Меня не пугает судебное преследование. С учетом моего возраста и черепашьей скорости судов я не доживу до приговора. Но мозг — деликатный механизм, и если что-то пойдет не так, если я приведу вас к срыву, то я наверняка буду гореть в аду.

— Если вы мне не поможете, если мне придется лечиться много месяцев и потерять уверенность в будущем, срыв все равно произойдет. — Джинджер повысила голос, изливая все свое разочарование и ярость. — Если вы отошлете меня, оставите на милость друзей, исполненных благих намерений, отдадите Гудхаузену, то мне конец. Клянусь вам, для меня это конец. Я так больше не могу! Если вы мне откажете, то все равно понесете ответственность за мой срыв, потому что могли его предотвратить.

— Простите меня, — сказал он.

— Пожалуйста!

— Я не могу.

— Вы бесчувственный черный мерзавец, — сказала Джинджер, испугавшись своих слов еще до того, как произнесла их. Его добродушное маленькое лицо скривилось от обиды. Джинджер почувствовала себя уязвленной и пристыженной. — Простите. Простите меня.

Она поднесла руки к лицу, сложилась пополам в своем кресле и заплакала.

Джексон подошел к ней:

— Доктор Вайс, пожалуйста, не плачьте. Не впадайте в отчаяние. Все будет хорошо.

— Нет. Никогда не будет, — сказала она. — Как было, уже никогда не будет.

Он нежно оторвал ладони Джинджер от лица, дотронулся пальцем до ее подбородка, приподнял голову девушки так, чтобы она смотрела на него. Потом улыбнулся, подмигнул, показал ей пустую руку, а потом, к ее удивлению, вытащил монетку в четверть доллара из ее правого уха.

— Успокойтесь. — Пабло Джексон похлопал ее по плечу. — Вы объяснились. У меня определенно не âme de boue, не душа из грязи. Слезы женщины могут тронуть мир. Думаю, это неправильно, но я сделаю, что смогу.

Джинджер не перестала рыдать, напротив, предложение помощи вызвало новый поток слез. Но теперь это были слезы благодарности.

— …Вы погрузились в глубокий сон, глубокий, очень глубокий, совершенно расслаблены и будете отвечать на все мои вопросы. Вам ясно?

— Да.

— Вы не можете отказать мне в ответе. Не можете отказать. Не можете.

Пабло уже затянул шторы на трехсекционном эркерном окне и выключил весь свет, кроме лампы рядом с креслом Джинджер Вайс. Янтарные лучи падали на нее, делая волосы похожими на золотые нити и подчеркивая неестественную бледность кожи.

Он встал перед Джинджер и вгляделся в ее лицо. В ней была хрупкая красота, изящная женственность, но еще и громадная сила, почти мужская: le juste milieu — золотая середина, идеальный баланс, характер и красота не уступали друг другу.

Глаза девушки были закрыты и чуть-чуть двигались под веками, что указывало на глубокое погружение в транс.

Пабло вернулся в кресло, стоявшее в тени, за границей янтарного света из единственной горящей лампы, сел, закинул ногу на ногу.

— Джинджер, почему вас испугали черные перчатки?

— Не знаю, — тихо ответила она.

— Вы мне не можете лгать. Вы понимаете? Вы ничего не можете утаивать от меня. Почему вы испугались черных перчаток?

— Не знаю.

— Почему вы испугались офтальмоскопа?

— Не знаю.

— Почему вы испугались слива?

— Не знаю.

— Вы знали человека на мотоцикле на Стейт-стрит?

— Нет.

— Тогда почему испугались его?

— Не знаю.

Пабло вздохнул:

— Хорошо. Джинджер, теперь мы сделаем кое-что удивительное. Наверное, это покажется невозможным, но я уверяю вас: оно возможно. Мы заставим время двигаться в обратном направлении, Джинджер. Ничего особенного. Вы отправитесь назад во времени, медленно, но неотвратимо. Станете моложе. Это уже происходит. Вы не можете противиться этому… время похоже на реку… которая течет назад… всегда назад… сегодня уже не двадцать четвертое декабря. Сегодня двадцать третье декабря, понедельник, а часы продолжают идти обратно… теперь чуть быстрее… уже двадцать второе… уже двадцатое… восемнадцатое… — Так он привел Джинджер в двенадцатое ноября. — Вы находитесь в кулинарии Бернстайна, ждете, когда выполнят ваш заказ. Чувствуете аромат выпечки, запах приправ?

Джинджер кивнула, и Пабло спросил:

— Скажите, какие запахи вы чувствуете?

Она сделала глубокий вдох, на лице появилось удовлетворенное выражение. Голос стал оживленнее:

— Пастрами, чеснок… медовое печенье… гвоздика и корица… — Сидя в кресле с закрытыми глазами, она подняла голову, повернула ее направо и налево, словно оглядывала магазин. — Шоколад. Бисквитный торт с шоколадом!

— Замечательно, — сказал Пабло. — И вот вы расплачиваетесь за ваш заказ, отворачиваетесь от прилавка… лицом к двери, вы заняты своей сумочкой.

— Никак не могу засунуть в нее бумажник, — сердито сказала она.

— В одной руке у вас пакет с продуктами.

— Ношу в этой сумочке черт знает что.

— Бах! Вы сталкиваетесь с человеком в шапке-ушанке.

Джинджер охнула и дернулась от удивления.

— Он подхватывает пакет, чтобы тот не упал, — продолжил Пабло.

— Ой! — сказала она.

— Он извиняется.

— Моя вина, — сказала Джинджер. Пабло знал, что она говорит не с ним, а обращается к мужчине с одутловатым лицом в шапке-ушанке, в данный момент не менее реальному для нее, чем в тот вторник в кулинарии. — Я не смотрела, куда иду.

— Он протягивает вам пакет, который вы берете. — Пожилой волшебник внимательно наблюдал за ней. — И тут вы замечаете… его перчатки.

Перемена, произошедшая с Джинджер, была мгновенной и шокирующей. Она села прямо, ее глаза открылись.

— Перчатки! О боже, перчатки!

— Расскажите мне про эти перчатки, Джинджер.

— Черные, — сказала она тонким дрожащим голосом. — Блестящие.

— Что еще?

— Нет! — вскрикнула она, вставая со стула.

— Сядьте, пожалуйста! — велел Пабло. Она замерла, приподнявшись лишь наполовину. — Джинджер, я приказываю вам сесть и расслабиться.

Ее потерявшее гибкость тело опустилось в кресло. Лучезарные голубые глаза были широко открыты, но устремлены не на Пабло, а на перчатки в ее воспоминаниях. Судя по виду Джинджер, малейшего толчка было достаточно, чтобы она снова бросилась наутек.

— Теперь вы расслабитесь. Вы будете спокойны… спокойны… очень спокойны. Вы понимаете?

— Да. Хорошо, — сказала она.

Дыхание замедлилось, плечи слегка опустились, но она все еще оставалась в напряжении.

Обычно, вводя человека в транс, Пабло сохранял полный контроль над ним — тот сразу откликался на его действия. Сейчас он был удивлен и почувствовал тревогу из-за напряжения Джинджер, не исчезавшего, несмотря на его призывы, но успокаивать ее и дальше он не мог. Наконец он сказал:

— Расскажите мне о перчатках, Джинджер.

— О мой бог!

Страх исказил ее лицо.

— Расслабьтесь и расскажите мне о перчатках. Почему вы их боитесь?

Ее затрясло.

— Н-н-не поз-з-зволяйте им прик-к-касаться ко мне.

— Почему вы боитесь их? — настаивал он.

Она обхватила себя руками и втиснулась в кресло еще глубже.

— Послушайте меня, Джинджер. Это мгновение заморожено во времени. Часы не идут ни назад, ни вперед. Перчатки к вам не прикоснутся. Я этого никогда не позволю. Время остановилось. Я наделен властью останавливать время, и я его остановил. Вы в безопасности. Вы меня слышите?

— Да, — сказала она, но при этом съежилась и прижалась к спинке кресла, в ее голосе слышались сомнение и почти неприкрытый ужас.

— Вы в полной безопасности. — Пабло угнетал вид этой милой девушки, настолько подавленной страхом. — Время остановилось, вы можете разглядывать эти черные перчатки, не опасаясь, что они схватят вас. Сейчас вы их рассмотрите и скажете мне, почему они вас пугают.

Она молчала, дрожа.

— Вы должны ответить мне, Джинджер. Почему вы боитесь перчаток? — В ответ она только заскулила. Пабло задумался на мгновение, потом спросил: — Неужели вас пугает именно пара перчаток?

— Н-н-нет. Не совсем.

— Перчатки на мужчине в кулинарии… они напоминают вам пару других перчаток, может быть, какое-то давнее происшествие? Верно?

— О да. Да.

— И когда случилось то, другое происшествие? Джинджер, о каких других перчатках вы вспоминаете?

— Не знаю.

— Нет, вы знаете. — Пабло встал, подошел к зашторенному окну, окинул ее взглядом, стоя в тени. — Хорошо. Стрелки часов снова движутся. Время движется назад… назад… назад… до того самого момента, когда черные перчатки впервые напугали вас. Вы плывете назад… назад… и вот вы уже там. Вы находитесь точно в том времени, точно в том месте, где вас впервые напугали черные перчатки.

Глаза Джинджер были прикованы к какому-то ужасу в другом времени, не в этой комнате и не в кулинарии Бернстайна, а в каком-то другом месте. Пабло взволнованно наблюдал за ней:

— Где вы, Джинджер? — Ответа не последовало. — Вы должны сказать мне, где находитесь.

— Лицо, — сказала она загнанным голосом, от которого Пабло пробрала дрожь. — Лицо. Без всякого выражения.

— Объясните, Джинджер. Какое лицо? Скажите мне, что вы видите.

— Черные перчатки… темное стеклянное лицо.

— Вы хотите сказать… как у мотоциклиста?

— Перчатки… забрало.

По ее телу от страха прошла судорога.

— Успокойтесь. Расслабьтесь. Вы в безопасности. В безопасности. А теперь, где бы вы ни находились, вы видите человека в шлеме и с забралом? И в черных перчатках?

Запредельный ужас исторг из ее груди монотонное завывание:

— О-о-о-о…

— Джинджер, вы должны успокоиться. Вы спокойны, расслаблены, вам не страшно. Вам ничего не угрожает. — Опасаясь потерять контроль, после чего пришлось бы выводить Джинджер из транса, Пабло быстро подошел к ее креслу, опустился на колени, прикоснулся к руке девушки и нежно ее погладил. — Где вы, Джинджер? Как далеко во времени вы ушли? Где это происходит? Когда это происходит?

— О… у… у-у-у!

С ее губ сорвался душераздирающий крик — эхо прошлого, мучительная реакция на долго подавляемый ужас и отчаяние.

— Вы подчиняетесь мне. Вы в глубоком сне и полностью мне подчиняетесь, Джинджер. Я требую, чтобы вы ответили мне, Джинджер.

По ее телу прошла дрожь, гораздо более сильная, чем прежде.

— Я требую, чтобы вы мне ответили. Где вы, Джинджер?

— Нигде.

— Где вы?

— Меня нет нигде. — Дрожь внезапно прекратилась. Она осела в кресле. Страх растаял на ее лице, которое смягчилось, расслабилось. Тонким, лишенным всяких эмоций голосом она сказала: — Мертва.

— Что вы говорите? Вы не мертвы.

— Мертва, — повторила она.

— Джинджер, вы должны сказать мне, где вы находитесь и как далеко во времени ушли, должны сказать о черных перчатках, о той первой паре черных перчаток, о которых вспомнили, увидев перчатки на руках человека в кулинарном магазине. Вы обязательно должны мне рассказать.

— Мертва.

Пабло, стоявший на коленях рядом с креслом Джинджер, вдруг понял, что у нее очень поверхностное дыхание. Он взял ее руку и поразился, насколько она холодна, сжал запястье в поисках пульса. Слабый. Очень слабый. Приложив в испуге пальцы к ее горлу, он ощутил медленное, слабое сердцебиение.

Чтобы не отвечать на вопросы, Джинджер, казалось, ушла в сон гораздо более глубокий, чем ее гипнотический транс, — может быть, в кому, в забвение — и не могла слышать его требовательного голоса. Никогда прежде Пабло не сталкивался с такой реакцией. Неужели Джинджер силой воли могла вызвать собственную смерть, чтобы только не отвечать на вопросы? Память блокирует травматические переживания — такое часто встречается; он почитывал журналы по психологии и встречал там рассказы о психологических барьерах на пути к воспоминаниям, но эти барьеры можно было убрать, не убивая субъекта. Безусловно, ни одно воспоминание не могло быть настолько ужасным, чтобы человек предпочел смерть возвращению к случившемуся. Но сейчас, прижимая пальцы к горлу Джинджер, Пабло чувствовал, как пульсации становятся все более слабыми и неравномерными.

— Джинджер, слушайте меня! — взволнованно сказал он. — Вы не должны мне отвечать. Больше не будет никаких вопросов. Вы можете вернуться. Я не настаиваю на ответах.

Казалось, она нерешительно остановилась на краю какого-то ужасного обрыва.

— Джинджер, слушайте меня! Больше никаких вопросов. Я перестал задавать вопросы. Клянусь вам! — После долгих пугающих колебаний он ощутил незначительное увеличение частоты пульса. — Меня больше не интересуют черные перчатки и ничего вообще, Джинджер. Я хочу вернуть вас в настоящее и вывести из транса. Вы меня слышите? Пожалуйста, услышьте меня. Пожалуйста. Я закончил задавать вам вопросы.

Частота пульса резко увеличилась, потом сердцебиение стабилизировалось. Дыхание тоже стало нормальным. Услышав успокаивающий голос Пабло, она быстро вернулась в нормальное состояние. Ее щеки снова порозовели.

Менее чем через минуту он вернул ее в 24 декабря и вывел из транса.

Она моргнула:

— Ничего не получилось? Вам не удалось меня загипнотизировать.

— Вы были под гипнозом, — сказал он дрожащим голосом. — Под очень глубоким гипнозом.

— Вы дрожите, Пабло, почему вы дрожите? Что пошло не так? Что случилось?

На этот раз она сама пошла на кухню и налила им обоим бренди.

Позднее, у дверей квартиры Пабло, выходя к такси, которое он вызвал для нее, Джинджер сказала ему:

— Не представляю, что это могло быть. Ничего настолько ужасного со мной никогда не случалось, я уверена. Ничего настолько плохого, чтобы я предпочла умереть, лишь бы не раскрывать этого.

— В вашем прошлом есть что-то очень травматичное, — сказал Пабло. — Происшествие, в котором участвовал человек в черных перчатках и с «темным стеклянным лицом», по вашим словам. Возможно, похожий на него мужчина вызвал у вас панику на Стейт-стрит. Это происшествие скрыто в вас очень глубоко… и вы, кажется, любой ценой хотите сохранить его в тайне. Я и в самом деле думаю, что вы должны рассказать доктору Гудхаузену о случившемся сегодня и позволить ему действовать, исходя из этого.

— Гудхаузен слишком традиционен, слишком нетороплив. Мне нужна ваша помощь.

— Я не пойду на такой риск — снова вводить вас в транс и задавать вопросы.

— Если только во время своих исследований вы не встретите похожего случая.

— Не стоит на это рассчитывать. За пятьдесят лет я прочел немало книг по психологии и гипнозу и никогда не сталкивался ни с чем подобным.

— Но вы поищете, правда? Вы обещали.

— Посмотрим, удастся ли что-нибудь найти, — сказал он.

— И если вы обнаружите, что есть действенный метод преодоления такой вот блокировки памяти, вы опробуете его на мне.

Джинджер была озадачена, но зато ее беспокойство уменьшилось — она волновалась сильнее, когда входила в квартиру Пабло Джексона. По крайней мере, все сдвинулось с мертвой точки, хотя пока не было понятно, в каком направлении. Они обнаружили проблему, таинственный травматичный опыт, и хотя не узнали никаких подробностей, но поняли, что опыт имел место: темная форма, ожидающая исследования. Со временем они найдут способ пролить на нее свет, и, когда проблема обнаружится, Джинджер поймет причину своих фуг.

— Расскажите все доктору Гудхаузену, — повторил Пабло.

— Все свои надежды я возлагаю на вас.

— Вы чертовски упрямая, — сказал старый иллюзионист, покачав головой.

— Нет, просто настойчивая.

— Своевольная.

— Просто решительная.

— Acharnement![19]

— Я вернусь в «Бейвотч» и посмотрю, что значит это словечко. Если это оскорбление, то вы пожалеете, когда я вернусь в четверг, — поддразнила она его.

— Не в четверг, — сказал он. — На исследование уйдет больше времени. Я не буду вас гипнотизировать, пока не найду информацию о похожем случае, не отыщу чужие методики и не удостоверюсь, что они успешны.

— Ладно, но если вы не позвоните в пятницу или субботу, я, вероятно, приеду снова и ворвусь к вам. Помните, вы — моя последняя надежда.

— Я ваша последняя надежда… за неимением лучшего.

— Вы недооцениваете себя, Пабло Джексон. — Она поцеловала его в обе щеки. — Буду ждать вашего звонка.

— Au revoir.

— Шалом.

Садясь в такси, она вспомнила один из любимых афоризмов отца, который, словно свинцовый груз, потянул ее на дно, сводя на нет новообретенную плавучесть: «Перед наступлением темноты всегда особенно светло».

3

Чикаго, Иллинойс

Уинтон Толк — высокий жизнерадостный чернокожий патрульный — вышел из полицейской машины, чтобы купить три гамбургера и колу в угловом сэндвич-баре, оставив Пола Армса, своего напарника, за рулем, а отца Брендана Кронина — на заднем сиденье. Брендан посмотрел на магазин, но не увидел, что делается внутри, — большие витрины были разрисованы праздничными изображениями: Санта, олень, венки, ангелы. Только что пошел легкий снежок, а между тем к полуночи обещали семь дюймов осадков, что сулило снежное Рождество.

Когда Уинтон вышел из машины, Брендан подался вперед и обратился к Полу Армсу:

— Ну вот, все хвалят «Иду своим путем», а что тогда говорить про «Эту прекрасную жизнь»? Чудесная ведь картина!

— Джимми Стюарт и Донна Рид, — сказал Пол.

— Какой актерский состав!

Они говорили о великих рождественских фильмах, и теперь Брендан не сомневался, что вспомнил лучший из лучших:

— Лайонел Бэрримор играл скрягу. И Глория Грэм там снималась.

— Томас Митчелл, — сказал Пол Армс, а Уинтон в этот момент подошел к дверям магазина. — Уорд Бонд, какой состав! — (Уинтон вошел внутрь.) — Но вы забываете другой великий фильм, «Чудо на Тридцать четвертой улице».

— Да, это нечто, но все же, я думаю, Капра лучше…

Казалось, что выстрелы и страшный звук бьющегося, разлетающегося стекла раздались одновременно, что между ними не прошло и доли секунды. Даже в машине, при шумном вентиляторе, гнавшем теплый воздух, и треске и верещании полицейской рации, выстрелы прозвучали достаточно громко, так что Брендан не закончил фразу. Когда эти звуки прогнали рождественское спокойствие с Аптаун-стрит, разрисованное стекло сэндвич-бара взорвалось искрящимися брызгами. На эхо первых выстрелов наложились звуки новых, сопровождаясь нервной атональной музыкой: стекло посыпалось на крышу, капот и багажник патрульной машины.

— О черт! — Пол Армс выхватил пистолет и распахнул дверь, хотя стекло еще продолжало сыпаться. — Оставайтесь здесь! — крикнул он Брендану и побежал, пригнувшись, вокруг машины, служившей ему прикрытием.

Ошарашенный Брендан смотрел в окно. Дверь сэндвич-бара резко распахнулась, в проеме появились два молодых человека, один черный, другой белый. На черном были вязаная шапочка и длинный морской бушлат, в руке он держал полуавтоматический дробовик-обрез. Белый, в клетчатой охотничьей куртке, держал револьвер. Они выскочили поспешно, полупригнувшись; черный направил дробовик в сторону полицейской машины.

Брендан смотрел прямо в дуло. Сверкнула вспышка, и он был уверен, что стреляли в него, но заднее пассажирское стекло перед его лицом осталось нетронутым, а вот лобовое разбилось вдребезги; осколки и свинцовые шарики просыпались на сиденье, замолотили по приборной панели. Брендан, едва не задетый, вышел из оцепенения и скатился с сиденья на пол, сердце его стучало так же громко, как и звуки выстрелов.

Уинтону Толку не повезло — он вошел, ничего не подозревая, в магазин, когда происходило вооруженное ограбление. Вероятно, его убили.

Прижимаясь к полу патрульной машины, Брендан услышал громкий голос Пола Армса:

— Бросай оружие!

Прозвучали два выстрела. Не из дробовика. Револьверные. Но кто нажал на спусковой крючок? Пол Армс или парень в клетчатой куртке?

Еще один выстрел. Вопль.

Но кто ранен? Армс или один из грабителей?

Брендан хотел посмотреть, но боялся высунуться.

Отец Вайкезик договорился с местным капитаном полиции, и Брендан в течение пяти дней ездил с Уинтоном и Полом как наблюдатель, в обычном костюме, галстуке и пальто, выдавая себя за светского консультанта. Церковь якобы наняла его для изучения потребности в программе помощи нуждающимся — легенда, которая вроде бы устроила всех. Участок Уинтона и Пола находился на окраине города, ограниченный Фостер-авеню на севере, высотками на Лейк-Шор-драйв на востоке, Ирвинг-Парк-роуд на юге, Норт-Эшланд-авеню на западе. Это был самый бедный и криминальный район Чикаго, где жили чернокожие и индейцы, но в основном — аппалачи и латиноамериканцы. Проведя пять дней с Уинтоном и Полом, Брендан проникся симпатией к ним обоим и сочувствием ко всем честным душам, которые жили и работали в этих разваливающихся домах и на грязных улицах, становясь жертвами стай шакалов в человеческом обличье. Он научился ожидать чего угодно, когда ехал с этими парнями, но пока стрельба в сэндвич-баре была худшим из всего, что случилось на его глазах.

Еще один выстрел из дробовика. Машина сотряслась.

Лежа в позе зародыша, Брендан пытался молиться, но никакие слова не лезли в голову. Бог все еще оставался потерянным для него, и Брендан изнывал от страха, будучи ужасно одинок.

Снаружи донесся крик Пола Армса:

— Сдавайся!

— Пошел ты! — ответил стрелок.

Когда Брендан явился к отцу Вайкезику после недельной работы в больнице Святого Иосифа, тот отправил его в другую больницу. Брендана прикрепили к палате умирающих: жуткое место, и ни одного ребенка. Как и в больнице Святого Иосифа, Брендан быстро понял, какой урок хотел преподать ему Стефан Вайкезик. Для большинства из тех, кто был в конце жизни, смерть была не страшна, а желанна, благословением, за которое они благодарили Бога, а не проклинали Его. И, умирая, многие из тех, кто никогда не был верующим, становились верующими, а те, кто утратил веру, вновь обретали ее. Часто в страданиях, сопровождавших уход человека из этого мира, было что-то благородное и глубоко трогательное, как будто каждый из них на какое-то время разделял мистическое бремя Креста. Брендан выучил урок, но так и не смог вернуть себе веру. Теперь сумасшедшее биение сердца разбивало в прах слова молитвы, прежде чем он успевал их произнести, а его рот был совершенно сухим.

Снаружи доносились крики, но он больше не различал слов — то ли кричали неразборчиво, то ли стрельба частично оглушила его.

Он пока не до конца понимал, какой урок надеялся преподать отец Вайкезик, посылая его на чикагские окраины в процессе своей необычной терапии. И теперь, вслушиваясь в хаос снаружи, он знал, что урока, каким бы ни был его характер, недостаточно, что бог не сделается для него таким же реальным, как и пули. Смерть была кровавой, вонючей, грязной реальностью, и перед ее лицом обещание загробной награды выглядело неубедительно.

Снова раздался выстрел дробовика, за ним последовали грохот полицейского пистолета, крики и топанье бегущих ног. Похоже, там разворачивалась настоящая война. Еще один выстрел полицейских. Новые брызги осколков. Еще один вопль, ужаснее того, что разорвал воздух в прошлый раз. Но вот еще один выстрел. И тишина. Полная, глубокая тишина.

Распахнулась водительская дверца.

Брендан вскрикнул от удивления и испуга.

— Лежите! — сказал Пол Армс с переднего сиденья, тоже стараясь не высовываться. — Двое убитых, но внутри могут быть и другие говнюки.

— А где Уинтон? — спросил Брендан.

Пол не ответил. Он поднес микрофон ко рту, вызвал Центральную:

— Полицейский ранен. Полицейский ранен!

Армс назвал место и адрес сэндвич-бара, попросил поддержки.

Брендан закрыл глаза и с душераздирающей ясностью увидел фотографии Рейнеллы, жены Уинтона, и троих детишек: тот носил их в бумажнике и гордо демонстрировал, когда его просили.

— Долбаные ублюдки, — сказал Пол Армс дрожащим голосом.

Брендан услышал тихие щелчки и скрежет, которые озадачили его. Наконец он понял, что Армс перезаряжает пистолет.

— Уинтон ранен? — спросил он.

— Нет сомнений, — сказал Армс.

— Может, ему нужна помощь?

— Уже едут.

— А если ему нужна помощь немедленно? — спросил Брендан.

— Не могу туда войти. Вдруг там еще один. Или два. Кто знает. Нужно дождаться поддержки.

— Может, Уинтону нужно остановить кровь… может, ему нужна другая срочная помощь. Он может умереть, пока подоспеет поддержка.

— Думаете, я не знаю?! — горько, яростно выкрикнул Пол Армс.

Он закончил заряжать револьвер, выскочил из машины и занял позицию, из которой мог наблюдать за дверью магазина.

Чем дольше Брендан думал об Уинтоне Толке, распростертом на полу, тем больше распалялся от гнева. Если бы он все еще верил в бога, то смирил бы свой гнев молитвой. Но теперь гнев жил сам по себе и грозил превратиться в раскаленную ярость. Сердце Брендана билось еще сильнее, чем когда он слышал стрельбу из дробовика по машине в считаных дюймах от себя. Размышления о несправедливости — неправильности, неверности — судьбы Уинтона разъедали его, словно кислота.

Он выскочил из машины и бросился под падающим снегом к двери сэндвич-бара.

— Брендан! — прокричал Пол Армс с другой стороны полицейской машины. — Остановитесь! Бога ради!

Но Брендан бежал не останавливаясь, подстегиваемый гневом и мыслью о том, что Уинтон Толк, возможно, нуждается в немедленной, неотложной помощи, чтобы выжить.

Мертвец в клетчатой охотничьей куртке лежал лицом вверх на тротуаре. Одна пуля из револьвера Армса попала ему в грудь, вторая — в горло. До Брендана доносилась вонь — последствия непроизвольного опорожнения кишечника. В снегу рядом с трупом лежал дробовик, может быть тот самый, из которого стреляли в Уинтона Толка.

— Кронин! — завопил Пол Армс. — Какого хрена? Возвращайтесь, идиот!

Пробегая мимо разбитой витрины, Брендан увидел, что внутри магазина удивительно темно. То ли пули перебили провода, то ли электричество выключили специально; свет серого дня проникал внутрь всего на несколько футов. Он не увидел там никого, но это не означало, что входить в магазин безопасно.

— Кронин! — прокричал Пол Армс.

Брендан добежал до входа, где обнаружил чернокожего парня в бушлате. Этого поразил выстрел из дробовика, который разбил и стеклянную дверь. Он лежал скрючившись среди тысячи ярких осколков.

Брендан перешагнул через тело и вошел в сэндвич-бар. На нем не было жесткого воротника-колоратки, который мог бы послужить чем-то вроде щита. Правда, эти выродки, возможно, убили бы священника с такой же легкостью, с какой убивали полицейских. В костюме с галстуком и в пальто, Брендан был уязвимым, как любой человек, но это его не волновало. Он пребывал в ярости. В ярости оттого, что Бога нет, а если есть, то ему все равно.

В задней части бара находилась стойка, за ней — гриль и другое оборудование. В зале было пять столиков и десять стульев, почти все перевернутые. На полу, залитом кровью, лежали держатели для салфеток, бутылочки с кетчупом и горчицей, несколько долларовых и пятидолларовых купюр — и Уинтон Толк.

Брендан не дал себе труда оглядеть перевернутые столики — не прячется ли за ними стрелок, — а вместо этого подошел к полицейскому и опустился на колени. В Уинтона попали дважды, и оба раза в грудь, но не из дробовика — вероятно, из револьвера второго грабителя. Страшные раны были слишком обширными, чтобы налагать жгут или оказывать другую первую помощь. Одежда на груди пропиталась кровью, изо рта тоже тянулась красная струйка. Вокруг него натекла целая лужа, — казалось, будто он плавает в крови. Он не двигался, глаза были закрыты — либо умер, либо потерял сознание.

— Уинтон? — позвал Брендан.

Тот не ответил. Его веки не дрогнули.

Переполненный той же яростью, что заставила его швырнуть священную чашу о стену во время мессы, Брендан Кронин осторожно поднес обе руки к шее Уинтона Толка, пытаясь нащупать пульсацию в сонной артерии. Он не обнаружил признаков жизни, и перед его мысленным взором возникли фотографии Рейнеллы и детишек Толка. Теперь его гнев обратился против равнодушного мироздания.

— Он не может умереть, — сердито проговорил Брендан. — Не может.

Вдруг он почувствовал нитевидный пульс, слабый, почти несуществующий, поводил руками в поисках подтверждения того, что Толк жив, и нащупал еще более слабое биение, чем первое, призрачное, но такое же прерывистое.

— Он мертв?

Брендан поднял голову и увидел человека, выходящего из-за прилавка, — латиноса в белом переднике, владельца или служащего. Из-за прилавка поднялась женщина, тоже в белом переднике.

Звук далеких сирен приближался.

Под руками Брендана пульсации в шее Уинтона Толка, казалось, стали сильнее и регулярнее, хотя это наверняка было не так. Уинтон потерял слишком много крови и не мог демонстрировать даже малейших признаков спонтанного восстановления. До прибытия медиков с жизнеобеспечивающим оборудованием жизненно важные функции неминуемо угаснут, и даже специалисты будут не в силах стабилизировать его состояние.

Сирены звучали в двух кварталах, не дальше.

Сквозь разбитое стекло проникали порывы ветра со снегом.

Работники магазина подошли поближе.

Онемевший от потрясения, разгневанный на жестокость капризной судьбы, Брендан провел пальцами по шее Уинтона в направлении ран на груди. Увидев, как кровь сочится между пальцами, он почувствовал, что ярость уступает место чувству полной беспомощности и бесполезности, и заплакал.

Уинтон Толк поперхнулся. Закашлялся. Открыл глаза. Из его груди вырывалось хрипящее дыхание, слабое и влажное. Он издал тихий стон.

Ошеломленный, Брендан снова принялся нащупывать пульс на шее Толка. Пульс был слабым, но явно не таким слабым, как прежде, и вроде бы устойчивым.

Перекрывая вой сирен, такой близкий, что сотрясался воздух, Брендан позвал:

— Уинтон? Уинтон, вы меня слышите?

Полицейский, казалось, не узнал Брендана и даже не понимал, где находится. Он снова закашлялся, поперхнувшись сильнее, чем в прошлый раз.

Брендан быстро приподнял голову Толка на несколько дюймов и повернул на бок, чтобы изо рта выходили кровь и слизь. Дыхание раненого тут же выровнялось, хотя и оставалось шумным, каждый вдох давался ему с трудом. Он все еще пребывал в критическом состоянии, отчаянно нуждался в медицинской помощи, но, по крайней мере, был жив.

Жив.

Невероятно. При такой кровопотере он все еще был жив и держался.

Снаружи смолкли три сирены, одна за другой. Брендан громко позвал Пола Армса. Воодушевленный тем, что Уинтона, может быть, еще удастся спасти, но одновременно паникуя при мысли о том, что медицинская помощь может опоздать на считаные секунды, он посмотрел на служащих магазина и прокричал:

— Бегите! Приведите их сюда. Скажите, что здесь безопасно. Врачей сюда, скорее, черт побери!

Мужчина в фартуке помедлил, потом двинулся к двери.

Уинтон Толк выплюнул окровавленную слизь и стал дышать ровно, без помех. Брендан осторожно опустил голову Уинтона на пол. Дыхание его оставалось неглубоким, затрудненным, но устойчивым.

Снаружи донеслись крики, стук автомобильных дверц, послышался приближающийся топот.

Руки Брендана были в крови Уинтона Толка, он вытер их о свое пальто и тут увидел, что кольца снова появились — впервые за две недели. На обеих ладонях. Два кольца вспухшей воспаленной плоти, приподнявшейся над поверхностью остальной кожи.

Копы и медики вбежали через входную дверь, перешагнув через мертвеца в бушлате, и Брендан быстро освободил для них место. Он отпрянул назад, стукнулся спиной о прилавок и теперь стоял в изнеможении, уставившись на свои руки.

Несколько дней после первого появления колец Брендан пользовался кортизоном, который выписал доктор Хитон в больнице Святого Иосифа, но кольца больше не появлялись, и он перестал наносить лосьон. Он почти забыл о странных отметинах: непонятная диковина, не вызывавшая особой тревоги. Теперь, посмотрев на отметины, он услышал голоса вокруг, неясные и странные:

— Господи Исусе, кровь!

— Ну, вряд ли жив. Два ранения в грудь.

— Убирайтесь к чертовой матери!

— Плазма!

— Группа крови. Нет! Постойте… сделаем это в машине.

Брендан наконец посмотрел на людей вокруг Уинтона Толка, оглядел медиков, которые колдовали над раненым, а потом положили его на носилки и понесли прочь из сэндвич-бара.

Он увидел бранящегося полицейского: тот вытаскивал мертвеца из дверей, чтобы медикам легче было вынести носилки с Толком.

Он увидел Пола Армса, идущего рядом с носилками.

Он увидел кровь, в которой только что лежал Толк, — не лужа, а целое озеро.

Он снова посмотрел на свои руки. Кольца исчезли.

4

Лас-Вегас, Невада

Техасец в желтых светоотражающих синтетических брюках не попытался бы затащить Д’жоржу Монателлу в постель, если бы знал о ее настроении: кастрировать всякого, кто попадется ей под руку.

Несмотря на то что был полдень 24 декабря, на душе у Д’жоржи было далеко не празднично. Обычно уравновешенная и добродушная, она пребывала в крайне мрачном настроении духа, расхаживая взад и вперед по казино, от бара к столам для блекджека и обратно, разнося напитки игрокам.

Во-первых, она ненавидела свою работу. Работать коктейльной официанткой — не подарок, даже если ты служишь в обычном баре или пабе, но в отельном казино площадью больше футбольного поля это просто убийственно. К концу смены ноги Д’жоржи болели, а щиколотки опухали. Да и время работы никак не оговаривалось. Как заниматься семилетней дочерью, если у тебя нерегламентированный рабочий день?

Она также ненавидела свой костюм: маленькое красное ничто, заметно обнажавшее бедра и грудь, а по размеру меньше купальника. В него был встроен эластичный корсет, чтобы уменьшить талию и подчеркнуть грудь. Если у тебя и без того осиная талия и пышная грудь, как у Д’жоржи, — такая одежда делает тебя чудовищно эротичной.

И еще она ненавидела приставания распорядителей и дежурных администраторов. Может быть, они полагали, что любая девушка, которая расхаживает в такой одежке, будет легкой добычей?

Она не сомневалась, что ее имя в какой-то мере определяло такое отношение к ней. Д’жоржа. Звучит претенциозно. Слишком претенциозно. Ее мать, вероятно, напилась и в припадке креативности придумала такое написание. На слух оно воспринималось нормально, потому что о претенциозном написании никто не знал, но на бейджике было написано «Д’жоржа», и не меньше десятка людей в день отпускали замечания на этот счет. Фривольное написание порождало мысль о том, что носительница имени тоже ведет себя фривольно. Она думала обратиться в суд, чтобы узаконить правильное написание, но это обидело бы ее мать. Впрочем, если мужчины на работе будут и дальше к ней приставать, она может поменять имя на «мать Тереза», что наверняка охладит некоторых сексуально возбужденных уродов.

Отбиваться от боссов было еще не самое худшее. Каждую неделю какой-нибудь хай-роллер — крупная шишка из Детройта, Лос-Анджелеса или Далласа, просадив кучу денег за столиком и положив глаз на Д’жоржу, просил распорядителя свести его с ней. Некоторые из официанток для коктейлей были доступны — не многие, но все же. Но когда распорядитель подходил к Д’жорже, ее ответ был всегда одинаков: «Пошел он к черту. Я официантка, а не шлюха».

Ее отказы, неизменно холодные, не останавливали их, они продолжали давить в надежде, что она уступит. В последний раз это случилось час назад. Прыщеватый, пучеглазый нефтепромышленник из Хьюстона, в фосфоресцирующих желтых брюках и синей рубашке с красным галстуком-ленточкой, которого старались всячески обласкивать, загорелся желанием и стал делать ей авансы. От него пахло буррито, которыми он объелся за ланчем.

Теперь распорядители злились на Д’жоржу за то, что она отказала такому ценному клиенту, за то, что она была «слишком чопорной».

Рейни Тарнеллу, дневному распорядителю зоны блек-джека, хватило наглости выразиться таким образом: «Детка, хватит кобениться!» — словно лечь на спину и раздвинуть ноги перед незнакомцем из Хьюстона было всего лишь проявлением дурного вкуса, вроде ношения белых туфель перед Днем памяти или после Дня труда.

Д’жоржа ненавидела свою работу, но не могла оставить ее. Ни одна другая не приносила бы ей таких доходов. Разведенная, с дочерью на руках, она не получала никаких пособий на ребенка, а чтобы не испортить свою кредитную историю, продолжала оплачивать счета, которые Алан выписал на ее имя, прежде чем уйти, — и потому цену каждого доллара ощущала ох как остро. Жалованье у нее было небольшим, но чаевые давали великолепные, особенно когда один из клиентов начинал крупно выигрывать в карты или кости.

В этот канун Рождества казино было заполнено на одну треть, и чаевые были скромными. Жизнь в Вегасе всегда замирала на День благодарения и Рождество, клиенты не возвращались до 26 декабря. Игральные автоматы приглушенно дребезжали, потрескивали, позвякивали. Многие блек-джековые крупье стояли без дела перед пустыми столами.

«Неудивительно, что у меня дурное настроение, — подумала Д’жоржа. — Натертые ноги, боль в спине, сексуально озабоченный придурок, который считает, что я должна быть так же доступна, как выпивка, ругань с Рейни Тарнеллом, — и за все это никаких чаевых».

Смена закончилась в четыре часа. Д’жоржа поспешила вниз, в раздевалку, нажала на табельные часы, сняла рабочую одежду, надела обычную и выбежала на парковку для сотрудников с такой скоростью, какой позавидовал бы олимпийский чемпион.

Непредсказуемая погода пустыни не создавала праздничного настроения. Зима в Лас-Вегасе порой бывала холодной, с ветрами, которые пробирали до костей, а порой — такой теплой, что люди ходили в шортах и легких топах. В этом году конец декабря выдался теплым.

Грязный, потрепанный «шеветт» завелся всего с третьей попытки, что должно было улучшить ее настроение. Но, услышав, как скрежещет стартер и кашляет двигатель, она вспомнила глянцевый новый «бьюик»: его забрал Алан пятнадцать месяцев назад, когда бросил ее и Марси.

Алан Райкофф. Главная причина дурного настроения Д’жоржи — не сравнить ни с работой, ни с другими вещами, раздражавшими ее. Она отказалась от его фамилии, когда брак распался, вернула девичью — Монателла, — но не могла с такой же легкостью избавиться от воспоминаний о боли, которую он причинил ей и Марси.

Она выехала с парковки на улицу за отелем и попыталась не думать об Алане — безуспешно. Урод. Он улетел на неделю в Акапулько со своей нынешней подстилкой, пустоголовой блондинкой с невероятным именем Пеппер, и даже не потрудился оставить рождественский подарок для Марси. Что отвечать семилетней девочке, когда она спрашивает, почему папочка ничего не подарил ей на Рождество и даже не навестил ее?

Хотя Алан оставил Д’жорже кучу счетов, она сначала отказалась от алиментов, возненавидев бывшего мужа к тому моменту так сильно, что не хотела от него зависеть. Но когда она все же попыталась получить от него деньги на содержание дочери, ее ждало потрясение: Алан стал утверждать, что Марси не его ребенок и никакой ответственности за нее он не несет. Черт его побери. Д’жоржа вышла за него, когда ей было девятнадцать, а ему — двадцать четыре, и ни разу ему не изменила. Алан знал о ее верности, но возможность вести беспутную жизнь (ему был важен каждый доллар — деньги уходили на одежду, скоростные машины и женщин) оказалась для него важнее, чем репутация жены и счастье дочери. Чтобы избавить малютку Марси от унижения и боли, Д’жоржа освободила Алана от ответственности прежде, чем тот успел высказать свои грязные обвинения в зале суда.

Так она покончила с ним. Но не могла выкинуть его из головы.

Проезжая мимо молла на пересечении Мэриленд-паркуэй и Дезерт-Инн-роуд, Д’жоржа подумала о том, какой она была молодой, когда связала свою жизнь с Аланом: слишком молодой для замужества и слишком наивной, чтобы видеть его насквозь. Когда ей было девятнадцать, она считала его утонченным и обаятельным. На протяжении почти года их совместная жизнь казалась ей раем, но постепенно Д’жоржа начала прозревать, увидев его в истинном свете: неглубокий, тщеславный, ленивый, поразительно неразборчивый бабник.

Позапрошлым летом, когда их отношения стали совсем хрупкими, она попыталась спасти брак, тщательно спланировав совместный отдых. Проблема, казалось ей, отчасти состояла в том, что они слишком мало времени проводили вместе. Он тоже работал в отеле — крупье, ведущий партии в баккара, — но в другом, их рабочие смены часто не совпадали, спали они в разное время. Трехнедельная вылазка на машине — втроем, вместе с Марси, — казалась ей неплохим способом поправить испортившиеся отношения.

Все обернулось печально, но предсказуемо: из задумки ничего не получилось. После возвращения в Вегас Алан стал еще более распутным, чем прежде. Казалось, он вознамерился оттрахать всех, кто носит юбку, и сошел с ума на этой почве. Путешествие словно толкнуло его за край, потому что в количестве его одноразовых связей было что-то маниакальное, некое пугающее отчаяние. Три месяца спустя, в октябре, он бросил Д’жоржу и Марси.

Если в том путешествии и случилось что-то хорошее, то это была встреча с молодой женщиной-доктором, которая ехала через всю страну из Стэнфорда в Бостон, — первый в ее жизни отпуск, как она сказала. Д’жоржа запомнила имя: Джинджер Вайс. Хотя встреча их длилась не больше часа и стала единственной, Джинджер Вайс, сама о том не догадываясь, изменила жизнь Д’жоржи. Такая молодая, стройная, красивая, женственная — Д’жоржа никак не могла поверить, что Джинджер и вправду доктор, но та оказалась необычайно уверенной в себе и компетентной. За время их короткого общения Джинджер Вайс произвела на нее такое сильное впечатление, что пример доктора впоследствии мотивировал Д’жоржу. Она всегда думала о себе как о прирожденной официантке, не способной ни на что большее, но, когда Алан ушел из ее жизни, вспомнила доктора Вайс и решила сделать в жизни больше, чем раньше считала возможным.

В течение последних шести месяцев Д’жоржа слушала курс бизнес-менеджмента в университете Лас-Вегаса, втискивая лекции в свое и без того напряженное расписание. Она предполагала разделаться со счетами, которые оставил Алан, накопить некоторую сумму и открыть собственный бизнес: небольшой магазин одежды. Она составила подробный план, пересматривала и дополняла его, пока он не стал реальным, и теперь знала, что будет его придерживаться.

Жаль, что у нее никогда не будет возможности отблагодарить Джинджер Вайс. Конечно, та не оказала ей никакой любезности; дело было вовсе не в том, что сделала доктор Вайс, а в том, что она собой представляла. Как бы то ни было, перспективы Д’жоржи в ее двадцать семь выглядели лучше, чем когда-либо прежде.

Она свернула с Дезерт-инн-роуд на Поуни-драйв — улицу с комфортабельными домами позади «Бульвар-молл», — остановилась перед домом Кары Персагьян и вышла из машины. Она еще не дошла до входной двери, как та открылась и Марси понеслась в ее объятия с радостным криком: «Мама! Мама!» Д’жоржа наконец смогла выкинуть из головы свою работу, техасца, препирательства с распорядителем и предынфарктное состояние ее «шеветта». Она присела, обняла дочку. Когда ничто не было способно ее взбодрить, она могла рассчитывать на Марси.

— Мамочка, — спросила девочка, — у тебя был хороший день?

— Да, детка, хороший. От тебя пахнет арахисовым маслом.

— Печенье! Тетя Кара испекла печенье с арахисовым маслом. У меня тоже был хороший день. Мамочка, ты знаешь, почему слоны пришли… мм… почему они проделали такой долгий путь из Африки в эту страну? — Марси хихикнула. — Потому что у нас здесь были оркестры, а слоны очень любили танцевать. — Она снова захихикала. — Ужасно глупо, правда?

Даже делая скидку на материнскую предвзятость, Д’жоржа знала: Марси — чудный ребенок. От Д’жоржи та унаследовала темно-каштановые, почти черные волосы и смугловатый цвет кожи. Ее глаза поразительно контрастировали с остальной внешностью: глаза были не карими, материнскими, а голубыми, отцовскими.

Глаза Марси широко раскрылись.

— Ой, ма, ты знаешь, какой сегодня день?

— Конечно. Почти канун Рождества.

— Еще не совсем, но скоро наступит. Когда стемнеет. Тетя Кара даст нам печенье, чтобы взять домой. Знаешь, Санта уже покинул Северный полюс и начал спускаться в дома по каминным трубам, но пока, конечно, в других частях света, там, где уже темно, а не в наши трубы. Тетя Кара говорит, я так плохо себя вела весь год, что получу в подарок только ожерелье из угля, но она просто дразнится. Правда, она дразнится, мама?

— Дразнится, — подтвердила Д’жоржа.

— А вот и нет, — сказала Кара Персагьян, вышедшая на дорожку: пожилая женщина в домашнем платье и фартуке. — Ожерелье из угольков… и, может быть, такие же угольные сережки.

Марси снова захихикала.

Кара не была тетушкой Марси, всего лишь няней, присматривавшей за ней после школы. Марси стала называть ее «тетя Кара» со второй недели знакомства, и няня была довольна своим почетным титулом, свидетельством любви. Кара принесла курточку Марси, большую книгу-раскраску с Сантой, над которой они трудились несколько дней, и блюдо с печеньем. Д’жоржа дала дочери книжку и курточку, взяла печенье со словами благодарности, сказала что-то о диетическом питании, после чего Кара попросила:

— Д’жоржа, могу я поговорить с вами минутку с глазу на глаз?

— Конечно. — Д’жоржа отправила Марси с печеньем в машину и вопросительно повернулась к Каре. — Вы… о Марси? Что она наделала?

— Ой нет, ничего. Девочка — просто ангел. Не смогла бы плохо себя вести, даже если бы захотела. Но сегодня… понимаете, она говорила о том, чего больше всего хочет на Рождество. Игровой набор «Маленькая мисс доктор»…

— Она вообще в первый раз пристает ко мне насчет игрушки. Раньше никогда не просила, — сказала Д’жоржа. — Не знаю, что на нее нашло.

— Каждый день о нем говорит. Вы ей купите?

Д’жоржа посмотрела на «шеветт», убедилась, что Марси не слышит ее, потом улыбнулась:

— Да, в мешке Санты есть такой подарок.

— Это хорошо. Вы бы разбили ей сердце, если бы не купили это. Но самое странное случилось сегодня, и я даже подумала: может, у нее серьезная болезнь?

— Серьезная болезнь? Нет. Она исключительно здоровый ребенок.

— Никогда не лежала в больнице?

— Нет. А что?

Кара нахмурилась:

— Понимаете, сегодня она стала говорить о наборе «Маленькая мисс доктор». Она хочет стать доктором, когда вырастет, потому что сможет сама себя вылечить, если заболеет. И не хочет, чтобы какой-нибудь доктор прикасался к ней еще раз, потому что настоящие доктора один раз сделали ей очень больно. Я спросила, что она имеет в виду, она немного помолчала, и я даже подумала, что она ничего не скажет. Наконец она сказала очень мрачным голосом, что какие-то доктора однажды привязали ее к больничной кровати и она не могла встать, а потом в нее натыкали кучу иголок, направили лампы в лицо и делали с ней всякие ужасные вещи. Говорит, ей сделали очень больно, и с этого дня она будет сама себя лечить.

— Да? Это все выдумки, — сказала Д’жоржа. — Не знаю, с чего она выдумала эту историю. Странно.

— Это еще не самое странное. Услышав это, я задумалась. Удивилась, что вы ничего такого мне не говорили. Ну, то есть, если она серьезно болела, я должна знать, на случай рецидива. Поэтому я спросила ее об этом — просто мимоходом, как вы уговариваете ребенка, — и вдруг бедняжка разрыдалась. Мы были на кухне, готовили печенье, и она плакала… и дрожала. Дрожала, как листик. Я пыталась ее успокоить, но она заплакала еще громче. Потом отстранилась от меня и побежала. Я нашла ее в гостиной, в углу, за зеленым креслом, — она скорчилась, будто пряталась от кого-то.

— Господи боже… — сказала Д’жоржа.

— Минут пять ушло на то, чтобы ее успокоить, — продолжила Кара. — И еще десять, чтобы выманить из ее укрытия за креслом. Она заставила меня пообещать, что, если эти доктора придут когда-нибудь еще раз, я позволю ей спрятаться за креслом и не скажу, где она. Честное слово, Д’жоржа, она говорила это вполне сознательно.

По пути домой Д’жоржа обратилась к дочери:

— Ты рассказывала Каре какую-то историю…

— Какую историю? — спросила Марси, глядя прямо перед собой и почти ничего не видя из-за приборной панели.

— Про докторов.

— Ой!

— Как тебя привязали к кровати. Зачем ты это выдумала?

— Это правда, — сказала Марси.

— Нет.

— Правда, — проговорила девочка почти шепотом.

— Единственная больница, в которой ты лежала, — та, где ты родилась. Но ничего этого ты помнить не можешь. — Д’жоржа вздохнула. — Несколько месяцев назад мы разговаривали о вранье. Что случилось с утенком Дэнни, когда он стал врать?

— Фея Правда не пустила его на вечеринку к сурку.

— Верно.

— Врать плохо, — тихо сказала Марси. — Врунов никто не любит, особенно сурки и белки.

Обезоруженная, Д’жоржа едва сдержала смех и кое-как продолжила строгим голосом:

— Никто не любит врунов.

Машина остановилась на красный свет светофора. Марси смотрела перед собой, чтобы не встретиться взглядом с Д’жоржей.

— А особенно плохо врать мамочке или папочке, — сказала девочка.

— И всем, кто тебя любит. А сочинять истории, чтобы пугать Кару, — то же самое, что врать.

— Я не хотела ее пугать, — сказала Марси.

— Значит, ты хотела заручиться ее сочувствием. Ты никогда не лежала в больнице.

— Лежала.

— Неужели? — Марси яростно закивала. — Когда?

— Не помню когда.

— Не помнишь когда?

— Почти не помню.

— «Почти не помню» — плохой ответ. Где была эта больница?

— Я не уверена. Иногда… я помню лучше, чем в другое время. Иногда почти ничего не помню, а иногда помню все-все, и тогда… мне страшно.

— И сейчас ты помнишь не очень хорошо, да?

— Да. Но сегодня помнила очень хорошо… и мне было страшно.

Включился зеленый. Д’жоржа ехала молча, размышляя о том, как ей теперь вести себя. Она понятия не имела, как к этому относиться. Глупо верить, что ты понимаешь своего ребенка. Марси всегда удивляла Д’жоржу своей непредсказуемостью, своими поступками, заявлениями, грандиозными идеями, размышлениями и вопросами, которые, казалось, исходили не от нее, а тщательно выбирались из какой-то тайной книги — пособия по пугающему поведению, известному всем детям и незнакомому взрослым. Совершенно секретное сочинение — возможно, озаглавленное «Как напугать маму и папу».

Марси сказала — так, словно только что заглянула в эту книгу:

— Почему все дети Санта-Клауса изуродованы?

— Что?

— Понимаешь, у Санты и миссис Клаус была целая куча детей, и все эльфы.

— Эльфы — не дети. Они работают на Санту.

— Как же они покупают еду?

— Им ничего не нужно покупать. Санта дает им все, что нужно. — Наверняка это Рождество было последним, когда Марси верила в Санту: почти все ее одноклассники уже начали сомневаться. Недавно она уже задавала зондирующие вопросы. Д’жорже будет жаль, когда дочка расстанется с этой сказкой. — Эльфы — часть семьи, детка, и работают на него только из любви к делу.

— Ты хочешь сказать, что эльфы — приемные? Значит, у Санты нет своих детей? Как печально.

— Ничего не печально. У него есть дети, которых он любит.

«Боже мой, как я люблю мою деточку, — подумала Д’жоржа. — Спасибо тебе, Господи. Спасибо за этого ребенка, пусть мне и пришлось связаться с Аланом Райкоффом, чтобы она родилась. У темных облаков — серебряная подкладка».

Она свернула на двухполосную дорогу, обогнула апартаменты «Лос уэвос» и припарковала «шеветт» на четвертом парковочном месте, под навесом. Прожив здесь пять лет, она так и не смогла понять, зачем понадобилось давать жилому комплексу такое название — «Лос уэвос»[20].

Как только машина остановилась, Марси выскочила из нее с постером из книги-раскраски в одной руке и тарелкой с печеньем — в другой и побежала по дорожке к входу. Девочка ловко и заблаговременно сменила тему, чтобы закончить разговор как раз перед домом.

Д’жоржа не знала, стоит ли возвращаться ко всему этому. Был канун Рождества, и она не хотела портить дочери праздник. Марси была хорошей девочкой, лучше многих, а эта история про докторов, которые сделали ей больно… ну так кто из детей не склонен к выдумке? А с Марси это случалось крайне редко. Д’жоржа дала ей понять, что лгать нехорошо, и Марси поняла (пусть и не оставила своих фантазий на тему медицины), и эта внезапная смена темы, вероятно, была признанием в плохом поведении. Бог с ней, с этой выдумкой. Нет никакого смысла заострять на ней внимание, особенно если рискуешь при этом испортить Рождество.

Д’жоржа не сомневалась: больше о врачах-мучителях она не услышит.

5

Лагуна-Бич, Калифорния

За этот день Доминик Корвейсис прочел напечатанное на машинке послание без подписи, наверное, раз сто: «Лунатику стоило бы поискать источник его проблем в прошлом. Вот где скрыта тайна».

Кроме отсутствия подписи и обратного адреса, у письма были и другие особенности: почтовая марка на простом белом конверте была проштампована дважды и сильно размазана, и Доминик не мог определить, откуда его отправили: из Лагуна-Бич или из другого города. Он расплатился за завтрак, покинул «Коттедж», сел в машину. Экземпляр «Сумерек в Вавилоне», забытый, лежал на сиденье рядом с ним, а он все перечитывал послание, расстроившись настолько, что в конце концов вытащил две таблетки валиума из кармана пиджака и чуть не принял одну без воды. Но, поднеся таблетку к губам, он задумался. Чтобы разобраться во всех смыслах записки, ему понадобится ясный ум. Впервые за несколько недель он отказал себе в химическом спасении от тревог и положил таблетку обратно в карман.

Он поехал в Саут-Коуст-плаза, громадный молл в Коста-Меса, чтобы успеть купить рождественские подарки. В каждом магазине, дожидаясь, когда его подарок завернут, он доставал таинственное послание из кармана и перечитывал его снова и снова.

Некоторое время Доминик думал, не Паркер ли это: вдруг художник хочет встряхнуть его, заинтриговать, вырвать из наркотического тумана? Возможно, Паркер был способен на такую, в высшей степени театральную, любительскую психотерапию. Но потом Доминик отверг эту мысль. Макиавеллиевские приемы были вовсе не свойственны художнику, напротив, он был даже слишком прямолинеен.

Записку писал не Паркер, но у него наверняка появятся интересные идеи насчет ее авторства. Возможно, вместе они поймут, как это письмо меняет ситуацию, как им следует действовать с этого момента.

Позднее, когда он вернулся в Лагуну и находился в квартале от дома Паркера, его вдруг потрясла мысль, которая раньше не приходила в голову, причем необыкновенно удручающая. Совершенно выбитый из колеи, он подъехал к тротуару, остановил машину, вытащил записку, перечитал ее еще раз, пощупал бумагу. Где-то внутри пробежал холодок. Он посмотрел на отражение собственных глаз в зеркале заднего вида, и ему не понравилось то, что он увидел.

Не мог ли он сам написать ее?

Он мог набрать ее на машинке в своем сомнамбулическом сне. Но это же немыслимо: выходит, он оделся, подошел к почтовому ящику, положил в него записку, не просыпаясь, вернулся домой, переоделся в пижаму. Невозможно. Так ли? Если он сделал это, его душевная неуравновешенность сильнее, чем он полагает.

Ладони вспотели. Доминик вытер их о брюки.

Только три человека на всем свете знали о его сомнамбулизме: он, Паркер Фейн и доктор Коблец. Паркера он уже вычеркнул. Доктор Коблец определенно не мог быть автором послания. И тогда если не сам Доминик, то кто?

Отъехав от тротуара, он не свернул к дому Паркера, а направился домой.

Десять минут спустя, у себя в кабинете, он вытащил из кармана помятую записку, набрал два этих предложения. На темном экране Displaywriter засветились яркие зеленые буквы. Потом он включил принтер, послал документ на печать и стал смотреть, как принтер выстукивает пятнадцать слов.

Displaywriter поставлялся с двумя литерными колесами — две разновидности шрифтов. Доминик купил еще два, чтобы расширить выбор. Сегодня понадобились все четыре. Он распечатал четыре экземпляра записки, пометил каждый карандашом, указал названия шрифтов: Prestige Elite, Artisan 10, Courier 10, Letter Gothic.

Он разгладил исходную записку, положил все экземпляры рядом в надежде, что ни один шрифт не совпадет с тем, что в письме, а значит, он не отправлял себе послания. Но похоже, Courier 10 употреблялся и там и там.

Это, конечно, не могло служить окончательным доказательством. В офисах и домах по всей стране найдутся миллионы литерных колес и литер со шрифтом Courier 10.

Он сравнил бумагу. Стандартный вариант — восемь с половиной на одиннадцать дюймов, вес — двадцать фунтов в пятистах листах. Такая бумага продавалась под десятком фирменных названий во всех пятидесяти штатах, в тысячах магазинов. Качество было невысоким, волокна нигде не просматривались. Доминик посмотрел листы на свет — ни печати производителя, ни водяных знаков с названием бренда. Итак, оригинальная записка могла быть напечатана на бумаге из его пачки, доказательств обратного не имелось.

«Паркер, доктор Коблец и я. Кто еще мог знать? Кто еще мог знать?»

И что пытался донести до него автор записки? Какая тайна скрывалась в прошлом? Подавленная травма, забытое событие — куда уходили корни его сомнамбулизма?

Он сидел за столом, глядя в ночь за большим окном, пытаясь вслепую прийти к пониманию, и в нем росло напряжение.

Он опять ощутил потребность в валиуме, почти жажду, но не поддался.

Записка разбудила его любопытство, задействовала логику, разум. Он мог сосредоточиться на поиске решения, сконцентрироваться, размышлять с прежней проницательностью и потому нашел в себе силу воли, чтобы отказаться от помощи транквилизатора.

В первый раз за много недель он почувствовал что-то вроде гордости за себя. Несмотря на былую беспомощность, понял, что пока еще способен управлять течением собственной жизни. Ему только требовалось нечто вроде этой записки, нечто материальное, на чем он мог бы сосредоточиться.

Он бродил по дому с запиской и думал. Наконец он оказался перед большим окном, из которого мог видеть свой почтовый ящик — кирпичный столбик с вмонтированным в него металлическим ящиком — в синеватом свете ртутной лампы уличного фонаря.

Поскольку в городе он арендовал абонентский ящик, сюда приходили лишь конверты с пометкой «Доставить по месту проживания». Попадали в ящик и редкие открытки или письма от друзей, которые знали оба адреса, но забывали, что корреспонденцию следует отправлять на первый. Стоя у окна и глядя на ящик у тротуара, Доминик понял, что сегодня не забирал почту.

Он вышел из дому, прошел по дорожке, открыл ящик ключом. Вечер стоял тихий, если не считать ветерка, шуршащего в деревьях. Ветер приносил запах моря, воздух был прохладным. Ртутная лампа светила достаточно ярко, и Доминик хорошо видел всё: шесть рекламных листовок и каталогов, две рождественские открытки… и простой белый офисный конверт без обратного адреса.

Возбужденный, испуганный, он поспешил в дом, в свой кабинет, разорвал на ходу белый конверт, извлек из него единственный лист бумаги. За столом он развернул послание.

«Луна».

Ни одно другое слово не могло потрясти его так, как это.

Он будто провалился в нору Белого Кролика и теперь летел в фантастическое царство, где не действовали логика и разум.

Луна. Это было невозможно. Никто не знал, что он пробуждался от дурных снов с этим словом на губах, повторял его в панике. «Луна, луна…» Никто не знал, что именно это слово набирал он на Displaywriter. Доминик не говорил об этом ни Паркеру, ни Коблецу — все прекратилось, когда лекарства вроде бы начали действовать, и он не хотел выглядеть человеком, зацикленным на прошлых неприятностях. К тому же, хотя это слово наполняло его страхом, он не понимал его смысла. Он не понимал, почему у него идут мурашки по коже, и инстинктивно сознавал, что глупо рассказывать о таком повороте другим, пока он сам не разберется с этим. И еще он боялся, как бы Коблец не пришел к выводу, что лекарства не помогают, и не прервал курс, сделав выбор в пользу психотерапии. А Доминику требовались именно лекарства.

«Луна».

Никто не знал, черт побери. Никто, кроме… самого Доминика.

В свете уличного фонаря он не проверил почтовую марку. Теперь он увидел, что место отправления этого письма — в отличие от утреннего — не было тайной. На штемпеле ясно читалось: «Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, 18 декабря». Среда прошлой недели.

Он чуть ли не рассмеялся во весь голос: нет, он не сошел с ума. Он не отправлял сам себе эти загадочные записки, потому что на прошлой неделе находился в Лагуне. Три тысячи миль отделяли его от почтового ящика, в который бросили это и, несомненно, первое странное послание.

Но кто послал эти записки и почему? Кто в Нью-Йорке мог знать о его сомнамбулизме… или о том, что он столько раз набрал слово «луна» на своей машинке? Тысячи вопросов теснились в голове Доминика Корвейсиса, и ни на один не было ответа. Хуже того, пока он даже не знал, как начать поиски этих ответов. Ситуация была настолько необычной, что логика никуда не вела.

В течение двух месяцев он думал, что его лунатизм — самая странная и пугающая вещь, которая когда-либо случалась или случится с ним. Но причина его лунатизма, какой бы она ни была, могла оказаться еще более странной и пугающей, чем хождения во сне.

Он вспомнил первое послание самому себе, которое оставил на машинке: «Мне страшно». От чего он прятался в шкафу? От чего надеялся защитить свой дом, когда во сне собрался заколачивать окна?

Доминик понимал теперь, что его сомнамбулизм вызван не стрессом. Он страдал паническими атаками не потому, что опасался успеха или неудачи своего первого романа. Ничего простого и банального. Что-то другое. Что-то необычное и ужасное.

Что такого знал он во сне, чего не знал во время бодрствования?

6

Округ Нью-Хейвен, Коннектикут

Перед полуночью небо прояснилось, но луна еще не взошла. Звезды почти не проливали свет на холодную землю.

Джек Твист сидел в снегу на верхушке невысокого холма, спиной к здоровенному камню на краю сосновой рощи, и ждал проезда бронированного фургона «гардмастер». Прошло всего три недели после того дня, когда лично он стал богаче на миллион долларов, ограбив склад мафии, а Джек уже планировал новое дело. На нем были сапоги, перчатки, белый лыжный костюм, на голове — капюшон, плотно завязанный под подбородком. Юго-западнее, в трех сотнях ярдов за его спиной, за рощицей, темноту рассеивало уличное освещение жилого квартала, но здесь Джек ждал в полной темноте, и его дыхание клубилось в воздухе.

В северо-восточном направлении на две мили тянулись окутанные тьмой поля, голые, если не считать нескольких редких деревьев и кустарников. Далеко за этой пустотой стояли заводы по производству электроники, за ними — торговые центры, затем жилые кварталы, но Джек ничего не видел со своего места, хотя об их существовании свидетельствовало сияние на горизонте.

У дальнего края полей, над низким гребнем, появился свет фар. Джек поднес бинокль ночного видения к глазам и навел на резкость, чтобы увидеть машину, ехавшую среди полей в его сторону по двухполосной дороге окружного значения. Левый глаз Джека слегка косил, но в целом зрение у него было превосходным, и с помощью бинокля ночного видения он удостоверился, что это не «гардмастер», — значит, неинтересно. Он опустил бинокль.

Сидя в одиночестве на заснеженном холме, он предался воспоминаниям: иное время, место потеплее, влажная ночь в Центральной Америке, в джунглях, он с помощью такого же бинокля изучает ночной ландшафт. Потом взволнованно вглядывается в даль — не окружают ли его и его товарищей солдаты противника…

Его взвод — двадцать превосходно подготовленных рейнджеров под командой лейтенанта Рейфа Эйкхорна, заместителем которого был Джек, — незаконно пересек границу и скрытно проник на территорию противника, на пятнадцать миль вглубь. Присутствие рейнджеров могло быть истолковано как военная операция, поэтому на них была камуфляжная форма без всяких знаков различия и войсковой принадлежности — и, конечно, никаких документов.

Их целью был небольшой лагерь «перековки», цинично названный институтом братства, где в плену Народной армии находились около тысячи индейцев племени мискито. Двумя неделями ранее католические священники вывели через джунгли из страны полторы тысячи индейцев, которых тоже собирались заключить в лагерь. Священники рассказали, что индейцев в институте должны были уничтожить и похоронить в общей могиле.

Мискито — племя гордое, с богатой культурой, от которой его представители не желали отрекаться ради враждебной к этническим меньшинствам коллективистской философии новых лидеров страны. Верность индейцев своим традициям обрекала их на уничтожение: ради укрепления своей власти правящая верхушка без колебания поставила бы всех к стенке.

Тем не менее двадцать рейнджеров в штатском не отправились бы на такое опасное дело только ради мискито. Диктаторские режимы как левого, так и правого толка ежедневно убивали своих граждан во всех уголках земли, и Соединенные Штаты не предотвращали, да были и не в силах предотвратить санкционированные государством убийства. Но, кроме индейцев, в институте было еще одиннадцать человек, ради которых стоило рисковать.

Эти одиннадцать, в прошлом революционеры, вели справедливую войну против ныне свергнутого правого диктатора, и они отказались молчать, когда левый тоталитарный режим предал их революцию. Наверняка они владели очень ценной информацией. И это было важнее жизни других индейцев, — по крайней мере, в Вашингтоне считали так.

Взвод Джека добрался до Института братства, располагавшегося в сельской местности на границе джунглей. Если забыть о названии, институт был обычным концлагерем — площадка, огороженная колючей проволокой, вышки охраны. За огороженным периметром стояло два здания: двухэтажное бетонное сооружение, откуда местные власти управляли районом, и ветхая деревянная казарма, где размещалось шестьдесят солдат.

Вскоре после полуночи взвод рейнджеров тихо занял намеченные позиции и нанес минометный удар по казарме и бетонному зданию. За этой атакой последовала короткая рукопашная схватка. Через полчаса после того, как прозвучал последний выстрел, индейцы и другие пленные — Джек в жизни не видел такой радости на лицах людей — построились в колонну и двинулись к границе, что была в пятнадцати милях от лагеря.

Двое рейнджеров погибли, троих ранили.

Рейф Эйкхорн, командир взвода, вел колонну и отвечал за безопасность по флангам, а Джек должен был идти сзади с тремя рейнджерами, обеспечивая порядок при выходе из лагеря последних пленников. Ему также поручили собирать информацию о допросах, пытках, убийствах индейцев и местных крестьян. К тому времени, когда он и трое его людей покинули Институт братства, они были в двух милях от колонны мискито.

Хотя Джек и его люди шли быстрым шагом, они так и не догнали свой взвод. Светало, до границы с Гондурасом оставалось несколько миль, когда вертолеты вражеской армии, словно большие черные осы, зависли над деревьями и из них десантировались солдаты. Те бойцы, что ушли вместе с индейцами, выбрались на свободу, а Джека с товарищами схватили и доставили в лагерь, похожий на Институт братства. Это место было еще хуже концлагеря и официально нигде не значилось. Правящая клика не признавала существования этой адовой дыры в новом рабочем раю, как и того, что в ее стенах заключенные подвергались чудовищным пыткам. В истинно оруэлловских традициях у четырехэтажного комплекса с камерами и пыточными помещениями не было названия, а потому его как бы не существовало.

Внутри этих безымянных стен, в камерах без номеров, Джека Твиста и трех других рейнджеров подвергали психологическим и физическим пыткам, беспощадным унижениям, мучили голодом, постоянно угрожали смертью. Один из них умер. Другой сошел с ума. Только Джек и его близкий друг Оскар Уэстон старались сохранить жизнь и рассудок на протяжении всех одиннадцати с половиной месяцев заточения…

И вот теперь, восемь лет спустя, Джек сидел в Коннектикуте, на вершине горки, спиной к камню, в ожидании «гардмастера», слушая звуки и вдыхая запахи, не имевшие отношения к этому ветреному зимнему вечеру. Он слышал стук сапог в бетонных коридорах. Обонял вонь переполненного помойного ведра — других унитазов в камерах не было. Слышал жалобный крик очередного бедолаги, которого тащили из камеры на новую встречу с палачами.

Джек глубоко вдыхал прохладный коннектикутский воздух. Его редко беспокоили дурные воспоминания о том времени и безымянном месте. Чаще его преследовало то, что случилось с ним после побега, то, что случилось с его Дженни, пока он отсутствовал. Против общества его настроили не столько страдания, перенесенные в Центральной Америке, сколько события, последовавшие за этим.

Он увидел свет фар еще одной машины и поднял бинокль ночного видения к глазам. На сей раз это был бронированный «гардмастер».

Он посмотрел на часы: 9:38. Всё по расписанию, как и в предыдущие дни недели. Несмотря на завтрашние праздники, фургон шел привычным маршрутом. Система безопасности «гардмастера» была предельно надежной.

На земле рядом с Джеком лежал кейс. Джек поднял крышку. Цифровой сканер с голубыми символами был настроен на частоту открытой радиосвязи «гардмастера» с диспетчером компании. Даже с таким современным оборудованием Джеку потребовалось три ночи, чтобы вычислить частоту радиосвязи фургона. Он увеличил силу звука на своем приемнике. Раздался треск, шипение помех. Наконец он был вознагражден — в эфире происходил радиообмен между водителем и диспетчером.

— Три-ноль-один, — сказал диспетчер.

— Олень, — ответил водитель.

— Рудольф, — сказал диспетчер.

— Крыша, — ответил водитель.

И снова фоновый шум помех — треск и шипение.

Диспетчер начал обмен, назвав номер машины. Остальное было паролями и отзывами этого дня, подтверждавшими, что триста первый идет по расписанию и с ним все в порядке.

Джек выключил приемник. Подсветка погасла.

Бронированный транспорт проехал менее чем в двух сотнях футов от его позиции на холме, и Джек повернулся, чтобы посмотреть на его уменьшающиеся габаритные огни.

Он удостоверился, что «гардмастер» ходит по расписанию, и больше не собирался возвращаться в эти поля до операции, намеченной на субботу, 11 января. Ему предстояло потратить немало времени на планирование.

Обычно планирование доставляло ему почти столько же удовольствия и удовлетворения, сколько совершение преступления. Но, покинув холм и направившись на юго-запад, где на тихой улочке он оставил свою машину, Джек не чувствовал ни восторга, ни подъема. Он терял способность получать удовольствие хотя бы от предвкушения.

Он менялся, неизвестно почему.

Приближаясь к первым домам, возвышавшимся к юго-западу от холма, он почувствовал, что вечер стал светлее, и оглянулся. Полная луна поднялась над горизонтом, такая огромная, что казалось, она вот-вот ударится о землю; иллюзия громадности создавалась необычной перспективой, возникавшей в начале восхождения земного спутника. Джек резко остановился и замер, закинув назад голову и глядя на светящуюся лунную поверхность. Его пронзил внутренний холодок, никак не связанный с зимой.

— Луна, — тихо сказал он.

От звука собственного голоса, произнесшего это слово, Джека пробрала сильная дрожь. Необъяснимый страх забурлил в нем. Его охватило иррациональное желание — бежать прочь, спрятаться от луны, словно сияние было разъедающим и грозило, как кислота, растворить его, пока он купается в этом свете.

Порыв прошел через минуту. Он не мог понять, почему луна вдруг вызвала у него такой ужас. Все та же древняя и знакомая луна, воспетая в любовных песнях и романтических стихах. Странно.

Он продолжил свой путь. Нависающий над ним лунный лик все еще вызывал у него беспокойство, и Джек несколько раз испуганно оглядывался.

Но вот он сел в машину, доехал до Нью-Хейвена, свернул на девяносто пятую автомагистраль, и странное происшествие отступило на задний план. Он опять погрузился в мысли о Дженни, своей впавшей в кому жене, чье состояние в канун Рождества волновало его больше обычного.

Позднее, у себя в квартире, стоя у большого окна с бутылкой «Бекса» в руке и глядя на огромный город, он исполнился убеждения, что от 261-й улицы до Парк-роу, от Бенсонхерста до Литтл-Неканет нет никого, кто в сочельник был так же одинок, как он.

7

Рождество

Округ Элко, Невада

Сэнди Сарвер проснулась вскоре после того, как в высокогорные долины пришел рассвет. Раннее солнце слабо мерцало в стеклах окон ее спальни внутри дома на колесах. Мир погрузился в такую тишину, что время словно остановилось.

Она могла повернуться на другой бок и уснуть, если бы хотела, — у нее оставалось восемь дней отпуска. Эрни и Фей Блок закрыли мотель «Транквилити» и отправились к внукам в Милуоки. Находившееся по соседству гриль-кафе «Транквилити», где Сэнди заправляла со своим мужем Недом, тоже закрылось на праздники.

Но Сэнди знала, что ничего не выйдет: сна не было ни в одном глазу, и к тому же ее одолевало желание. Она потянулась под одеялом, как кошка. Ей хотелось разбудить Неда, осыпать его поцелуями и прижать к себе.

Нед, чьи очертания еле вырисовывались в темной спальне, глубоко дышал — спал как убитый. Да, Сэнди очень его хотела, но не стала будить мужа. Днем будет масса времени, чтобы заняться любовью.

Она тихонько выскользнула из кровати, прошла в ванную, приняла душ. Прогнала желание с помощью холодной воды.

Много лет секс ее не интересовал, она была фригидна. Еще не так давно вид собственного обнаженного тела смущал ее, вызывал стыдливость. Хотя она и не знала причин недавнего пробуждения своей чувственности, в ней явно что-то изменилось. Началось это позапрошлым летом, когда секс вдруг внезапно стал… привлекательным. Теперь это казалось глупым. Конечно, секс — это привлекательно. Но до того лета он всегда был для нее рутинной обязанностью, которую приходилось терпеть. Запоздалый расцвет ее чувств стал приятным сюрпризом и необъяснимой тайной.

Голая, она вернулась в сумеречную спальню. Достала из шкафа свитер и джинсы, оделась.

Стоя в маленькой кухне, Сэнди наливала апельсиновый сок, но вдруг ее обуяло желание прокатиться. Она оставила Неду записку, надела куртку с овчинной подкладкой и села за руль «форда»-пикапа.

Секс и езда стали двумя новыми страстями в ее жизни, и вторая была не менее важна, чем первая. Вот еще одна забавная вещь: до позапрошлого лета Сэнди терпеть не могла ездить в пикапе, а потому редко садилась за руль: на работу и назад, и все. Она не только ненавидела поездки по шоссе, но и боялась их, как другие боятся летать. Но теперь, если не считать секса, она больше всего любила сесть за руль и поехать куда-нибудь по собственному капризу, все равно куда, только чтобы жать на газ.

Она всегда понимала, почему секс ей неприятен, — тут никаких загадок не было. Во фригидности Сэнди был виновен ее отец Хортон Пурни. Она не знала своей матери, умершей во время родов, но отца знала слишком хорошо. Они жили вдвоем в ветхом доме на окраине Барстоу, близ безлюдной калифорнийской пустыни, и самые первые воспоминания Сэнди были связаны с сексуальным насилием. Хортон Пурни был угрюмым, задумчивым и опасным человеком с частыми переменами в настроении. Пока в четырнадцать лет Сэнди не убежала из дома, отец использовал ее как эротическую игрушку.

Лишь недавно она поняла: отец делал с ней еще кое-что, приведшее к ее отвращению к поездкам по шоссе. У Хортона Пурни была мастерская по ремонту мотоциклов — выжженный солнцем некрашеный сарай с просевшей крышей на том же участке, что и дом, — но больших денег Хортон никогда не зарабатывал. А потому дважды в год он сажал Сэнди в машину и ехал два с половиной часа по пустыне до Лас-Вегаса, где у него был знакомый — предприимчивый сутенер Самсон Черрик. У Черрика имелся список извращенцев с особым интересом к детям, и он всегда был счастлив видеть Сэнди. После нескольких недель в Вегасе отец укладывал пожитки в машину и ехал назад в Барстоу, а его карманы были набиты деньгами. Для Сэнди каждая долгая поездка в Вегас становилась сплошным кошмаром, так как она знала, что́ ее ждет в конце пути. Путешествие назад в Барстоу было еще хуже — она не бежала из Вегаса, а возвращалась к мрачной жизни в разваливающемся доме и к темной, требующей мгновенного удовлетворения, ненасытной похоти Хортона Пурни. Туда ли, обратно ли — дорога неизменно вела в ад, и она возненавидела грохот автомобильного двигателя, гудение покрышек на асфальте и бесконечное шоссе впереди.

Поэтому удовольствие, которое она получала теперь от езды и секса, казалось чудом. Она не знала, где нашла в себе силы и волю, чтобы преодолеть свое ужасное прошлое. Но после предпоследнего лета она просто… изменилась и продолжала меняться. И боже, какое это было счастье — чувствовать, как цепи ненависти к себе и узы страха разрываются, впервые в жизни испытать уважение к себе, ощутить свободу!

И вот она села в пикап и завела мотор. Их дом на колесах стоял на голой площадке в пол-акра, на южной окраине крохотной, почти несуществующей деревушки Беовейв, близ двухполосного двадцать первого шоссе. Когда Сэнди отъехала от дома, на тысячи миль во всех направлениях не было видно ничего, кроме пустынных долин, холмов, переходящих один в другой, одиночных гор, выходов пород, травы, кустарника и высохших русел. Пронзительно-голубое утреннее небо было безмерным, и Сэнди, набирая скорость, почувствовала, что вот-вот — и она взлетит.

Если она направится на север по двадцать первому шоссе, то проедет через Беовейв и вскоре окажется на восьмидесятой федеральной автомагистрали, которая вела в Элко, если ехать на восток, или в Бэттл-Маунтин, если ехать на запад. Сэнди решила направиться на юг, где ее ждал прекрасный пустынный ландшафт. Она умело и легко вела полноприводный пикап по неровной дороге округа со скоростью семьдесят миль в час.

Через пятнадцать минут двадцать первое шоссе перешло в гравийную дорогу: еще двадцать три мили на юг по необитаемой, пустынной земле. Сэнди свернула к востоку, на однополосную грунтовку, пролегавшую среди дикой травы и кустарника.

В это рождественское утро на земле лежал тонкий слой снега. Горы вдали сияли белизной, но здесь выпадало от силы пятнадцать дюймов годовых осадков, из которых лишь малая часть приходилась на снег. В одном месте Сэнди увидела снежный покров толщиной в один дюйм, в другом — невысокий холм, рядом с которым намело небольшой сугроб, в третьем — сверкающий куст, на котором снег превратился в ледяное кружево. Но бо́льшая часть поверхности оставалась голой, сухой и коричневой.

Сэнди быстро ехала по грунтовке, оставляя за собой облако пыли, свернула на бездорожье, поехала на север, потом на запад и наконец добралась до знакомого места, хотя, выезжая из дому, вовсе о нем не думала. По причинам, непонятным ей самой, подсознание часто выводило ее к этому месту во время поездок в одиночестве, чаще всего окольными путями, поэтому приезд сюда обычно становился для нее неожиданностью. Она остановилась, поставила машину на ручник и, не выключая двигателя, некоторое время смотрела сквозь пыльное стекло.

Она приехала сюда, потому что чувствовала себя здесь лучше, чем в других местах, хотя и не знала, отчего это так. Склоны, острия и зубья скал, трава и кустарник складывались в приятную для глаза картину, хотя это место было ничуть не приятнее тысячи других вокруг него и ничем не отличалось от них. И все же тут Сэнди ощущала возвышенное спокойствие, которого не находила больше нигде.

Она выключила мотор, вышла из машины и принялась ходить туда-сюда, засунув руки в карманы куртки на овчинной подкладке, не чувствуя обжигающе холодного воздуха. Поездка по бездорожью вернула ее к цивилизации: восьмидесятая автомагистраль лежала всего в двух сотнях ярдов к северу. Время от времени, когда по ней проезжал грузовик, доносился далекий драконий рев, но движение в праздники было небольшим. К северо-западу от шоссе на возвышенности стояли мотель и гриль-кафе «Транквилити», но Сэнди только один раз посмотрела туда. Ее больше интересовала земля перед ней, обладавшая таинственным и мощным притяжением и, казалось, излучавшая покой, как камень по вечерам излучает накопленное за день солнечное тепло.

Сэнди не пыталась анализировать свою тягу к этому клочку земли. В контурах земли, во взаимном пересечении линий, в формах и тенях явно была тонкая, не поддающаяся определению гармония. Любая попытка расшифровать это притяжение выглядела бы так же глупо, как попытка проанализировать красоту захода солнца или радость от любимого цветка.

В это рождественское утро Сэнди еще не знала, что Эрни Блока, словно одержимого, тоже привлекло это место — 10 декабря, когда он возвращался домой из транспортной конторы в Элко. Она не знала, что этот клочок земли вызвал у Эрни будоражащее чувство близкого просветления и немалый страх — эмоции, совсем не похожие на те, что пробуждались в ней. Прошли недели, прежде чем она узнала, что место ее отдохновения с не меньшей силой притягивает и других — как ее друзей, так и незнакомых ей людей.

Чикаго, Иллинойс

Для отца Стефана Вайкезика — коренастого неугомонного поляка, настоятеля церкви святой Бернадетты, спасателя смятенных священников — это рождественское утро оказалось самым хлопотливым из всех, что он помнил. А Рождество, по мере того как день переходил в вечер, быстро становилось самым знаменательным в его жизни.

Он отслужил вторую мессу, целый час поздравлял прихожан, которые заходили к нему домой с корзинками фруктов, коробками домашнего печенья и другими дарами, потом поехал в университетскую больницу — навестить Уинтона Толка, полицейского, которого за день до того ранили в сэндвич-баре на окраине города. После срочной операции Толк провел сутки в отделении интенсивной терапии. Рождественским утром его перевели в палату, примыкающую к палате интенсивной терапии: хотя угроза его жизни миновала, он нуждался в постоянном мониторинге. Когда появился отец Вайкезик, рядом с его кроватью сидела жена Рейнелла Толк — привлекательная женщина с кожей шоколадного цвета и коротко стриженными волосами.

— Миссис Толк? Меня зовут Стефан Вайкезик.

— Но…

Он улыбнулся:

— Не беспокойтесь, я никого не намерен соборовать.

— Это хорошо, — сказал Уинтон, — потому что помирать я точно не собираюсь.

Раненый полицейский был в полном сознании, неплохо соображал и явно не страдал от боли. Его кровать подняли, чтобы больной мог сесть в ней. Хотя широкая грудь Толка была перебинтована, на шее висел прибор сердечной телеметрии, а в медиальную вену левой руки из капельницы поступала глюкоза с антибиотиками, выглядел он, с учетом своего недавнего приключения, очень неплохо.

Отец Вайкезик стоял в изножье кровати; о его волнении говорило только то, что он непрерывно крутил в сильных руках свою шляпу. Поймав себя на этом, он быстро положил шляпу на стул.

— Мистер Толк, — сказал он, — если вы в состоянии ответить, позвольте мне задать вам несколько вопросов о том, что случилось вчера.

Любопытство Стефана озадачило как Толка, так и его жену.

Священник объяснил свой интерес — впрочем, только частично.

— Тот человек, который ездил с вами по району всю неделю, Брендан Кронин, он работал на меня, — сказал он, сохраняя легенду о Брендане-мирянине, нанятом церковью.

— Я бы хотела встретиться с ним, — ответила Рейнелла, и ее лицо прояснилось.

— Он меня спас, — сказал Толк. — Повел себя безумно смело, чего не должен был делать ни за что в жизни. но я рад, что он решился.

— Мистер Кронин вошел в этот сэндвич-бар, — пояснила Рейнелла, — не зная, остались там еще налетчики или нет. Он мог получить пулю.

— Полицейские инструкции категорически это запрещают: нельзя входить в зону риска, — сказал Уинтон. — Будь я там, снаружи, я бы действовал точно по инструкции. Не могу аплодировать поступку Брендана, но я обязан ему жизнью.

— Удивительно, — подключился отец Вайкезик, словно в первый раз слышал о храбрости Брендана. Что уж там — вчера он имел долгий разговор со своим старым приятелем, капитаном отделения, в котором служил Толк. Тот превозносил Брендана за мужество и ругал за безрассудство. — Я всегда знал, что на Брендана можно положиться. Он ведь и первую помощь вам оказал?

— Может быть, — ответил Уинтон. — Не знаю толком. Помню только, сознание вернулось ко мне… и я увидел его… он как бы маячил надо мной… звал… но я был как в тумане, понимаете?

— Удивительно, что Уин выжил, — дрожащим голосом сказала Рейнелла.

— Ну-ну, детка, — тихо промолвил Уинтон. — Я жив, а все остальное — ерунда. — Убедившись, что жена успокоилась, он обратился к Стефану: — Все поражены тем, что я потерял столько крови, но не умер. Говорят, ее было целое ведро.

— Брендан накладывал вам жгут?

Толк нахмурился:

— Не знаю. Я уже сказал, что был как в тумане. В дымке.

Отец Вайкезик помедлил, соображая, как узнать то, что нужно, не обмолвившись о немыслимом вероятии, ставшем причиной его приезда.

— Я знаю, вы не можете хорошо помнить, что случилось, но… вы, случайно, не заметили ничего особенного… в руках Брендана?

— Особенного? Что вы имеете в виду?

— Он к вам прикасался, да?

— Конечно. Я думаю, он нащупывал пульс… потом проверял, откуда кровотечение.

— А вы ничего не чувствовали… ничего необычного, когда он к вам прикасался… ничего странного?

Стефан старался быть осторожным, и его выводила из себя необходимость говорить туманно.

— Похоже, я не улавливаю вашу мысль, отец.

Стефан Вайкезик покачал головой:

— Ну, это мелочи. Главное, что вы живы. — Он посмотрел на часы, изобразил удивление, сказал: — Ай-ай, опаздываю.

И прежде чем оба успели отреагировать, он схватил шляпу со стула, пожелал им доброго здравия и поспешил прочь, явно оставив их в недоумении.

Фигура идущего навстречу отца Вайкезика обычно вызывала у людей ассоциации с инструктором по строевой подготовке или с тренером по американскому футболу. Его мощное тело и самоуверенные, агрессивные манеры плохо вязались с представлением о священнике. А если он спешил, то становился похожим не на инструктора или тренера, а на танк.

Отец Вайкезик понесся по коридору, распахнул две широкие двери, потом еще две, оказался в отделении интенсивной терапии, откуда раненого полицейского перевели всего час назад, и попросил позвать дежурного врача Ройса Олбрайта. В надежде, что господь простит несколько мелких обманов ради доброго дела, Стефан назвал себя семейным священником Толка и дал понять, что миссис Толк захотела выяснить через него все обстоятельства ранения ее мужа, о которых пока имела только общее представление.

Доктор Олбрайт походил на Джерри Льюиса и говорил рокочущим, как у Генри Киссинджера, голосом, что несколько настораживало, но он был готов отвечать на любые вопросы отца Вайкезика. Он не был ведущим врачом Уинтона Толка, но история раненого полицейского заинтересовала его.

— Можете заверить миссис Толк, что опасности регресса почти нет. Он уверенно идет на поправку. Два ранения в грудь, выстрелы в упор, револьвер тридцать восьмого калибра. До вчерашнего дня никто не верил, что после двух ранений в грудь из крупнокалиберного оружия можно остаться в живых и, более того, через сутки выйти из палаты интенсивной терапии! Мистеру Толку необыкновенно повезло.

— Значит, пули не попали в сердце и другие жизненно важные органы?

— Не только это, — сказал Олбрайт. — Ни одна из них не повредила ни вен, ни артерий. Хотя такие пули обычно оставляют множественные повреждения, отец, размалывают все внутри. У Толка были повреждены лишь одна важная артерия и вена, и то поверхностно. Вот уж повезло так повезло.

— Значит, пулю в каком-то месте остановила кость.

— Изменить траекторию пули кость могла, но остановить — нет. Обе пули ушли в мягкие ткани. И еще одно удивительное обстоятельство: ни одного перелома кости, даже трещин нет. Везунчик.

Отец Вайкезик кивнул:

— Нет ли признаков того, что пули имели слишком малый вес для тридцать восьмого калибра? Может, они были дефектными, не содержали положенного количества свинца? Это объяснило бы, почему повреждений не больше, чем при двух выстрелах из оружия двадцать второго калибра.

Олбрайт нахмурился:

— Не знаю. Возможно. Спросите полицию или доктора Соннефорда, хирурга, который извлек пули.

— Насколько я понял, Толк потерял немало крови.

Олбрайт поморщился и сказал:

— Вероятно, в его карте ошибка. У меня сегодня не было возможности поговорить с доктором Соннефордом — Рождество. Но если верить карте, Толку сегодня влили четыре литра. Это, конечно, невозможно.

— Почему?

— Отец, если Толк и в самом деле потерял четыре литра до того, как его доставили в больницу, в нем не оставалось крови даже для минимальной циркуляции. Он бы умер. На все сто.

Лас-Вегас, Невада

Мэри и Пит Монателла, родители Д’жоржи, приехали в ее дом в шесть утра Рождества, сварливые, с мутью в глазах от недосыпа, но полные решимости занять свои законные места у ярко разукрашенной елочки еще до пробуждения Марси. Мэри, высокая, как Д’жоржа, когда-то была такой же стройной, как дочь. Но теперь она отяжелела и не ходила без корсета. Пит, ниже ее ростом, с грудью колесом, походил на драчливого петушка, а на самом деле был одним из самых скромных людей, каких знала Д’жоржа. Они приехали, нагруженные подарками для единственной внучки.

Подарок ждал и Д’жоржу, вместе со всегдашними гостинцами: доброжелательной, но доводящей до белого каления критикой, ненужными советами, чувством вины. Войдя в квартиру, Мэри сразу же сообщила, что Д’жоржа должна почистить вытяжку над плитой, после долгой возни под раковиной нашла бутылку со спреем «Уиндекс» и тряпку — и сама выполнила эту нелегкую задачу. Еще она заметила, что елка недоукрашена («Больше огней, Д’жоржа»), а когда увидела, как завернуты подарки для Марси, то пришла в отчаяние. «Бог мой, Д’жоржа, оберточная бумага недостаточно яркая. Ленты слишком тонкие. Маленькие девочки любят яркие бумажки с Санта-Клаусом и со множеством ленточек».

Отец Д’жоржи, со своей стороны, с удовольствием сосредоточился на громадном подносе с печеньем:

— Д’жоржа, это же все магазинное. Ты что, не испекла домашнего печенья в этом году?

— Слушай, па, в последнее время у меня пошли переработки, потом я слушаю курс в университете и…

— Я понимаю, быть матерью-одиночкой нелегко, детка, — сказал он. — Но мы говорим об основах. Домашнее печенье — это лучшее в Рождестве. Это основа всего.

— Основа, — согласилась мать Д’жоржи.

Рождественское настроение в этом году пришло к Д’жорже поздно, и даже сейчас она почти не ощущала его. Под воздействием критических замечаний, делавшихся с благими намерениями, но убийственно безостановочных, она могла бы совсем утратить праздничное расположение духа, если бы Марси не появилась очень вовремя — в шесть тридцать, когда Д’жоржа засунула в духовку четырнадцатифунтовую индейку для большого застолья. Марси прошаркала в гостиную в пижаме, хорошенькая, как идеализированные девочки Нормана Рокуэлла.

— Санта уже принес мне набор «Маленькая мисс доктор»?

— Он принес кое-что получше, моя малышка. Посмотри-ка! Посмотри, что тебе принес Санта.

Марси повернулась, увидела елочку, которую «Санта» поставил ночью, гору подарков, и у нее перехватило дыхание.

— Ой!

Радость ребенка передалась родителям Д’жоржи, и на время они забыли о таких вещах, как запыленная вытяжка. Квартира ненадолго заполнилась радостными, оживленными возгласами.

Но когда Марси открыла половину подарков, праздничное настроение начало меняться, в него прокрался мрак, который через несколько часов проявится в гораздо более пугающей форме. Капризным, нехарактерным для нее голосом Марси стала выговаривать Санте за то, что он забыл про набор «Маленькая мисс доктор», отшвырнула куклу, которую так хотела прежде, а теперь даже не стала вытаскивать из коробки. Потом перешла к следующей упаковке и сорвала обертку в надежде увидеть под ней набор «Маленькая мисс доктор». Что-то в поведении девочки и ее странный взгляд насторожило Д’жоржу. Вскоре на это обратили внимание и Мэри с Питом. Они уговаривали Марси получше разглядывать каждый подарок, получать от него побольше удовольствия, прежде чем устремляться к следующему, но безуспешно.

Д’жоржа не положила докторский набор под елку — спрятала его в кладовке, чтобы он стал последним сюрпризом. Но когда осталось всего три коробки, Марси побледнела и задрожала в предвкушении желанного подарка.

Бога ради, что же в нем было такого важного? Некоторые игрушки, уже развернутые, были дороже и интереснее игрушечных докторских инструментов. Откуда такая целеустремленность, неестественная сосредоточенность на одном предмете? Почему Марси так одержима этим?

Когда развернули последний подарок из-под елки и последний из тех, что привезли Мэри и Пит, Марси безутешно зарыдала:

— Санта не принес его! Он забыл! Он забыл!

По полу было разбросано столько чудесных подарков, что отчаяние девочки потрясало. Грубость дочки смутила и расстроила Д’жоржу. Она видела, что ее родители тоже испуганы, обескуражены и раздражены этой неожиданной и неоправданной вспышкой.

Испугавшись вдруг, что праздник обернется скандалом, Д’жоржа побежала в кладовку, достала самый важный подарок из-за коробок с обувью и вернулась с ним в комнату.

Марси с яростным отчаянием выхватила коробку у матери.

— Что за бес вселился в ребенка? — спросила Мэри.

— Да уж, — сказал Пит, — что такого важного в этом «Маленьком докторе»?

Марси неистово сорвала обертку, увидела под ней подарок, которого она так ждала, и тут же успокоилась, ее перестало трясти.

— «Маленькая мисс доктор»! Санта не забыл!

— Детка, может быть, это не от Санты, — сказала Д’жоржа, с радостью наблюдая, как странное, нехорошее настроение покидает любимую дочку. — Не все твои подарки от Санты. Ты посмотри на ярлычок.

Марси покорно нашла ярлычок, прочла несколько слов, подняла голову с неопределенной улыбкой:

— Это от… папы.

Д’жоржа почувствовала, что родители уставились на нее, но не встретилась с ними взглядом. Они знали, что Алан уехал в Акапулько со своей новой девкой, пустоголовой блондинкой по имени Пеппер, даже не дав себе труда оставить Марси хотя бы открытку, — и явно не одобряли Д’жоржу, которая позволила ему уехать и оставить ее ни с чем.

Позднее, когда Д’жоржа на кухне присела перед духовкой, проверяя индейку, к ней подошла мать и тихо сказала:

— Почему ты это сделала, Д’жоржа? Зачем написала имя этого паршивца на подарке, которого ей хотелось больше всего?

Д’жоржа наполовину вытащила поднос из духовки, подобрала ложкой жир со сковородки и полила им блюдо. Наконец она сказала:

— Зачем портить Марси Рождество только из-за того, что ее отец — сукин сын?

— Ты не должна скрывать от нее правду, — спокойно сказала Мэри.

— Правда слишком уродлива для семилетней девочки.

— Чем скорей она узнает, что ее папочка — мерзавец, тем лучше. Ты же знаешь, что́ твой отец слышал о женщине, с которой живет Алан?

— Очень надеюсь, что к полудню эта птичка будет готова.

Но Мэри не желала менять тему:

— Она в списке вызовов двух казино, Д’жоржа. Пит слышал. Понимаешь, о чем я говорю? Девушка по вызову. Что с ним такое? — (Д’жоржа закрыла глаза и глубоко вздохнула.) — Если он не хочет считать Марси своей дочкой, прекрасно. Бог знает какие болезни он подхватит от этой женщины.

Д’жоржа засунула индейку в духовку, закрыла дверцу и встала.

— Мы можем уже оставить эту тему?

— Я думала, тебе интересно узнать, что представляет собой эта женщина.

— Ну, теперь я знаю.

Их голоса стали тише, напряженнее.

— А если он вдруг заявится и скажет, что они с Пеппер хотят взять Марси в Акапулько, или в Диснейленд, или к себе, чтобы она пожила с ними?

Д’жоржа раздраженно ответила:

— Мама, он не хочет иметь ничего общего с Марси, потому что она напоминает ему о его обязанностях.

— Но что, если…

— Мама, черт побери!

Хотя Д’жоржа и не повышала голоса, в этих трех словах слышалось столько злости, что мать моментально отреагировала. На ее лице появилось обиженное выражение. Словно ужаленная, Мэри отвернулась от Д’жоржи, быстро подошла к холодильнику, открыла его, увидела, что он битком набит, и стала изучать содержимое.

— Ой, ты приготовила клецки.

— Не из магазина, — ответила Д’жоржа дрожащим голосом. — Домашние.

Она хотела снять напряжение, но тут же поняла, что ее замечание может быть неправильно истолковано — как язвительное напоминание о недовольстве ее отца покупным печеньем. Прикусив губу, она проглотила наворачивавшиеся на глаза слезы.

Продолжая разглядывать содержимое холодильника, Мэри с дрожью в голосе сказала:

— У тебя и картошка будет? А это что… а, ты уже нашинковала капусту для салата. Я думала, тебе понадобится помощь, но ты, кажется, все предусмотрела.

Она закрыла дверцу холодильника и поискала глазами, что бы ей сделать, желая чем-нибудь занять себя и прогнать возникшую неловкость. На ее глазах выступили слезы.

Д’жоржа, словно на крыльях, отлетела от стола и заключила мать в объятия. Мэри тоже обняла дочку. Несколько секунд они стояли молча, понимая, что говорить сейчас невозможно и не нужно. Наконец Мэри сказала:

— Не знаю, что со мной. Моя мать вела себя так же по отношению ко мне. Я поклялась себе, что никогда такой не буду.

— Я люблю тебя такой, какая ты есть.

— Может, это оттого, что ты у меня одна. Если бы я могла родить еще двоих, я бы не была так строга с тобой.

— Отчасти это моя вина, ма. Я в последнее время такая раздражительная.

— Да, я понимаю. — Мать крепко прижала дочь к себе. — Этот паршивец тебя бросил, тебе нужно зарабатывать, Марси пойдет в школу… У тебя есть причины быть раздражительной. Мы так тобой гордимся, Д’жоржа. Ты столько всего делаешь, это отнимает много сил.

Из гостиной донесся визг Марси.

«Что еще?» — подумала Д’жоржа.

Она вошла в гостиную и увидела, что ее отец пытается убедить внучку поиграть с куклой.

— Ты посмотри, — говорил Пит, — куколка плачет, если ее наклонить в одну сторону, а наклонишь в другую — начинает хихикать!

— Я не хочу играть с этой дурацкой куклой! — надулась Марси. Она держала в руке игрушечный шприц из пластика и резины из набора «Маленькая мисс доктор», снова испытывая напряженное беспокойство и волнение. — Я хочу сделать тебе еще укол.

— Но, детка, — возразил Пит, — ты уже сделала мне двадцать уколов.

— Я должна практиковаться, — сказала Марси. — Я никогда не смогу лечить себя, если не начну практиковаться прямо сейчас.

Пит недовольно посмотрел на Д’жоржу:

— Что это у нас за дела с «Маленькой мисс доктор»?

— Хотела бы я знать, — ответила Д’жоржа. Марси поморщилась, нажимая на поршень игрушечного шприца. На ее лбу блестел пот. — Хотела бы я знать, — встревоженно повторила она.

Бостон, Массачусетс

Это было худшее Рождество в жизни Джинджер Вайс.

Хотя ее любимый папочка был евреем, он всегда праздновал Рождество на светский манер, потому что любил этот праздник как символ гармонии и доброй воли. После смерти отца Джинджер продолжала считать 25 декабря особым днем, несущим радость. В Рождество она никогда не чувствовала себя подавленной — до этого раза.

Джордж и Рита делали все возможное, чтобы Джинджер принимала участие в торжествах наравне со всеми, но она остро ощущала себя чужой. Трое сыновей четы Ханнаби с семьями приехали на несколько дней в «Бейвотч», и огромный дом наполнился детским смехом. Все старались подключить Джинджер к традиционным занятиям семейства Ханнаби: от нанизывания попкорна на бечевку до колядования.

Утром праздничного дня она вместе со всеми смотрела, как дети набрасываются на гору подарков, и, следуя примеру других взрослых, ползала с ребятами по полу, помогая им собирать новые игрушки и осваивать их. Часа на два отчаяние отпустило ее, и она невольно стала одной из Ханнаби.

Однако за ланчем, богатым праздничными деликатесами, но по существу легким, всего лишь намеком на экстравагантный ужин, который предстоял вечером, Джинджер снова почувствовала себя чужой. Разговор по большей части вращался вокруг воспоминаний о предыдущих праздниках, в которых она не участвовала.

После ланча она сослалась на головную боль и убежала в свою комнату. Великолепный вид на залив успокоил ее, но не мог остановить сползание в депрессию. Она отчаянно надеялась, что завтра позвонит Пабло Джексон, что он изучил проблему блокировки памяти и готов снова погрузить ее в состояние гипноза.

Поездка Джинджер к Пабло огорчила Джорджа и Риту в меньшей степени, чем она опасалась. Их расстроило, что Джинджер уехала одна, рискуя в момент приступа оказаться без дружеской помощи. Пришлось пообещать, что в следующий раз кто-нибудь из слуг или Рита отвезет ее к Пабло. Но против необычной терапии иллюзиониста они возражать не стали.

Вид на залив лишь отчасти успокоил Джинджер. Она отвернулась от окна, встала, подошла к кровати и с удивлением обнаружила на ночном столике две книги: роман-фэнтези Тима Пауэрса — с этим автором она была знакома — и нечто под названием «Сумерки в Вавилоне». Джинджер понятия не имела, откуда они взялись.

В комнате было еще несколько книг, которые она взяла в библиотеке внизу, — в последние недели чтение стало главным ее занятием. Но книгу Пауэрса и «Сумерки в Вавилоне» она видела впервые. Первая — история троллей, путешествующих во времени и ведущих тайную войну против британских гоблинов во время американской революции — показалась ей привлекательной, такие экзотические истории любил ее отец. Закладка под обложкой сообщала, что это сигнальный экземпляр, присланный на отзыв. У Риты была подруга, которая писала рецензии для «Глоуб» и иногда подсовывала ей занятные вещи еще до их появления в магазинах. Видимо, Рита, знакомая с читательскими вкусами Джинджер, принесла ей эти книги вчера или позавчера.

Джинджер отложила книгу Пауэрса, рассчитывая доставить себе удовольствие позже, и принялась рассматривать «Сумерки в Вавилоне». Она никогда не слышала об авторе — Доминике Корвейсисе, но аннотация заинтриговала ее, а книга зацепила с первой же страницы. Прежде чем продолжить, она пересела с кровати в одно из удобных кресел и только тогда взглянула на фотографию автора на задней сторонке обложки.

Дыхание перехватило. На нее напал страх.

На мгновение ей показалось, что фотография вызовет очередную фугу. Она попыталась отложить книгу, но не смогла, попыталась подняться, но тоже не смогла. Тогда она сделала глубокий вдох, закрыла глаза и стала ждать, когда пульс вернется к норме.

Наконец она открыла глаза и снова посмотрела на фотографию автора. Та все еще тревожила ее, но не так сильно, как при первом взгляде. Джинджер знала, что видела этого человека, встречала его раньше, и не в самых лучших обстоятельствах, хотя не помнила где и когда. Краткая биография на обложке гласила, что он прежде жил в Портленде, штат Орегон, а теперь поселился в Лагуна-Бич, штат Калифорния. Ни там, ни там Джинджер не бывала и не представляла, где их пути могли пересечься.

Тридцатипятилетний Доминик Корвейсис имел поразительную внешность: ни дать ни взять молодой Энтони Перкинс[21]. Его взгляд был настолько притягательным, что вряд ли Джинджер забыла бы его, если бы увидела хоть раз.

Ее спонтанная реакция на фотографию была странной. Другой просто отмахнулся бы от такого дурацкого пустяка, плода умственного переутомления, но Джинджер за последние два месяца научилась внимательно относиться к странностям и искать в них смысл, какими бы бессмысленными они ни казались.

Она разглядывала фотографию Корвейсиса в надежде, что память получит какой-нибудь толчок. Наконец чуть ли не с провидческим ощущением, что «Сумерки в Вавилоне» изменят ее жизнь, она открыла книгу и начала читать.

Чикаго, Иллинойс

Из университетской больницы отец Стефан Вайкезик поехал через весь город в лабораторию научно-исследовательского отдела чикагской полиции. Несмотря на Рождество, муниципальные служащие расчищали завалы — последствия вчерашнего снегопада. Только два человека дежурили в полицейской лаборатории, расположенной в дряхлеющем правительственном здании, старые комнаты заставляли вспомнить о хитроумно устроенной египетской гробнице, укрытой толщей песка. Шаги Вайкезика отдавались гулким эхом между высоким потолком и плиточным полом. Обычно лаборатория не делилась информацией ни с кем, кроме полицейских и судейских. Но половина полицейских в Чикаго были католиками, а это означало, что у отца Вайкезика в полиции имелось немало друзей. Стефан нажал кое на кого, и путь к идентификатору безопасности для него был открыт. Его встретил доктор Мёрфи Эймс — человек с брюшком, абсолютно лысой головой и моржовыми усами. Стефан позвонил ему, прежде чем отправиться в больницу, так что Мёрфи Эймс был готов к встрече с ним. Они сели на два табурета, стоявшие у лабораторного стола. Перед ними было доходившее до самого потолка окно с матовым стеклом, украшенным темными потеками голубиного помета. Эймс выложил на мраморную столешницу папку и несколько других предметов:

— Должен сказать, отец, я бы никогда не сообщил сведений такого рода, если бы существовала хоть какая-то вероятность суда после стрельбы в сэндвич-баре. Но поскольку оба преступника мертвы, я думаю, судить некого.

— Я ценю ваши слова, доктор Эймс. Правда. И благодарен вам за то, что вы тратите на меня свое время и свою энергию.

На лице Мёрфи Эймса появилось выражение любопытства.

— Если откровенно, я не понимаю причин вашего интереса к делу.

— Я и сам еще не вполне уверен, — загадочно ответил Стефан.

Полицейскому начальству (благодаря которому он попал в лабораторию) Стефан не сообщил о своей цели и Эймсу тоже не собирался говорить. Узнав о том, что у него на уме, они решили бы, что он спятил, и потеряли всякое желание сотрудничать с ним.

— Что ж, — сказал Эймс, раздосадованный тем, что Стефан не хочет ему довериться, — вы спрашивали о пулях. — Он развязал тесемки на папке, достал ее содержимое и положил на ладонь: два серых кусочка свинца. — Хирург извлек их из Уинтона Толка. Говорите, они особенно интересуют вас?

— Безусловно, — подтвердил Стефан, беря пули, которые Эймс протянул ему. — Вы их взвешивали, полагаю. Как я понимаю, это стандартная процедура. И они весят ровно столько, сколько должны весить пули тридцать восьмого калибра?

— Если вы хотите знать, фрагментировались ли они при ударе, то нет. Деформированы настолько, что, вероятно, попали в кость. Просто удивительно: они должны были фрагментироваться хоть немного, а скорее, сильно. Но обе остались цельными.

— Вообще-то, — сказал отец Вайкезик, разглядывая пули на своей ладони, — я имел в виду вот что: не весят ли они меньше, чем стандартные пули тридцать восьмого калибра? Может, патроны имели неправильную форму, были бракованными? Или с ними все в порядке?

— Нет, размер тот же. В этом нет сомнений.

— Достаточно большие, чтобы нанести серьезную рану, несовместимую с жизнью, — сказал отец Вайкезик. — А пистолет?

Эймс взял конверт побольше и извлек оттуда револьвер, из которого стреляли в Уинтона Толка.

— Короткоствольный «смит-вессон» тридцать восьмого калибра «чифс спешел».

— Вы его исследовали, отстреляли?

— Да, это стандартная процедура.

— Никаких указаний на дефекты? Может быть, ствол плохо просверлен или имеются другие дефекты, которые приводят к тому, что пуля выходит из ствола медленнее обычного?

— Необычный вопрос, отец. Мой ответ — нет. Отличный «чифс спешел», изготовлен по высоким стандартам фирмы «смит-вессон».

Отец Вайкезик вернул две отстрелянные пули в маленький конверт, откуда их только что, на его глазах, извлек Эймс, и спросил:

— А гильзы? Есть ли вероятность, что в них было мало пороха?

Доктор Эймс моргнул:

— Насколько я вижу, вы пытаетесь понять, почему две пули тридцать восьмого калибра не нанесли большего ущерба.

Стефан Вайкезик кивнул, но не стал пускаться в разъяснения.

— В том револьвере оставались неотстрелянные патроны?

— Два. К тому же есть дюжина запасных, обнаруженных в кармане преступника.

— Вы не проверяли цельные патроны? В них был нормальный заряд?

— Для такой проверки не было оснований, — ответил Мёрфи Эймс.

— А не могли бы вы сейчас проверить один из них?

— Мог бы. Но зачем? Отец, бога ради, что все это значит?

Стефан вздохнул:

— Я знаю, доктор Эймс, для вас это лишняя работа, и я был бы рад ответить на вашу доброту объяснением. Но я не могу. Пока не могу. Священники, как врачи и адвокаты, иногда вынуждены соблюдать конфиденциальность, уважать чужие тайны. Но если когда-нибудь я смогу поведать, что кроется за моим любопытством, вы будете первым, кому я расскажу об этом.

Эймс уставился на него. Стефан ответил ему честным взглядом. Наконец Эймс открыл еще один конверт. В нем находились оставшиеся патроны убитого преступника для «чифс спешел» тридцать восьмого калибра.

— Подождите здесь.

Через двадцать минут Эймс вернулся с белым эмалированным лабораторным подносом, на котором лежали два разрезанных патрона для тридцать восьмого калибра «спешел». Используя карандаш как указку, Эймс прокомментировал состояние распиленных элементов:

— Это оголовник гильзы, где находится взрыватель. Вот сюда ударяет курок. Отверстие с другой стороны оголовника — запальный канал, он ведет от взрывателя в пороховую камеру. Этот патрон в полном порядке, никакого производственного брака. С другой стороны патрона пуля с полуплоской головкой и медным газчеком, надетым на основание, чтобы избежать освинцевания ствола. Крохотные канальцы на пуле смазаны, чтобы облегчить проход по стволу. Здесь все в полном порядке. А между оголовником патрона и пулей — пороховая камера, которую иногда называют камерой сгорания: из нее я извлек небольшое количество серого хлопьевидного материала. Это нитроцеллюлоза, очень горючий материал — воспламеняется от искорки, которая идет от взрывателя через запальный канал. В результате горения пуля выталкивается из патрона. Как видите, нитроцеллюлозы достаточно для заполнения пороховой камеры. Для вящей уверенности я вскрыл еще один патрон. — Эймс указал на него карандашом. — Он тоже в полном порядке. Преступник использовал надежные, не имеющие брака патроны «ремингтон». Полицейскому Толку повезло, отец, очень повезло.

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Джек Твист провел Рождество в палате Дженни, которая тринадцать лет была его женой. Он всегда приходил к ней на праздники, и это время было самым ужасным. Но если бы он не приходил и оставлял ее одну, то чувствовал бы себя еще ужаснее.

Хотя почти две трети того времени, что продолжался их брак, Дженни пребывала в коме, годы их несостоявшегося общения не уменьшили любви Джека. Уже больше восьми лет она не улыбалась ему, не называла его имени, не была в состоянии ответить на его поцелуй, но в его сердце время остановилось: она оставалась прекрасной Дженни Мэй Александер, молодой ясноликой невестой.

Томясь в центральноамериканской тюрьме, он жил знанием того, что Дженни ждет его дома, скучает по нему, беспокоится о нем и каждый вечер молится о его возвращении. Измученный пытками и голодом, он цеплялся за надежду на то, что настанет день — и он почувствует, как руки Дженни обнимают его, услышит ее чудесный смех. Эта надежда помогла ему выжить и сохранить рассудок.

Из четырех попавших в плен рейнджеров домой вернулись только двое: он и его друг Оскар Уэстон, хотя во время побега их жизнь висела на волоске. Почти год они ждали спасения, уверенные, что родина не оставит их гнить в тюрьме. Иногда они обсуждали, как их спасут — по дипломатическим каналам или с помощью спецназа. По прошествии одиннадцати месяцев они все еще верили в избавление, но ждать больше не могли. Они опасно похудели от недоедания, к тому же страдали от неизвестной тропической лихорадки, не получая никакого лечения, что обессиливало их еще больше.

Единственную возможность для побега предоставляли регулярные посещения Народного центра правосудия. Каждые четыре недели Джека и Оскара выводили из камер и везли в Народный центр — чистое, хорошо освещенное, не обнесенное стенами, не имеющее решеток заведение в центре столицы: образцовая тюрьма, устроенная для того, чтобы впечатлить иностранных журналистов гуманизмом нынешнего режима. Им давали возможность принять душ, переодеться в чистую одежду. Затем на них надевали наручники, чтобы не дать ничего сообщить при помощи жестов, сажали перед камерами и вежливо расспрашивали. Оба, как правило, отвечали на вопросы ругательствами или остротами. Это не имело значения — записывались фальшивые ответы, их давали люди, безупречно говорившие по-английски.

По завершении пропагандистской съемки их интервьюировали через внутреннюю телевизионную систему. Вопросы задавали иностранные журналисты, которых сажали в другой комнате. Камеры никогда не давали крупных планов, и те, кто задавал вопросы, не слышали настоящих ответов: за пленников опять отвечали невидимки, сидевшие перед другими микрофонами.

В начале одиннадцатого месяца заключения Джек и Оскар начали составлять план побега. Решено было бежать во время очередной поездки в Народный центр — это место охранялось не так строго, как настоящая тюрьма.

Их молодые, могучие тела ослабели, а их единственным оружием были заточки и иглы из крысиных костей, которые приходилось мучительно долго обрабатывать, затачивать о каменные стены. Оружие, хотя и острое, выглядело смехотворно, и все же Джек и Оскар надеялись одержать победу над вооруженной охраной. Как ни удивительно, они и в самом деле одержали победу. Внутри Народного центра пленников передали охраннику, который проводил их в душ на втором этаже. Охранник держал пистолет в кобуре, не предполагая, что тот может ему понадобиться. Объяснялось это, вероятно, тем, что центр был тюрьмой внутри другой тюрьмы — столицы. Охранник был уверен, что Джек и Оскар деморализованы, слабы и безоружны. Для него стало неожиданностью, когда пленники набросились на него и с дьявольской жестокостью принялись колоть заточками из костей, спрятанными в одежде, дважды проткнув ему горло и выколов правый глаз. Он упал, не издав ни звука, который мог бы привлечь других охранников или солдат.

Джек и Оскар взяли у мертвеца пистолет и патроны к нему, отважно прошли по коридорам, рискуя быть замеченными и схваченными. Но так как здесь располагался всего лишь центр «переподготовки», им удалось дойти до лестницы и спуститься в тускло освещенный подвал, где они быстро и осторожно прошли мимо ряда кладовых. В конце здания они обнаружили погрузочную эстакаду и выход.

Из приехавшего фургона только что выгрузили восемь больших ящиков. Фургон был припаркован близ двух больших боксов. Водитель спорил с каким-то человеком, оба трясли друг перед другом бумагами, больше никого рядом не было. Когда оба развернулись и пошли к застекленному кабинету, Джек и Оскар, не говоря ни слова, бросились к ящикам, прыгнули в фургон и спрятались за оставшимся в нем грузом. Водитель, бранясь, вернулся через несколько минут, захлопнул дверцу фургона и уехал в город, прежде чем была объявлена тревога.

Через десять минут грузовик остановился в нескольких кварталах от центра. Водитель открыл заднюю дверцу, взял один из пакетов, не подозревая о том, что Джек и Оскар находятся всего в нескольких дюймах от него, и направился в здание, перед которым стоял фургон. Джек и Оскар вылезли из машины и бросились прочь.

Через несколько кварталов они оказались на утопающих в грязи улицах, среди полуразвалившихся хибарок; живущие в нищете обитатели этого района радовались новым тиранам не больше, чем старым, и охотно спрятали двух беглых янки. С наступлением темноты, подкрепившись тем, что нашлось у обитателей трущоб, они двинулись дальше — к окраинам. Выйдя к сельскохозяйственным угодьям, они взломали сарай, выкрали оттуда острый серп, несколько увядших яблок, кожаный кузнецкий фартук, джутовые мешки (чтобы смастерить самодельную обувь, когда рассыплется их тюремная) и лошадь. Еще затемно они добрались до настоящих джунглей, где оставили лошадь и снова пошли пешком.

Ослабевшие, без провизии, вооруженные лишь серпом и пистолетом, который взяли у охранника, без компаса, они шли на север через тропические леса, ориентируясь только по солнцу и звездам. До границы было восемьдесят миль. Если бы не Дженни, Джек не выжил бы в этом кошмарном путешествии. Он думал о ней, мечтал о ней, желал ее, и семь дней спустя, когда они с Оскаром оказались на дружественной территории, Джек знал: он не выдержал бы, не будь у него Дженни и рейнджерской подготовки.

В этот момент он решил, что худшее позади. Но ошибался.

Теперь, сидя рядом с женой — магнитофон наигрывал рождественскую музыку, — Джек Твист вдруг почувствовал, что его одолевает скорбь. Рождество было плохим временем: в эти дни он не мог не вспоминать о том, как мечта о Дженни поддерживала его во время Рождества, проведенного в плену, а на самом деле та уже впала в кому и была потеряна для него.

Счастливых праздников.

Чикаго, Иллинойс

Отец Стефан Вайкезик шел по коридорам и палатам детской больницы Святого Иосифа, его душа воспарила. Это много значило — он и до этого пребывал в приподнятом настроении.

В больницу пришло множество посетителей, из динамиков доносилась рождественская музыка. Матери, отцы, братья, сестры, бабушки, дедушки, другие родственники, друзья юных пациентов приходили с подарками, сластями и добрыми пожеланиями, и в этом мрачном месте звучало столько смеха, сколько не слышалось за целый год. Даже самые тяжелые больные широко улыбались и оживленно болтали, забыв на время о своих страданиях.

Никто не надеялся так сильно и не смеялся так много, как собравшиеся вокруг десятилетней Эммелайн Халбург. Отец Вайкезик представился, и его радостно приветствовали родители Эмми, две сестры, бабушка и дедушка, тетушка, дядюшка, решившие, что он один из больничных капелланов.

Выслушав днем раньше рассказ Брендана Кронина об этой девочке, Стефан предполагал увидеть счастливо выздоравливающего ребенка, но явно не был готов к тому, что предстало его глазам. Эмми прямо-таки сияла. Всего две недели назад, по словам Брендана, она была умирающей калекой. Но теперь ее взгляд прояснился, бледность исчезла, на щеках появился здоровый румянец. Припухлости на костяшках пальцев и запястьях исчезли. Эмми не была похожа на больного ребенка, отважно сражающегося за выздоровление, напротив, она казалась выздоровевшей.

Самым же невероятным было то, что Эмми не лежала в кровати, а стояла, опираясь на костыли, в кругу восхищенных родственников. Инвалидное кресло исчезло.

— Ну что ж… — сказал Стефан, недолго побыв в палате, — мне нужно идти, Эмми. Я зашел только для того, чтобы пожелать тебе счастливого Рождества от имени твоего друга Брендана Кронина.

— Толстячка! — радостно воскликнула она. — Он такой замечательный, правда? Я ужасно расстроилась, когда он перестал здесь работать. Нам его очень не хватает.

— Я никогда не видела Толстячка, — сказала мать Эмми, — но, судя по тому, что говорят о нем дети, он был для них прекрасным лекарством.

— Он проработал всего одну неделю, — объяснила Эмми. — Но он приходит — вы не знали? Каждые несколько дней приходит сюда. Я надеялась, он придет сегодня, чтобы я могла порадовать его горячим рождественским поцелуем.

— Он хотел заглянуть, но проводит Рождество со своими родными.

— Это здорово! Для этого и существует Рождество, правда, отец? Побыть с родней, повеселиться, показать, как мы любим друг друга.

— Да, Эмми, — сказал Стефан Вайкезик, думая, что ни один теолог, ни один философ не выразился бы лучше. — Для этого и существует Рождество.

Если бы Стефан остался наедине с девочкой, то спросил бы у нее об 11 декабря, том дне, когда Брендан расчесывал ей волосы, а она сидела в своем кресле у этого самого окна. Стефан хотел спросить о кольцах на ладонях Брендана: они впервые появились в тот день и сначала их заметила Эммелайн, а уже потом — Брендан. Не чувствовала ли девочка себя необычно, когда Брендан прикасался к ней? Но вокруг собралось слишком много взрослых, которые наверняка стали бы задавать неудобные вопросы. А Стефан пока не был готов раскрыть причины своего любопытства.

Лас-Вегас, Невада

После неудачного начала праздника настроение в квартире Д’жоржи резко улучшилось. Мэри и Пит перестали донимать ее советами и критикой, бесполезными, хотя и дававшимися из лучших побуждений, расслабились, стали участвовать в играх Марси, как подобает бабушке и дедушке, — и Д’жоржа вспомнила о том, как сильно любит их. Праздничный обед оказался на столе в двенадцать пятьдесят, с опозданием всего на двадцать минут, и был великолепен. Когда Марси села за стол, всепоглощающий интерес к набору «Маленькая мисс доктор» слегка ослаб, и она не спешила покончить с едой. Трапеза шла неторопливо, под пустячные разговоры и смех, на заднем плане сверкала игрушками рождественская елка. То были золотые часы — но во время десерта неожиданно пришла беда и с пугающей скоростью превратилась в полную катастрофу.

Пит решил поддразнить Марси:

— Как в такую малявку вмещается столько еды? Ты съела больше, чем все остальные!

— Ах, дедушка!

— Правда-правда! Просто сметала все со стола. Еще кусочек тыквенного пирога, и ты взорвешься.

Марси нанизала кусок пирога на вилку, приподняла, чтобы разглядеть получше, и театральным жестом поднесла ко рту.

— Нет, не делай этого! — Пит закрыл руками лицо, словно защищаясь от взрыва.

Марси откусила немного, прожевала, проглотила.

— Ну? Взорвалась?

— Еще один — и точно взорвешься, — сказал Пит. — Я просчитался ровно на кусок. Ты взорвешься… или нам придется везти тебя в больницу.

Марси нахмурилась:

— Ни в какую больницу я не поеду.

— Как это — не поедешь? — сказал Пит. — Тебя разнесет, надо будет срочно ехать в больницу, чтобы из тебя выпустили все это.

— Ни в какую больницу я не поеду, — твердо повторила Марси.

По тому, как изменился голос ее дочери, Д’жоржа поняла, что та больше не играет, охваченная непритворным и необъяснимым испугом. Конечно, она не боялась взорваться, но одно только упоминание о больнице заставило ее побледнеть.

— Ни в какую больницу я не поеду, — повторила Марси с загнанным видом.

— Поедешь-поедешь, — сказал Пит, не осознавая перемены, произошедшей с ребенком.

Д’жоржа попыталась увести разговор в сторону:

— Па, я думаю, мы…

Но Пит гнул свое:

— В «скорую» тебя не посадят, потому что ты туда не поместишься. Придется нанимать грузовик, чтобы тебя отвезти.

Девочка яростно дернула головой:

— Я и через миллион лет не поеду в больницу! Ни одному доктору не позволю прикоснуться ко мне!

— Детка, — сказала Д’жоржа, — дедушка только дразнится. На самом деле он…

Девочка безутешным голосом сказала:

— Там мне сделают больно, как уже делали. Я не позволю им снова сделать мне больно.

Мэри недоуменно посмотрела на Д’жоржу:

— Когда это она была в больнице?

— Ни разу не была, — ответила Д’жоржа. — Не знаю, почему она…

— Была, была, была! Они п-привязали меня к кровати, н-натолкали в меня иголок, я испугалась. Больше не дам им меня трогать.

Вспомнив о странной истерике, которую наблюдала Кара Персагьян, Д’жоржа приняла срочные меры, чтобы эта сцена не повторилась. Она положила руку на плечо Марси и произнесла:

— Детка, ты никогда…

— Была!

Злость девочки и страх переросли в ярость и ужас. Марси швырнула вилку, и Питу пришлось пригнуть голову, чтобы та не попала в него.

— Марси! — вскрикнула Д’жоржа.

Девочка, побледнев, соскочила со стула и бросилась прочь:

— Я вырасту и буду сама себе доктором, чтобы в меня никто не тыкал иголками!

За этими словами последовали горькие рыдания. Д’жоржа бросилась к дочери и обняла ее:

— Детка, не надо…

Марси выставила перед собой руки, словно отбивая атаку, хотя боялась не матери, глядя мимо Д’жоржи, — вероятно, видела какую-то воображаемую угрозу. Но ужас ее был неподдельным: она не просто побледнела, а как бы стала прозрачной, словно само ее существо испарилось в ужасающем приступе страха.

— Марси, в чем дело?

Девочка, спотыкаясь, отступила и, дрожа, забилась в угол.

Д’жоржа схватила дочь за руки, поднятые в попытке защититься:

— Марси, поговори со мной… — Не успела она договорить, как воздух наполнился запахом мочи, по джинсам девочки расползалось темное пятно. — Марси!

Та попыталась закричать, но не смогла.

— Что происходит? — спросила Мэри. — Что такое?

— Не знаю, — сказала Д’жоржа. — Да поможет мне Бог, я не знаю!

По-прежнему глядя на человека или предмет, видимый только ей, Марси горько рыдала.

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Магнитофон все играл рождественскую музыку, а Дженни Твист так и лежала, неподвижная и бесчувственная. Джек прервал мучительную одностороннюю беседу, которую вел уже несколько часов. Теперь он сидел молча, вспоминая, как вернулся из Центральной Америки…

Возвратившись домой, он обнаружил, что некоторые средства массовой информации выставляли спасение заключенных из Института братства в ложном свете, утверждая, что это террористический акт, массовое похищение, провокация, имевшая целью разжечь войну. Джек и все участвовавшие в операции рейнджеры изображались как преступники в военной форме, а те, кто оказался в плену, по какой-то причине стали объектами особо яростных нападок оппозиции.

Объятый паникой конгресс запретил все тайные операции в Центральной Америке, наложив вето и на план спасения четырех рейнджеров. Их освобождение могло быть организовано строго по дипломатическим каналам.

Вот почему надежды пленников были тщетными. Родина бросила их. Поначалу Джек не мог в это поверить. А когда наконец поверил, это стало вторым по силе потрясением в его жизни.

С трудом вырвавшись на свободу, Джек подвергся безжалостным преследованиям враждебно настроенных журналистов. Кроме того, комитет конгресса устроил допрос по поводу его участия в рейде. Джек надеялся, что ему предоставят шанс оправдаться, но быстро понял, что его точка зрения никого не интересует, а слушания, транслировавшиеся по телевизору, политики использовали, чтобы показать себя, в печально известной манере Джо Маккарти.

Через несколько месяцев почти все забыли о нем, а когда он набрал килограммы, потерянные в тюрьме, в нем перестали узнавать предполагаемого военного преступника, которого видели по телевизору. Но боль и ощущение предательства продолжали обжигать его.

Итак, это было вторым по силе потрясением в его жизни. Первым стало то, что случилось с Дженни, пока он находился в центральной Америке. Грабитель напал на нее в подъезде ее дома, когда Дженни возвращалась с работы. Он приставил пистолет к ее голове, затолкал женщину в квартиру, изнасиловал, и изнасиловал жестоко, избил рукояткой пистолета и оставил умирать.

Вернувшись домой, Джек обнаружил, что Дженни впала в кому и лежит в государственной больнице. Ухаживали за ней просто отвратительно.

Норман Хаззерт, насильник, который напал на Дженни, был обнаружен по отпечаткам пальцев и показаниям свидетелей, но ловкий адвокат умело затягивал процесс. Джек предпринял собственное расследование и удостоверился в том, что Хаззерт, уже совершавший сексуальные преступления, виновен. И еще он понял, что суд освободит Хаззерта по чисто процессуальным основаниям.

Находясь под давлением прессы и политиканов, Джек строил планы на будущее. Перед ним стояли две первостепенные задачи. Прежде всего он должен убить Нормана Хаззерта таким образом, чтобы избежать подозрений, а затем найти деньги, чтобы перевести Дженни в частную клинику. Единственным способом быстро получить необходимую сумму было ограбление. Будучи элитным рейнджером, Джек умел обращаться с разным оружием и взрывчаткой, владел техниками выживания. Общество предало его, но также предоставило ему знания и средства, с помощью которых он мог осуществить свою месть, а кроме того, научило безнаказанно нарушать любые законы, которые мешали ему.

Норман Хаззерт погиб от «случайного» взрыва газа через два месяца после возвращения Джека в Штаты. А еще через два месяца Джек ловко, с военной точностью, ограбил банк и на эти деньги перевел Дженни в частную клинику.

Убийство Хаззерта не принесло Джеку покоя, напротив, он впал в депрессию. Убийство на войне отличалось от убийства в мирной обстановке. Джеку не было свойственно то безразличие к человеческой жизни, которое требуется, если ты убиваешь не из самозащиты.

А вот грабить ему очень понравилось. После успешной операции в банке он пребывал в возбужденном, возвышенном, восторженном состоянии. В ограблении было нечто терапевтическое. Преступления стали смыслом его жизни. Так продолжалось до недавнего времени.

Теперь, сидя у кровати Дженни, Джек Твист размышлял о том, что будет двигать им дальше, день за днем, если не серьезные кражи. Кроме краж, у него оставалась только Дженни. Но теперь он мог быть спокоен за ее будущее: денег накопилось достаточно. Поэтому единственным смыслом его жизни стали посещения клиники несколько раз в неделю: созерцание безмятежного лица Дженни, прикосновение к ее руке и молитва о чуде.

По иронии судьбы у такого человека, как он, расчетливого, самодостаточного индивидуалиста, остались только надежды мистического свойства.

Размышляя над этим, он услышал, как Дженни издала тихий булькающий звук. Затем последовали два быстрых вдоха и один протяжный стрекочущий выдох. Джек, поднимаясь со стула, пережил безумное мгновение: впервые за более чем восемь лет он надеялся — почти — увидеть ее открытые глаза, осмысленный взгляд — чудо, о котором грезил столько времени. Но глаза Дженни оставались закрытыми, мышцы лица — вялыми. Он приложил ладонь к ее щеке, потом переместил руку на шею в поисках пульса. Случившееся оказалось не чудом, а его противоположностью, будничным и неизбежным событием: Дженни Твист умерла.

Чикаго, Иллинойс

На Рождество в детской больнице Святого Иосифа оставалось всего несколько дежурных врачей, но ординатор по имени Джарвил и интерн по имени Клайнет горели желанием поговорить с отцом Вайкезиком об удивительном выздоровлении Эммелайн Халбург.

Клайнет, напористый молодой человек с копной непослушных волос, провел Стефана в комнату для консультаций, чтобы показать историю болезни Эмми и рентгенограммы.

— Пять недель назад она начала принимать намилоксиприн, новое лекарство, недавно одобренное федеральным агентством.

Доктор Джарвил, ординатор, вкрадчивый, с тяжелыми веками, вскоре присоединился к ним. Он тоже был явно взволнован тем, что Эммелайн Халбург так резко пошла на поправку.

— Намилоксиприн оказывает различное воздействие при костных заболеваниях, вроде того, что у Эмми, — сказал Джарвил. — Во многих случаях он останавливает разрушение надкостницы, способствует росту костных клеток и стимулирует накопление межклеточного кальция. Когда болезнь поражает главным образом костный мозг, как у Эмми, намилоксиприн создает необычную химическую среду в костном мозге и гаверсовых каналах. Эта среда чрезвычайно враждебна к микроорганизмам, но способствует росту мозговых клеток, кроветворению и образованию гемоглобина.

— Правда, считается, что это лекарство действует не так быстро, — вставил Клайнет.

— По существу, оно препятствует дальнейшей деградации, — сказал Джарвил. — Может остановить ухудшение. Да, конечно, оно способствует восстановлению, но не такому, какое мы видим у Эмми.

— Быстрое восстановление, — сказал Клайнет, ударяя себя по лбу ладонью, словно вбивая этот удивительный факт в свой косный разум.

Стефану показали рентгенограммы за последние шесть недель, на которых ясно были видны изменения в костях и суставах Эмми.

— Она принимала намилоксиприн три недели, без каких-либо заметных эффектов, и вдруг две недели назад началась ремиссия, более того, стали восстанавливаться поврежденные ткани.

Время начала улучшения точно совпадало с первым появлением странных колец на ладонях Брендана Кронина. Однако Стефан Вайкезик не упомянул об этом совпадении.

Джарвил показал новые рентгенограммы и результаты анализов, которые свидетельствовали о значительном улучшении состояния гаверсовых каналов — сложной сети малых кровеносных и лимфатических сосудов в костях, способствующих их здоровью и восстановлению. Многие сосуды были закупорены чем-то вроде бляшек, которые образовывались при прохождении по ним крови. Но за последние две недели бляшки почти рассосались, полностью восстановилась циркуляция, необходимая для излечения и регенерации тканей.

— Никто даже не подозревал, что намилоксиприн может так очищать каналы, — сказал Джарвил. — Нигде нет таких сведений. Да, порой происходит некоторая очистка, но только из-за того, что болезнь в целом берется под контроль. Ничего похожего на наш случай. Удивительно.

— Если восстановление продолжится с такой же скоростью, — заметил Клайнет, — Эмми месяца через три будет нормальной, здоровой девочкой. Фантастика!

— Да, она может выздороветь, — сказал Джарвил.

Они улыбнулись отцу Вайкезику. Ему не хватило мужества сказать, что их упорная работа и чудесное лекарство не имеют никакого отношения к выздоровлению Эммелайн Халбург. Врачи пребывали в эйфории, и Стефан умолчал, что Эмми обязана своим излечением некоей силе, гораздо более таинственной, чем современная медицина.

Милуоки, Висконсин

Рождество с Люси, Фрэнком и внуками оказалось веселым и целебным для Эрни и Фей Блок. Выйдя прогуляться (только вдвоем) ближе к концу дня, они чувствовали себя лучше, чем когда-либо за последние месяцы.

Погода для прогулок стояла идеальная: холодно, свежо, но без ветра. Последний снегопад прошел четыре дня назад, поэтому тротуары были вычищены. С приближением сумерек воздух замерцал фиолетовым сиянием.

В плотных пальто, с шарфами на шее, Фей и Эрни шли под руку, оживленно разговаривали о событиях дня, радовались рождественским инсталляциям в соседских двориках. Прошедшие годы словно улетучились, и оба чувствовали себя как новобрачные — молодые, полные надежд.

Со времени их приезда в Милуоки 15 декабря, десять дней назад, у Фей появились основания надеяться, что все образуется. Эрни, казалось, чувствовал себя лучше, в его походке вновь появилась уверенность, в улыбке — искренняя доброта. Он купался в любви дочери, зятя и внуков, и этого оказалось достаточно, чтобы прогнать парализующий страх, с некоторых пор управлявший его жизнью.

Терапевтические сеансы у доктора Фонтелейна (пока что их состоялось шесть) тоже прошли очень успешно. Эрни продолжал бояться темноты, но не испытывал перед ней такого ужаса, как в Неваде. Доктор сказал, что лечить фобии гораздо легче, чем многие другие психиатрические нарушения. В последние годы психиатры обнаружили, что в большинстве случаев симптомы вызывались болезнью, а не призраками неразрешенных конфликтов в подсознании пациента. Теперь для лечения того или иного состояния не считалось необходимым или даже возможным искать его психологические причины. Долгие терапевтические курсы остались в прошлом, отныне пациента обучали методам восстановления нормального психического состояния, которые могли устранить симптомы за несколько месяцев, даже недель.

Около трети всех пациентов, страдающих фобиями, были нечувствительны к этим методам, им требовалось длительное лечение и даже лекарства, блокирующие панику, вроде алпразолама. Но состояние Эрни улучшалось такими темпами, что удивлялся даже доктор Фонтелейн, оптимист по натуре.

Фей, много читавшая про всякие фобии, обнаружила, что может помочь Эрни, откапывая забавные, любопытные факты, чтобы он видел свое состояние не в таком мрачном свете. Он особенно порадовался, узнав о странных фобиях, на фоне которых его страх перед тьмой казался вполне объяснимым. Например, зная, что существует птеронофобия — постоянный и необъяснимый страх перьев, — он понимал, что его ужас перед ночью становится не только переносимым, но почти нормальным и логичным. Ихтиофобы приходили в ужас при мысли о встрече с рыбой, педиофобы с криком бросались наутек при виде куклы. Никтофобия, поразившая Эрни, явно была предпочтительнее коитофобии (боязни полового акта) и далеко не столь изнурительна, как аутофобия (боязнь самого себя).

И теперь, прогуливаясь в сумерках, Фей пыталась отвлечь Эрни от опускающейся темноты, рассказывая ему о писателе Джоне Чивере, лауреате Пулицеровской премии, который страдал гефирофобией. Чивер испытывал невыносимый страх при виде высоких мостов, боялся ходить и ездить по ним.

Эрни слушал как зачарованный, но при этом остро осознавал приближение сумерек. Тени на снегу удлинялись, его рука все сильнее сжимала предплечье Фей, и ей, наверное, было бы больно, если бы не плотный свитер и пальто.

Они уже прошли семь кварталов и оказались довольно далеко от дома, чтобы успеть вернуться до наступления полной темноты. Небо на две трети уже потемнело, а оставшаяся треть приобрела темно-фиолетовый цвет. Тени расползались, как пролитые чернила.

Включили уличное освещение. Фей остановила Эрни в световом конусе фонаря, чтобы дать ему передышку. В его глазах появилось безумное выражение, облачка пара вырывались изо рта с частотой, указывающей на приближение паники.

— Не забывай контролировать дыхание, — сказала Фей.

Он кивнул и тут же начал дышать глубже, медленнее.

Когда небо стало совсем темным, она спросила:

— Ты готов возвращаться?

— Готов, — глухо сказал он.

Направляясь к дому, они вышли из конуса света в темноту, и Эрни застонал сквозь сжатые зубы.

Они начали применять «погружение» — радикальную лечебную методику: пациент должен лицом к лицу встречаться с тем, чего боится, достаточно долго, чтобы победить страх. Погружение основано на том факте, что панические атаки поддаются самоизлечению. Человеческое тело не способно бесконечно выносить высокий уровень паники, не может постоянно вбрасывать в кровь адреналин, а потому должно приспосабливаться — заключать мир или по меньшей мере перемирие со страхами. Прямое погружение может оказаться жестоким, варварским методом борьбы с паникой, потому что пациент подвергается опасности срыва. Доктор Фонтелейн предпочитал облегченную версию, включающую три этапа взаимодействия с источником страха.

На первом этапе Эрни должен был погружаться в темноту на пятнадцать минут — так, чтобы рядом находилась Фей, а поблизости имелись освещенные и легкодоступные зоны. И теперь каждый раз, вставая под уличный фонарь, они задерживались там, Эрни набирался храбрости, и оба шагали к следующему световому пятну.

Следующий этап, к которому они собирались перейти через неделю, после новых встреч с доктором, должен был включать поездку в такое место, где не было ни уличных фонарей, ни легкодоступных освещенных участков. Предполагалось, что они пойдут рука об руку в темноте, пока у Эрни хватит выдержки, а если выдержка закончится, Фэй включит фонарик и даст ему минутную передышку.

На третьем этапе Эрни должен был отправиться на прогулку один, в полной темноте. После нескольких таких прогулок излечение почти гарантировалось.

Но пока что он не излечился, и, когда, возвращаясь, они прошли шесть кварталов из семи, Эрни дышал как загнанная лошадь. Увидев наконец их дом, он бросился туда. Шесть кварталов — уже неплохой результат. Лучше, чем прежде. С такими темпами он скоро будет совсем здоров.

Фей последовала за мужем в дом, где Люси уже помогала ему снять пальто, и сделала вид, что очень рада его прогрессу. С такой скоростью третий, последний этап закончится на несколько недель или даже на пару месяцев раньше намеченного срока. Но это и беспокоило Фей. Быстрое улучшение было просто удивительным — и казалось слишком быстрым и слишком удивительным, чтобы быть настоящим. Ей хотелось верить, что кошмар скоро останется позади, но, судя по темпам выздоровления Эрни, улучшение могло оказаться непрочным. Фей Блок, всегда старавшуюся мыслить позитивно, мучило инстинктивное тревожащее ощущение: что-то не так. Очень неправильно.

Бостон, Массачусетс

Экзотический жизненный путь — некогда знаменитый в Европе иллюзионист, крестный сын Пикассо, — сделал Пабло Джексона звездой бостонского общества. Более того, во время Второй мировой войны он был связным между британской разведкой и французским Сопротивлением, а работа гипнотизером для полиции только усилила таинственную ауру вокруг него. От приглашений не было отбоя.

Вечером в день Рождества Пабло отправился к чете Хергеншеймер в Бруклине, на званый ужин с двадцатью двумя гостями. Великолепное кирпичное сооружение в георгианском колониальном стиле было столь же изящным и приветливым, как и сами Хергеншеймеры, заработавшие деньги на торговле недвижимостью в пятидесятые годы. В библиотеке дежурил бармен, официанты в белых пиджаках сновали по огромной гостиной, разнося шампанское и канапе, а в фойе струнный квартет играл достаточно громко, чтобы обеспечить приятную фоновую музыку.

В этой привлекательной компании самым интересным человеком для Пабло был Александр Кристофсон, бывший посол в Великобритании, сенатор от штата Массачусетс в течение одного срока, позднее — директор ЦРУ, десять с лишним лет назад ушедший в отставку. Пабло знал его уже полвека. Кристофсон в свои семьдесят шесть был вторым по возрасту гостем, но годы щадили его почти так же, как Пабло. Высокий рост, благородная внешность — классическое бостонское лицо, почти не изрезанное морщинами. Его ум оставался проницательным, как и прежде. Об истинной длительности его земного пути свидетельствовали разве что слабые признаки болезни Паркинсона, которая, несмотря на интенсивное лечение, проявлялась в дрожании правой руки.

За полчаса до обеда Пабло увел Алекса для приватного разговора в обитый дубовыми панелями кабинет Айры Хергеншеймера, смежный с библиотекой. Старый иллюзионист закрыл за ними дверь, и они сели с бокалами шампанского в старинные кожаные кресла у окна.

— Алекс, мне нужен твой совет.

— Как тебе хорошо известно, — сказал Алекс, — мужчины наших лет любят давать советы, раз уж больше не могут подать хорошего примера. Но я не представляю, что могу посоветовать тебе, если ты уже обдумал проблему.

— Вчера ко мне приходила молодая женщина, очень красивая, обаятельная и умная, привыкшая сама справляться с трудностями. Но теперь она столкнулась с чем-то очень странным. Она отчаянно нуждается в помощи.

Алекс вскинул брови:

— Красивые молодые женщины все еще обращаются за помощью к тебе, в твои восемьдесят один? Я поражен, унижен и завидую тебе, Пабло.

— Это не любовь с первого взгляда, старый ты козел. Страсть тут ни при чем. — Не называя ни имени, ни рода занятий Джинджер Вайс, Пабло рассказал о ее странных, необъяснимых фугах и о сеансе гипноза, который закончился пугающим уходом от ответов. — Казалось, она по собственной воле уходит в кому, может быть, даже умирает, лишь бы не отвечать на мои вопросы. Естественно, я отказался в будущем вводить ее в гипнотический транс: еще один такой уход чреват непредсказуемыми последствиями. Но я обещал узнать, не было ли зафиксировано других подобных случаев. Вчера вечером и сегодня утром я копался в книгах — искал случаи блокировки памяти со встроенными механизмами саморазрушения. Наконец я нашел… в одной из твоих книг. Ты, конечно, писал о навязанном психологическом состоянии в результате промывки мозгов, а эта женщина сама поставила блокировку, но сходство очевидно.

Основываясь на своем опыте службы в разведке во время Второй мировой и последующей за ней холодной войны, Алекс Кристофсон написал несколько книг, причем две касались промывки мозгов. В одной из них Алекс описывал блок Азраила, названный им по имени одного из ангелов смерти и зловещим образом похожий на барьер, возведенный в памяти Джинджер Вайс вокруг какого-то травматического события в ее прошлом.

Под тихую музыку, проникавшую через закрытую дверь, Алекс, чья рука затряслась слишком сильно, поставил бокал с шампанским и произнес:

— Зная тебя, я полагаю, что ты не собираешься оставить это дело и забыть о нем раз и навсегда? Но я тебе говорю: это самое мудрое решение.

— Понимаешь, — сказал Пабло, немного удивленный мрачным тоном друга, — я обещал ей помочь.

— Я уже десять лет в отставке, и мое чутье притупилось. Но у меня очень нехорошее предчувствие. Брось это, Пабло. Не встречайся больше с ней. Не пытайся ей помогать.

— Но я же обещал.

— Я опасался, что ты займешь такую позицию. — Алекс накрыл трясущуюся руку другой. — Хорошо. Блок Азраила… западные разведки пользуются им редко, но Советы считают его бесценным. Представим себе высокопоставленного русского агента по имени Иван, оперативника, тридцать лет прослужившего в КГБ. В памяти Ивана — огромное количество важнейшей информации. Переданная на Запад, она приведет к развалу русской шпионской сети. Начальство Ивана очень озабочено тем, что во время заграничной командировки его могут раскрыть и подвергнуть допросу.

— Насколько я понимаю, при существующих медикаментозных средствах и способах гипноза никто не в состоянии утаить информацию от настойчивого следователя.

— Вот об этом и речь. Каким бы крутым ни был Иван, он выложит все, что знает, не придется даже прибегать к физическому воздействию. По этой причине его начальство предпочитает отправлять на задания агентов помоложе, владеющих менее ценными сведениями. Но во многих ситуациях требуется опытный человек вроде Ивана. Попадание известной ему информации в руки противника — это кошмар, с которым вынуждены жить его начальники, нравится им это или нет.

— Риски бизнеса.

— Вот именно. Теперь представим себе, что, кроме важнейших сведений, Иван знает два-три факта чрезвычайной важности, настолько опасных, что предание их гласности может разрушить его страну. Эти конкретные воспоминания — менее одного процента его знаний об операциях КГБ — можно заглушить, при этом его способности никак не ухудшатся. Мы ведем речь о подавлении небольшой части его воспоминаний. Если он попадет в руки врага, то в ходе допроса раскроет много ценной информации, но не выдаст самого важного.

— Вот тут и применяется блок Азраила, — сказал Пабло. — Начальство Ивана использует медикаментозные средства и гипноз, чтобы запечатать часть его прошлого, прежде чем отправить агента за рубеж.

Алекс кивнул:

— Да… Допустим, много лет назад Иван участвовал в покушении на папу Иоанна Павла Второго. При помещении в мозг блока памяти воспоминание об этом событии будет заперто в его подсознании, потенциальные следователи не смогут до него докопаться, при этом воспоминания о более поздних заданиях сохранятся. Но не каждый блок будет действовать. Если следователи обнаружат у Ивана стандартный блок памяти, то постараются его разрушить, зная, что за ним скрыта информация чрезвычайной важности. Поэтому барьер должен быть таким, чтобы его не смогли уничтожить. Блок Азраила идеален. Когда объекта расспрашивают о запретных предметах, вступает в действие программа ухода в глубокую кому, где он не слышит голоса следователя, — а то и в смерть. «Триггер Азраила» — так будет точнее. Если следователь пытается проникнуть в заблокированные воспоминания, он задействует этот триггер и погружает Ивана в кому, а если продолжает доискиваться до истины, то может убить допрашиваемого.

Пабло, слушавший как зачарованный, спросил:

— Но разве инстинкт самосохранения не сильнее блока? Когда Иван оказывается перед выбором — раскрыть то, что заблокировано в его памяти, или умереть… разве в этот момент подавленное воспоминание не всплывет на поверхность?

— Нет. — Даже в янтарном свете торшера было видно, что лицо Алекса посерело. — Наши медикаментозные средства и методы гипноза еще не способны на это. Наука об управлении разумом продвинулась далеко. Инстинкт самосохранения — самый сильный из наших инстинктов, но даже его можно подавить. Ивана можно запрограммировать на самоуничтожение.

Пабло обнаружил, что его бокал пуст.

— Моя юная знакомая, кажется, самостоятельно изобрела что-то вроде блока Азраила, желая спрятать от себя гнетущее воспоминание чрезвычайной силы.

— Нет, — ответил Алекс. — Сама она создать такой блок не могла.

— Но, вероятно, все же сделала это. Она в ужасном состоянии, Алекс. Она… просто уходит, когда я пытаюсь получить от нее ответ. Поскольку ты в этом хорошо разбираешься, я подумал: может, ты подкинешь какие-нибудь идеи?

— Ты все еще не понимаешь, почему я советую тебе оставить это дело. — Алекс встал с кресла, подошел к ближайшему окну, сунул дрожащую руку в карман и уставился на покрытый снегом газон. — Созданный по своей воле блок Азраила? Невозможно. Человек не в состоянии по собственному желанию подвергать себя риску смерти только ради того, чтобы скрыть нечто от самого себя. Блок Азраила внедряется извне. Если ты столкнулся с таким барьером, значит кто-то внедрил его в мозг.

— Хочешь сказать, она подверглась промывке мозгов? Смешно. Она же не шпион.

— Уверен, что не шпион.

— Она не русская. Зачем кому-то промывать ей мозги? Простые граждане обычно не становятся объектами таких экспериментов.

Алекс повернулся к Пабло:

— То, что я тебе сейчас скажу, — предположение, хотя и обоснованное… может быть, она случайно увидела то, чего не должна была видеть. Узнала чрезвычайно важную тайну. Поэтому ее память подавили, чтобы она уж точно никому ничего не рассказала.

Пабло удивленно смотрел на него:

— Что такого она могла увидеть? Зачем применять к ней настолько крутые меры?

Алекс пожал плечами.

— И кто мог производить манипуляции с ее мозгом?

— Русские, ЦРУ, израильский моссад, британская МИ-6 — любая организация, владеющая этой методикой.

— Кажется, она не выезжала за пределы США. Значит, остается только ЦРУ.

— Не обязательно. Все остальные тоже действуют здесь, преследуя собственные цели. Кроме того, с этими методами контроля мозга знакомы не только разведывательные организации. Есть еще сатанинские религиозные культы, группы политических фанатиков-экстремистов и другие. Знание распространяется быстро, а знание о зле — и того быстрее. Если такие люди хотят, чтобы она о чем-то забыла, ни в коем случае не помогай ей вспомнить. Это не принесет пользы ни ей, ни тебе, Пабло.

— Не могу поверить…

— А ты поверь, — мрачно сказал Алекс.

— Эти фуги, эти неожиданные страхи перед черными перчатками и шлемами… кажется, ее блок дает трещину. Но люди, о которых ты говоришь, не оставили бы свою работу недоделанной, верно? Если бы они установили блок, он бы действовал идеально.

Алекс вернулся в свое кресло, сел, наклонился вперед, вперился в Пабло пронзительным взглядом, явно пытаясь донести до него мысль об опасности ситуации.

— Вот это и беспокоит меня больше всего, мой старый друг. Надежно установленный барьер в мозгу обычно не ослабевает сам по себе. Люди, которые смогли сделать это с твоей юной подружкой, — первоклассные специалисты. Они не могли напортачить. Поэтому ее недавние проблемы, ухудшение психического состояния — все это может означать только одно.

— Что?

— За блоком Азраила, судя по всему, погребены настолько взрывные, пугающие, травматичные воспоминания, что сдержать их не может даже профессионально установленный барьер. В памяти этой женщины содержится шокирующее воспоминание огромной силы, и оно пытается вырваться из тюрьмы подсознания. Объекты, которые включают панику, — перчатки, сливное отверстие — с большой вероятностью являются элементами этих подавленных воспоминаний. Когда женщина зацикливается на таких вещах, она близка к прорыву, к тому, чтобы вспомнить. Но тут включается программа, и она отключается.

Сердце Пабло забилось чаще.

— Значит, с помощью гипнотической регрессии все же можно проникнуть за блок Азраила, расширить трещины в нем, не вызывая комы. Нужно действовать с крайней осторожностью, но…

— Ты меня не слушаешь! — прервал его Алекс. Он снова встал и замер между двумя креслами, указывая на Пабло трясущимся пальцем. — Это невероятно опасно. Ты с этим не совладаешь, слишком все серьезно. Если ты поможешь ей вспомнить, у тебя появятся всесильные враги.

— Такая милая девушка, и жизнь ее разбита из-за этого.

— Ты не в силах ей помочь. Ты слишком стар, ты всего лишь одиночка.

— Слушай, ты, наверное, не понимаешь ситуации. Я тебе не назвал ни ее имени, ни профессии, но я скажу тебе теперь, что…

— Я не хочу знать, кто она такая! — сказал Алекс, глаза его расширились.

— Она врач, — гнул свое Пабло. — Или почти. Последние четырнадцать лет она готовилась к медицинской практике, а теперь теряет все. Это трагедия.

— Черт побери, подумай вот о чем: она почти наверняка обнаружит, что знание правды гораздо хуже незнания. Если подавленные воспоминания прорываются наружу, значит они настолько травматичны, что могут психологически уничтожить ее.

— Может быть, — согласился Пабло. — Но разве не ей решать, доискиваться до правды или нет?

Алекс был непреклонен:

— Если ее не уничтожит воспоминание, то, возможно, убьет тот, кто внедрил блок. Меня удивляет, что ее не убили сразу же. Допустим, за этим стоит какое-то разведывательное агентство, наше или их: ты же понимаешь, что для них жизнь простого человека не стоит ничего. Она получила редкую, удивительную отсрочку: промывка мозгов вместо пули. С пулей выходит быстрее и дешевле. Второй отсрочки она не получит. Если они обнаружат, что блок Азраила взломан, узнают, что она раскрыла их тайну, то попросту вышибут ей мозги.

— Не факт, — возразил Пабло. — К тому же она очень целеустремленный, энергичный, пробивной человек. Для нее то, что творится с ней сейчас, ничуть не лучше вышибленных мозгов.

Алекс уже не пытался скрывать раздражение:

— Поможешь ей — тебе самому вышибут мозги. Тебя и это не остановит?

— Когда тебе восемьдесят один, — сказал Пабло, — в жизни случается мало интересного. Я не могу позволить себе отказаться от такой редкой возможности, если уж она подвернулась. Vogue la galère[22] — я должен рискнуть.

— Ты совершаешь ошибку.

— Может быть, мой друг. Но… почему тогда я чувствую себя так хорошо?

Чикаго, Иллинойс

Доктор Беннет Соннефорд, за день до того прооперировавший раненого Уинтона Толка, пригласил отца Вайкезика в просторное помещение, на стенах которого висели чучела рыб: марлин, громадный тунец, морской окунь, форель. Более тридцати стеклянных глаз невидящим взглядом смотрели на двух мужчин. Шкаф со стеклянными дверцами был заполнен серебряными и золотыми кубками, вазами, медалями. Доктор сел за сосновый стол под марлином, вечно плывущим с гигантской открытой пастью, а Стефан уселся в удобное кресло рядом со столом.

Хотя в больнице ему сообщили только номер кабинета доктора Соннефорда, отец Вайкезик с помощью друзей в телефонной компании и полиции сумел разузнать его домашний адрес и телефон. Он пришел к Соннефорду в половине восьмого вечера, многоречиво извиняясь за вторжение во время рождественского праздника.

— Брендан работает со мной в церкви святой Бернадетты, — сказал Стефан, — я о нем очень высокого мнения и не хочу, чтобы у него возникли неприятности.

Соннефорд, и сам слегка напоминавший рыбу — бледный, с чуть выпирающими глазами и от природы сморщенными губами, — спросил:

— Неприятности? — Он открыл набор с миниатюрными инструментами, взял отвертку и переключил внимание на катушку спиннинга, лежавшую на листе промокательной бумаги. — Какие неприятности?

— Воспрепятствование полиции в исполнении служебных обязанностей.

— Глупости. — Соннефорд осторожно вывинтил винты из корпуса катушки. — Если бы он не подошел к Толку, тот был бы сейчас мертв. Мы влили в него четыре с половиной литра крови.

— Правда? Значит, это не ошибка в медицинской карте.

— Не ошибка. — Соннефорд снял металлический корпус с автоматического барабана и уставился в механическую начинку. — У взрослого человека на килограмм веса тела приходится около семидесяти миллилитров крови. Толк — крупный мужчина, весит сто килограммов. Нормальное количество крови в нем — семь литров. Когда я заказал первую порцию крови в операционной, Толк потерял около шестидесяти процентов своей собственной. — Он положил отвертку и взял такой же миниатюрный ключ. — А до меня, в машине, в него влили еще литр.

— Хотите сказать, он потерял более семидесяти пяти процентов своей крови, когда его выносили из магазина? Но разве может человек остаться после этого в живых?

— Нет, — тихо сказал Соннефорд.

По телу Стефана прошла приятная дрожь.

— И обе пули попали в мягкие ткани, не повредив ни одного органа. Их отразили ребра, другие кости?

Соннефорд продолжал разглядывать катушку, но больше не возился с нею.

— Если бы эти пули тридцать восьмого калибра попали в кости, в результате образовались бы костные осколки. Ничего подобного я не обнаружил. С другой стороны, если бы они не попали в кости, то прошли бы навылет, оставив крупные выходные раны. Но пули я нашел в мышечных тканях.

Стефан смотрел на склоненную голову хирурга:

— Почему у меня такое чувство, что вы хотите сказать мне что-то еще, но боитесь?

Соннефорд поднял на него взгляд:

— А почему у меня такое чувство, отец, что вы не сказали мне правды насчет того, зачем пришли сюда?

— Признаю, — сказал Стефан.

Соннефорд вздохнул и убрал инструменты в коробку.

— Ну хорошо. Входные раны не оставляют сомнений: одна пуля вошла в грудь и задела нижнюю часть грудины, та должна была расколоться или треснуть. Осколки, как шрапнель, пронзили бы важные органы и кровеносные сосуды. Судя по всему, этого не случилось.

— Почему вы говорите «судя по всему»? Либо случилось, либо не случилось.

— Изучив входное отверстие, отец, я знаю, что пуля попала в грудину. И я обнаружил, что она, не причинив вреда грудине, остановилась по другую ее сторону. Значит, пуля каким-то образом прошла через кость, не повредив ее. Такое, конечно, невозможно. И все же я обнаружил входное отверстие над грудиной и пулю в тканях за грудиной. И никакого намека на то, как она туда попала. Более того, след от второй пули расположен у основания четвертого ребра справа, но и это ребро не имеет никаких повреждений. А ведь пуля должна была раздробить его.

— Может быть, вы ошиблись, — сказал Стефан, исполняя роль адвоката дьявола. — Может быть, пуля просто не задела рёбра, прошла между ними.

— Нет. — Соннефорд поднял голову, но не стал смотреть на Стефана. Беспокойство врача все же казалось странным и не объяснялось тем, что он сказал к этому моменту. — Я не делаю диагностических ошибок. Кроме того, в теле пациента эти пули находились именно там, где и должны были находиться, если бы попали в кость, пробили или повредили ее и, растеряв энергию, застряли в мышцах. Но между входной раной и местом нахождения пуль нет поврежденных тканей. Это невозможно. Пули не могут пройти по телу бесследно.

— Кажется, мы имеем дело с малым чудом.

— Не таким уж и малым. Как мне представляется, с чертовски большим.

— Если повреждения, причем несущественные, получили только одна артерия и вена, как Толк мог потерять столько крови? Достаточны ли эти повреждения, чтобы кровопотеря оказалась такой большой?

— Нет, при таких травмах кровотечение не могло быть настолько обильным.

Хирург больше ничего не сказал. Казалось, его крепко держат когти какого-то темного страха, о котором Стефан ничего не знал. Чего он мог бояться? Если он поверил в то, что стал свидетелем чуда, ему следовало бы радоваться.

— Доктор, я знаю, человеку науки, врачу, трудно признать, что есть вещи, которые он не может объяснить со всем своим образованием, которые противоречат всему, во что он верил. Но я прошу вас рассказать мне все, что вы видели. Что вы утаиваете? Как Уинтон Толк мог потерять столько крови при столь несущественных повреждениях?

Соннефорд откинулся на спинку стула:

— В операционной, начав переливание, я посмотрел на рентгенограмму, увидел, где находятся пули, и сделал надрезы для их извлечения. Во время этой работы я обнаружил маленькое отверстие в верхней брыжеечной артерии и небольшой разрыв в верхней межреберной вене. Я не сомневался в том, что обнаружу и другие поврежденные сосуды, но сразу это сделать не удалось, поэтому я перекрыл обе артерии — брыжеечную и межреберную — для их восстановления, предполагая, что после этого поищу другие повреждения. Не было сомнений, что обнаружатся и другие сосуды, требующие вмешательства. Я потратил всего несколько минут — задача оказалась несложной. Сначала, конечно, зашил артерию, из которой кровь хлестала фонтанчиками, — это было самое серьезное повреждение. А потом…

— Потом?.. — тихонько подсказал отец Вайкезик.

— Потом… Я быстро закончил зашивать артерию и принялся за межреберную вену, но разрыв на ней исчез.

— Исчез, — повторил Стефан.

Восторженный трепет прошел по его телу: он услышал именно то, чего ожидал, но это оказалось ошеломляюще важным откровением, превосходившим любые надежды.

— Исчез, — повторил Соннефорд и наконец встретился взглядом со Стефаном. В водянисто-серых глазах хирурга двигалась тень — едва заметное движение левиафана в глубинах мрачного моря, тень страха, — и Стефан убедился в том, что по какой-то необъяснимой причине чудо вызывает у доктора страх. — Травмированная вена зажила, отец. Я знаю, что разрыв был. Сам его перекрывал. Мой лаборант видел это. Моя сестра видела. Но когда я собрался залатать его, оказалось, что разрыв исчез. Я снял зажимы, и кровь потекла по вене, и кровотечения не было. А потом, когда я извлек пули, мышечная ткань, казалось… затянулась на моих глазах.

— Казалось?

— Нет, это увертка с моей стороны, — признался Соннефорд. — Она и в самом деле срослась на моих глазах. Невероятно, но я своими глазами видел это. Не могу ничего доказать, отец, но я знаю: две эти пули наверняка раздробили грудину Толка и размозжили его ребро. Осколки и в самом деле разлетелись внутри, словно шрапнель. Он получил серьезные, смертельные ранения, иначе и быть не могло. Но к тому времени, когда он оказался на операционном столе, тело почти полностью зажило. Поврежденные кости восстановились. Самое главное: повреждения имели верхняя брыжеечная артерия и межреберная вена, поэтому он потерял много крови за короткий срок, но, когда я его вскрыл, оба сосуда восстановились — только небольшие разрывы в каждом. Звучит невероятно, но если бы я не стал зашивать артерию, уверен, она зажила бы сама… как зажила вена.

— А что об этом думает ваша медсестра? И другие помощники?

— Забавно, но… мы почти не говорили об этом. Не могу объяснить почему. Может быть, мы молчали, потому что… живем в рациональные времена, когда чудеса не могут служить объяснением.

— Печально, если так оно и есть, — сказал Стефан.

Тень страха по-прежнему колыхалась в глазах Соннефорда.

— Отец, если Бог есть, а я не признаю его существования, почему Он спасает именно этого копа?

— Он — хороший человек, — сказал отец Вайкезик.

— И что? Я видел сотни умерших хороших людей. Почему выбран только он?

Отец Вайкезик передвинул кресло к торцу стола, чтобы сесть поближе к хирургу.

— Вы были откровенны со мной, доктор, поэтому я тоже буду с вами честен. Я чувствую за этими событиями силы, превосходящие человеческие. Присутствие. И это Присутствие в первую очередь связано не с Уинтоном Толком, а с Бренданом, человеком… священником, который первый подошел к Толку в сэндвич-баре.

Беннет Соннефорд удивленно моргнул:

— Вот как. Но вам бы это не пришло в голову, если бы…

— Если бы Брендан не имел отношения по крайней мере еще к одному чудесному явлению, — сказал Стефан.

Не называя имени Эмми Халбург, он рассказал Соннефорду о выздоровлении искалеченной болезнью девочки. Беннет Соннефорд не проникся надеждой, услышав слова Стефана, напротив, охватившее его странное отчаяние стало еще сильнее.

Расстроенный постоянной мрачностью доктора, отец Вайкезик сказал:

— Доктор, может быть, я что-то упустил, но мне кажется, у вас есть все основания, чтобы возрадоваться. Вам выпала большая честь: стать свидетелем того, что, по моему личному мнению, есть дело рук Божьих. — Он протянул руку Соннефорду и не удивился, когда доктор крепко ухватил его за ладонь. — Беннет, почему вы так удручены?

Соннефорд откашлялся:

— Я рожден и воспитан в лютеранской вере, но двадцать пять предыдущих лет был атеистом. А теперь…

— Вот как, — ответил Стефан. — Понимаю.

Счастливый Стефан начал выуживать душу Беннета Соннефорда из мрака неверия в этом помещении, полном рыб. Он даже не подозревал, что еще до конца дня его эйфория исчезнет и он испытает горькое разочарование.

Рино, Невада

Зеб Ломак и представить себе не мог, что его жизнь закончится кровавым самоубийством на Рождество, но этим вечером он пал так низко, что жаждал прекратить свое существование. Он зарядил дробовик, положил его на грязный кухонный стол и пообещал себе, что воспользуется оружием, если к полуночи не сможет избавиться от этого лунного безумия.

Странное очарование луной началось прошлым летом и поначалу казалось довольно невинным. К концу августа у него появилась привычка выходить на заднее крыльцо своего уютного маленького дома и, потягивая пиво, наблюдать за луной и звездами. В середине сентября он купил рефракционный телескоп «Tasco 10VR» и пару научно-популярных книг по астрономии.

Зебедия и сам удивлялся этому неожиданному интересу к звездам. Прожив пятьдесят лет, Зеб Ломак, профессиональный игрок, редко выказывал интерес к чему-либо, кроме карт. Он работал в Рино, Лейк-Тахо, Вегасе, порой в игорных городках поменьше — Элко или Булхед-сити, играл в покер с туристами и будущими местными чемпионами. Он не просто хорошо играл в карты, но и любил карты больше, чем женщин, выпивку, еду. Даже деньги не так уж волновали его — к деньгам он относился всего лишь как к побочному продукту игры. Важно было оставаться в игре.

В течение двух месяцев он использовал телескоп от случая к случаю, потом купил еще несколько книг по астрономии. Но к прошлому Рождеству он стал сосредоточиваться не столько на звездах, сколько на луне, а потом произошло что-то странное. Новое хобби начало влечь его сильнее, чем карточная игра, он стал ловить себя на том, что отменяет запланированные поездки в казино ради изучения поверхности луны. К февралю он припадал к окуляру «Tasco» каждую ночь, когда на небо всходила луна. К апрелю его коллекция книг о луне составляла более сотни единиц, а в карты он играл только два-три раза в неделю. К концу июня его астрономическая библиотека насчитывала уже пятьсот книг, стены и потолок спальни украсились фотографиями луны, вырезанными из старых журналов и газет. Он перестал играть, начал жить на накопленное; интерес к луне перестал походить на хобби и превратился в безумную манию.

К сентябрю его коллекция насчитывала уже тысячу пятьсот книг, заполнивших весь маленький дом. В течение дня он читал о луне или чаще часами разглядывал ее фотографии, не способный ни понять притягательности светила, ни противиться ей. По прошествии некоторого времени лунные кратеры, хребты и долины стали знакомы ему так же хорошо, как пять комнат его дома. В те ночи, когда можно было увидеть луну, он изучал ее в телескоп, пока распухшие и уставшие глаза не начинали слипаться.

До того как Зеб Ломак пал жертвой этого безумия, он был крепким мужчиной и находился в неплохой форме. Но, увлекшись луной, он перестал следить за собой, начал питаться нездоровой едой — печеньем, мороженым, полуфабрикатами, бутербродами: на то, чтобы приготовить себе нормальное блюдо, не оставалось времени. Более того, луна не только очаровывала его, но и вызывала беспокойство, наполняла не только удивлением, но и страхом, а потому он постоянно пребывал в нервном напряжении и успокаивал себя едой. Тело стало рыхлым, дряблым. Впрочем, о происходящих с ним физических изменениях он догадывался лишь смутно.

К началу октября он думал о луне ежечасно и ежедневно, луна снилась ему, в доме не осталось ни одного места, где нельзя было бы увидеть снимки луны. В июне Зеб закончил обклеивать фотографиями свою спальню и перешел к другим комнатам. Цветные и черно-белые фотографии он вырезал из астрономических журналов, книг, газет. Однажды, выбравшись из дому, что теперь случалось редко, он увидел постер с изображением луны размером три на пять футов, созданный на основе цветной фотографии, снятой астронавтами, и купил пятьдесят экземпляров: достаточно, чтобы обклеить все стены и потолок в гостиной. Даже окна он залепил постерами, и теперь каждый квадратный дюйм помещения, кроме дверного проема, был украшен повторяющимися изображениями. Он вынес из гостиной мебель, и та превратилась в планетарий, где ничто никогда не менялось. Иногда Зеб ложился на пол лицом вверх и рассматривал эти пятьдесят лун, возбужденный от ощущения чуда и необъяснимого ужаса, причем не мог объяснить ни того ни другого.

В рождественский вечер, когда Зеб растянулся на полу, а с потолка на него взирали полсотни распухших лун, он вдруг заметил надпись на одном из постеров, сделанную фломастером поперек спутника, — раньше он ее не замечал. То было имя: Доминик. Он узнал собственный почерк, не припоминая, однако, чтобы он писал это имя на лике луны. Потом его внимание привлекло другое имя на другом постере: Джинджер. И третье имя на третьем постере: Фей. И четвертое: Эрни. Взволновавшись, Зеб обошел комнату, проверяя другие постеры, но больше никаких имен не нашел.

Он не помнил, как писал эти имена, и к тому же не знал никого с такими именами: Доминик, Джинджер, Фей. У него были знакомые, но не друзья, которых звали Эрни, и появление этого имени на одной из лун представлялось не менее таинственным, чем появление трех других. Зеб смотрел на имена, и его беспокойство нарастало: появилось странное ощущение, будто он знает этих людей, сыгравших чрезвычайно важную роль в его судьбе, и теперь его здравомыслие и даже сама жизнь зависят от того, вспомнит ли он, кто они такие.

Давно забытое воспоминание всплывало на поверхность, словно надуваемый воздухом шарик. Зеб интуитивно понимал, что, когда шарик лопнет, он вспомнит все: не только этих четверых, но также причины своего лихорадочного очарования луной и страха перед ней. Но по мере того как надувался воздушный шар его памяти, рос и страх — Зеб начал потеть, а потом неудержимо трястись.

Он отвернулся от постеров, испытывая неожиданный страх — вдруг все вспомнится? — и бросился на кухню, снедаемый грызущим чувством голода, которое всегда сопутствовало расстраивающим мыслям. Распахнув дверцу холодильника, Зеб вздрогнул: одни только грязные пластиковые контейнеры, в которых прежде была еда, две пустые картонки из-под молока, разбитое и засохшее яйцо, последнее в упаковке. Он заглянул в морозилку и обнаружил там только холод.

Зеб попытался вспомнить, когда он в последний раз ходил в супермаркет. Последняя вылазка состоялась несколько дней или недель назад. Точно он не помнил: в его заполненном луной мире время больше не имело значения. А когда он ел в последний раз? Сквозь туман он вспомнил, что ел консервированный пудинг, но когда именно — в этот день, накануне или два дня назад — неизвестно.

Зебедия Ломак был настолько потрясен внезапно открывшейся ему истиной, что мысли его прояснились, впервые за много недель. Оглядев кухню, он издал придушенный вопль отвращения и страха. Он впервые увидел — увидел по-настоящему — хаос, в котором жил, обстановку, прежде невидимую ему, скрытую за всепоглощающим очарованием луной. На полу валялся мусор: банки, липкие от фруктового сока, скользкие следы пахучей подливки, пустые коробки от сухой каши, дюжина сухих молочных картонок, десятки скомканных и выброшенных упаковок от чипсов и конфет. И тараканы. Они уворачивались от него, суетились, перебирались через мусор, гонялись по полу, ползали по стенам, шевелились на столах, ныряли в раковину.

— Бог ты мой, — сказал Зеб голосом, который почти не отличался от хрипа. — Что со мной случилось? Что я сделал? Что со мной не так?

Он поднес руку к лицу и дернулся от удивления, нащупав бороду. Он всегда был чисто выбрит, и ему казалось, что брился он только сегодня утром. Жесткие волосы на его лице вызвали у него панику, он бросился в ванную, чтобы посмотреть на себя в зеркало, — и увидел незнакомого человека, крайне неопрятного, с грязными спутанными волосами, с двухнедельной щетиной, в которой застряли кусочки еды, с безумными глазами. Зеб вдруг почувствовал запах своего тела: воняло так, что он чуть не задохнулся. Да, он явно не принимал душ уже несколько дней или даже недель.

Ему требовалась помощь. Он был болен. Растерян и болен. Он не понимал, что с ним случилось, но знал, что должен подойти к телефону и вызвать помощь.

Но он не пошел к телефону сразу же, боясь услышать, что он безнадежно сошел с ума, что его запрут в дурдоме до конца дней. Как заперли его отца. Когда Зебедии было восемь, у его отца случился жуткий приступ: он бормотал, бредил, говорил о ящерицах, которые ползают по стенам, и доктора увезли его в больницу, чтобы произвести дезинтоксикацию. Но в тот раз все оказалось не как раньше, белая горячка не отступила, и отец Зеба был помещен в психиатрическую больницу до конца своих дней. С тех пор Зеб опасался, что и его разум может дать трещину. Он смотрел на свое лицо в зеркале, понимая, что не должен просить о помощи, пока не приведет себя в божеский вид и не уберет в доме: иначе его запрут и ключи выкинут.

Зеб не мог долго смотреть на свое небритое отражение, поэтому решил сначала привести в порядок дом. Он не поднимал голову, чтобы не видеть никаких лун, которые воздействовали на него какой-то приливной силой, — так настоящая луна воздействует на моря. Поспешив в спальню, он открыл стенной шкаф, сдвинул в сторону одежду, нащупал свой «ремингтон» двенадцатого калибра и коробку с патронами. Наклонив голову, борясь с желанием поднять глаза, он прошел на кухню, зарядил там дробовик и положил его на заваленный мусором стол. Затем проговорил условия сделки, которую заключал с самим собой:

— Ты избавишься от всех книг о луне, сорвешь со стен все фотографии, чтобы дом не походил на психушку. Может быть, у тебя в голове прояснится и ты сообразишь, что с тобой происходит. Тогда можно будет просить о помощи. А пока все так, этого делать нельзя.

Дробовик был невысказаннной частью сделки. Зебу повезло: он быстро вернулся к реальности из сна о луне, в котором жил, пока его не потрясло отсутствие еды в холодильнике; но если он снова соскользнет в этот кошмар, не стоит рассчитывать на то, что новое потрясение разбудит его. Поэтому, если он не сможет противиться песне лун-сирен, висящих на стенах, то немедленно вернется на кухню, возьмет дробовик, засунет ствол себе в рот и нажмет на спусковой крючок.

Лучше уж смерть, чем это.

Смерть была лучше пожизненного заключения в психушке, к которому приговорили его отца.

Зеб вернулся в гостиную, глядя в пол, и начал собирать книги. На некоторых когда-то были суперобложки с фотографиями луны, но он давно вырезал эти фотографии. Он поднял целую груду книг и вышел на засыпанный снегом задний двор, с местом для барбекю, границы которого были обозначены бетонными блоками. Дрожа на хрустящем морозном воздухе, он бросил книги туда и направился в дом за новой порцией, не отваживаясь поднять голову к ночному небу из страха перед подвешенным там светящимся телом.

Пока он ходил туда-сюда, вынося книги, желание вернуться к изучению луны одолевало его так же неотступно, как наркомана одолевает потребность в героине, заставляющая его снова и снова вонзать иглу себе в вену. Но Зеб победил это желание.

Совершая ходку за ходкой, он ощущал, что в нем зреет воспоминание о давно забытом событии: Доминик, Джинджер, Фей, Эрни… Он инстинктивно чувствовал, что поймет причину своего очарования луной, если только вспомнит, кто эти люди. Он сосредоточился на именах, пытаясь с их помощью оградить себя от влекущего зова луны. Казалось, прием действовал: вскоре он уже вынес две или три сотни книг и приготовился их поджечь.

Но когда он чиркнул спичкой и посмотрел вниз, собираясь предать огню лежащие там книги, обнаружилось, что место для барбекю осталось пустым, как раньше. Зеб смотрел на него в ужасе и потрясении. Уронив спички, он понесся назад в дом, распахнул кухонную дверь, ввалился внутрь и увидел то, чего боялся увидеть больше всего: сваленные на полу книги, мокрые от снега, покрытые сажей. Он и в самом деле выбросил их, но безумие снова обуяло его, и тогда он под воздействием помешательства, сам не понимая, что делает, отнес все книги назад в дом.

Он заплакал, но по-прежнему был твердо намерен не кончить жизнь в палате с мягкими стенами. Схватив с десяток книг, он направился к месту для барбекю, чувствуя себя Сизифом, обреченным вечно исполнять безумный обряд в аду.

Место для барбекю снова наполнилось, но тут Зеб осознал, что носит книги не к месту сожжения, а от него. Он опять впал в лунный сон и вместо уничтожения предметов, вызывавших манию, снова принялся собирать их.

Он направился к дому, обратил внимание, что снежная корка сверкает мерцающим отраженным светом, — и против воли поднял голову, посмотрел в бездонное ясное небо.

— Луна, — проговорил он.

И тогда Зеб понял, что он покойник.

Лагуна-Бич, Калифорния

Для Доминика Корвейсиса Рождество обычно не очень отличалось от других дней в году. Ни жены, ни детей, которые делали бы этот день особенным, у него не было. Выросший в домах приемных родителей, он не имел родственников, с кем мог бы разделить индейку или пирог с мясом. Друзья, включая Паркера Фейна, всегда приглашали его присоединиться к их празднествам, но он отказывался, зная, что будет чувствовать себя пятым колесом. Но Рождество Доминика никогда не было печальным и одиноким. Собственное общество его не утомляло, а в доме имелась куча книг, которые позволяли получать удовольствие от этого дня.

Но в это Рождество Доминик не мог сосредоточиться на чтении из-за таинственного письма, полученного накануне, и необходимости противиться желанию проглотить еще одну таблетку валиума. Он боялся уснуть и отправиться на очередную прогулку во сне, но вчера не принимал валиума, а вечером обошелся без флуразепама. Его переполняла решимость отказаться от лекарств, хотя от нестерпимого желания принимать их он так и не избавился.

Что говорить — желание стало настолько велико, что он, не доверяя себе, выкинул лекарства в унитаз и спустил воду. День шел, тревога нарастала, приближалась к тому уровню, который был до начала медикаментозного лечения.

В семь часов рождественского вечера Доминик появился в просторном модерновом доме Паркера на склоне холма и принял предложенный хозяином стакан домашнего гоголь-моголя с корицей. Обычно окладистая и взлохмаченная борода дюжего художника в честь праздника была аккуратно подровнена, а грива волос — подстрижена и расчесана. Паркер оделся консервативнее обычного, не став наряжаться в своей кричащей манере, но жизнь, как и всегда, била в нем ключом.

— Вот это Рождество! Сегодня в этом доме царили мир и любовь, скажу я тебе! Мой дорогой братец отпустил всего сорок или пятьдесят отвратительных и завистливых замечаний касательно моих успехов, в два раза меньше, чем он позволяет себе по менее счастливым поводам. Моя единоутробная сестра Клара назвала свою невестку Дорин «сукой» всего один раз, но и это можно считать оправданным, ведь Дорин начала первой, назвав Клару «безмозглой идиоткой, несущей всякий вздор». Воистину сегодня день дружбы и любви. Ни одного боксерского удара, даже не поверишь. А муж Клары, хотя и нажрался в стельку как обычно, не блевал и не падал с лестницы, как в прошлые разы. Впрочем, он по меньшей мере дюжину раз пытался подражать Бетт Мидлер[23].

Они направились к креслам перед окном, выходившим на океан, и Доминик на ходу начал говорить:

— Я собираюсь в путешествие, в долгую поездку. Полечу в Портленд, возьму там напрокат машину и проеду тем же маршрутом, что и позапрошлым летом: от Портленда до Рино, через Неваду и половину Юты по восьмидесятой федеральной трассе, а затем до Маунтин-Вью.

Доминик сел, не переставая говорить, но Паркер остался на ногах и замер. Это сообщение взбудоражило его.

— А что случилось? Это не каникулы. Это не поездка для удовольствия. Ты опять ходишь во сне? Наверное. Теперь ты убежден, что это связано с переменами, произошедшими тем летом. Что-то случилось.

— Я не хожу во сне, но уверен, что начну ходить, и, может быть, сегодня же, потому что выкинул лекарства к чертям. Они не помогали. Я врал. Я подсел на них, Паркер. И не беспокоился: мне казалось, подсесть на химию лучше, чем выносить все то, что происходило со мной во время хождений во сне. Но теперь все изменилось. И вот почему. — Он показал Паркеру две записки от неизвестного корреспондента. — Проблема не во мне, дело не только в психологии.

Доминик протянул Паркеру первую записку. О его смятенном состоянии свидетельствовало подрагивание листка бумаги в руке.

Художник с недоумением прочел письмо.

— Оно пришло вчера, — объяснил Доминик. — Я получил его по почте. Обратного адреса нет. Еще одно письмо доставили прямо в дом.

Он рассказал о том, как во сне сто раз набрал на своей машинке слово «луна», о том, что просыпался с этим словом на губах. Потом передал Паркеру второе послание.

— Но я первый, кому ты рассказываешь про луну. Как об этом мог узнать кто-то другой и прислать тебе это письмо?

— Кто бы он ни был, — сказал Доминик, — он знает о моем лунатизме, может быть, потому, что я обращался с этим к доктору…

— Хочешь сказать, за тобой наблюдают?

— В какой-то степени, очевидно, да. Если не постоянно, то периодически. Но если наблюдающий знает о моем лунатизме, то, вероятно, о том, что я набрал сто раз слово «луна», или о том, что я просыпаюсь с этим словом на губах, ему вряд ли известно. Если он, конечно, не стоял у моей кровати, но он, конечно, не мог этого сделать. Однако он точно знает, что я реагирую на «луну», что это слово меня пугает. А значит, ему должна быть известна причина того безумия, в которое я погружаюсь.

Паркер наконец сел на край стула.

— Найди его, и ты будешь знать, что происходит.

— Нью-Йорк — большой город, — сказал Доминик. — Там у меня не будет отправной точки. Но когда я получил первое послание — сообщение о том, что причины моего лунатизма лежат в прошлом, — я понял, что ты, вероятно, прав: мой нынешний кризис личности связан с предыдущим. Драматические изменения, которые произошли со мной во время путешествия из Портленда в Маунтин-Вью, связаны с тем, что происходит сегодня. Если я совершу это путешествие еще раз, буду останавливаться в тех же мотелях, есть в тех же придорожных ресторанах, постараюсь воссоздать все в точности… может, что-нибудь произойдет. И встряхнет мою память.

— Но как ты мог забыть нечто настолько важное?

— Может, я ничего и не забывал. Может, у меня забрали мои воспоминания.

Решив рассмотреть эту возможность позднее, Паркер сказал:

— Кем бы ни был этот тип, черт его раздери, зачем он отправляет такие послания? Ну, то есть ты вообразил, что противостоишь ИМ, неизвестным ИМ. А значит, этот тип на их стороне, не на твоей.

— Может, он не одобряет кое-чего, сделанного со мной. Того, о чем я забыл.

— Сделали с тобой? Мы о чем сейчас говорим?

— Не знаю. — Доминик нервно крутил в руках стакан с гоголь-моголем. — Но отправитель письма явно извещает, что моя проблема — не психологическая, за ней стоит нечто большее. Вдруг он хочет помочь мне докопаться до истины?

— Тогда почему бы просто не позвонить тебе и не сказать, что происходит?

— Единственное, что мне приходит в голову: он боится. Вероятно, он участник бог знает какого заговора, входит в группу, которая не хочет, чтобы правда открылась. Если он обратится ко мне напрямую, другие узнают, и ему не поздоровится.

Паркер несколько раз провел пятерней по волосам, растрепав их, — так, словно это помогало ему думать.

— Получается, тебя преследует какое-то жутко засекреченное, всезнающее тайное общество — иллюминаты, розенкрейцеры, ЦРУ и братья-масоны в одном флаконе! Ты и в самом деле считаешь, что тебе промыли мозги?

— Можешь называть это так. Если я и забыл некий травматический эпизод, то не без посторонней помощи. Что бы я ни видел, что бы ни пережил, это событие было невероятно калечащим и травматичным и до сих пор терзает мое подсознание, пытается достучаться до меня с помощью моего лунатизма и посланий, которые я храню в компьютере. Событие настолько важное, что даже промывка мозгов не смогла полностью стереть его из памяти, настолько важное, что один из заговорщиков, рискуя головой, отправляет мне эти намеки.

Паркер прочел послания еще раз, вернул их Доминику и опустошил собственный стакан с гоголь-моголем.

— Черт побери! Я думаю, ты прав, и это меня удручает. Не хочу в такое верить. Слишком похоже на то, что ты отпустил на свободу свое писательское воображение, опробываешь на мне замысел нового романа, чуть более головоломного, чем надо. Но каким бы безумным это ни казалось, я не могу себе представить другого ответа.

Доминик вдруг понял, что сжимает свой стакан слишком сильно и тот может треснуть. Он поставил стакан на столик, сунул руки в карманы брюк.

— И я тоже не могу. Нет ничего, что могло бы объяснить мой идиотский сомнамбулизм, личностные изменения на пути между Портлендом и Маунтин-Вью и два этих письма.

Паркер, на лице которого появилось озабоченное выражение, спросил:

— И что это могло быть, Доминик? Чему ты стал свидетелем на том пути?

— Ни малейшего представления.

— Тебе не приходило в голову, что это может быть настолько жутким… настолько, черт подери, опасным, что тебе лучше и не знать?

Доминик кивнул:

— Но если я не узнаю правду, лунатизм не пройдет. В своих снах я убегаю от воспоминаний о том, что случилось со мной на дороге позапрошлым летом. Чтобы прекратить бег, надо узнать, что это было, посмотреть правде в лицо. Ведь если лунатизм не прекратится, он сведет меня с ума. Может, это звучит слишком мелодраматично, но так оно и есть. Если я не узнаю правду, то, что сейчас пугает меня во сне, начнет преследовать и в реальности. Я не буду знать покоя ни во сне, ни наяву. И окажется, что единственный выход — сунуть дуло пистолета в рот и нажать на спусковой крючок.

— Господи…

— Я серьезно.

— Я знаю. Помоги тебе господь, мой друг, я знаю, что ты серьезно.

Рино, Невада

Зеба Ломака спасла туча. Она закрыла луну за минуту перед тем, как мания полностью завладела им. Теперь, когда небесное светило резко скрылось из виду, Зебедия вдруг осознал, что он, загипнотизированный лунным светом, стоит без куртки, уставившись в небо, в темноте, на декабрьском морозе. Если бы он не вышел из своего транса, то стоял бы, пока объект его мрачного очарования не исчез за горизонтом. И тогда, вновь поддавшись безумию, он, вероятно, снова отправился бы в одну из комнат, обклеенную изображениями древней богини, которую греки называли Кинфией, а римляне — Дианой, лег бы на пол и пролежал в ступоре, пока не скончался бы от голода.

Получив эту отсрочку, он с воплем отчаяния бросился в дом, поскользнулся, упал в снег, потом упал еще раз — на ступеньках крыльца, но мгновенно поднялся, отчаянно стремясь поскорее укрыться в безопасном доме, где лунный лик не мог влиять на него. Но конечно, никакой безопасности он не обрел. Зеб закрыл глаза, принялся вслепую срывать изображения луны, сдирать их со стен кухни, бросать на заваленный мусором пол, однако мания снова начала овладевать им. Он не мог видеть испещренного кратерами лика луны сквозь плотно сжатые веки, но чувствовал его. Он чувствовал бледный свет сотен лун на своем лице; срывая их со стен, он ощущал руками округлость каждой — безумие, ведь они были всего лишь фотографиями, не могли излучать свет или тепло, не могли сообщать ладоням ощущение округлости, и все же он ясно ощущал все это. Он открыл глаза, и знакомое небесное тело тут же завладело им.

«Как и мой отец. Я кончу жизнь в психушке».

Эта мысль, как раскат грома, пронзила разум Зеба Ломака, быстро погружавшийся в туман. Она подстегнула его, позволила прийти в себя на время, достаточное, чтобы отвернуться от двери гостиной и направиться к кухонному столу, где его ждал заряженный дробовик.

Чикаго, Иллинойс

Отец Стефан Вайкезик, потомок решительных поляков, спаситель попавших в беду священников, не привык терпеть поражения и не знал толком, что делать в таких случаях.

— Как ты можешь не верить после всего, что я тебе сказал? — спросил он.

— Отец Стефан, мне очень жаль. Просто я верю в существование Бога ничуть не больше, чем вчера, — ответил Брендан Кронин.

Разговор происходил в спальне на втором этаже дома родителей Брендана — похожего на имбирный пряник кирпичного сооружения в Бриджпорте, ирландском квартале. Вчера, после стрельбы на городской окраине, отец Вайкезик велел молодому священнику провести праздничный день здесь. Брендан, в серых брюках и белой рубашке, сидел на краю двуспальной кровати, покрытой потертым ворсистым покрывалом желтого цвета. Стефан, уязвленный упрямством своего викария, расхаживал по комнате — от шкафа к комоду, к окну, к кровати, снова к шкафу, словно пытался избавиться от колющей боли поражения.

— Сегодня вечером я разговаривал с атеистом, — сказал отец Вайкезик, — которого невероятное выздоровление Толка уже наполовину обратило в верующего. Но на тебя это не производит впечатления.

— Я рад за доктора Соннефорда, — тихо произнес Брендан, — но его вновь обретенная вера совсем не оживляет мою собственную.

Отца Вайкезика выводило из себя не только то, что викарий отказывался бурно восхищаться чудесными событиями. Его раздражала также умиротворенность молодого священника. Тот не находил в себе сил снова поверить в Бога — пусть; но он по меньшей мере должен был чувствовать себя расстроенным, угнетенным своим продолжающимся неверием. Брендан же, казалось, не был смущен своим ужасным духовным падением — в прошлый раз отец Вайкезик застал его в совершенно другом состоянии. Он полностью изменился; по непонятной причине на Брендана, похоже, снизошел великий покой.

Стефан гнул свое:

— Брендан, ты исцелил Эмми Халбург и Уинтона Толка. Силой стигм на твоих руках. Господь послал тебе знак, наделив тебя этими стигмами.

Брендан посмотрел на свои ладони — те были чистыми.

— Я верю… что и в самом деле излечил Эмми и Уинтона. Но через меня действовал не Господь.

— А кто еще, кроме Господа, мог дать тебе такую целительную силу?

— Не знаю, — сказал Брендан. — Мне хотелось бы знать. Но это был не Бог. Я не ощущал Божественного присутствия, отец.

— Силы небесные, разве мог Он еще сильнее заявить о своем Присутствии? Ты что — ожидаешь, что Он стукнет тебя по голове своим жезлом справедливости, передаст тебе свою диадему, представится? Ты должен сделать шаг Ему навстречу.

Викарий улыбнулся и пожал плечами:

— Отец, я знаю, эти удивительные события, кажется, не имеют другого объяснения, кроме религиозного. Но я уверен, за ними стоит что-то другое. Не Бог.

— И что же?

— Не знаю. Что-то исключительно важное, по-настоящему значительное и великолепное… но не Бог. Послушайте, вы сказали, что эти кольца — стигмы. Но если так, почему они не явились в форме, отсылающей к христианству? Почему вдруг кольца, которые, кажется, не имеют никакого отношения к посланию Христа?

Три недели назад Стефан отправил Брендана на необычный курс психологической терапии в детской больнице Святого Иосифа. Молодой священник был так обеспокоен утратой веры, что худел чуть ли не на глазах. С тех пор он перестал терять вес. Оставаясь на тридцать фунтов легче обычного, он больше не выглядел усталым и изможденным, как после той скандальной декабрьской выходки на мессе. Несмотря на духовное падение, кожа его сияла, глаза горели… чуть ли не блаженным светом.

— Ты прекрасно себя чувствуешь, да? — спросил Стефан.

— Да. Хотя и не понимаю почему.

— Ты больше не испытываешь душевного беспокойства.

— Не испытываю.

— Хотя и не нашел пути к Господу.

— Да, не нашел, — согласился Брендан. — Может быть, это связано со сном, который я видел прошлой ночью.

— Опять черные перчатки?

— Нет, черные перчатки пока не появлялись, — ответил Брендан. — Этой ночью мне снилось, будто я иду по какому-то месту, залитому чистым золотым светом, таким ярким, что я не вижу ничего вокруг, но глазам при этом не больно. — В голосе викария послышалась особенная нотка, может быть, благоговейный трепет. — Я шел и шел, не зная, где я, куда иду, но с таким чувством, будто приближаюсь к чему-то необыкновенно важному и невыносимо красивому. И не просто приближаюсь… оно призывает меня к себе. Не голосом, который бы слышал, а чем-то таким, что вибрирует внутри меня. Сердце колотится, мне немного боязно. Но это не дурной страх, отец, — то, что я чувствую в этом ярком месте, нельзя назвать дурным. И вот я иду сквозь свет к чему-то великолепному, которое не могу увидеть, но знаю: оно здесь.

Отец Вайкезик, влекомый, словно магнитом, тихим голосом Брендана, подошел к нему и сел на край кровати.

— Но это определенно духовный сон, зов Господа настиг тебя во сне. Он призывает тебя вернуться к вере, к твоему служению.

Брендан отрицательно покачал головой:

— Нет, в этом сне не было ничего религиозного, никакого ощущения божественного присутствия. Меня наполнял трепет иного рода, не та радость, которую я знал во Христе. Я просыпался ночью четыре раза, и каждый раз на моих руках были кольца. А когда я засыпал, то каждый раз видел один и тот же сон. Происходит что-то странное и важное, отец, и я — часть этого. Чем бы это ни было, оно не имеет отношения к тому, к чему меня готовили мое образование, мой жизненный опыт или прежние верования.

Отец Вайкезик подумал, что, может быть, зов, который слышал во сне Брендан, исходил от Сатаны, а не от Господа. Может быть, дьявол, прознавший о том, что душа священника в опасности, спрятал свое презренное обличье за обманчивым золотистым светом, чтобы сбить викария с пути истинного?

Все еще исполненный твердой решимости вернуть Брендана в лоно церкви, но пока не имеющий в запасе победной стратегии, Стефан Вайкезик объявил перемирие.

— Ну… и что теперь? — спросил он. — Пока ты не готов надеть священническое одеяние и исполнять свой долг. Хочешь, я позвоню Ли Келлогу, иллинойскому архиепископу, и попрошу его дать согласие на твое психиатрическое обследование?

Брендан улыбнулся:

— Нет. Это больше не привлекает меня. Я больше не верю, что это принесет какую-то пользу. Я бы хотел — если вы не возражаете, отец, — вернуться в мою комнату в настоятельском доме и переждать, посмотреть, что будет дальше. Конечно, я остаюсь отрекшимся от церкви священником, а потому не могу принимать исповедь и служить мессу. Но я мог бы готовить, помогать вам в ведении дел.

Отец Вайкезик вздохнул с облегчением. Он опасался, что Брендан выразит желание вернуться к мирской жизни.

— Конечно, я буду рад. Дел для тебя хватит, можешь не беспокоиться. Но скажи мне, Брендан… ты и в самом деле считаешь, что сможешь найти путь назад, в лоно церкви?

Викарий кивнул:

— Я больше не чувствую отчуждения от Бога. Просто во мне Его нет. Может, со временем я приду к церкви, как вы твердо считаете. Но я не знаю.

Все еще раздраженный и разочарованный отказом Брендана видеть чудесное Присутствие Бога в излечении Эмми и Уинтона, отец Вайкезик тем не менее порадовался тому, что викарий останется рядом и у него будет возможность по-прежнему направлять Брендана к спасению.

Они вместе спустились вниз и обнялись у входа так, что посторонний человек, не знающий об их отношениях, решил бы, что видит отца и сына.

Брендан, проводив отца Вайкезика до самой последней ступеньки крыльца, где обжигающий ветер выл истошным воем, больше подходящим для Хеллоуина, чем для Рождества, сказал:

— Не знаю почему, не знаю как, отец Стефан, но чувствую, что мы в шаге от удивительного приключения.

— Приход к вере или возвращение к ней — всегда удивительное приключение, Брендан, — сказал отец Вайкезик и, нанеся напоследок этот сокрушительный удар, как и подобает настоящему борцу за души, оставил викария.

Рино, Невада

Постанывая и хватая ртом воздух, отважно борясь с наркотическим воздействием лунной мании, Зеб Ломак пробрался по мусору, разбегающимся тараканам, устилавшими кухонный пол наподобие ковра, схватил дробовик, лежавший на столе, сунул ствол себе в рот — и тут понял, что его руки слишком коротки, до спускового крючка ему не дотянуться. Желание взглянуть на колдовские луны на стенах было необычайно сильным, ему казалось, будто кто-то тянет его за волосы назад. А когда он закрыл глаза, чтобы защититься, возникло ощущение, что какой-то невидимый враг настойчиво раздвигает его веки. В ужасе от мысли о том, что его, как и отца, посадят в психушку, он нашел в себе силы воспротивиться гипнотическому зову луны. Не открывая глаз, он рухнул на стул, сбросил одну туфлю, содрал носок, обеими руками взял дробовик, поднял разутую ногу, нащупал пальцем холодный спусковой крючок. Воображаемый лунный свет на его коже и воображаемые лунные приливы его крови (пусть воображаемые, но от этого не менее мощные) потребовали внимания Зеба с такой неожиданной силой, что он открыл глаза, увидел множество лун на стенах и выкрикнул: «Нет!» — прямо в ствол дробовика. Колдовской лунный зов влек его назад, в транс, он уже нажимал пальцем ноги на спусковой крючок, но вот надувшийся шар памяти наконец лопнул в голове, и он вспомнил все, что было отобрано у него: позапрошлое лето, Доминик, Джинджер, Фей, Эрни, молодой священник, другие, восьмидесятая федеральная трасса, мотель «Транквилити», господи, мотель и, о господи, луна!

Вероятно, Зебедия Ломак не мог остановить движения своей босой ноги, а может быть, внезапно открывшееся воспоминание было таким ужасным, что подтолкнуло его к самоубийству. Как бы то ни было, громкий выстрел взорвал его затылок, и ужас для него (но только для него) закончился.

Бостон, Массачусетс

Весь день Рождества Джинджер Вайс читала «Сумерки в Вавилоне», и в семь часов вечера, когда пришло время спускаться к обеду с семейством Ханнаби, ей ужасно не хотелось прерываться и откладывать книгу. Она стала добровольной пленницей захватывающей истории, но в еще большей мере — пленницей фотографии автора. Требовательный взгляд Доминика Корвейсиса, его загадочная, привлекательная внешность продолжали вызывать у нее беспокойство, граничащее со страхом, и она не могла отделаться от странного ощущения, что знает этого человека.

Обед с хозяевами, их детьми и внуками мог бы оказаться приятным, если бы ее внимание не приковывал таинственным образом Доминик Корвейсис. В десять часов она смогла наконец вежливо удалиться, никого не обидев. Все в последний раз обменялись пожеланиями счастья и здоровья, и Джинджер отправилась в свою комнату.

Она продолжила читать с того места, на котором остановилась, лишь изредка возвращаясь к фотографии и внимательно ее рассматривая, и в три сорок пять дочитала книгу. В «Бейвотче» стояла глубокая тишина. Джинджер сидела с книгой на коленях и повернутой к ней фотографией автора, впившись глазами в навязчиво-знакомое лицо Доминика Корвейсиса. Проводя минуту за минутой в этом странном, безмолвном одностороннем общении с изображением писателя, Джинджер все сильнее проникалась мыслью, что она где-то встречала этого человека и он каким-то невероятным образом причастен к ее бедам. Эта укрепляющаяся убежденность подтачивалась опасением, что ее интуитивное знание — следствие того же умственного помешательства, которое вызывает фуги, а потому не может считаться надежным; но ее беспокойство и волнение все возрастали, пока она, объятая сомнением и смятением, все же не решила наконец действовать.

Стараясь ступать неслышно, она вышла из своей комнаты, спустилась по лестнице и через темные необитаемые пространства огромного дома пробралась на кухню. Там она сняла трубку настенного телефона и позвонила в информационную службу Лагуна-Бич. В Калифорнии был час ночи — слишком поздно, чтобы будить Корвейсиса. Но если бы она узнала номер его телефона, то спала бы лучше, в уверенности, что утром сможет связаться с ним. Она испытала разочарование, но не удивление, узнав, что номер не включен в справочник.

Джинджер выключила свет на кухне и осторожно прокралась в свою комнату, решив написать Корвейсису утром, на адрес издателя. Она собиралась отправить письмо экспресс-почтой, попросив издателя немедленно переправить послание адресату.

Возможно, попытка связаться с ним была опрометчивой и иррациональной. Возможно, она никогда прежде не видела его, возможно, он не имел никакого отношения к ее странной болезни. Возможно, Корвейсис решит, что она сумасшедшая. Но если вдруг окажется, что этот выстрел, сделанный наугад, с минимальными шансами, все же попал в цель, то она может обрести спасение — достаточное вознаграждение за риск выставить себя на посмешище.

Лагуна-Бич, Калифорния

Еще не зная, что высланный на рецензию сигнальный экземпляр его книги установил жизненно важную связь между ним и близкой к отчаянию женщиной в Бостоне, Доминик просидел у Паркера Фейна до полуночи, обсуждая характер заговора, существование которого он предполагал. Ни у него, ни у Паркера не было достаточно информации, чтобы составить подробное или хотя бы сколько-нибудь достоверное представление о заговорщиках, но сама беседа — попытка разгадать тайну на пару с другом — делала заговор менее пугающим.

Они решили, что Доминику не следует лететь в Портленд и начинать свое путешествие, пока он не поймет, насколько усилился его лунатизм после отказа от таблеток. Может быть, сомнамбулизм не вернется, как он и надеялся: тогда можно отправляться в путь без страха потерять контроль над собой вдали от дома. Но если ночные хождения возобновятся, потребуется пара недель, чтобы найти оптимальный способ контролировать себя во сне. А уж потом он отправится в Портленд.

Кроме того, задержавшись дома, он получил бы возможность увидеть очередные письма от неизвестного корреспондента. Новые сведения могли привести к отмене путешествия из Портленда в Маунтин-Вью или указать на определенный район вдоль маршрута, где Доминик увидит или ощутит то, что освободит его заточенные воспоминания.

К полуночи — Доминик поднялся, собираясь покинуть Паркера, — художник настолько увлекся всем этим, что, судя по его виду, не собирался ложиться еще много часов; мозг его продолжал работать.

— Ты уверен, что тебе стоит оставаться одному сегодня? — спросил Паркер.

Доминик уже вышел на тропинку, устланную остроугольными геометрическими узорами темноты с клинообразными вставками желтого света от декоративного металлического фонаря, наполовину закрытого пальмовыми листьями. Он повернулся к другу и сказал:

— Мы уже говорили об этом. Может, и не стоит, но другого не дано.

— Ты позвонишь, если тебе понадобится помощь?

— Да, — ответил Доминик.

— И прими те меры предосторожности, о которых мы говорили.

Доминик принял эти меры немного спустя, добравшись до дому. Он извлек пистолет из прикроватной тумбочки, запер его в ящике своего рабочего стола, спрятал ключ под пакетом мороженого в холодильнике. Уж лучше оказаться невооруженным перед лицом грабителя, чем рисковать стрельбой в бессознательном состоянии. Потом он отрезал десятифутовый кусок от веревки, лежавшей в гараже, почистил зубы, разделся и надежно обвязал концом веревки запястье: чтобы освободиться, ему понадобилось бы развязать четыре сложных узла. Другой конец он крепко привязал к одному из столбиков в изголовье. Около одного фута веревки ушло на узлы, оставалось девять — достаточно, чтобы не чувствовать ограничений во сне, но в то же время не иметь возможности уйти далеко от кровати.

Во время своих прежних сомнамбулических похождений он выполнял сложные действия, которые требовали известной концентрации, но ничего настолько сложного, как распутывание хитроумных узлов, которое вызвало бы трудности и в состоянии бодрствования.

Конечно, привязав себя, он шел на риск. В случае пожара или землетрясения ему не хватило бы жизненно важной минуты, он мог задохнуться или погибнуть под обломками. Риск был вынужденным.

Когда он выключил свет и забрался под одеяло с веревкой на одной руке, сверкающие красные цифры на часах показывали без двух минут час. Глядя в темный потолок и размышляя над тем, во что он, черт побери, вляпался на дороге позапрошлым летом, Доминик ждал, когда сон унесет его.

На прикроватной тумбочке стоял телефон. Если бы номер был внесен в справочник, в этот момент раздался бы звонок из Бостона, от одинокой и испуганной молодой женщины, — звонок, который полностью изменил бы ход событий в течение следующих недель и мог спасти человеческие жизни.

Милуоки, Висконсин

В гостевой комнате дома их единственной дочери, где на время сна из-за фобии Эрни горел ночник, Фей Блок прислушивалась к бормотанию мужа — тот спал, уткнувшись лицом в подушку. Несколько минут назад ее разбудил негромкий крик Эрни, который секунду-другую сучил под одеялом ногами и руками. Она оперлась на локоть, наклонила голову, прислушалась, пытаясь разобрать приглушенные звуки. Эрни говорил в подушку, повторяя одно и то же. Почти паническая нотка в его голосе насторожила Фей, и она наклонилась к нему, напрягая слух, чтобы понять.

Он чуть сместил голову, так что губы больше не касались подушки, и его речь стала более разборчивой, хотя не менее загадочной: «Луна, луна, луна, луна…»

Лас-Вегас, Невада

Д’жоржа в ту ночь взяла Марси к себе в постель — ей казалось неправильным оставлять девочку одну после тревожного дня. Отдохнуть почти не удалось, — похоже, Марси все время преследовали кошмары, она часто дергалась под одеялом, ворочалась, словно пыталась освободиться от удерживающих ее рук, говорила во сне про докторов и уколы. Д’жоржа не знала, как давно это началось. Их спальни разделяли соединенные стенные шкафы, к тому же висящая в них одежда заглушала звуки, а детский лепет во сне был негромок. Марси могла провести не одну ночь, охваченная бессознательным страхом, — а Д’жоржа понятия бы об этом не имела. От голоса дочери по коже шли мурашки.

Утром она поедет с Марси к врачу. Д’жоржа предчувствовала, что дочь, испытывавшая необъяснимый страх перед врачами, вероятно, устроит жуткую сцену. Но не ехать Д’жоржа тоже боялась, и так же сильно. Если бы в день Рождества можно было найти нужного врача, она бы поехала еще днем. Страх переполнял Д’жоржу.

После вспышки Марси, когда дед, поддразнивая внучку, говорил, что ее придется увезти в больницу, а та в панике бросилась прочь от праздничного стола, все пошло наперекосяк. Страх настолько обуял девочку, что она намочила штаны и в течение десяти или пятнадцати неловких, ужасающих минут противилась всем попыткам Д’жоржи привести ее в порядок — кричала, царапалась, лягалась. Наконец приступ прошел, Марси согласилась принять душ, но все равно осталась маленькой зомби: лицо вытянуто, глаза пустые. Словно страх, покинув ее, забрал все ее силы, а заодно и разум.

Это квазикататоническое состояние продолжалось почти час, в течение которого Д’жоржа сделала с десяток звонков в поисках доктора Безанкура, педиатра, который лечил Марси в тех редких случаях, когда девочка болела. Мэри и Пит безуспешно пытались выдавить улыбку или хотя бы словечко из внучки, явно пребывавшей не в себе, а Марси продолжала вести себя так, словно ослепла и оглохла. Мысли Д’жоржи заполнялись воспоминаниями о полузабытых журнальных статьях про детей-аутистов. Она не могла вспомнить, бывает ли аутизм только врожденным, или же совершенно нормальный ребенок может вдруг замкнуться в себе и навсегда закрыться от внешнего мира. Она с ума сходила оттого, что не могла вспомнить.

Постепенно Марси вышла из своего тумана и начала отвечать Мэри и Питу — односложно, ровным, лишенным эмоций голосом, который вызывал у матери не меньшую тревогу, чем крики. Марси принялась сосать большой палец, чего не делала уже два года, потом ушла в гостиную — возиться с новыми игрушками. Бо́льшую часть дня она играла без видимого удовольствия, ее маленькое личико сделалось безнадежно хмурым. Д’жоржу эта перемена обеспокоила так же сильно, как и предыдущие, но она с облегчением отметила, что Марси больше не проявляет интереса к набору «Маленькая мисс доктор».

В половине пятого хмурое выражение исчезло с лица девочки, и она снова сделалась прежней. В хорошем настроении она стала обаятельной, и все почти окончательно решили, что припадок за столом был не более чем детским капризом.

Уже выйдя из квартиры, мать Д’жоржи остановилась на лестнице, где Марси не могла их услышать, и сказала:

— Марси дает нам понять, что обижена и сбита с толку. Она не понимает, куда ушел ее отец, и сейчас ей требуется много внимания, Д’жоржа, много любви. Только и всего.

Д’жоржа знала, что проблема гораздо глубже. Она не сомневалась: поступок отца все еще угнетает девочку, Марси травмирована его уходом и полна вопросов, но ее снедает что-то еще, тревожно-иррациональное. И это вызывало страх у Д’жоржи.

Вскоре после отъезда Пита и Мэри девочка начала играть в «Маленькую мисс доктор» с прежней пугающей страстью, а когда пришло время ложиться спать, взяла игру с собой. Теперь часть предметов из докторского набора лежала на полу, неподалеку от кровати Марси, еще часть — на ночном столике. А сама она, лежа в темной комнате, бормотала во сне что-то про докторов, медсестер, иголки.

Д’жоржа не смогла бы уснуть, даже если бы Марси вела себя абсолютно тихо. Беспокойство порождало бессонницу, и она внимательно прислушивалась к каждому сказанному во сне слову дочери, надеясь услышать то, что поможет ей понять происходящее или станет основанием для диагноза. Около двух часов ночи Марси пробормотала слова, непохожие на все, что она прежде говорила во сне, не имевшие отношения ни к докторам, ни к медсестрам, ни к большим острым иглам. Бешено замолотив ногами, девочка перевернулась с живота на спину, охнула и застыла в полной неподвижности.

— Луна, луна, луна, — проговорила она голосом, полным удивления и страха. — Луна, — голосом, таким леденящим, что Д’жоржа поняла: это не бессмысленный сонный бред. — Луна, луна, лунааааааа…

Чикаго, Иллинойс

Брендан Кронин, священник на испытательном сроке, спал в тепле под одеялом и стеганым покрывалом, улыбаясь чему-то во сне. Зимний ветер дышал в ветвях гигантской сосны за окном, свистел и шелестел в оврагах, стонал у его окна, растрачивал себя в равномерных порывах, словно природа вентилировала ночь громадными механическими мехами, неизменно производившими по восемь выдохов в минуту. Даже забывшись в сновидении, Брендан, вероятно, чувствовал медленный пульс ветра. Когда он, не просыпаясь, начал говорить, его слова звучали в едином ритме со вздохами ветра:

— Луна… луна… луна… луна…

Лагуна-Бич, Калифорния

— Луна! Луна!

Доминик Корвейсис проснулся от собственных испуганных криков и от обжигающей боли в правом запястье. Он стоял на четвереньках в темноте около кровати и отчаянно дергался, пытаясь высвободить правую руку. Борьба продолжалась еще несколько секунд, пока туман сна не рассеялся и Доминик не понял, что его удерживают всего лишь те самые путы, которыми он привязал себя к кровати.

Неровно дыша, с бешено колотящимся сердцем, он нащупал выключатель настольной лампы и поморщился, когда внезапный свет обжег глаза. Быстрый осмотр пут показал, что он во сне (и в темноте) полностью развязал один из плотно затянутых четырех узлов и почти распутал второй, но тут потерял терпение. Видимо, в панике, всегда сопровождавшей его ночные хождения, он начал тащить, дергать, выкручивать веревку, словно превратился в лишенное разума животное, протестующее против поводка, — и сильно натер себе запястье правой руки.

Доминик поднялся с пола, отодвинул скомканные одеяла, сел на край кровати.

Он знал, что ему снился какой-то сон, хотя не мог ничего припомнить. Однако он был уверен, что в эту ночь пришел другой кошмар, непохожий на те, что мучили его в течение последнего месяца, — не связанный с луной. Другой сон, тоже страшный, но по-иному.

В издаваемых им криках, которые отчасти и разбудили его, были такое волнение, такая боязнь преследования, такой ужас, что они звучали у него в голове настолько же четко, как в первый раз: «Луна! Луна!» Его пробрала дрожь, и он поднес руки к пульсирующей голове.

Луна. Что это означало?

Бостон, Массачусетс

Джинджер издала пронзительный вопль и села в постели.

Лавиния, горничная Ханнаби, сказала:

— Извините, доктор Вайс. Не хотела вас испугать. Вас мучил кошмар во сне.

— Кошмар?

Джинджер не помнила, что ей снилось.

— Да, — ответила Лавиния, — и, судя по звукам, которые вы издавали, это было что-то очень серьезное. Я проходила по коридору, услышала ваш крик и едва не вбежала, но поняла, что вы спите. Тогда я помедлила, но ваши крики продолжались, вы повторяли одно и то же, и я решила, что лучше разбудить вас.

Джинджер, моргая, спросила:

— Я кричала? И что же?

— Повторяли одно и то же, — сказала горничная. — Луна, луна, луна. И голос у вас был такой испуганный.

— Я не помню.

— Луна, — заверила ее Лавиния, — луна, одно и то же. И таким голосом, что я подумала, будто вас убивают.

Часть вторая. Дни открытия

Храбрость — это сопротивление страху, подавление страха, а не отсутствие страха.

Марк Твен

Для чего вся эта жизнь-канитель?

Есть у борьбы какая-то цель?

Откуда пришли мы, куда идем? —

Раздаются вопросы ночью и днем.

И мы ищем, все ищем на них ответ,

Ищем мы тот распрекрасный свет,

Который послал бы нам истины луч,

Чтоб рассеять мрак сновидений-туч.

Книга сочтенных печалей

Друга вполне можно причислить к лучшим творениям природы.

Ральф Уолдо Эмерсон

Глава 4

26 декабря — 11 января

1

Бостон, Массачусетс

Между 27 декабря и 5 января Джинджер Вайс семь раз приходила в квартиру Пабло Джексона в районе Бэк-Бей. Во время ее шестого посещения он осторожно и терпеливо опробовал гипнотерапию, пытаясь проникнуть за блок Азраила, который охранял часть ее воспоминаний.

Старому иллюзионисту казалось, что Джинджер с каждым приходом становится все более красивой, умной, очаровательной и притягательно-целеустремленной. Пабло хотел бы, чтобы у него была такая вот дочь. Джинджер пробудила в нем покровительственные отцовские чувства, которых он не знал прежде.

Он рассказал ей почти все, что узнал от Александра Кристофсона во время рождественской вечеринки у Хергеншеймеров. Джинджер никак не могла примириться с мыслью о том, что блок в ее памяти не возник естественным образом, а был внедрен кем-то неизвестным.

— Слишком уж диковинно. Такие вещи не случаются с обычными людьми вроде меня. Я всего лишь простая девчонка из Бруклина, международные интриги — это не мое.

Джинджер не узнала лишь об одном: о том, что отставной шпион настоятельно советовал Пабло не связываться с ней. Если бы Джинджер стало известно, что Алекс сильно разволновался, узнав о ее случае, она могла бы решить, что ситуация слишком опасна и она не вправе вовлекать в нее Пабло. Тот скрыл от молодой женщины полученный им совет: им двигали озабоченность ее судьбой и эгоистическое желание присутствовать в ее жизни.

В день первого сеанса, 27 декабря, он приготовил ланч из французского киша и салата. Во время еды Джинджер сказала:

— Но я никогда не была около каких-нибудь секретных военных баз, не участвовала в военных исследованиях, не общалась ни с кем, кто мог быть замешан в шпионских делах. Это смешно!

— Вы могли случайно получить опасное знание, находясь вне охраняемой зоны. Там, где вы имели полное право находиться… но оказались в неподходящий момент.

— Но послушайте, Пабло, если мне промывали мозги, на это должно было уйти какое-то время. Они должны были где-то удерживать меня. Верно?

— По моим представлениям — несколько дней.

— Значит, ваша гипотеза неверна, — сказала она. — Вытесняя из моей памяти воспоминания о том, что случайно попалось мне на глаза, они должны были бы подавить и воспоминание о месте, где меня содержали во время промывки мозгов. Я это понимаю. Но тогда в прошлом должен образоваться провал, пустой отрезок времени, о котором я не помню ничего — где находилась, что делала.

— Вовсе нет. Они могли внедрить в вас ложные воспоминания для закрытия этих нескольких дней. Вы бы никогда не почувствовали разницу.

— Боже мой! Неужели? Они умеют делать такие вещи?

— Надеюсь, мне удастся локализовать ложные воспоминания, — сказал Пабло, заканчивая расправляться с кишем. — На это уйдет немало времени — придется медленно вести вас назад по вашей жизни, неделя за неделей. Но когда я обнаружу ложные воспоминания, то сразу же их узнаю: они будут лишены подробностей, основы подлинных воспоминаний. Чисто постановочные сцены. Выявив два-три дня, полные таких поверхностных воспоминаний, мы докопаемся до сути проблемы, потому что узнаем, когда вы находились в руках этих людей… кем бы они ни были.

— Да, да, понимаю, — сказала Джинджер, неожиданно загораясь. — Первый день фальшивых воспоминаний будет тем самым днем, когда я увидела нечто, не предназначенное для моих глаз. А последний день будет тем днем, когда промывка мозгов закончилась. До чего же трудно в это поверить. Но если в меня внедрили этот блок, если все мои симптомы — мои фуги — являются следствием подавленных воспоминаний, которые пытаются прорваться на поверхность, значит проблема вовсе не психологическая. И есть шанс, что я снова смогу заниматься медициной. Нужно только откопать эти воспоминания, вытащить их на свет божий, и тогда давление на меня прекратится.

Пабло взял ее руку и сжал:

— Да, я верю, надежда есть. Но не рассчитывайте, что будет легко. Каждый раз, уткнувшись в блок, я рискую вызвать кому… или что похуже. Я, конечно, буду действовать с крайней осторожностью, но риск остается.

Первые два сеанса глубокого гипноза проводились 27 и 29 декабря в креслах перед огромным эркерным окном. Каждый длился четыре часа. Пабло день за днем провел Джинджер по прошедшим девяти месяцам, но 27 декабря не выявил никаких ложных воспоминаний.

Однако в воскресенье, 29-го, Джинджер предложила спросить у нее, кто такой Доминик Корвейсис, писатель, фотография которого так сильно и странно взволновала ее. Когда Пабло погрузил ее в транс и установил, что разговаривает с истинной Джинджер, с ее глубинным подсознанием, он задал вопрос, встречалась ли она когда-нибудь с Корвейсисом, и та после некоторого колебания ответила:

— Да.

Пабло стал осторожно и старательно исследовать это знакомство, но не смог выудить из женщины почти ничего. Наконец она что-то произнесла:

— Он бросил соль мне в лицо.

— Корвейсис бросил в вас соль? — недоуменно спросил Пабло. — Почему?

— Не могу… вспомнить… толком.

— Где это случилось?

Ее лоб нахмурился еще сильнее, а когда Пабло попытался развить тему, она отключилась, перейдя в опасное коматозное состояние. Пабло быстро отказался от дальнейших расспросов об этом, опасаясь, что Джинджер погрузится так же глубоко, как в первый раз. Он заверил ее, что больше не будет спрашивать про Корвейсиса, если только она вернется, и Джинджер постепенно отреагировала на его обещание.

Джинджер явно встречалась с Корвейсисом. И эта встреча была связана с воспоминаниями, на которых стоял блок.

Во время двух следующих сеансов — в понедельник, 30 декабря, и в среду, в первый день Нового года, — Пабло обследовал еще восемь месяцев ее жизни, до конца июля прошлого лета, но не обнаружил никаких поверхностных воспоминаний, которые указывали бы на действия специалистов по промыванию мозгов.

Второго января, в четверг, Джинджер попросила задать вопросы о ее последнем ночном сновидении, которое она не могла вспомнить. В четвертый раз после Рождества она кричала во сне: «Луна!» — с таким неистовством, что разбудила всех обитателей «Бейвотча».

— Думаю, это сон о том месте и том времени, которые у меня украдены. Введите меня в транс, и, может быть, мы узнаем что-нибудь.

Но когда он загипнотизировал Джинджер и обратился к ее сну, та отказалась отвечать и погрузилась в состояние более глубокое, чем гипнотический транс. Пабло снова наткнулся на блок Азраила, а следовательно, во сне Джинджер погружалась в запретные воспоминания.

В пятницу они не встречались — Пабло нужен был свободный день, чтобы почитать про блоки памяти всяких видов и обдумать дальнейшую тактику.

Все сеансы, проведенные после Рождества, записывались на магнитофон. Теперь Пабло уселся в своем кабинете за столом в стиле шератон — точнее, за его современной копией — и потратил несколько часов на прослушивание записей. Он искал слово или изменение интонации, на которые не обратил внимания во время сеанса.

И не услышал ничего настораживающего, хотя отметил, что в голосе Джинджер послышалась нотка волнения, когда они добрались до 31 августа позапрошлого года. Тогда он не услышал ничего драматического, что могло бы привлечь его внимание. Но, сжав все сеансы в один день, используя быструю перемотку для перехода от одного дня к другому, он нащупал некую закономерность — устойчиво нараставшую тревогу — и заподозрил, что они приближаются к событию, скрытому за блоком Азраила.

Поэтому во время их шестого сеанса после Рождества, в субботу, 4 января, Пабло не удивился, когда случился прорыв. Джинджер, как обычно, сидела в кресле у эркерного окна, за которым падал мелкий снежок. Ее серебристые волосы отливали призрачным светом. Когда он подвел ее к июлю позапрошлого года, Джинджер нахмурилась, заговорила шепотом, голос ее стал напряженным, и Пабло понял, что она приближается к моменту позабытого потрясения.

Он уже провел ее через напряженный период, когда она работала хирургом-ординатором в Мемориальном госпитале, до того момента, когда она впервые появилась перед доктором Джорджем Ханнаби, в понедельник, 30 июля, — более семнадцати месяцев назад. Ее воспоминания оставались ясными и полными подробностей, и Пабло провел ее через воскресенье, 29 июля, когда она обосновалась в своем новом доме. Июль: 28, 27, 26, 25, 24-е… в эти дни она распаковывала свои вещи, покупала мебель… 21, 20, 19-е… Восемнадцатого июля появился фургон, доставивший ее пожитки из Пало-Алто, штат Калифорния, где она два года проходила углубленный курс сосудистой хирургии. Еще дальше назад… 17 июля она приехала в Бостон на машине и сняла номер на одну ночь в «Холидей-инн гавернмент сентер», поближе к Бикон-Хилл. В новом доме она еще не могла остановиться — там не было кровати.

— На машине? Вы проехали через всю страну из Стэнфорда?

— Это был мой первый в жизни отпуск. Я люблю ездить, и мне представился шанс увидеть страну, — сказала Джинджер, но таким зловещим голосом, словно речь шла о путешествии по аду, а не о трансконтинентальной поездке.

И тогда Пабло начал проводить ее по всем дням путешествия, через средне-западную глубинку, в обход северного гребня скалистых гор, через Юту и Неваду. Так они добрались до утра вторника, 10 июля. Предыдущую ночь она провела в мотеле, а когда Пабло спросил название, ее пробрала дрожь.

— «Т-транквилити».

— Мотель «Транквилити»? Где это? Опишите его.

Ее руки на подлокотниках кресла сжались в кулаки.

— В тридцати милях к западу от Элко, на восьмидесятой федеральной трассе.

Джинджер описала мотель и гриль-кафе «Транквилити» — неохотно, настороженно. Это место отчего-то нагоняло на нее страх. Все мышцы ее тела напряглись.

— Значит, вы провели ночь девятого июля в мотеле. Это был понедельник. Хорошо. Итак, сегодня понедельник, девятое июля. Вы приехали в мотель. Вы там еще не появились, только подъезжаете… Который час?

Джинджер не ответила, ее дрожь стала заметнее, а когда Пабло повторил вопрос, сказала:

— Я приехала не в понедельник. В-в-в пятницу.

Пабло удивленно переспросил:

— В предыдущую пятницу? Вы оставались в мотеле «Транквилити» с пятницы, шестого июля, до вторника, десятого июля? Четыре ночи в маленьком мотеле у черта на куличках? — Он подался вперед на своем кресле, поняв: наконец-то обнаружено время, когда ей устроили промывку мозгов. — Зачем вам понадобилось оставаться там так долго?

Она ответила каким-то деревянным голосом:

— Там очень спокойно. Ведь у меня был отпуск. — Ее голос становился все более невыразительным, лишался оттенков. — Понимаете, мне нужно было отдохнуть, а там отлично отдыхается.

Старый иллюзионист отвернулся от нее, посмотрел на чуть светящийся снег, падавший с угрюмых серых небес за окном, и тщательно обдумал следующий вопрос, прежде чем задать его.

— Вы сказали, что в мотеле нет бассейна. И номера, которые вы описали, далеко не роскошные. Это не отель на берегу моря, где хочется побыть подольше. Чем, скажите на милость, вы занимались в этой медвежьей дыре четыре дня?

— Я уже сказала: я расслаблялась. Всего лишь расслаблялась. Спала. Прочла пару книг. Смотрела телевизор. Дом стоит в долине, но прием хороший, потому что на крыше есть тарелка. — Ее манера речи совершенно изменилась, она говорила так, будто читала по писаному. — После двух напряженных лет в Стэнфорде мне нужно было провести несколько дней, абсолютно ничего не делая.

— И какие книги вы прочли в мотеле?

— Я… я не помню.

Руки Джинджер по-прежнему были сжаты в кулаки, внутреннее напряжение не спадало. На лбу, чуть ниже линии волос, появились бусинки пота.

— Джинджер, вы сейчас там, в номере мотеля. Читаете. Понимаете? Вы читаете то, что читали тогда. Посмотрите на название книги и скажите мне.

— Я… нет… нет названия.

— У всех книг есть названия.

— Нет названия.

— Потому что на самом деле никакой книги нет, правда? — сказал он.

— Да. Я просто расслаблялась. Спала. Прочла пару книг. Смотрела телевизор, — сказала она тихим мертвым голосом, лишенным всяких эмоций. — Дом стоит в долине, но прием хороший, потому что на крыше есть тарелка.

— И какие телепрограммы вы смотрели? — спросил Пабло.

— Новости. Фильмы.

— Какие фильмы?

Она поморщилась:

— Не помню.

Пабло не сомневался: Джинджер ничего не помнит именно потому, что ничего такого не делала. Да, она останавливалась в этом мотеле — потому что смогла подробно описать его, — но не вспомнила книг и телепрограмм, потому что ни минуты не провела за чтением или перед телевизором. После продуманного гипнотического внушения она стала утверждать, будто делала то, чего не делала, и, более того, смутно «помнила», что занималась этим. Но ее воспоминания были искусственными, призванными скрыть то, что на самом деле происходило в мотеле. Специалист по промывке мозгов мог внедрить в человека ложные воспоминания, но даже при величайшем тщании не мог сделать их такими же убедительными, как настоящие.

— И где вы обедали каждый день? — спросил Пабло.

— В гриль-кафе «Транквилити». Заведение маленькое, выбор не ахти какой, но еда вполне приемлемая. — Эти слова Джинджер тоже произнесла пустым, никаким голосом.

— И что вы там ели?

Она помедлила.

— Я… я не помню.

— Но вы мне сказали, что еда была неплохая. Как вы можете судить о еде, если не помните, что ели?

— Мм… заведение маленькое, выбор не ахти какой.

Чем настойчивее пытался Пабло добиться от Джинджер подробностей, тем больше она напрягалась. Ее голос, выдававший запрограммированные ответы, оставался лишенным эмоций, но на лице появилось выражение тревоги.

Пабло мог бы сказать Джинджер, что ее воспоминания о тех четырех днях в мотеле «Транквилити», лежащие на поверхности, — ненастоящие. Он мог бы приказать ей выкинуть их из головы, как сдувают пыль со старой книги, и она бы сделала это. Потом он мог бы сказать, что ее истинные воспоминания спрятаны за блоком Азраила и надо стереть его в порошок. Но тогда с ней случилась бы кома или что похуже. Нет, ему придется провести много дней или даже недель, ища крошечные трещины в ее блоке, осторожно исследуя ее память.

Пока он удовлетворился тем, что точно определил украденные из ее жизни часы. Он вернул ее в пятницу, 6 июля позапрошлого года, и спросил, в котором часу она зарегистрировалась в мотеле «Транквилити».

— В самом начале девятого. — Джинджер перестала говорить деревянным голосом: эти воспоминания были реальными. — До захода солнца оставался еще час, но я была без сил. Мне хотелось только поесть, принять душ и лечь в кровать.

Она подробно описала мужчину и женщину за стойкой регистрации, даже назвала имена: Фей и Эрни.

— Итак, вы зарегистрировались, — сказал Пабло, — и поели в гриль-кафе «Транквилити» рядом с мотелем. Опишите его.

Джинджер стала в мельчайших подробностях описывать гриль-кафе. Но когда он перенес ее вперед, к тому времени, когда она покинула заведение, воспоминания опять оказались ложными, поверхностными и бесцветными. Несомненно, их изменили. Речь шла об отрезке времени от выхода Джинджер из гриль-кафе вечером в пятницу и до ее выезда из мотеля во вторник утром, когда она направилась в Юту.

Пабло вернул Джинджер в маленькое кафе, желая обнаружить то мгновение, когда подлинные воспоминания заканчивались и начинались фальшивые.

— Расскажите мне о вашем обеде с того момента, когда вы вошли в «Транквилити», вечером в пятницу. Минута за минутой.

Джинджер выпрямилась в кресле. Было видно, как за опущенными веками двигаются глазные яблоки, словно она посмотрела налево, потом направо, входя в дверь. Она разжала кулаки и, к немалому удивлению Пабло, встала, пошла к центру комнаты. Он встал рядом с ней, чтобы она не наткнулась на мебель. Джинджер не знала, что находится в его квартире, воображая, будто идет между столиками кафе. Когда она начала двигаться, напряжение и страх оставили ее: она полностью переместилась в то время, когда неприятности еще не начинались, когда у нее не было повода напрягаться или бояться.

Спокойным голосом, свободным от всякой тревоги, она начала говорить:

— Я потратила какое-то время, чтобы освежиться, перед тем как прийти сюда, и теперь за окном почти сумерки. Долины оранжевые в лучах предзакатного солнца, и само гриль-кафе внутри приобрело такой же оттенок. Я, пожалуй, сяду вон там, в углу у окна.

Пабло пошел с ней, провел мимо картины Пикассо к одному из диванов, с подушками разнообразных пастельных цветов.

Джинджер сказала:

— Мм… Хороший запах. Лук… пряности… картошка фри…

— Сколько народу в кафе, Джинджер?

Она помолчала, повернула голову, оглядывая зал с закрытыми глазами.

— Повар за прилавком и официантка. Три человека… наверное, дальнобойщики. Еще три за тем столиком… и упитанный священник… один человек в том полукабинете… — Джинджер продолжала показывать и считать. — Всего, значит, одиннадцать. И я.

— Хорошо, — сказал Пабло, — пройдем к столику у окна.

Она тронулась с места, смутно улыбнулась кому-то, сделала шаг в сторону, обходя видимое только ей препятствие, потом вдруг удивленно дернулась и вскинула руку к лицу:

— Ой!

Она остановилась.

— Что такое? — спросил Пабло. — Что случилось?

Несколько секунд она часто-часто моргала, потом улыбнулась и заговорила с кем-то, сидевшим здесь, в кафе «Транквилити», 6 июля позапрошлого года:

— Нет-нет, я в порядке. Ничего не случилось. Я ее уже стряхнула. — Она провела рукой по лицу. — Видите?

Ее взгляд был устремлен вниз, словно она смотрела на другого человека, который сидел. Затем она подняла глаза — человек встал.

Пабло ждал продолжения.

— Бросать соль через плечо лучше понемногу, — сказала она, — иначе бог знает что случится. Мой отец бросал три раза. Будь вы моим отцом, вы бы засыпали меня с ног до головы.

Она двинулась дальше. Пабло воскликнул:

— Стойте! Джинджер, погодите! Тот человек, который бросил соль через плечо… Скажите, как он выглядит?

— Молодой, — сказала она. — Тридцать два или тридцать три. Рост около пяти футов десяти дюймов. Стройный. Темные волосы. Темные глаза. Привлекательный. Похоже, слегка робок, довольно мил.

Доминик Корвейсис. Нет сомнений.

Она двинулась дальше. Пабло оставался рядом с ней, пока не понял, что она собирается сесть в полукабинете, и тогда осторожно направил ее на диван. Джинджер села, посмотрела в сторону окна, улыбнулась видной только ей панораме невадских долин в свете уходящего солнца.

Пабло наблюдал и слушал, как Джинджер обменивается любезностями с официанткой и заказывает бутылку «Курса». Подали пиво, Джинджер изобразила, как она потягивает его, провожая взглядом заходящее солнце. Секунды тикали, но Пабло не торопил ее, потому что знал: они приближаются к критическому моменту, когда реальные воспоминания заменятся ложными. То, что Джинджер видела, но не должна была видеть, произошло приблизительно в это время, и Пабло хотел узнать все, что можно, о происходившем непосредственно перед событием.

Там, в прошлом, наступили сумерки.

Вернулась официантка. Джинджер заказала тарелку домашнего овощного супа и чизбургер со всеми приправами.

На Неваду опустилась ночь.

Перед тем как ей подали заказанное, Джинджер вдруг нахмурилась и сказала:

— Что это?

Она недовольно посмотрела в воображаемое окно.

— Что вы видите? — спросил Пабло, прикованный к своему неудобному месту наблюдения в реальной действительности Бостона.

На лице Джинджер появилось обеспокоенное выражение, она встала:

— Что это за шум, черт побери? — Она недоуменно посмотрела на других людей в кафе и сказала, обращаясь к ним: — Я не знаю. Не знаю, что это. — Неожиданно она пошатнулась и чуть не упала. — Гевалт![24] — Она протянула руку, словно чтобы опереться о диван или стол и не упасть. — Трясется. Почему тут все трясется? — Удивленная случившимся, она вскочила. — Мой стакан с пивом перевернулся. Это что, землетрясение? Откуда шум? — Она снова пошатнулась, на ее лице появилось выражение испуга. — Дверь! — закричала она и резко остановилась. Ее покачивало, трясло, она задыхалась.

Когда Пабло догнал Джинджер, она упала на колени и опустила голову.

— Что происходит? — спросил он.

— Ничего.

Она переменилась в мгновение ока.

— Что это за шум?

— Какой шум? — она снова заговорила голосом робота.

— Джинджер, черт побери, что происходит в гриль-кафе «Транквилити»?

На ее лице отобразился ужас, но ответила она спокойно:

— Я просто ем.

— Это ложное воспоминание.

— Я просто ем.

Он попытался заставить ее продолжать вспоминать о страшном событии, которое вот-вот должно было произойти. Но ему пришлось признать, что блок Азраила, скрывавший воспоминания, начал действовать с того момента, когда Джинджер бросилась к дверям гриль-кафе, до утра вторника, когда она поехала на восток, в Солт-Лейк-Сити. Со временем ему, возможно, удастся раздробить воспоминания на меньшие отрезки, но он уже добился многого.

По крайней мере, они совершили истинный прорыв. Он знал, что вечером в пятницу, 6 июля позапрошлого года, Джинджер увидела то, чего не должна была видеть. А когда увидела, ее наверняка заточили в номере мотеля «Транквилити» и начали сложную промывку мозгов, чтобы скрыть от нее воспоминание о событии и не допустить, чтобы эта информация распространилась по миру. Они работали с ней три дня — субботу, воскресенье, понедельник — и отпустили во вторник, с очищенными воспоминаниями.

Но Господи всемогущий, кем были эти всесильные чужаки? И что видела Джинджер?

2

Портленд, Орегон

В воскресенье, 5 января, Доминик Корвейсис вылетел в Портленд, где снял номер в отеле близ многоквартирного дома, в котором жил когда-то. Шел сильный дождь, было холодно.

Если не считать обеда в ресторане отеля, оставшиеся часы воскресного дня и вечера Доминик провел за столом у окна своего номера, глядя на залитый дождем город или изучая дорожные карты. Снова и снова он вызывал в памяти путешествие, которое совершил позапрошлым летом и собирался совершить еще раз, отправившись в дорогу завтра утром.

Он не сомневался — как и говорил Паркеру Фейну в Рождество, — что попал в какую-то опасную ситуацию здесь, на дороге, и воспоминание о ней (каким бы параноидальным это ни казалось) стерли из его сознания. Письмо от неизвестного корреспондента исключало любые другие выводы.

Два дня назад он получил третье письмо без обратного адреса, но проштемпелеванное в Нью-Йорке. И теперь, устав разглядывать карты и задумчиво всматриваться в орегонский дождь, Доминик достал конверт и принялся изучать его содержимое. На сей раз записки в письме не было — только две поляроидные фотографии.

Первая произвела на него менее сильное впечатление, хотя и заставила напрячься, неизвестно почему, — насколько Доминик знал, этот человек не имел к нему никакого отношения. Молодой, упитанный священник, с непокорными каштановыми волосами, веснушками и зелеными глазами, смотрел в камеру, сидя на стуле за небольшим письменным столом, рядом с ним стоял чемодан. Он сидел очень прямо, высоко держа голову, расправив плечи; руки безвольно лежали на сведенных коленях. Эта фотография взволновала Доминика: священник смотрел едва ли не взглядом мертвеца — безжизненным, незрячим. Священник был жив — об этом говорила напряженная поза, но в глазах сквозила пустота.

Вторая фотография поразила Доминика куда сильнее, чему способствовало и то, что лицо показалось ему знакомым. Фотограф запечатлел молодую женщину, и при виде ее лица он почувствовал, что его сердце от страха забилось чаще; такой же страх переполнял его, когда он очнулся после одного из своих хождений во сне. Женщине было под тридцать. Голубые глаза. Серебристые волосы. Совершенные пропорции лица. Ее можно было бы назвать исключительно красивой, если бы не такое же, как у священника, безвольное, мертвое, пустое выражение глаз. Лежавшую на узкой кровати женщину сняли по пояс, одеяло было целомудренно натянуто до подбородка. Ее удерживали ремни-ограничители. Одна рука была частично оголена, чтобы можно было вставить иглу капельницы в вену на запястье. Женщина казалась маленькой, беспомощной, угнетенной.

Это фотография мгновенно напомнила Доминику его собственный кошмар, в котором невидимые люди кричали на него, тыкали его лицом в раковину. Два раза этот сон начинался не у самой раковины, а у кровати незнакомой комнаты, где перед его глазами, ухудшая видимость, стоял темно-оранжевый туман. Глядя на молодую женщину, Доминик не сомневался, что где-то существует поляроидное фото его самого, сделанное в сходных обстоятельствах: он привязан к кровати, в вене — игла, на лице отсутствует всякое выражение.

Получив в пятницу эти снимки, Доминик сразу показал их Паркеру Фейну, и художник быстро пришел к такому же выводу:

— Если я ошибаюсь, гореть мне в аду, пусть из моего грешного тела наделают сэндвичей для дьявола. Но я уверен, что женщину на фотографии ввели в ступор с помощью наркотических средств и подвергли промыванию мозгов, как и тебя. Господи Исусе! Все удивительнее и увлекательнее с каждым днем! С такими делами нужно обращаться прямиком в полицию, но ты не можешь, потому что не знаешь, на чьей они будут стороне. Не исключено, что ты не поладил с каким-нибудь государственным органом. Во всяком случае, ты не единственный, с кем случилась беда, мой добрый друг. Священник и эта женщина тоже попали к ним в руки. Тот, кто взял на себя такой труд, явно скрывает что-то дьявольски серьезное, гораздо более серьезное, чем я думал прежде.

Теперь, сидя у окна своего номера, Доминик держал в каждой руке по фотографии, приставив одну к другой. Он переводил взгляд с одного снимка на другой, с мужчины на женщину.

— Кто вы? — спросил он вслух. — Как вас зовут? Что случилось там с нами?

За окном бич молнии хлестнул по ночному Портленду, словно некий космический кучер погонял дождь, чтобы тот шел быстрее. Тяжелые капли, словно копыта тысячи подстегиваемых коней, ударяли в стены отеля, галопировали по оконному стеклу.

Позже Доминик привязал себя к кровати путами, которые подверглись значительному усовершенствованию после Рождества. Сначала он обмотал запястье марлей и закрепил ее скотчем — эта прокладка между веревкой и его кожей должна была предотвратить ссадины. Он больше не пользовался обычной веревкой, купил трехжильную нейлоновую, диаметром всего в четверть дюйма, но прочностью на разрыв в две тысячи шестьсот фунтов — изготовленную специально для скалолазов и альпинистов.

Ему пришлось поступить так, потому что ночью 28 декабря он перегрыз во сне свою веревку. Эта, альпинистская, была износостойкой, а перегрызть ее зубами было так же невозможно, как медный провод.

В ту ночь в Портленде он просыпался трижды, яростно борясь с привязью, обливаясь потом, тяжело дыша, и сердце его бешено колотилось под тяжестью страха: «Луна! Луна!»

3

Лас-Вегас, Невада

На следующий день после Рождества Д’жоржа Монателла повезла Марси к доктору Луису Безанкуру. Осмотр девочки превратился в испытание, которое расстроило доктора, испугало Д’жоржу и смутило их обоих. С того момента, как Д’жоржа с дочкой вошли в приемную доктора, Марси не переставая плакала, визжала, выла, кричала: «Не хочу докторов. Они делают мне больно!»

В тех редких случаях, когда Марси плохо себя вела (очень редко), одного шлепка по попе обычно хватало, чтобы она пришла в себя и раскаялась. Но когда Д’жоржа попробовала применить этот метод теперь, эффект оказался противоположным: Марси закричала еще громче, заверещала еще пронзительнее, зарыдала еще сильнее.

Потребовалась помощь понимающей медсестры, чтобы провести визжащего ребенка из приемного покоя в смотровую. Д’жоржа к тому времени была не только подавлена, но и перепугана до смерти, настолько иррационально вела себя Марси. Доброго юмора доктора Безанкура и его умения обращаться с больными сейчас оказалось недостаточно, чтобы успокоить девочку, напротив, она испугалась еще сильнее и даже стала агрессивной. Марси отпрянула от доктора, когда он попытался к ней прикоснуться, закричала, ударила его, потом лягнула, и Д’жорже с сестрой пришлось удерживать ее. Когда доктор взял офтальмоскоп, чтобы проверить ее глаза, ужас Марси достиг высшей точки, и ее мочевой пузырь непроизвольно опорожнился — тревожное напоминание о таком же случае в день Рождества.

Неконтролируемое мочеиспускание ознаменовало резкую перемену в поведении Марси: она нахмурилась, замолчала, как и тогда, смертельно побледнела, объятая непрерывной дрожью. Пугающая отстраненность дочери снова навела Д’жоржу на мысль об аутизме.

Лу Безанкур не смог утешить Д’жоржу, поставив какой-нибудь простой диагноз. Он говорил о неврологических и мозговых нарушениях, о психическом заболевании и предложил положить Марси на обследование в больницу Санрайз.

Отвратительная сцена в кабинете Безанкура стала прелюдией к целой серии эскапад. Один только вид докторов и сестер вызывал у Марси панику, а та неизменно заканчивалась истерикой, все более сильной, — наконец изнемогший ребенок пришел в полубессознательное состояние, для выхода из которого потребовался не один час.

Д’жоржа взяла недельный отпуск и четыре дня фактически жила в больнице, в палате Марси, где спала на раскладушке. Отдохнуть ей почти не удавалось. Даже в наркотическом сне Марси дергалась, лягалась, хныкала и кричала: «Луна, луна…» На четвертый день, в воскресенье 29 декабря, Д’жоржа, измотанная и перепуганная, сама нуждалась во врачебной помощи.

К утру понедельника иррациональный ужас Марси чудесным образом сошел на нет. В больнице ей по-прежнему не нравилось, и она настойчиво требовала, чтобы мать увезла ее домой, но, похоже, ей больше не казалось, что стены сомкнутся и обрушатся на нее. В обществе докторов и медсестер ей было не по себе, но она не отшатывалась в ужасе от их прикосновений. Бледная, нервная, она все время была настороже. Но впервые за несколько дней к девочке вернулся нормальный аппетит, и она съела все, что принесли на завтрак. В тот же день, по завершении последнего обследования, когда Марси поедала ланч в своей кровати, доктор Безанкур остановил Д’жоржу в коридоре. У него был нос луковицей, лицо, напоминавшее морду охотничьей собаки, и влажные, добрые глаза.

— Отрицательные, Д’жоржа. Все обследования дали отрицательные результаты. В мозгу нет ни опухоли, ни патологических изменений. И никаких неврологических дисфункций.

Д’жоржа чуть не расплакалась:

— Слава богу!

— Я хочу отправить Марси к другому доктору. К Теду Коверли. Детский психолог, хороший специалист. Он наверняка найдет причину. Забавно вот что… у меня подозрение, что мы вылечили Марси, даже не понимая, что делаем это.

Д’жоржа моргнула:

— Вылечили? что вы имеете в виду?

— Задним числом я понимаю, что ее поведение имеет все признаки фобии. Иррациональный страх, панические атаки… Подозреваю, что у нее начало развиваться категорическое фобическое отвращение ко всему, связанному с медициной. Существует способ лечения, который называется «погружение». Страдающий фобией пациент подвергается воздействию — можно даже сказать, безжалостному — того, чего он боится, в течение длительного времени, многих и многих часов. В результате фобия отступает. Именно это мы, не отдавая себе отчета, и делали с Марси, насильно положив ее в больницу.

— А от чего могла развиться такая фобия? Что ее породило? У Марси не было тяжелого опыта общения с докторами, она никогда не попадала в больницу. Никогда серьезно не болела.

Безанкур пожал плечами и посторонился, пропуская сестру с пациентом на каталке.

— Мы не знаем, что́ вызывает фобии. Не обязательно попадать в авиакатастрофу, чтобы бояться летать. Фобии… они просто возникают. Даже если мы случайно вылечили ее, должны присутствовать остаточные факторы, и Тед Коверли сумеет их опознать. Он устранит остатки фобической тревоги. Не переживайте, Д’жоржа.

В тот же день, 30 декабря, Марси выписали из больницы. В машине на пути домой она была почти что прежней Марси, радостно показывала на облака в форме разных зверей. Дома она бросилась в гостиную и немедленно уселась среди груды новых рождественских игрушек, которым не успела толком порадоваться. Она по-прежнему играла с набором «Маленькая мисс доктор», но не только с ним и без той тревожной одержимости, которая охватила ее в день Рождества.

Родители Д’жоржи поспешили к ней. В больницу Д’жоржа их не пускала — говорила, что это может ухудшить и без того нестабильное состояние Марси. За обедом девочка пребывала в превосходном настроении, была ласковой и веселой, чем окончательно обезоружила маму, бабушку и дедушку.

Следующие три ночи она спала в кровати Д’жоржи — та опасалась, что с дочерью может случиться новая паническая атака, но ничего такого не произошло. Дурные сны приходили, но реже и действовали на Марси не так сильно, как прежде. Лишь дважды за три ночи Д’жоржа просыпалась оттого, что дочь говорила во сне: «Луна, луна, луна!» Но теперь это был не крик, а тихий и почти безнадежный зов.

Утром за завтраком она спросила Марси про сон, но девочка ничего не помнила.

— Луна? — переспросила она, хмуря лоб над тарелкой с «Триксом». — Не снилась мне никакая луна. Мне снились кони. Я бы хотела, чтобы у меня была лошадка.

— Может, и будет, только нам нужно сначала купить отдельный дом.

Марси захихикала:

— Я знаю. Лошадь нельзя держать в квартире. Соседи будут недовольны.

В четверг Марси впервые увидела доктора Коверли. Он ей понравился. Если у нее все еще оставался аномальный страх перед врачами, то она хорошо его скрывала.

Этой ночью Марси спала в своей кровати, в обществе одного лишь плюшевого мишки по имени Мёрфи. Д’жоржа три раза вставала ночью посмотреть, что с дочерью, и однажды услышала ставший уже знакомым напев. «Луна, луна, луна», — шепотом произнесла Марси, и Д’жоржа почувствовала, как волосы у нее встают дыбом, такая смесь восторга и страха была в голосе дочери.

В пятницу — у Марси оставалось три дня каникул — Д’жоржа снова передала дочку на попечение Кары Персагьян и вернулась на работу, испытав чуть ли не облегчение, когда оказалась в шумном и дымном казино. Сигареты, запах затхлого пива, даже дух перегара от посетителей были бесконечно приятнее, чем вонь больничных антисептиков.

Потом она забрала дочь. Девочка весь день провела за рисованием и по пути домой возбужденно показывала матери, что у нее вышло. Десятки рисунков, и на всех — луна, раскрашенная в самые разные цвета.

Утром в воскресенье, 5 января, Д’жоржа встала с кровати и пошла заваривать кофе. Марси, не сняв ночной пижамки, предавалась странному занятию за обеденным столом: доставала фотографии из семейного альбома и укладывала в аккуратные стопки.

— Я перекладываю фотографии в коробку от обуви, потому что мне нужен альбом для моей лунной… коллекции, — объяснила девочка, нахмурившись перед трудным словом, и показала фотографию луны, вырезанную из журнала. — Я хочу собрать большую коллекцию.

— Почему, детка? Откуда такой интерес к луне?

— Она красивая, — сказала Марси, затем положила фотографию на пустую страницу фотоальбома и уставилась на нее.

В ее немигающем взгляде, в ее неодолимой тяге к фотографии было что-то от той целеустремленности, с которой она отдавалась игре в «Маленькую мисс доктор».

Д’жоржу пробрала дрожь от дурного предчувствия, и она подумала: вот так же начиналась и фобия, связанная с докторами. Тихо. Невинно. Неужели Марси просто поменяла одну фобию на другую?

Она хотела было позвонить доктору Коверли, невзирая даже на воскресенье и его выходной. Но потом, стоя у стола, разглядывая дочь, она решила, что перегибает палку. Марси явно не поменяла одну фобию на другую. Ведь девочка все-таки не боялась луны. Просто… ну хорошо: была странным образом очарована ею. Временное пристрастие. Каждый родитель умненького семилетнего ребенка знаком с такими кратковременными, но истовыми увлечениями и страстями.

И все же она решила сообщить об этом доктору Коверли на втором приеме, во вторник.

В двадцать минут первого ночи понедельника, прежде чем лечь спать, Д’жоржа заглянула в комнату Марси — посмотреть, крепко ли та спит. Девочка не спала: сидела в темной комнате на стуле перед окном и смотрела в ночь.

— Детка, что случилось?

— Ничего не случилось. Подойди посмотри, — тихо, мечтательно сказала Марси.

Подойдя к ней, Д’жоржа спросила:

— Ну что тут у тебя, ласточка?

— Луна, — сказала Марси; ее глаза не отрывались от серебристого полумесяца в черном склепе ночи. — Луна.

4

Бостон, Массачусетс

В понедельник, 6 января, с Атлантики беспрерывно дул обжигающе холодный ветер, и весь Бостон в этот день присмирел. По продуваемым насквозь улицам на утреннюю службу спешили закутанные в теплые одеяния люди, подняв плечи и опустив головы. В жестко-сером зимнем свете современные стеклянные офисные башни казались высеченными изо льда, а другие здания исторического Бостона, сгрудившись в кучу, являли миру унылое и несчастное лицо, совершенно непохожее на то, какое бывает у них в хорошую погоду, — обаятельное и величественное. Прошлой ночью выпал мокрый снег.

Голые улицы были покрыты сверкающим льдом, голые черные ветки проглядывали сквозь белую корку, словно костный мозг из расколотой кости.

Герберт, искусный мажордом, блестяще дирижировавший распорядком в доме Ханнаби, отвез Джинджер Вайс к Пабло Джексону на седьмой после Рождества сеанс. Ночью ветер и ледяной шторм оборвали несколько высоковольтных линий, нарушили работу светофоров на более чем половине перекрестков. Наконец в 11.05 они добрались до Ньюбери-стрит, опоздав всего на пять минут на назначенную встречу.

После прорыва во время субботнего сеанса Джинджер хотела было связаться с хозяевами мотеля «Транквилити» в Неваде и поговорить о забытом происшествии, которое случилось там вечером 6 июля, позапрошлым летом. Хозяева мотеля были либо сообщниками тех, кто манипулировал памятью Джинджер, либо такими же, как она, жертвами. Если их тоже подвергли промывке мозгов, они испытывают тревожные атаки того или иного вида.

Пабло категорически возражал против немедленного звонка, считая риск слишком высоким. Если владельцы мотеля были не жертвами, а сообщниками, Джинджер подвергнет себя серьезной опасности.

— Вы должны проявить терпение. Прежде чем связываться с ними, необходимо собрать всю информацию о них, какую удастся найти.

Ей пришла в голову мысль: обратиться в полицию, чтобы найти там защиту и добиться начала расследования. Но Пабло убедил ее, что полицейских это не заинтересует. Она не сможет доказать, что кто-то манипулировал ее сознанием. Кроме того, местная полиция не имеет права расследовать преступления в других штатах. Для этого нужно обратиться к федеральным властям или в полицию Невады, и может оказаться, что она ищет помощи у людей, ответственных за то, что с ней случилось.

Разочарованная, Джинджер не нашла что возразить и согласилась выполнять предложенную им программу. Воскресенье Пабло оставил для себя, собираясь изучить запись критически важного субботнего сеанса. Он также сказал, что будет занят в понедельник утром — собирается навестить друга в больнице.

— Но вы приходите, скажем, к часу дня, и мы начнем понемногу обтесывать края этого блока памяти en pantoufles[25].

Этим утром он позвонил ей из больницы — сказать, что его друга выписывают раньше, чем предполагалось, и он, Пабло, к одиннадцати часам будет дома. Вдруг Джинджер захочет приехать до назначенного срока?

— Вы поможете мне приготовить ланч.

Выйдя из лифта, Джинджер быстро прошла по короткому коридору к квартире Пабло, решив, что предпримет все усилия, чтобы держать в узде свое природное нетерпение, и согласится на сеансы en pantoufles, как того требовал иллюзионист.

Дверь в квартиру была открыта. Она решила, что Пабло отпер дверь для нее, и вошла в прихожую. Закрыв дверь, она позвала:

— Пабло?

Из ближайшей комнаты раздался стон. Мягкий стук. Звук падения.

— Пабло?

Тот не отвечал. Джинджер прошла в гостиную, снова окликнула его, на этот раз громче.

Молчание.

Одна из двойных дверей библиотеки была открыта, там горел свет. Джинджер вошла. Пабло лежал ничком у шератоновского стола. Судя по всему, он только что вернулся из больницы, потому что не успел снять галоши и пальто.

Джинджер бросилась к нему, опустилась на колени, перебирая варианты: кровоизлияние в мозг, тромб, эмболия, обширный инфаркт. Но она не была готова к тому, что обнаружила, когда перевернула его на спину. В груди Пабло зияла огнестрельная рана, из которой била красная артериальная кровь.

Его веки затрепетали, и, хотя взгляд был мутным, он, казалось, узнал ее. Кровь пузырилась на нижней губе. Взволнованным шепотом он произнес всего одно слово:

— Беги.

Увидев Пабло распростертым на полу, она повела себя, как подобает другу и врачу: бросилась, объятая горем, к нему на помощь. Но пока Пабло не сказал: «Беги», она не осознавала, что ее собственная жизнь может быть под угрозой. Она вдруг поняла, что не слышала звука выстрела, а значит, стреляли из пистолета с глушителем. Нападавший был не обычным грабителем: сюда пришел кто-то гораздо более опасный. Все эти мысли за одно мгновение промелькнули в ее голове.

С сильно бьющимся сердцем она встала и повернулась к двери, из-за которой вышел человек, высокий и широкоплечий, в кожаном пальто, плотно схваченном поясом в талии, державший в руке пистолет с глушителем. Крупный, но, как ни странно, не такой угрожающий, как можно было бы ожидать. Он был одних лет с Джинджер, аккуратно подстрижен, с невинными голубыми глазами и таким лицом, что казалось, не мог причинить никому зла.

Когда он заговорил, несоответствие между его заурядной внешностью и действиями убийцы стало еще очевиднее: слова прозвучали как робкое извинение:

— Этого не должно было случиться. Бога ради, это никак не входило в мои планы. Я только… делал копии с пленок на высокоскоростном магнитофоне. Мне ничего другого не нужно — одни лишь копии.

Он показал на стол. Джинджер только теперь заметила открытый кейс с каким-то электронным устройством внутри. По столешнице были разбросаны кассеты, и она сразу же поняла, что это за записи.

— Нужно вызвать «скорую», — сказала она и двинулась к телефону, но незнакомец остановил ее, нарочито рассерженно размахивая пистолетом.

— Запись самая высокоскоростная, — сказал он, разрываясь между яростью и желанием зарыдать. — Я мог сделать копии всех шести ваших сеансов и уйти. Он должен был отсутствовать еще по меньшей мере час, черт его подери!

Джинджер схватила подушку и положила ее под голову Пабло, чтобы тот не захлебнулся кровью и мокротой.

Явно ошарашенный тем, что произошло, преступник сказал:

— Он вошел так бесшумно, прокрался сюда, словно призрак, черт возьми…

Джинджер вспомнила, как изящно, элегантно двигался иллюзионист, точно каждое движение было прелюдией к акту престидижитации.

Пабло закашлялся, закрыл глаза. Джинджер хотела ему помочь, но единственным шансом было хирургическое вмешательство с опасностью для жизни пациента. В эту минуту она могла только положить руку ему на плечо в слабой попытке успокоить его.

Она подняла на преступника умоляющий взгляд, но тот лишь сказал:

— И какого черта он носит при себе оружие? Восьмидесятилетний старик держит пистолет в руке, словно знает, как с ним обращаться.

До этого мгновения Джинджер не замечала пистолет на ковре, в нескольких футах от протянутой руки Пабло. Увидев оружие, она почувствовала острый укол ужаса, пронзивший все тело, и чуть не потеряла сознание, тут же поняв, что Пабло прекрасно осознавал, насколько это опасно — помогать ей. Она даже не подозревала, что одна лишь попытка прощупать блок памяти быстро привлечет ненужное внимание людей вроде этого, в кожаном пальто. Значит, за ней следили. Может быть, не ежечасно, не ежедневно. Но так или иначе, наблюдали. Придя к Пабло в первый раз, она невольно поставила его жизнь под угрозу. И он знал об этом, потому что носил с собой пистолет. Тяжелый груз вины лег на ее плечи.

— Если бы он не вытащил этот идиотский пистолет, — несчастным голосом проговорил преступник, — если бы не настаивал на вызове полиции, я бы ушел, не тронув его. Я не хотел делать ему ничего плохого. Черт!

— Бога ради, — умоляющим голосом сказала Джинджер, — дайте мне вызвать «скорую»! Если вы не хотели делать ему ничего плохого, давайте поможем ему.

Преступник отрицательно покачал головой и перевел взгляд на скорчившегося иллюзиониста:

— Слишком поздно. Он мертв.

От двух последних слов, словно от двух внезапных ударов, у Джинджер перехватило дыхание. Одного взгляда на остекленевшие глаза Пабло было достаточно, чтобы убедиться в правоте преступника, но Джинджер не желала мириться с правдой. Она подняла левую руку Пабло, приложила пальцы к тонкому черному запястью, пытаясь нащупать пульс. Пульс не прощупывался. Тогда она поискала пальцами сонную артерию на его шее, но, несмотря на оставшееся тепло плоти, почувствовала только ужасающую тишину там, где только что пульсировала жизнь. «Нет, — сказала она себе, — боже мой, нет». Она прикоснулась к темному лбу Пабло не как врач-диагност, а нежно, с любовью. Сердце мучительно сжалось от скорби, словно она знала иллюзиониста не две недели, а всю жизнь. Как и ее отец, Джинджер быстро привязывалась к людям, а поскольку Пабло был таким, каким был, дар привязанности и любви проявился в ней с еще большей легкостью, чем обычно.

— Мне жаль, — вибрирующим голосом сказал убийца. — Очень жаль. Если бы он не пытался меня остановить, я бы просто ушел. А теперь я убил человека, ведь так? И… вы видели мое лицо.

Сдерживая слезы и вдруг осознав, что в эту минуту не может позволить себе никакой скорби, Джинджер медленно поднялась на ноги и встала лицом к нему.

Словно размышляя вслух, убийца сказал:

— Теперь и с вами надо разбираться. Придется учинить кавардак, опустошить ящики, взять несколько ценных вещей, чтобы все выглядело так, будто здесь побывал грабитель. — Он взволнованно пожевал нижнюю губу. — Да, все верно. Я не буду копировать пленки, просто возьму их. Нет пленок — нет подозрений. — Он посмотрел на Джинджер, поморщился и продолжил: — Мне жаль. Господи Исусе, по-настоящему жаль, но так уж все складывается. Мне жаль, что так получилось. Отчасти я сам виноват. Должен был услышать, как входит этот сукин сын. И не позволить ему застать меня врасплох. — Он сделал шаг к Джинджер. — Может, тебя еще и изнасиловать? Я что говорю: разве грабитель вот так вот возьмет и просто пристрелит такую красивую девушку, как ты? Разве он ее сначала не изнасилует? Чтобы все выглядело совсем взаправдашним? — Он подошел поближе, она попятилась. — Черт, не знаю, получится ли у меня. Я что говорю: как у меня может встать, как я смогу тебя трахнуть, если знаю, что потом тебя придется пристрелить? — Он продолжал приближаться к Джинджер, та уперлась спиной в книжный шкаф. — Не нравится мне это. Поверь мне, не нравится. Так не должно быть. Ужасно не нравится.

От его будто бы искренней жалости, его покаянных упреков в свой адрес у Джинджер мурашки ползли по коже. Будь он безжалостен и кровожаден, он не казался бы таким страшным. Тот факт, что он мог испытывать угрызения совести, но умел надолго приглушать их, если ему требовалось совершить два убийства и одно изнасилование, делал его еще худшим монстром.

Он остановился в шести футах от нее и сказал:

— Сними, пожалуйста, пальто.

Просить его о чем-нибудь было бессмысленно, но Джинджер надеялась, что ее мольбы придадут ему излишнюю самонадеянность.

— Я не дам им правильного описания вашей внешности. Клянусь вам! Отпустите меня!

— Хотел бы я тебя отпустить. — На его лице появилось выражение сожаления. — Снимай пальто.

Выигрывая время, чтобы тщательнее разработать план действий, Джинджер стала медленно расстегивать пальто. Ее руки и без того дрожали, но Джинджер, сделав вид, что они трясутся совсем уж сильно, долго возилась с пуговицами. Наконец она стащила с себя пальто и уронила его на пол.

Он подошел ближе. Пистолет находился в считаных дюймах от ее груди. Преступник держал оружие не так крепко, как прежде, тыкал стволом ей в грудь уже не так агрессивно, хотя ни в коей мере не расслабился.

— Пожалуйста, не убивайте меня! — продолжила она его уговаривать: если он решит, что жертва парализована страхом, то может потерять бдительность, и у нее появится шанс на побег.

— Я не хочу тебя убивать, — сказал он, словно глубоко оскорбленный подозрением, будто у него есть выбор. — Его я тоже не хотел убивать. Старый дурак сам виноват. Не я. Слушай, я тебе обещаю: ты не почувствуешь никакой боли. Обещаю.

Он по-прежнему держал пистолет в правой руке, трогая левой ее груди через свитер. Пришлось выдержать это: испытывая похотливое возбуждение, он мог расслабиться. Несмотря на его болтовню о том, что сочувствие к ней не позволит ему возбудиться, Джинджер не сомневалась: он без проблем сможет изнасиловать ее. Его сожаление и сострадание, как и его чувствительность, мало чего стоили — эти слова он произносил больше для себя, чем для нее, испытывая бессознательное дикое удовольствие от того, что уже сделал и еще сделает. Несмотря на проникнутый сочувствием голос, каждое произнесенное им слово обжигало насилием, от него прямо-таки несло насилием.

— Такая хорошенькая, — произнес он. — Малютка, ты прекрасно сложена. — Он засунул руку под ее свитер, схватил ее бюстгальтер, сильно рванул, чтобы порвать бретельки. Резинка натянулась, больно врезаясь в плечи, металлическая застежка на спине вонзилась в кожу. Он поморщился, словно ее боль передалась ему. — Извини. Я сделал тебе больно? Не хотел. Я буду осторожнее.

Он отодвинул разодранный бюстгальтер и прижал холодную влажную руку к ее голым грудям.

Испытывая ужас и отвращение в равной мере, Джинджер еще сильнее притиснулась к книжному шкафу, чувствуя, как его кромки больно вдавливаются в ее спину. Убийца находился от нее на расстоянии вытянутой руки, но пистолет по-прежнему держал между ними. Холодное дуло было прижато к ее голому животу, не оставляя ей пространства для маневра. Если она попытается освободиться от него, то за свое безрассудство получит пулю в живот.

Он продолжал ласкать ее, тихим голосом объясняя, что необходимость изнасиловать и убить ее вызывает у него глубокое сожаление, а она просто должна понять, что с ее стороны будет немыслимой жестокостью не даровать ему полного прощения за этот грех — лишение ее жизни.

Бежать было некуда, его монотонные самооправдания накатывали на нее отупляющими волнами, она чувствовала прикосновение жадной руки, охваченная такой сильной клаустрофобией, что готова была вцепиться в мужчину ногтями, вынуждая его нажать на спусковой крючок, чтобы покончить со всем этим. Из его рта шел навязчивый всепроникающий мятный запах «Сертса»: Джинджер чудилось, будто она оказалась под стеклянным колпаком вместе с убийцей. Она всхлипывала, беззвучно умоляла его, мотала головой из стороны в сторону, словно пытаясь отрицать реальность его намерений. Джинджер не могла бы убедительнее изобразить подавленность и ужас, даже если бы репетировала неделями, но, к несчастью, расчета в ее действиях было мало.

Еще больше распалившись от ее отчаяния, преступник стал нажимать сильнее, чем прежде.

— Я думаю, у меня получится, детка. Думаю, получится. Ты пощупай меня, детка, ты только пощупай.

Он прижался к ней своим телом, упер в нее свой пах. Невероятно, но, казалось, он полагал, что в этих трагических, невыносимых обстоятельствах откликается со своей неистовой настойчивостью на ее эротические желания, и она должна быть польщена.

Но ее реакция могла вызвать у него лишь разочарование.

Начав прижиматься к ней, тереться об нее, он был вынужден перестать прижимать пистолет к ее животу. Распаленный собственными желаниями, убежденный, что Джинджер слаба и беспомощна, он даже опустил ствол, направив его вниз. Ненависть и злость Джинджер превзошли ее страх, и, как только он отвел ствол пистолета в сторону, накопившиеся в ней эмоции вылились в действие. Отвернув голову в сторону, она обмякла и всем телом прижалась к нему, словно теряя сознание — то ли от страха, то ли невольно поддаваясь страсти, — и это позволило ей приблизить рот к его горлу. Она сильно укусила его в адамово яблоко и тут же, вонзив колено ему в пах, вцепилась ногтями в его руку, чтобы он не смог направить на нее пистолет.

Ему удалось частично заблокировать колено Джинджер и таким образом уменьшить ущерб своему хозяйству, но к укусу он не был готов. Потрясенный, объятый ужасом, чуть не потерявший сознание от невыносимой боли в горле, убийца отшатнулся от нее и отступил на два шага.

Укус был глубоким, Джинджер закашлялась от вкуса крови, но не позволила отвращению замедлить ее контратаку. Она ухватила руку, в которой убийца держал пистолет, поднесла ее ко рту и впилась зубами в запястье.

Раздался резкий и удивленный крик боли: преступник не принимал всерьез эту хрупкую, маленькую женщину.

После еще одного укуса он выронил пистолет, но одновременно сложил пальцы другой руки в кулак и изо всех сил ударил Джинджер по спине. Она упала на колени, на секунду подумав, что он сломал ей позвоночник. Боль, резкая, пульсирующая, как от электрического тока, пронзила ее спину до шеи, сверкнула в черепной коробке.

Оглушенная, с помутившимся зрением, она почти не видела, как он наклоняется, чтобы поднять пистолет. Но когда его пальцы коснулись рукоятки, она с яростью бросилась ему в ноги. Рассчитывая вырваться, он выпрямился, словно согнутое и резко отпущенное молодое деревце. Когда Джинджер через долю секунды налетела на него, он замахал руками в попытке сохранить равновесие, ударился об один из стульев, отлетел к небольшому столику с лампой и упал на тело Пабло Джексона.

Оба переводили дыхание, настороженно глядя друг на друга, замерев на мгновение, — свернувшись от боли в позе зародыша, лежали на боку и жадно хватали ртом воздух.

Джинджер показалось, что глаза убийцы широко раскрылись и округлились, как циферблаты часов, значит его одолевали лихорадочные мысли о собственной бренности и близости конца. Укус не мог его убить. Она не смогла прокусить ни яремную вену, ни сонную артерию, просто повредила щитовидные хрящи, ткани, несколько мелких сосудов. Однако понять, почему он, возможно, убежден, что рана смертельна, не составляло труда: боль была невыносимой. Он поднес неповрежденную руку к кровоточащему горлу, потом отвел в сторону, с ужасом глядя, как с пальцев капает кровь, вытекшая из его собственных жил. Убийца думал, что умирает, и поэтому мог стать еще более опасным.

Оба одновременно увидели, что пистолет после их столкновения остался лежать посреди библиотеки — ближе к убийце, чем к Джинджер. С кровоточащим горлом и запястьем, издавая странное хрипение и бульканье, он пополз к оружию, и Джинджер оставалось только вскочить и бежать прочь.

Она выскользнула из библиотеки в гостиную — не побежала, а скорее поковыляла; ей мешала боль в спине, которая отдавалась во всем теле, но эти пульсации становились все реже и слабее. Она собиралась выбраться из квартиры через входную дверь, но потом поняла, что в том направлении не уйти, потому что из общего коридора есть только два выхода: в кабину лифта и на лестницу. Лифта она ждать не могла, а на лестнице преступник без труда поймал бы ее.

Поэтому она, согнувшись от боли в спине, бочком, по-крабьи, пересекла гостиную, потом по длинному коридору влетела на кухню, где за ней тихо закрылась вращающаяся дверь, подбежала к стойке с кухонными принадлежностями и выхватила мясницкий нож.

Она вдруг осознала, что издает какой-то пронзительный жуткий звук, а потому задержала дыхание, замолкла, взяла себя в руки.

Убийца не ворвался в кухню сразу же, как того ожидала Джинджер. По прошествии нескольких секунд она поняла: ей повезло, что он еще не появился, потому что мясницкий нож был бесполезен против пистолета на расстоянии в десять футов. Молча отругав себя за то, что чуть не совершила роковую ошибку, она бесшумно вернулась к дверям и встала сбоку от них. Спина продолжала болеть, но уже не так остро. Теперь она могла стоять прямо, прижавшись к стене. Сердце ее колотилось так громко, что ей казалось, будто стена — это барабан, реагирующий на ее сердцебиение, усиливающий стуки так, что глухие удары в предсердии и желудочке эхом разносятся по всей квартире.

Она низко держала нож, готовая замахнуться, описать смертельную дугу и вонзить его в убийцу со смертельного разворота. Однако исполнение этого отчаянного сценария зависело от того, ворвется ли он в кухню через дверь в припадке истерики и ярости, безумный, сведенный с ума верой в то, что его часы сочтены из-за раны в горле, но исполненный решимости отомстить. Ну а если он будет проникать на кухню медленно, осторожно, открывая дверь дюйм за дюймом, надавливая на нее стволом пистолета, не стоит ждать ничего хорошего. Однако с каждой секундой его отсутствия Джинджер все яснее понимала, что он не будет играть свою роль так, как надеялась она.

Если только рана на его горле не была гораздо серьезнее, чем думала она. В таком случае он, возможно, все еще истекал кровью в библиотеке, на китайском ковре, и все закончилось бы его смертью. Джинджер молилась о том, чтобы так оно и было.

Но знала: надежды не оправдаются. Он жив. И он придет за ней.

Она могла закричать и, может быть, привлечь внимание кого-нибудь из соседей, чтобы те вызвали полицию, но у преступника имелось достаточно времени. Он не стал бы убегать, не убив ее. Кричать, звать соседей — только напрасно тратить силы.

Она еще сильнее прижалась к стене, словно пыталась слиться с ней. Распашная дверь в нескольких дюймах от ее лица приковывала ее внимание — так змея гипнотизирует мышь. Она была напряжена, готова среагировать при малейшем движении, но дверь сводила ее с ума, оставаясь неподвижной.

Куда он делся, черт его побери?

Прошло пять секунд. Десять. Двадцать.

Что он делает все это время?

Вкус крови во рту становился все более едким, тошнота хватала ее своими липкими пальцами. Теперь она могла поразмыслить над тем, что́ сделала с ним в библиотеке, и остро осознала, насколько зверскими были ее действия, поразилась таившейся в ней жестокости. Появилось время и на обдумывание того, что еще она собирается с ним сделать. Перед ее мысленным взором возникло широкое лезвие мясницкого ножа, глубоко вонзающегося в тело человека, и по ней прокатилась дрожь отвращения. Она — не убийца. Она — врач. И не только по образованию, но и по природе. Она попыталась заставить себя не думать о том, как вонзает в него нож. Думать об этом слишком долго было опасно, это путало мысли, изматывало.

Куда он делся?

Больше ждать она не могла. Она боялась, что бездействие не идет на пользу животной хитрости и свирепой жестокости, необходимым ей для выживания, и испытывала тревожное убеждение в том, что каждая лишняя секунда дает ему преимущество, а потому встала напротив двери и положила руку на ее кромку. Она собралась было толкнуть створку и выглянуть в коридор и гостиную, но неожиданно решила, что он стоит там, в считаных дюймах от нее, по другую сторону двери, и ждет, что она первой сделает следующий шаг.

Джинджер замерла, затаила дыхание, прислушалась.

Тишина.

Она приложила ухо к двери, но и так ничего не услышала.

Рукоять ножа в ее руке стала влажной от пота и скользкой.

Наконец она положила руку на край створки и осторожно нажала — дверь приоткрылась на полдюйма. Выстрелов не последовало, и она приложила глаз к щели. Убийца находился не прямо перед ней, как она того опасалась, а поодаль, где коридор переходил в прихожую: он только что вошел в квартиру с лестничной площадки, с пистолетом в руке. Видимо, он искал ее в лифте и на лестнице, не нашел и вернулся. После этого он закрыл дверь, запер ее, повесил цепочку, чтобы не дать Джинджер быстро уйти, — очевидно, понял, что та все еще в квартире.

Он поднес руку к горлу. Джинджер даже на расстоянии слышала, как хрипло он дышит. Но его паника явно прошла. Не умерев сразу, он понемногу обретал уверенность, начинал понимать, что выживет.

Дойдя до конца прихожей, он посмотрел налево, окинув взглядом гостиную, потом направо, где была спальня, и наконец направил взгляд перед собой, в конец длинного, погруженного в полутьму коридора. Сердце Джинджер стало биться неровно — на мгновение ей показалось, что убийца смотрит прямо на нее. Но он находился слишком далеко и не мог заметить, что дверь приоткрыта на полдюйма. Он не пошел прямо на Джинджер, а заглянул в спальню. Двигался он спокойно и целеустремленно, и это ее обескураживало.

Она позволила кухонной двери закрыться, поняв, что ее план, к несчастью, больше не работает. Это был профессионал, привычный к насилию, и, хотя яростная атака Джинджер выбила его из колеи, уверенность быстро возвращалась к нему. Когда он обыщет спальню и примыкающие к ней стенные шкафы, холодная расчетливость полностью овладеет им. Он не ворвется на кухню, подгоняемый яростью и страхом, не станет легкой добычей.

Нужно выбраться из квартиры. Быстро выбраться.

Не было ни единого шанса на то, чтобы достичь входной двери. Ее противник, вероятно, уже заканчивал осмотр спальни и должен был вот-вот выйти в коридор.

Джинджер положила нож, засунула руку под свитер, стащила с себя разодранный бюстгальтер, бросила его на пол, тихо обошла кухонный стол, раздвинула шторы на окне и посмотрела на площадку пожарной лестницы перед собой. Затем бесшумно повернула защелку и стала поднимать нижнюю скользящую раму, которая, к несчастью, не поднималась бесшумно. Деревянная рама разбухла от зимней влаги и издавала писк, скрежет, скрип. Когда рама наконец резко высвободилась, ушла вверх и остановилась — раздались глухой стук и дребезжание стекла, — Джинджер поняла, что эти звуки донеслись до убийцы, и услышала, как тот идет по коридору.

Мигом выбравшись на площадку пожарной лестницы, она стала быстро спускаться. Ледяной ветер хлестал ее, пронизывая до мозга костей. Металлические ступеньки покрылись льдом после ночного шторма, с перил свешивались сосульки. Несмотря на ужасное состояние лестницы, Джинджер должна была торопиться, рискуя в противном случае получить пулю в голову. Несколько раз ее ноги почти соскальзывали со ступенек. Надежно держаться за обледенелые перила без перчаток не получалось, а когда она все же схватилась за голый металл, стало еще хуже: пальцы прилипли к холодному железу, отчего сошел верхний слой кожи.

Когда до следующей площадки оставалось четыре ступеньки, она услышала наверху проклятия и подняла голову. Убийца Пабло Джексона вылезал из кухонного окна, продолжая исступленно гнаться за ней.

Джинджер поспешила сойти на следующую ступеньку, и лед сделал свое дело. Нога соскользнула, последние три ступеньки до следующей площадки Джинджер пролетела за долю секунды и упала на бок, отчего боль в спине возобновилась. От ее падения лестница сотряслась, лед, покрывавший металл, стал сыпаться, сосульки полетели вниз, производя хрупкие музыкальные звуки и разлетаясь при ударах о ступеньки.

В порывах обезумевшего ветра шепоток выстрела, произведенного через глушитель, не был слышен, но Джинджер увидела искры, высеченные из металла в нескольких дюймах от своей головы. Она посмотрела вверх и успела увидеть убийцу, который прицеливался в нее, успела увидеть, как тот поскальзывается и летит через несколько ступеней, — ей даже показалось, что он упадет на нее. Он три раза хватался за перила, прежде чем сумел остановить падение.

Он остановился, распростершись на нескольких ступенях: одна его рука держалась за прутья лестницы, одна нога висела в воздухе между двумя узкими металлическими балясинами. Другая рука обнимала балясину — так ему и удалось остановить падение, — одновременно сжимая пистолет, так что он пока не мог выстрелить в Джинджер во второй раз.

Джинджер с трудом поднялась на ноги, намереваясь продолжить спуск с максимальной скоростью. Но когда она бросила последний взгляд на убийцу, ее внимание привлекли пуговицы на его пальто — единственное, что имело цвет в этот сумрачный зимний день. Яркие медные пуговицы, на каждой — идущий лев с поднятой правой передней лапой: частый мотив в английской геральдике. Раньше Джинджер не обращала особого внимания на эти пуговицы — такие нередко использовали на спортивных куртках, свитерах, пальто. Но теперь она вперилась в них, и все остальное отступило на задний план, словно эти пуговицы были единственной реальностью. Даже завывавший весь день ветер, холодное дыхание которого ощущалось повсюду, не мог ее отвлечь. Пуговицы. Только пуговицы притягивали ее, поднимая волну ужаса, гораздо более мощную, чем страх перед убийцей.

«Нет, — сказала она себе в напрасном отрицании происходящего. — Пуговицы. О нет. Пуговицы. Худшее место, худшее время для потери контроля над собой. Пуговицы».

Джинджер не могла предотвратить паническую атаку. Впервые за три недели всеподавляющий иррациональный страх овладел ею. Она вдруг стала маленькой, обреченной. Страх выкинул ее в какую-то незнакомую, погруженную во тьму область внутри сознания, по которой она была вынуждена бежать вслепую.

Отвернувшись от пуговиц, Джинджер полетела вниз по пожарной лестнице, полная тьма уже поглощала ее, и она знала, что ее бесшабашный полет закончится переломом ноги или позвоночника. А потом, когда она будет лежать в параличе, убийца приблизится, приставит пистолет к ее виску и вышибет ей мозги.

Темнота.

Холод.

Когда мир вернулся к Джинджер — или она вернулась в мир, — она лежала, свернувшись калачиком, на мертвых листьях, в снегу, в тени, у наружной лестницы, что вела в подвал с тыльной стороны таунхауса, — неизвестно, как далеко он отстоял от дома Пабло на Ньюбери-стрит. Тупая боль пронзала спину. Вся правая сторона тела ныла от боли. Горела левая ладонь, на которой была ободрана кожа. Но самым неприятным был жуткий холод.

От соприкосновения со снегом и льдом тело Джинджер стыло. Бетонная стена, к которой она прижималась, дышала морозом. Безжалостный ветер спускался по десяти ступенькам крутого лестничного пролета, принюхивался и рычал, как живое существо.

Она не ведала, сколько времени укрывается тут, но понимала, что должна двигаться, иначе подхватит воспаление легких. Убийца мог находиться поблизости, искать ее. Если вылезти отсюда, преследование может возобновиться, поэтому она решила выждать минуту-другую.

Она удивлялась тому, что сумела спуститься по обледенелым ступенькам пожарной лестницы и прибежать непонятно каким кружным маршрутом в это укрытие, не сломав шеи. Видимо, во время фуги она, низведенная до положения испуганного, безмозглого животного, обретала звериную сноровку и уверенность в движениях.

Ветер и мороз — два усердных могильщика — продолжали изгонять из нее тепло. Узкая серая бетонная лестница все больше казалась похожей на саркофаг без крышки. Джинджер решила, что пора выходить, и медленно встала на ноги. На маленьком заднем дворе не было ни души, как и во дворах других домов по обе стороны улицы. Слой снега под ледяной коркой. Несколько голых деревьев. Ничего угрожающего. Дрожа, шмыгая носом, смаргивая слезы, Джинджер поднялась наверх и пошла по выложенной кирпичом дорожке, которая вела к калитке в конце небольшого участка.

Она собиралась отыскать путь к Ньюбери-стрит, найти телефон, вызвать полицию, но, когда дошла до калитки, оставила свой план в одно мгновение. Два столбика были увенчаны декоративными чугунными фонарями со стеклами янтарного цвета. Либо их включили специально, либо соленоид ошибочно принял сумрачное утро за вечер. Это были электрические лампы, имитировавшие газовое пламя, так что стекло оживлялось мерцанием, пляской янтарного света. От этого пульсирующего желтоватого свечения у Джинджер перехватило дыхание, и она снова погрузилась в состояние иррациональной паники.

Нет! Не надо больше!

Но все-таки да. Да. Туман. Ничто. Небытие.

Еще холоднее.

Ноги и руки онемели.

Видимо, она опять пришла на Ньюбери-стрит и забралась под припаркованный фургон. Лежа в полутьме под масляным поддоном, она выглядывала из своего убежища, откуда видела только машины — точнее, одни колеса, — стоявшие на противоположной стороне улицы.

Она пряталась. С каждым выходом из фуги она пряталась от чего-то невыразимо ужасного. Сегодня, конечно, от убийцы Пабло. А в другие дни? От чего она пряталась в другие дни? Даже сейчас она пряталась не только от убийцы, но и от чего-то еще, манившего ее, витавшего на границе памяти. От чего-то виденного ею в Неваде. От чего-то.

— Мисс? Эй, мисс?

Джинджер моргнула и неловко повернулась на голос, донесшийся от фургона. Кто-то, опустившись на четвереньки, заглядывал под машину. На мгновение ей показалось, что это убийца.

— Мисс? Что случилось?

Нет, не убийца. Тот явно сдался, когда не смог сразу же найти ее, и убежал. А этого человека она никогда не видела: тот редкий случай, когда лицо незнакомца было желанным.

— Какого черта вы там делаете?

Жалость к себе переполнила Джинджер. Она поняла, как выглядит: бежала по улице как сумасшедшая. Ее человеческое достоинство было потеряно.

Она подползла к человеку, который заговорил с ней, ухватила протянутую руку в перчатке, позволила ему вытащить себя из-под машины, оказавшейся фургоном транспортной компании «Мэйфлауэр». Задние дверцы были открыты. Она заглянула внутрь, увидела коробки и мебель. Вытащивший ее мужчина — молодой, жилистый — был одет в ватный комбинезон с логотипом «Мэйфлауэр» на груди.

— Что случилось? — спросил он. — От кого вы прячетесь, леди?

Пока он говорил, Джинджер заметила полицейского, который стоял посреди перекрестка в полуквартале от нее, регулируя движение из-за неработающего светофора. Она побежала к нему.

Парень из «Мэйфлауэр» окликнул ее.

Джинджер удивилась, что может бежать, так как чувствовала себя существом, созданным лишь из боли и холода. Но она бежала, словно во сне, не прилагая особых усилий, бежала под завывающий ветер. Водостоки были переполнены ледяной шугой, но сама улица оставалась относительно сухой — ее посыпали известковым порошком с добавкой, разрушающей лед. Увернувшись от двух-трех машин, она даже нашла в себе силы крикнуть копу, приближаясь к нему:

— Человека убили! Убийство! Вы должны пойти со мной! Убийство!

А когда он начал двигаться к ней с озабоченным выражением на широком ирландском лице, она увидела яркие медные пуговицы на его тяжелой зимней форменной куртке, и все снова было потеряно. Не точно такие, как пуговицы на кожаном пальто убийцы, — не лев с поднятой лапой, а другое стоящее существо. Одного этого оказалось достаточно, чтобы Джинджер вспомнила о пуговицах, которые видела тогда, во время таинственного происшествия в мотеле «Транквилити». Запретное воспоминание стало подниматься на поверхность и привело в действие блок Азраила.

Она потеряла контроль над собой и сбежала в свою персональную тьму. Последнее, что она слышала, был ее собственный душераздирающий крик отчаяния.

Холоднее не бывает.

В то утро, если не для всех, то уж точно для Джинджер Вайс, Бостон был самым холодным местом на земле. Промозглый, арктический, пронзительный, пробирающий до костей январский день леденил не только душу, но и тело. Когда фуга отступила, она обнаружила, что сидит на льду. Руки и ноги онемели, потеряли способность двигаться. Губы покрылись коркой и растрескались.

На сей раз она нашла убежище в узком пространстве между аккуратно подстриженными кустами и кирпичным зданием, в темном углу, где наклонная стена башни с остекленными выступами переходила в основной фасад с его ровными линиями. Бывший отель «Агассиз». Где была квартира Пабло. Где его убили. Она описала почти полный круг.

Чьи-то шаги. Между ветками кустарника, покрытыми белым пушком и корочкой льда, она увидела человека, который перебирался через низкую кованую ограду, отделявшую газон от тротуара. Даже не человека, а одни только ноги в ботинках, синие брюки и полы длинной, тяжелой куртки цвета морской волны. Но когда он пересек узкую полосу газона в направлении кустов, Джинджер поняла, что это коп-регулировщик, от которого она убежала.

Боясь, что при виде медных пуговиц настанет очередной приступ, она закрыла глаза.

Видимо, побочным эффектом промывки мозгов, которой она подверглась, стал непоправимый психологический ущерб — неизбежное следствие огромного постоянного стресса, который возникает при искусственном подавлении воспоминаний, мощно дающих знать о себе. Предположим, она найдет другого гипнотизера и он проделает с ней то же, что и Пабло, но вдруг способов разрушить блок или снять напряжение не существует? Тогда она обречена: ее состояние будет только ухудшаться. В одно утро случились три фуги, что помешает случиться еще трем в следующий час?

Ботинки полицейского шумно крошили ледяную корку со снегом. Он остановился перед Джинджер и, судя по звуку, стал с силой раздвигать низкие кусты, чтобы увидеть ее:

— Мисс? Что случилось? Вы что-то кричали про убийство? Мисс?

Может быть, она впадет в фугу и не выйдет из нее.

— Ну-ну, почему вы плачете? — сочувственно спросил коп. — Дорогая, я не смогу вам помочь, пока вы не скажете мне, что случилось.

Она не была бы дочерью Джейкоба Вайса, если бы не ответила с теплотой и приветливостью, усмотрев малейший намек на доброту в другом человеке, и искренняя озабоченность полицейского сделала наконец свое дело. Она открыла глаза и поглядела на верхнюю пуговицу его куртки. Страшная тьма не накрыла ее. Но это ни о чем не говорило, ведь ни офтальмоскоп, ни черные перчатки, ни другие предметы-триггеры не влияли на нее впоследствии, когда она заставляла себя снова смотреть на них.

Треск льда — коп протиснулся через кустарник.

— Они убили Пабло. Убили его, — сказала она.

И когда она произнесла эти слова, отчаяние, которое она испытывала, думая о своем состоянии, отодвинулось на задний план, вытесненное чувством вины. Отныне 6 января всегда будет темным днем в ее жизни. Пабло умер. Потому что пытался ей помочь.

Такой вот день, очень холодный.

5

На дороге

Утром в понедельник, 6 января, Доминик Корвейсис объехал во взятом напрокат «шевроле» квартал в Портленде, где прожил немало лет, пытаясь вспомнить то настроение, с которым покидал Орегон и направлялся в Маунтин-Вью, штат Юта, более восемнадцати месяцев назад. Ближе к рассвету дождь, один из самых сильных, которые он наблюдал в своей жизни, прекратился. Небо, все еще затянутое тучами от горизонта до горизонта, приобрело какой-то особенно пыльный, сухой оттенок серого, напоминая выжженное поле, словно за тучами случился пожар и выгнал из них всю влагу. Доминик проехал по университетскому кампусу, часто останавливаясь, чтобы знакомая обстановка разбудила в нем чувства и настроения прошлого, затем припарковался по другую сторону улицы от дома, в котором жил, и, глядя в окна, попытался вспомнить себя тогдашнего.

Он удивился тому, как трудно вызвать в памяти ту робость, сквозь завесу которой раньше смотрел на мир Доминик Корвейсис. Он мог представить себе, каким был тогда, но эти воспоминания не были ни интимными, ни трогательными. Он мог видеть прошлое, но не мог чувствовать его, значит возврата к прежнему старине Доминику не было, независимо от того, насколько он страшился такого поворота судьбы.

Теперь он не сомневался: позапрошлым летом на дороге произошло нечто ужасное, с ним совершили нечто чудовищное. Эта уверенность порождала, с одной стороны, тайну, а с другой — противоречие. Тайна состояла в том, что это событие вызвало в нем явно позитивные перемены. Как опыт, связанный с болью и страхом, мог привести к благотворным изменениям в его мировоззрении? Противоречие состояло в том, что наряду с позитивными переменами в его личности это событие наполнило его сны ужасом. Как могло это испытание быть одновременно ужасающим и позитивным, одновременно ужасным и вдохновляющим?

Ответ, если только он вообще существовал, следовало искать не в Портленде, а на дороге. Доминик завел двигатель, включил передачу, отъехал от старого дома, в котором прожил долгие годы, и отправился навстречу неприятностям.

Кратчайший путь из Портленда в Маунтин-Вью был по восьмидесятой федеральной на север, но Доминик, как и полтора года назад, выбрал обходной маршрут, направившись сначала на юг по пятой федеральной. В то особенное лето он запланировал остановку на несколько дней в Рино — хотел собрать материал для серии коротких рассказов про азартные игры.

Теперь он поехал знакомым хайвеем, не разгоняясь быстрее пятидесяти миль в час, а на крутых склонах даже снижая скорость до сорока, — в тот последний день июня он тащил взятый напрокат прицеп, а потому не мог развивать высокую скорость. Как и в тот раз, на ланч он остановился в Юджине.

В надежде увидеть то, что разбудит в нем воспоминания и даст ниточку, ведущую к таинственным событиям прошлого путешествия, Доминик разглядывал небольшие города на своем пути, но не видел ничего, что вызывало бы беспокойство. До самого Грантс-Пасса, куда он прибыл точно по расписанию еще до шести вечера, ничего дурного с ним не случилось.

Он остановился в том же мотеле, что и полтора года назад. Вспомнил, в каком номере его поселили — рядом с автоматами по продаже лимонада, которые в тот раз чуть ли не полночи издавали раздражающий шум. Номер оказался свободен, и Доминик занял его, туманно намекнув служащему, что с этой комнатой у него связаны сентиментальные воспоминания.

Он поел в том же ресторане, на другой стороне улицы.

Доминик искал сатори — в дзенской философии этим словом обозначается неожиданное просветление, глубинное откровение. Но просветление ускользало от него.

Весь день на дороге Доминик поглядывал в зеркало заднего вида, не обнаружится ли хвост. Во время обеда он исподтишка посматривал на других клиентов. Но если кто и наблюдал за ним, то делал это мастерски, превратившись в невидимку.

В девять часов он, решив не звонить из своей комнаты, направился к автомату на ближайшей заправке, вставил в щель таксофона банковскую карточку и набрал номер другого телефона-автомата — в Лагуна-Бич. Они договорились с Паркером Фейном, что тот будет ждать звонка и сообщит, что́ вытащил в этот день из почтового ящика Доминика. Вероятность того, что один из телефонов прослушивают, была слишком мала, но после получения тех двух ошеломительных фотографий Доминик решил (и Паркер с ним согласился), что в данном случае осторожность и паранойя — синонимы.

— Счета, — сказал Паркер, — реклама. Больше никаких непонятных посланий, никаких фотографий. Как дела на твоем конце?

— Пока ничего, — ответил Доминик, устало прислонясь к стенке будки из плексигласа и алюминия. — Спал неважно.

— Но не гулял?

— Даже ни одного узла не развязал. Но кошмар ночью случился. Снова луна. За тобой до телефона никто не ехал?

— Нет, если только он не был худым, как десятицентовик, и к тому же мастером маскировки, — ответил Паркер. — Значит, можешь звонить мне сюда же завтра вечером, не беспокоясь о том, что нас прослушивают.

— Если кто-то слышит нас, он решит, что мы тронутые, — сказал Доминик.

— Я даже кайф ловлю, — отозвался Паркер. — Копы и ограбления, прячься и ищи, шпионаж — в детстве я неплохо играл в такие штуки. Держись, мой друг. А если понадобится помощь, я мигом окажусь рядом.

— Я знаю, — сказал Доминик.

Он возвращался в отель, обдуваемый холодным влажным ветром. Как и в Портленде, он просыпался ночью трижды, каждый раз — от кошмара, который не оставался в памяти, каждый раз — с криками про луну.

Во вторник, 7 января, Доминик встал рано и направился в Сакраменто, где свернул на восьмидесятую федеральную и двинулся на восток, к Рино. В течение почти всего пути шел холодный серебристый дождь, а когда он добрался до подножия Сьерра-Невады, пошел снег. Он остановился на заправке «Арко», купил цепи для колес, надел их и только после этого поехал в горы. Позапрошлым летом на дорогу от Грантс-Пасса до Рино ушло десять с лишним часов, на этот раз — больше. Когда он наконец зарегистрировался в отеле «Харрас», где останавливался тогда, позвонил Паркеру с таксофона и перекусил в кофейне, на него навалилась страшная усталость, сил хватило лишь на то, чтобы взять экземпляр местной газеты и вернуться в свой номер. В половине девятого вечера, сидя на кровати в трусах и футболке, он узнал историю Зебедии Ломака.

ВЛАДЕНИЯ ЛУННОГО ЧЕЛОВЕКА СТОИМОСТЬЮ В ПОЛМИЛЛИОНА ДОЛЛАРОВ

Рино. Зебедия Гарольд Ломак, пятидесяти лет, чье самоубийство в день Рождества привело к открытию его странной одержимости луной, оставил дом стоимостью более чем в 500 000 долларов. Судя по документам, представленным в суд по наследственным делам Элеонор Волси, сестрой покойного и его душеприказчицей, имущество заключено главным образом в казначейских билетах и вкладах в различных ссудосберегательных ассоциациях. Скромный дом 1420, на Уэсс-Вэлли-роуд, в котором жил Ломак, оценивается всего в 35 000 долларов.

Ломак, профессиональный игрок, якобы заработал бо́льшую часть своего богатства игрой в покер. «Он был одним из лучших игроков, каких я знал», — сказал Сидни, «Сид Сьерры» Гарфорк из Рино, еще один профессиональный игрок и победитель прошлогоднего чемпионата мира по покеру, проходившему в казино «Подкова Биньона», Лас-Вегас. «Он с детства имел склонность к картам, как другие имеют склонность к бейсболу, или математике, или физике». По словам Гарфорка и других друзей Ломака, состояние его было бы еще больше, если бы не увлечение игрой в кости. «Он потерял более половины своих выигрышей за игорным столом, и, конечно, налоговики откусили немалый кусок», — сказал Гарфорк.

В ночь на Рождество полиция Рино, вызванная соседом, который услышал звук выстрела, обнаружила тело Ломака в заваленной мусором кухне его дома. При осмотре дома были найдены тысячи фотографий луны — на стенах, потолках, мебели.

История, которая на две недели стала местной сенсацией, на этом не кончалась. Доминик читал заметку с растущим интересом и беспокойством. Скорее всего, лунная мания Зебедии Ломака не имела ничего общего с проблемами Доминика. Совпадение. И все же… он почувствовал, как в нем зашевелился все тот же страх — дурные предчувствия, ужас и трепет, — страх, наполнявший его, когда он просыпался от навязчивых кошмаров или когда бродил во сне и пытался забить гвоздями окно.

Доминик несколько раз перечитал статью и в четверть десятого, несмотря на усталость, решил, что должен своими глазами увидеть дом Ломака. Он оделся, сел в машину и поехал в направлении Уэсс-Вэлли-роуд, следуя указаниям работника отельной парковки. Рино располагался ниже границы снегов, поэтому ночь стояла сухая, а дорога была чистой. Доминик остановился у круглосуточного магазина «Сэв он», чтобы купить фонарик. К дому 1420 по Уэсс-Вэлли-роуд он приехал в начале одиннадцатого и припарковал машину на противоположной стороне улицы.

Скромный дом — бунгало с двумя большими крыльцами на участке в пол-акра — точно отвечал газетному описанию. После недавних бурь снег пятнами лежал на крыше, укрывал газон, пригибал книзу ветки больших сосен. Свет в доме не горел.

В газетной статье говорилось, что Элеонор Волси, сестра Зебедии Ломака, прилетела из Флориды 28 декабря — через три дня после смерти брата. Она занималась организацией похорон, которые состоялись 30-го числа, и осталась в городе, чтобы уладить дела с наследством. Но поселилась в отеле, а не в доме брата — слишком уж непрезентабельно тот выглядел.

Доминик был законопослушным гражданином, и перспектива взлома замка не вызывала у него никакого удовольствия. Но другого способа попасть в дом он не видел. Пытаться убедить Элеонор Волси, чтобы та позволила ему посетить бунгало завтра утром, явно не стоило — журналистам она сказала, что устала от любопытных и нездоровый интерес посторонних людей вызывает у нее отвращение.

Пять минут спустя, стоя на заднем крыльце бунгало Ломака, Доминик обнаружил, что дверь, в дополнение к обычному замку, оснащена еще и запирающимся засовом. Он стал проверять окна, выходившие на крыльцо. Одно из них — то, которое находилось над кухонной раковиной, — оказалось незапертым. Доминик открыл его и пробрался внутрь.

Прикрывая фонарик ладонью, чтобы не привлечь внимания кого-нибудь снаружи, он провел узким лучом по кухне, больше не пребывавшей в отвратительном беспорядке, как в день Рождества, когда ее увидели полицейские. В газете писали, что два дня назад сестра Ломака начала очищать дом и готовить его к продаже. Она явно начала с кухни. Мусор исчез. Столы были чистыми, на полу — ни пятнышка. В воздухе стоял запах свежей краски и «Спектрацида». Одинокий испуганный таракан пробежал вдоль плинтуса и исчез за холодильником, но кухня уже не производила впечатления полной помойки. Никаких изображений луны Доминик не увидел.

Он вдруг забеспокоился — Элеонор Волси и ее помощники могли зайти в своих усилиях слишком далеко. Может быть, все следы одержимости Зебедии Ломака исчезли.

Но вскоре его беспокойство прошло — бледный луч фонарика высветил гостиную, где стены, потолок, окна все еще были заклеены большими постерами с изображениями луны. Доминику показалось, будто он повис в глубоком космосе, в царстве, полном миров, где с полсотни выщербленных кратерами планет вращались на невероятных орбитах, очень близко друг к другу. Он почувствовал себя дезориентированным. Голова закружилась, во рту стало сухо.

Он медленно перешел из гостиной в коридор. К стенам, занимая каждый свободный дюйм, были прикреплены с помощью клея, скотча, невидимой пленки и степлера сотни фотографий луны — цветные, черно-белые, большие и маленькие, расположенные внахлест и не внахлест. Таким же образом были украшены и обе спальни — вездесущие лу́ны, словно грибы, проросли сквозь стены, распространились по всему дому, заползли в каждый уголок.

В газете сообщалось, что в течение года до дня самоубийства никто из посторонних не заходил в дом Ломака. Доминик в этом не сомневался: если бы кто-нибудь увидел труды этого Микеланджело от ножниц и клея, то сразу обратился бы в службу охраны психического здоровья. Соседи говорили о быстрых метаморфозах, происходивших с игроком, который из приветливого человека превратился в отшельника. Его лунная мания явно началась позапрошлым летом.

Позапрошлым летом… время зловеще совпадало со временем начала перемен в жизни Доминика.

Секунда за секундой беспокойство Доминика нарастало. Он не мог понять, какой безумец создал эту жутковатую выставку, не мог переместиться в воспаленный разум Ломака, но мог посочувствовать игроку, охваченному таким ужасом. Перемещаясь по дому, заполненному полуночными светилами, освещая фонариком лунные лики, Доминик ощущал покалывание в затылке. Луна не гипнотизировала его, как Ломака, но, глядя на снимки, он инстинктивно понимал, что сила, заставлявшая Ломака обклеивать дом изображениями луны, внедряла луну и в его, Доминика, сновидения.

Он и Ломак участвовали в событиях, как-то связанных с луной. Позапрошлым летом они находились в одном месте в одно и то же время. В неправильном месте и в неправильное время.

Стресс, возникавший от подавления воспоминаний, свел Ломака с ума.

Неужели этот стресс и его сведет с ума? Он стоял в спальне, размышляя об этом и медленно поворачиваясь кругом.

Новая и мрачная мысль пришла ему в голову: что, если Ломак не покончил с собой, впав в отчаяние из-за непреодолимой мании? Вдруг его вынудили засунуть ствол дробовика себе в рот, потому что он вспомнил, что произошло с ним позапрошлым летом? Может быть, воспоминание было хуже самой тайны. Может быть, когда обнаружится истина, хождения во сне и кошмары будут казаться чем-то невинным по сравнению с тем, что случилось во время его поездки из Портленда в Маунтин-Вью.

Гнетущее впечатление, создаваемое висящими повсюду снимками, значительно усилилось. Стенные росписи вызывали клаустрофобию, затрудняли дыхание. Светила словно предвещали неясную, но определенно злую судьбу, которая ждала его, и Доминик на нетвердых ногах вышел из комнаты, обуянный внезапной потребностью бежать от них.

В стае прыгающих и гарцующих теней, образуемых движением фонарного луча, он перебежал по короткому коридору в гостиную, где споткнулся о груду книг и упал с жутким грохотом. Несколько секунд он лежал неподвижно, оглушенный падением. Но в голове быстро прояснилось, и он вздрогнул, увидев перед собой имя «Доминик», нацарапанное фломастером на светящемся лике луны: то был один из десятков одинаковых больших постеров. Он не заметил их раньше, когда шел из кухни, но теперь, после его падения, луч фонарика осветил нужное место.

Мороз продрал его по коже. В газете ничего об этом не говорилось, но никто, кроме Ломака, не мог написать его имя. Память говорила Доминику, что он никогда не сталкивался с этим игроком. Но делать вид, что это другой Доминик, означало бы примириться с невероятным совпадением.

Он поднялся с пола, сделал два шага к постеру со своим именем, остановился в шести футах от него и в сумеречном свете фонарика увидел надпись на соседнем постере. Его имя оказалось лишь одним из четырех, нацарапанных Ломаком: ДОМИНИК, ДЖИНДЖЕР, ФЕЙ, ЭРНИ. Если его имя присутствовало здесь потому, что он вместе с Ломаком стал свидетелем некоей забытой ужасной сцены, то трое остальных, вероятно, были их товарищами по несчастью, хотя Доминик ничего о них не помнил.

Он подумал о священнике на поляроидном снимке. Может, это Эрни?

А блондинка, привязанная к кровати? Джинджер? Или Фей?

Он перемещал луч с одного имени на другое; какое-то темное воспоминание и в самом деле зашевелилось в нем. Но оно оставалось в глубине подсознания, аморфное, расплывчатое — словно под пестрой поверхностью мутного моря проплыло гигантское океанское животное, о чьем присутствии свидетельствовали только остаточная рябь на поверхности воды и мелькание тени и света в ее толще. Доминик попытался дотянуться до воспоминания, вытащить его на свет божий, но оно нырнуло глубже и исчезло.

С того момента, как Доминик вошел в дом Ломака, руки страха крепко держали его, а теперь накатило чувство безысходности, еще более сильное. Он закричал на весь пустой дом, и его голос холодным эхом отдался от обклеенных лунами стен:

— Почему мне никак не вспомнить?

Конечно, он знал почему. Кто-то манипулировал его мозгом, удалив определенные воспоминания. Но он снова закричал в страхе и ярости:

— Почему мне никак не вспомнить? Я должен вспомнить!

Он протянул левую руку к постеру со своим именем, словно хотел выкрутить из этих букв воспоминание Ломака, нацарапавшего здесь «Доминик». Сердце его колотилось. Он взревел, раскалившись от ярости:

— Черт побери все это, черт побери того, кто это сотворил, кем бы он ни был! Я вспомню. Вспомню, сукины вы дети! Ублюдки! Вспомню!

И вот — неожиданное, невероятное: Доминик даже не прикоснулся к постеру со своим именем, от которого его отделяло несколько футов, но тот сорвался со стены. Постер был закреплен на стене четырьмя кусками невидимой ленты, удерживавшей его по углам, но лента отклеилась со звуком открываемой застежки-молнии, и он полетел прочь так, словно ветер проник сквозь доски и штукатурку. Шелестя и шурша бумагой «Викинг», постер спланировал к Доминику, и тот, отступив в удивлении на несколько шагов, чуть не упал на книги во второй раз.

Трясущейся рукой Доминик направил луч фонарика на постер, который остановился в нескольких футах от него — повис в воздухе на уровне глаз, слегка подрагивая снизу доверху, то выгибаясь в сторону Доминика, то отдаляясь от него, когда направление колебаний менялось. Испещренная кратерами поверхность луны рябила, написанное от руки имя Доминика подрагивало и извивалось, словно надпись на колеблемом ветром знамени.

«Галлюцинация», — в отчаянии подумал Доминик.

Но он знал: это происходит на самом деле.

У него прервалось дыхание, словно холодный воздух таинственным образом стал вязким, как сироп, и не мог проникнуть в горло.

Постер подплыл поближе.

Руки Доминика дрожали. Луч фонарика плясал. Резкие вспышки света пронзали колеблющуюся поверхность глянцевой бумаги.

По прошествии бесконечного мгновения, когда раздавался только шорох ожившего постера, во всех частях комнаты внезапно послышался другой звук: треск срываемой липкой ленты, похожий на стрекотание открывающейся застежки-молнии. Остальные постеры одновременно открепились от стен, потолка, окон. Полсотни лун ринулись на Доминика отовсюду, с нервным свистом, рокотом и со скрежетом, и он вскрикнул от удивления и страха.

Крик, вырвавшийся из него, казалось, прочистил горло, и он снова обрел способность дышать.

Сорвались последние клейкие пленки. Пятьдесят постеров недвижно повисли в воздухе, даже не покрытые рябью, надежно приклеившись к пустоте, к ничему. В доме мертвого игрока повисла такая тишина, что Доминику показалось, будто он попал в храм, откуда изгнаны верующие: холодная всепроникающая тишина словно пронзила сердце, прекратив даже слабое журчание крови в артериях и венах.

Потом, словно пятьдесят частей единого механизма, ожившего после щелчка тумблера, изображения луны размером три на пять футов сморщились, зашелестели, запорхали. Хотя в комнате не ощущалось ни малейшего дуновения, они начали крутиться в упорядоченном движении, как лошадки на карусели. Доминик стоял в центре этого призрачного вихря, а луны двигались вокруг него, подпрыгивали и переворачивались, скручивались и раскручивались, изгибались и вспархивали — то полукруги, то серпы, то диски, — убывали и прибывали, восходили и нисходили, ускорялись все больше и больше. В свете фонарика они напоминали процессию, приведенную в движение учеником чародея из старой сказки, который волшебным образом оживил ручки метелок.

Страх Доминика исчез, уступив место удивлению. В этот момент ему казалось, что происходящее не таит в себе угрозы. Напротив, в нем вдруг расцвела непомерная радость. Он не мог придумать объяснения тому, что видел, и стоял в тупом удивлении, озадаченный, пораженный. Обычно ничто не навевает такого ужаса, как неизвестное, но, возможно, Доминик почувствовал действие каких-то добрых сил. Изумленный, он медленно поворачивался в кругу, глядя на парад лун, и наконец дрожащий смех сорвался с его губ.

Через миг его настроение совершенно изменилось. В какофонии шума, издаваемого фальшивыми крыльями, постеры полетели на Доминика, словно пятьдесят огромных, впавших в ярость летучих мышей. Они кружили и метались над его головой, ударяли по лицу, молотили по спине. Хотя они не были живыми, он приписывал их атаку злым намерениям. Одной рукой он закрыл лицо, другой — той, в которой держал фонарик, — принялся отмахиваться от лун, но они не отступали. Шум становился все сильнее и лихорадочнее, бумажные крылья молотили холодный воздух и друг друга.

Забыв о недавнем восторге, охваченный паникой, Доминик двинулся по комнате в поисках выхода — но не видел ничего, кроме несущихся на него парящих, вращающихся лун. Ни дверей, ни окон. Он сделал несколько нетвердых шагов в одну сторону, в другую, потерял ориентацию.

Шум стал еще сильнее, в коридорах и других комнатах тысячи лун начали срываться со своих орбит. Раздавался звук срываемой клейкой ленты, выдергиваемых из штукатурки скобок, клей внезапно стал терять свое главное свойство. Тысячи щербатых лунных ликов — а потом новые тысячи — обрели свободу и повисли в воздухе, а затем, шурша своими тысячами фальшивых крыльев, развернулись и понеслись в гостиную; пощелкивая, потрескивая, шипя, они выстроились на орбите вокруг Доминика. Из-за непрекращающегося нарастающего рева казалось, будто его погрузили в бушующее пламя. Цветные глянцевые фотографии, вырванные из журналов и книг, мелькали, вспыхивали, мерцали, попадая в луч фонарика, что еще больше усиливало иллюзию пожара, а черно-белые снимки то каскадом устремлялись к полу, то спиралью воспаряли к потолку, словно чешуйки пепла, подхваченные потоком теплого воздуха.

Доминик хватал ртом воздух, в рот ему попадали луны на глянцевой и газетной бумаге, и приходилось их выплевывать. Тысячи малых бумажных планет — несколько слоев — водили хоровод вокруг него, а когда он истерически ударил по одному занавесу, составленному из фальшивых планет, то увидел за ним точно такой же.

Он интуитивно чувствовал, что эта невероятная демонстрация должна была помочь ему прорваться к сути его незапоминаемых ночных кошмаров. Он понятия не имел, кто или что стоит за этим явлением, но знал, какова цель. Если он отдастся этой лунной буре, позволит ей унести его, то поймет свои сны, поймет их пугающую причину и будет знать, что случилось с ним на дороге полтора года назад. Но он был слишком напуган, чтобы перестать управлять своим сознанием и позволить кружащимся, прыгающим сферам погрузить его в гипнотический транс. Он жаждал истины, но и боялся ее.

— Нет, нет!

Он прижал ладони к ушам, закрыл глаза:

— Хватит! Хватит!

Сердце при каждом выкрике совершало по два удара.

— Хватит!

С каждым криком его горло издавало трескучий звук.

— Хватит!

Он удивился, когда весь этот хаос пресекся в одно мгновение, словно симфонический оркестр закончил громоподобное крещендо на душераздирающей ноте. Он не предполагал, что его приказы-выкрики возымеют какое-то действие, да и сейчас не был уверен, что наступившая тишина — следствие его слов.

Он оторвал руки от ушей. Открыл глаза.

Вокруг него висело скопление полных лун.

Дрожащей рукой он сорвал одну из фотографий с несуществующей опоры, недоуменно покрутил в руке. Проверил пальцами, насколько она материальна. Ничего примечательного в фотографии не было, и в то же время она чудесным образом висела перед ним, как и тысячи других, неподвижных, все еще не упавших.

— Как? — проговорил он дрожащим голосом, словно луны вокруг, имея способность левитировать, обязаны были и говорить. — Как? Почему?

Все луны разом упали. Казалось, разрушились какие-то чары: тысячи бумажных листов попадали на пол и легли там неровной грудой, словно вокруг зимних ботинок Доминика намело сугроб. Не осталось и следа от таинственной жизненной силы, которая вселилась было в них.

Сбитый с толку, Доминик двинулся к двери, ведущей в коридор. Луны шуршали и похрустывали под ногами. У дверей он остановился и, медленно двигая фонарик, посветил в короткий коридор, в котором не осталось ни одного изображения луны, прикрепленного к стене посредством скобок степлера, ленты или клея. Стены были голыми.

Он развернулся, сделал два-три шага к центру комнаты, опустился на колени среди листов бумаги, потом положил фонарик и принялся перебирать их трясущимися руками, пытаясь понять, свидетелем чего он стал.

Страх боролся в нем с радостным удивлением, ужас — с душевным трепетом. Вообще-то, он не мог решить, что ему следует чувствовать, — не с чем было сравнить случившееся. В какой-то момент внутри стал подниматься легкомысленный смех, но потом дыхание холодного ужаса убило начатки радости. То он думал, что минуту назад произошло что-то невыразимо пагубное, то проникался уверенностью, что видел нечто прекрасное и чистое. Зло. Добро. Может быть, и то и другое… или ни то ни другое. Просто нечто. Таинственная вещь, о которой невозможно рассказать словами, с помощью одних лишь описаний и определений.

Наверняка он знал только одно: то, что случилось с ним позапрошлым летом, было гораздо более необыкновенным, чем он думал прежде.

Продолжая перебирать бумажные луны пальцами, он заметил на своих ладонях кое-что необычное и направил на них луч фонарика. Кольца. На обеих его ладонях появилось кольцо, участок опухшей красной кожи. Такое идеальное, словно воспаленные ткани повторяли рисунок, выписанный на руке циркулем.

Тут же, на его глазах, стигма исчезла.

Был вторник, 7 января.

6

Чикаго, Иллинойс

В своей спальне, на втором этаже настоятельского дома церкви святой Бернадетты, отец Стефан Вайкезик проснулся под ритмичный стук — низкие удары бас-барабана и звонкие звуки литавр. Казалось, это бьется огромное сердце, но к простому двухтактному сердечному ритму добавлялся лишний удар: ЛУБ-ДУБ-дуб… ЛУБ-ДУБ-дуб… ЛУБ-ДУБ-дуб…

Недоумевающий и сонный, Стефан включил лампу, сощурился от резкого света, посмотрел на будильник. Два часа семь минут, ночь со среды на четверг, время для парада явно неподходящее.

ЛУБ-ДУБ-дуб… ЛУБ-ДУБ-дуб…

После каждой триады следовала трехсекундная пауза, потом все повторялось, и наступала новая трехсекундная пауза. Точная выверенность и безупречная повторяемость звука походили не столько на действия барабанщика, сколько на усердный ход поршней огромной машины.

Отец Вайкезик сбросил с себя одеяло, босиком подошел к окну, выходившему во двор между настоятельским домом и церковью, но увидел только снег и голые ветви деревьев в свете каретного фонаря над дверями ризницы.

Барабанный бой стал громче, а пауза между ударами сократилась до двух секунд. Он снял со спинки стула халат и накинул его поверх пижамы. Резонансные удары сделались настолько громкими, что теперь не только раздражали и удивляли, но и пугали Стефана. Каждая вспышка звуков отдавалась дребезжанием в окнах, сотрясала дверь.

Он поспешил в коридор второго этажа, нащупал в темноте выключатель, включил свет.

Чуть дальше, в коротком коридоре справа, распахнулась еще одна дверь, и из комнаты, на ходу надевая халат, выскочил отец Майкл Джеррано, еще один викарий Стефана.

— Что это?

— Не знаю, — ответил Стефан.

Следующий тройной удар был в два раза громче предыдущего, и весь дом задрожал, словно по нему шарахнули три гигантских молота. Звук не был резким, звонким: он казался приглушенным, несмотря на всю его громкость, словно на молоты надели подушки, но замах делали с огромной силой. Свет заморгал. Теперь трехтактные удары разделяла всего секунда — не успевало стихнуть эхо предыдущего, как уже раздавался новый. С каждым мощным ударом свет снова мигал, а пол под Стефаном сотрясался.

Отец Вайкезик и отец Джеррано одновременно установили, откуда идет шум: из комнаты Брендана Кронина, через коридор от той, которую занимал отец Джеррано. Оба тут же подбежали к двери.

Как ни поразительно, Брендан крепко спал. Громоподобные звуки, наведшие отца Вайкезика на мысль об артиллерийском огне во Вьетнаме, совсем его не потревожили. Да что там говорить, при вспышке света Вайкезик и Джеррано увидели на губах молодого священника смутную улыбку.

Дребезжало окно. Колечки штор звенели на металлической штанге. На ночном столике подпрыгивала расческа, позвякивали монетки в кучке, требник Брендана двигался влево-вправо. Над кроватью бешено приплясывало висевшее на крюке распятие.

Отец Джеррано закричал, но Стефан не слышал слов викария, потому что теперь между приглушенными детонациями не было пауз. С каждым трехзвучием отец Вайкезик все меньше думал о громадном барабане и все больше убеждался, что слышит удары какой-то огромной, невероятно мощной машины. Но звук словно доносился со всех сторон, точно машина была скрыта в стенах дома и выполняла какую-то загадочную, непознаваемую задачу.

Когда требник соскользнул со столика на пол и следом посыпались монетки, отец Джеррано отступил к двери и встал там с широко раскрытыми глазами, словно собирался бежать.

Стефан подошел к кровати, склонился над спящим священником и прокричал его имя. Когда это не возымело никакого действия, он схватил Брендана за плечи и встряхнул.

Викарий моргнул и открыл глаза.

Стук молота мгновенно прекратился.

Внезапное прекращение оглушительного грохота потрясло отца Вайкезика так же сильно, как и первый разбудивший его удар. Он отпустил Брендана и недоверчиво оглядел комнату.

— Я был так близко, — сонным голосом проговорил Брендан. — Жаль, что вы меня разбудили. Я был так близко…

Стефан откинул его одеяло, взял викария за руки, повернул их ладонями вверх. На каждой ладони были вспухшие красные кольца. Стефан смотрел на них зачарованным взглядом, потому что впервые в жизни видел стигматы.

— Ради Бога, что все это значит? — недоумевал он.

Отец Джеррано, тяжело дыша, подошел к кровати, посмотрел на кольца и спросил:

— Откуда они взялись?

Не ответив на его вопрос, отец Вайкезик обратился к Брендану:

— Что это был за звук? Откуда он приходил?

— Зов, — ответил Брендан хрипловатым после сна голосом, в котором слышалась тихая, очарованная радость. — Меня звали назад.

— Что тебя звало? — спросил Стефан.

Брендан моргнул, сел, откинулся к изголовью кровати. Глаза его, только что смотревшие рассеянно, прояснились, и он впервые посмотрел прямо на отца Вайкезика:

— А что случилось? Вы тоже слышали?

— В общем-то, да, — сказал Стефан. — Эти удары сотрясали весь дом. Удивительно. Что это было, Брендан?

— Зов. Оно меня звало, и я шел на зов.

— Но что тебя звало?

— Я… я не знаю. Звало меня назад…

— Куда «назад»?

Брендан нахмурился:

— Назад к свету. К тому золотистому свету, о котором я вам говорил.

— Что все это значит? — снова спросил отец Джеррано. Голос его дрожал, потому что он не привык к чудесам, как его настоятель и коллега-викарий. — Кто-нибудь уже скажет мне?

Двое других по-прежнему не обращали внимания на его слова.

— Золотистый свет… что это? — спросил Стефан у Брендана. — Может быть, это Бог зовет тебя назад в свою церковь?

— Нет, — ответил Брендан. — Это… что-то. Зовет меня назад. В следующий раз я, может, присмотрюсь получше.

Отец Вайкезик сел на край кровати:

— Думаешь, это случится еще раз? Думаешь, оно будет и дальше звать тебя?

— Да, — сказал Брендан. — О да.

Был четверг, 9 января.

7

Лас-Вегас, Невада

Днем в пятницу Д’жоржа Монателла, работая у себя в казино, узнала, что ее бывший муж Алан Райкофф покончил с собой.

Это известие она получила по телефону — ее срочно вызвала Пеппер Каррафилд, та самая шлюха, с которой жил Алан. Д’жоржа ответила на звонок по одному из телефонов в зоне блек-джека, закрыла второе ухо ладонью, чтобы ей не мешали ни гул голосов, ни треск и щелчки сдаваемых и тасуемых карт, ни звон игральных автоматов. Потрясенная известием о смерти Алана — так, что чуть не подогнулись ноги, — она не ощутила скорби. Алан вел себя эгоистично и жестоко, оплакивать его не было оснований. Жалость — вот единственная эмоция, которую она чувствовала.

— Он застрелился этим утром, два часа назад, — сообщила Пеппер. — Сейчас здесь полиция. Вы должны приехать.

— Полиция хочет меня видеть? — спросила Д’жоржа. — Зачем?

— Нет-нет. Полиция не хочет вас видеть. Вы должны приехать и забрать его вещи. Я хочу, чтобы вы как можно скорее забрали его вещи.

— Но мне не нужны его вещи, — сказала Д’жоржа.

— Это ваша обязанность, нужны они вам или нет.

— Мисс Каррафилд, это был мучительный развод, я не хочу…

— Он на прошлой неделе написал завещание и назвал вас душеприказчицей, вы должны приехать. Я хочу, чтобы эти вещи увезли немедленно. Это ваша обязанность.

Алан жил вместе с Пеппер Каррафилд в высотном кондоминиуме на Фламинго-роуд, в элитном доме, называвшемся «Бельведер», где этой девице по вызову принадлежала квартира. Пятнадцатиэтажное здание из белого бетона с окнами бронзового цвета окружали незастроенные участки, из-за чего оно казалось еще выше. Одинокий дом странным образом напоминал самый большой в мире монумент, самый роскошный надгробный памятник. Он стоял в окружении ухоженных газонов с пышной растительностью и клумбами, но с соседних участков — песчаная почва, заросли кустарника — сюда занесло несколько сухих клубков перекати-поля. Холодный опустошительный ветер, который гонял перекати-поле, завывал под портиком кондоминиума.

Перед домом стояли полицейские машины и фургон из морга, но в вестибюле Д’жоржа не увидела копов — только молодую женщину на сиреневом диване у лифтов, в сорока футах от двери, и за столом у входа — мужчину в серых брюках и синем блейзере, местного охранника и швейцара. Мраморная плитка на полу, хрустальные люстры, восточный ковер, диваны и стулья от фирмы «Хенредон», медные двери лифтов — отделка выглядела роскошно, хотя, создавая это впечатление, дизайнеры явно перестарались.

Когда Д’жоржа попросила швейцара сообщить о ее приезде, молодая женщина поднялась с дивана и сказала:

— Миссис Райкофф, я — Пеппер Каррафилд. Мм… Вы, наверно, вернули себе девичью фамилию?

— Монателла, — сказала Д’жоржа.

Пеппер тоже старалась создавать впечатление высокого класса, но менее успешно, чем дизайнеры интерьера, работавшие на «Бельведер». Она слишком сильно взлохматила свои светлые волосы, придав им тот беззаботный стиль, который предпочитают проститутки. На ней была шелковая фиолетовая блуза — может быть, от Халстона, но она расстегнула на ней много пуговиц, слишком смело обнажив грудь. Ее серые брюки были хорошо сшиты, но слишком узки. Часы от Картье были инкрустированы бриллиантами, но впечатление от них портили безвкусные бриллиантовые кольца на четырех пальцах.

— Невмоготу было оставаться в квартире, — сказала Пеппер. — Моей ноги там не будет, пока они не увезут тело. — Ее пробрала дрожь. — Мы можем поговорить здесь, только давайте потише. — Она кивнула на швейцара за столом. — Если вы устроите сцену, я поднимусь и уйду. Вы меня поняли? Люди здесь не знают, чем я зарабатываю себе на жизнь. Я намерена сохранить это в тайне. Никогда не веду бизнес дома. Строго по вызову.

Она смотрела на Д’жоржу пустыми серо-зелеными глазами. Та ответила ей холодным взглядом.

— Если вы думаете, что я оскорбленная, страдающая жена, то можете расслабиться, мисс Каррафилд. Когда-то я питала чувства к Алану, но от них ничего не осталось. Даже узнав о его смерти, я ничего не ощутила. Ничего особенного. Я этим не горжусь. Когда-то я любила его, и мы стали родителями чудесной девочки. Я должна что-нибудь чувствовать, и мне стыдно, что я не чувствую ничего. И уж определенно никаких сцен устраивать не собираюсь.

— Отлично, — сказала искренне обрадованная Пеппер; ее всегда интересовали только собственные проблемы и собственное «я», а потому она даже не обратила внимания на семейную драму, которую только что описала Д’жоржа. — Знаете, тут живет много людей, принадлежащих к высшему обществу. Когда они узнают, что мой бойфренд покончил с собой, то долго будут смотреть на меня свысока. Люди такого рода не любят кровавых сцен. А если они к тому же узнают, чем я зарабатываю… мне здесь не жить. Понимаете? Придется съехать, а я точно этого не хочу. Ни в коем разе, детка. Мне здесь очень нравится.

Д’жоржа посмотрела на руку Пеппер, демонстративно и избыточно украшенную драгоценностями, на ее полуобнаженную грудь, заглянула в ее алчные глаза и сказала:

— Как считаете, что они думают о вас? Что вы — богатая наследница?

Пеппер, не почувствовав сарказма, удивленно ответила:

— Да. Откуда вы знаете? Я заплатила за кондо стодолларовыми купюрами, проверка кредитной истории не понадобилась. Пусть думают, что я из богатой семьи.

Д’жоржа не стала объяснять, что богатая наследница не платит за кондоминиум кучей стодолларовых купюр, и спросила:

— Мы можем поговорить об Алане? Что случилось? Что с ним произошло? Я никогда не думала, что Алан способен убить себя.

Кинув взгляд на швейцара и убедившись, что он не покинул свой пост и не может их слышать, Пеппер сказала:

— Я тоже не думала. Никогда не считала, что он из таких. Он был таким… мачо. Поэтому я хотела, чтобы он переехал сюда, защищал меня, был моим менеджером. Он был сильным, крутым. Конечно, в последние несколько месяцев он был слегка неадекватным, а под конец стал вообще ненормальным. Неадекватный, ненормальный — я стала подумывать, не взять ли мне кого-нибудь другого для защиты. Но я никак не предполагала, что он так мне подгадит — прикончит себя. Господи боже, такого никогда нельзя предвидеть, правда?

— У некоторых людей нет уважения, — сказала Д’жоржа. Затем увидела, что Пеппер прищурилась, и, прежде чем та успела сказать что-либо, спросила: — Я правильно понимаю, что Алан был при вас сутенером?

Пеппер набычилась:

— Слушайте, я не нуждаюсь в сутенере. Сутенеры нужны шлюхам. Я не шлюха. Шлюхи делают минет за пятьдесят долларов, для заработка трахаются с восемью или десятью клиентами в день, полжизни живут с венерической заразой и становятся полными развалинами. Это не про меня, сестренка. Я предоставляю эскорт-услуги джентльменам со средствами. Я в списке эскортных услуг лучших отелей, а в прошлом году заработала двести тысяч долларов. Что скажешь об этом? Алан не был сутенером. Он был моим менеджером. И еще менеджером двух моих подружек. Я его с ними познакомила, потому что вначале, пока он не стал дурить, он был лучшим.

Удивленная самообманом этой женщины, Д’жоржа спросила:

— И Алан брал плату за управление твоей и их карьерами?

Взгляд женщины стал не таким хмурым, — видно, ее несколько успокоила готовность Д’жоржи использовать эвфемизмы. Пеппер сказала:

— Это была одна из лучших вещей в нашей договоренности с ним.

Он, понимаете, был крупье по блек-джеку — делал деньги на этом. У него имелись все контакты, чтобы быть нашим менеджером, но за работу он не просил ничего, кроме бесплатных секс-услуг. Я не знала ни одного человека, которому киска была нужна так часто. Никогда не насыщался. Что говорить, последние два-три месяца он, казалось, был одержим сексом. А с вами он как?

Испытывая отвращение перед такой неожиданной доверительностью, Д’жоржа попыталась остановить эту женщину, но Пеппер не замолкала:

— Вообще-то говоря, в последние недели он был все время таким озабоченным, что я стала думать, уж не отказаться ли мне от него. Занимался этим без конца, пока у него уже не переставал подниматься, а потом хотел смотреть кассеты с порнофильмами.

Д’жоржа неожиданно рассердилась на Алана, который назначил ее душеприказчиком, вынудив стать свидетелем того нравственного убожества, в котором он провел последний год жизни. И еще она злилась из-за того, что ей придется как-то объяснять его смерть Марси, и без того переживавшей психологический кризис. А вот на Пеппер Каррафилд она не злилась всерьез — лишь приходила в ужас, потому что Алан заслуживал хотя бы капельку скорби и уважения от своей сожительницы, но эта акула не могла выдавить из себя ни капли. Однако упрекать акулу в том, что она акула, было бессмысленно.

Дверь одного из лифтов открылась, из кабины вышли полицейские в форме, служащие морга выкатили каталку с телом, помещенным в непрозрачный пластиковый мешок для перевозки трупов.

Д’жоржа и Пеппер поднялись с дивана.

Каталку еще выталкивали из первого лифта, когда открылись двери второго. Появились четыре копа — двое в форме, двое в штатском. Один из детективов подошел к Пеппер Каррафилд и задал последние вопросы.

К Д’жорже ни у кого вопросов не было. Она стояла неподвижно, словно окаменев, глядя на мешок с телом — с телом ее мужа.

Каталку покатили по плитке. Колесики поскрипывали.

Д’жоржа проводила мешок взглядом.

Копы придержали дверь, и каталку протолкнули в проем. Д’жоржа по-прежнему не испытывала скорби, но на нее накатила сильнейшая хандра, глубокая печаль о том, чего не случилось.

Пеппер, придерживавшая двери ближайшего лифта, сказала:

— Поднимемся ко мне.

На улице раздался хлопок закрывшейся двери фургона коронера.

И в кабинке лифта, и в коридоре четырнадцатого этажа (благоразумно перейдя на шепот), и в просторной гостиной (уже нормальным голосом) Пеппер продолжала свой рассказ о необыкновенном сексуальном голоде Алана. У него всегда были громадные сексуальные аппетиты, но он явно стал одержим сексом, когда в последние два-три месяца его жизнь покатилась под уклон.

Д’жоржа не хотела ничего знать об этом, но заставить замолчать проститутку было труднее, чем просто выносить ее болтовню.

В последние недели Алан с маниакальной страстью искал эротических наслаждений, хотя, судя по словам Пеппер, делал это с каким-то лихорадочным отчаянием, без удовольствия. Он ушел на больничный, добавил к нему очередной отпуск и проводил — часто впадая в исступление — долгие часы в кровати с Пеппер и другими девицами, чьим «менеджером» он числился, и не было таких поз или извращений, которые он не испробовал бы с избытком. Проститутка продолжала трещать: у Алана развилась страсть ко всяким веществам, усиливающим наслаждение, устройствам, приспособлениям, приборам и одеждам — фаллоимитаторам, эрекционным кольцам, туфлям на шпильке, вибраторам, кокаиновым смазкам, наручникам…

Д’жоржа, у которой и без того уже подкашивались колени и кружилась голова, после того как она увидела мешок с трупом, ощутила приступ тошноты.

— Пожалуйста, перестаньте. Какой в этом смысл? Он мертв, бога ради.

Пеппер пожала плечами:

— Я думала, вам будет интересно. Он выбросил кучу денег на эти… сексуальные штуки. Поскольку вы — его душеприказчик, я думала, вы захотите знать.

Завещание Алана Артура Райкоффа, которое он оставил на хранение Пеппер, представляло собой одностраничный бланк с заранее заготовленным текстом: такие продаются в канцелярских магазинах.

Д’жоржа села в кресло, обшитое кобальтово-синей синтетической тканью, у лакированного черного стола из магазина «Тавола» и быстро просмотрела завещание в свете модерновой лампы из вороненой стали с конусовидным абажуром. Самое удивительное состояло даже не в том, что Алан назвал Д’жоржу душеприказчиком, а в том, что он завещал свою собственность Марси, хотя раньше был готов отрицать отцовство.

Пеппер сидела в черном лакированном кресле с белой обивкой, близ окна во всю стену.

— Не думаю, что там много. Он бездумно тратил деньги. Но осталась его машина, кое-какие драгоценности.

Д’жоржа обратила внимание, что завещание Алана было заверено нотариусом всего четыре дня назад, и ее пробрала дрожь.

— Вероятно, когда он пошел к нотариусу, он знал, что покончит с собой. Иначе зачем ему это завещание?

Пеппер пожала плечами:

— Наверное.

— Но разве вы не чувствовали угрозы? Не понимали, что с ним не все в порядке?

— Я вам сказала, дорогая, крыша у него поехала уже несколько месяцев назад.

— Да, но, вероятно, в последние несколько дней перемены в нем должны были стать особенно заметными, не похожими на простое чудачество. Когда он вам сказал, что составил завещание, и попросил положить его в сейф, у вас не возникло вопросов? В его поведении, внешности, душевном состоянии не было ничего, что насторожило бы вас?

Пеппер нетерпеливо встала:

— Я не психолог, дорогая. Его вещи в спальне. Если вы хотите отдать его одежду благотворительной конторе, я им позвоню. Но остальное — драгоценности, личные вещи — вы можете взять прямо сейчас. Я покажу где.

Ужасно было думать о моральном падении Алана, но Д’жоржа чувствовала и свою вину в его смерти. Не могла ли она сделать что-нибудь, чтобы его спасти? Раз он оставил свои немногие пожитки Марси и назвал Д’жоржу своим душеприказчиком, то, значит, в свои последние дни тянулся к ним — и хотя жест этот был жалким и нелепым, он тронул Д’жоржу. Она попыталась вспомнить тон Алана во время телефонного разговора перед Рождеством, когда слышала его в последний раз. Холодность, самонадеянность, эгоизм — но, может быть, она не различила чего-то другого, трудноуловимого, скрытого под внешней жестокостью, бравадой: отчаяния, смятения, одиночества, страха?

Размышляя об этом, она последовала за Пеппер в спальню. Ее терзало предстоящее копание в вещах Алана, но теперь это входило в ее обязанности.

В середине коридора Пеппер остановилась перед одной из дверей и толкнула ее:

— О черт! Не могу поверить, что эти треклятые копы оставили все в таком виде.

Д’жоржа заглянула в комнату и поняла, что это ванная, в которой Алан покончил с собой. На бежевом плиточном полу повсюду была кровь. Брызги крови попали на стеклянную дверь душевой кабинки, на раковину, на полотенца, на корзинку для мусора, на унитаз. На стенке за унитазом засохшая кровь приняла жутковатую форму, напоминая пятно Роршаха, отражавшее психологическое состояние Алана и заключавшее в себе смысл его смерти. Знающий человек мог бы, наверное, расшифровать.

— Выстрелил в себя два раза, — сказала Пеппер, сообщая Д’жорже подробности, которые та вовсе не желала знать. — Сначала в пах. Странно, правда? Потом сунул ствол себе в рот и нажал на спусковой крючок.

Д’жоржа ощущала слабый медный запах крови.

— Чертовы копы. Они должны были убрать самое жуткое, — сказала Пеппер, словно полагала, что копов надо снабжать не только пистолетами, но и щетками и мылом. — Моя экономка придет только в понедельник. И не захочет иметь дело с этой дрянью.

Д’жоржа стряхнула с себя гипнотический транс, в который ее ввело созерцание залитой кровью ванной, и сделала вслепую несколько шагов по коридору.

— Эй, — окликнула ее Пеппер, — с вами все в порядке?

Д’жоржа подавила рвотный рефлекс, сжала зубы и, быстро пройдя по коридору, прислонилась к косяку другой двери.

— Эге, дорогая, вы все еще по нему сохли, верно?

— Нет, — тихо сказала Д’жоржа.

Пеппер подошла к ней, придвинулась ближе, положила ей на плечо руку в неуместном утешительном жесте:

— Точно, сохли. Господи Исусе, простите. — Пеппер излучала приторное сочувствие, и Д’жоржа подумала: способна ли эта женщина на искренние эмоции, не уходящие корнями в эгоистичные интересы? — Вы сказали, что ваша любовь выгорела, но я должна была заметить.

Д’жорже хотелось закричать: «Ты глупая сука! Ничего я по нему не сохну, но, бога ради, все же он был человеческим существом. Как ты можешь быть такой бесчувственной? Что с тобой такое? Неужели в тебе нет ничего человеческого?»

Но лишь проговорила в ответ:

— Я в порядке. В порядке. Где его вещи? Я хочу посмотреть их и поскорее уйти.

Пеппер открыла дверь, у которой стояла Д’жоржа, — та вела в спальню.

— Он держал свои вещи в нижнем ящике комода, потом в левой части туалетного столика. И в этой половине стенного шкафа.

Пеппер вытащила нижний ящик комода.

Комната вдруг показалась Д’жорже призрачной и нереальной, словно это было во сне. Сердце заколотилось, она обошла кровать и направилась к первому из трех предметов, которые наполняли ее страхом. Книги. С полдесятка книг на прикроватной тумбочке. На корешках двух из них стояло слово «луна». Д’жоржа перебрала их дрожащими руками и обнаружила, что все они посвящены одному предмету.

— Что-то не так? — спросила Пеппер.

Д’жоржа перешла к столику, на котором стоял глобус размером с баскетбольный мяч. От него отходил шнур. Она щелкнула выключателем на шнуре, и глобус засветился матовым сиянием от лампы внутри его. Оказалось, что это был не земной шар, а лунный: луна со всеми ее геологическими особенностями — кратерами, хребтами, долинами, снабженными четкими надписями. Д’жоржа крутанула сверкающий шар.

Третьей вещью, испугавшей ее, был телескоп, стоявший у окна, рядом со столиком. Ничего особенного, телескоп как телескоп, но Д’жорже он показался зловещим, даже опасным, вызвав у нее темные, непонятные ассоциации.

— Это вещи Алана, — сказала Пеппер.

— Он интересовался астрономией? С каких пор?

— Последние два-три месяца, — сказала Пеппер.

Сходство между состояниями Алана и Марси породило у Д’жоржи тревогу. Иррациональная боязнь докторов у Марси. Маниакальные сексуальные потребности у Алана. При всем различии психологических проблем — навязчивый страх в одном случае, навязчивое влечение в другом — общим для них был навязчивый характер. Марси, кажется, излечилась от своей фобии. Алан оказался не таким счастливым. Не было никого, кто помог бы ему, и он сломался, отстрелил себе гениталии, которые взяли власть над ним, а потом пустил пулю в лоб. Дрожь пробрала Д’жоржу. Совсем не случайное совпадение — одновременно возникшие проблемы у отца и дочери. Еще менее случайным было то, что отец и дочь питали странный интерес к луне. Алан не видел Марси полгода, а их последний телефонный разговор состоялся в сентябре, за несколько недель до того, как у них началась лунная мания. Никаких контактов, во время которых мания могла бы передаться, — похоже, одержимость возникла в каждом из них спонтанно.

Вспомнив про сны Марси, нарушавшиеся вторжением луны, Д’жоржа спросила:

— Вы не знаете, были у него какие-нибудь необычные сны? Про луну?

— Были. как вы догадались? Были у него такие сны, но он, просыпаясь, не помнил подробностей. Они начались у него… еще в октябре, кажется. А что? Это имеет значение?

— Это были кошмары?

Пеппер отрицательно покачала головой:

— Не то чтобы кошмары… Я слышала, как он разговаривает во сне. Иногда пугался чего-то, но чаще улыбался.

Д’жорже показалось, что ее мозг оледенел.

Она посмотрела на подсвеченный лунный глобус.

«Что, черт возьми, происходит? — думала она. — Общее для двоих сновидение. Неужели такое возможно? Как? Почему?»

Пеппер за ее спиной спросила:

— Вы не заболели?

Что-то вынудило Алана покончить с собой.

Что может случиться с Марси?

8

Суббота, 11 января

Бостон, Массачусетс

Панихида по Пабло Джексону началась в 11 часов утра в субботу, 11 января, в часовне на кладбище, где он завещал себя похоронить. Коронер и полицейский патологоанатом работали с телом до четверга, а потому от убийства до похорон прошло пять дней.

Когда было произнесена последняя надгробная речь, провожающие направились к могиле, где стоял гроб. Вокруг участка Пабло расчистили снег, но места не хватило, и многие утопали в снегу. Еще десятки людей стояли на дорожках, густой сетью покрывавших кладбище, и смотрели издалека. Отдать последний долг старому иллюзионисту пришло около трех сотен человек. В холодном воздухе появлялись и растворялись облачка дыхания богатых и бедных, знаменитых и неизвестных, бостонских светских львов и львиц, иллюзионистов.

Джинджер Вайс и Рита Ханнаби стояли в первом ряду, у могилы. Джинджер с понедельника почти ничего не ела и плохо спала. Она побледнела, нервничала и валилась с ног от усталости.

Рита и Джордж не советовали ей идти на похороны, боясь, что такие тяжелые эмоциональные переживания могут спровоцировать фугу. Но полицейские, напротив, попросили ее прийти в надежде, что она увидит на похоронах убийцу. Исходя из соображений самозащиты, она утаила от полиции правду — пусть себе считают, что это было обычное ограбление, а у грабителей иногда возникают нездоровые желания. Но она знала: убийца — не просто грабитель, и он не станет рисковать, явившись на кладбище.

Джинджер плакала, когда произносились надгробные речи, а когда вышла из часовни и направилась к могиле, горе тисками сжало ее сердце. Но она не потеряла контроля над собой. Она была исполнена решимости не устраивать цирк на этой скорбной церемонии, отдать Пабло дань уважения, не теряя достоинства.

Кроме того, у нее была еще одна цель, которая осталась бы недостигнутой в случае фуги или эмоционального срыва. Джинджер была уверена, что Александр Кристофсон, бывший посол в Великобритании, бывший сенатор, бывший директор ЦРУ, придет на похороны старого друга, и очень хотела поговорить с ним. Именно к Кристофсону Пабло обратился за советом в день Рождества. Именно Алекс Кристофсон рассказал Пабло о блоке Азраила. Джинджер хотела задать Кристофсону важный вопрос, хотя и боялась ответа.

Она узнала его, увидев в часовне, — раньше он вел публичную жизнь и часто появлялся на телевидении и в газетах. Кристофсон выглядел впечатляюще — высокий, стройный, седоволосый, безошибочно узнаваемый. Сейчас они стояли по разные стороны могилы, их разделял покрытый тканью гроб. Кристофсон несколько раз бросал на нее взгляд, хотя явно не узнавал.

Священник прочел последнюю молитву. Минуту спустя провожающие стали приветствовать друг друга, образуя маленькие группки, разговаривать. Другие, включая Кристофсона, пошли прочь — через лес надгробий, мимо сосен с заснеженными ветками, мимо кленов, украшенных зимним убором, — к стоянке.

— Я должна поговорить с этим человеком, — сказала Джинджер Рите. — Я быстро.

Испуганная Рита окликнула ее, но Джинджер не остановилась и не стала ничего объяснять. Она догнала Кристофсона под огромным дубом — черная кора, снежная корка, и ничего больше, — голые ветви которого отбрасывали изломанные тени. Затем окликнула его по имени, и он обернулся. Пронзительные серые глаза широко распахнулись, когда Джинджер сказала ему, кто она такая.

— Я не могу вам помочь, — отрезал он и начал отворачиваться от нее.

— Пожалуйста! — Она прикоснулась к его руке. — Если вы вините меня в том, что случилось с Пабло…

— Какая вам разница, что я думаю, доктор?

Она крепко схватила его руку:

— Постойте! Прошу вас, ради бога!

Кристофсон оглядел медленно рассеивающуюся толпу, и Джинджер поняла, чего он опасается: плохие, опасные люди могут увидеть их вместе и предположить, что он помогает ей, как помогал Пабло. Его голова немного подергивалась, и Джинджер подумала, что он нервничает, но потом поняла: это слабый тремор, симптом болезни Паркинсона.

— Доктор Вайс, — сказал он, — если вы ищете чего-нибудь вроде отпущения грехов, я, безусловно, дам его. Пабло знал о риске и сознательно шел на него. Он был хозяином своей судьбы.

— Он знал о риске? Это важно для меня.

На лице Кристофсона мелькнуло удивление.

— Я сам его предупредил.

— О ком вы его предупредили? О чем?

— Я не знаю, о ком или о чем идет речь. Но с учетом огромных усилий, потраченных на манипуляции с вашей памятью, резонно предположить, что вы видели нечто имеющее огромную важность. Я предупреждал Пабло: те, кто занимался промывкой ваших мозгов, не были любителями, и если они поймут, что вы пытаетесь взломать блок Азраила, то могут прийти не только за вами, но и за ним. — Кристофсон посмотрел на нее в упор своими серыми глазами, потом вздохнул. — Он рассказал вам о разговоре со мной?

— Он рассказал обо всем, кроме вашего предостережения. — Ее глаза снова наполнились слезами. — Ни слова об этом не проронил.

Кристофсон вытащил из кармана свою изящную руку, охваченную дрожью, и успокаивающе сжал локоть Джинджер:

— Доктор, теперь, когда вы сказали мне это, я не могу возложить на вас никакой вины.

— Но я виновата, — сказала Джинджер хриплым от горя голосом.

— Нет, вам не в чем себя винить. — Он снова огляделся, убеждаясь, что никто не наблюдает за ними, потом расстегнул две верхние пуговицы своего пальто, засунул руку внутрь, вытащил платок из нагрудного кармана пиджака и дал его Джинджер. — Пожалуйста, перестаньте казнить себя. Наш друг прожил полную и счастливую жизнь, доктор. Да, он умер насильственной смертью, но не мучился долго, и это тоже можно считать благословением.

Вытерев глаза бледно-голубым шелковым платком Кристофсона, Джинджер сказала:

— Он был душа-человек.

— Да, — согласился Кристофсон. — И я начинаю понимать, почему он пошел на риск, помогая вам. Он сказал про вас, что вы — очень милая женщина, и я теперь вижу, что его суждение, как всегда, было точным и надежным.

Она перестала вытирать глаза. Ее сердце по-прежнему было сжато, как тисками, но теперь она начала верить, что чувство вины со временем уйдет и останется одна скорбь.

— Спасибо вам. — И сказала, не столько ему, сколько себе: — Что теперь? Куда мне идти?

— Я не в силах вам помочь, — сразу же ответил он. — Уже почти десять лет я не участвую в делах разведки. Понятия не имею, кто может стоять за вашим блоком памяти и зачем его установили.

— Я не стала бы просить вас о помощи. Я больше не могу рисковать жизнями невинных людей. Просто подумала: может, вы представляете, как я могу помочь самой себе?

— Идите в полицию. Это их работа — помогать людям.

Джинджер покачала головой:

— Нет. Полиция действует слишком медленно. Слишком. Большинство полицейских перегружены делами, а остальные — просто бюрократы в форме. Дело слишком неотложное, оно не может ждать. И потом, я им не верю. Я внезапно перестала верить всем властям. Когда я привела полицейских в квартиру Пабло, оказалось, что пленки, которые он записал во время наших сеансов, исчезли, и я о них ничего не сказала. Испугалась. Сказала просто, что мы были друзьями, что я заглянула к нему на ланч и наткнулась на убийцу. Навела их на мысль, что это было обычным ограблением. Чистая паранойя. Не поверила им. И все еще не верю. Так что полиция исключается.

— Тогда найдите другого гипнотизера, чтобы он…

— Нет, я больше не могу рисковать жизнями невинных людей, — повторила она.

— Понимаю. Но других предложений у меня нет. — Он сунул обе руки в карманы пальто. — Извините.

— Вам не за что извиняться, — сказала она.

Он начал было отворачиваться, затем помедлил, вздохнул:

— Доктор, я хочу, чтобы вы поняли меня. Я служил во время войны, большой войны, служил безупречно. Позднее работал послом. Будучи главой ЦРУ и сенатором, я принимал немало трудных решений, некоторые были чреваты опасностями лично для меня. Я никогда не уходил от опасностей. Но теперь я старик. Мне семьдесят шесть, а чувствую я себя так, словно мне еще больше. У меня Паркинсон. Больное сердце. Высокое давление. У меня жена, которую я очень люблю, и, если со мной что-то случится, она останется одна. Я не знаю, как она сможет жить одна.

— Пожалуйста, не надо. Вам не в чем оправдываться, — сказала Джинджер, вдруг поняв, как быстро и радикально они поменялись ролями.

Вначале утешение и прощение требовались ей, теперь она оказывала ему такую же услугу. Ее отец Джейкоб часто говорил, что способность сострадать — величайшая добродетель человечества, и если человек сострадает кому-нибудь или кто-нибудь сострадает ему, то между этими двумя образуется нерасторжимая связь. Джинджер вспомнила слова отца — позволив Алексу Кристофсону смягчить остроту ее чувства вины и пытаясь утешить его, она почувствовала, как между ними возникла такая связь.

Видимо, он тоже почувствовал это: его объяснения не прекратились, но стали более личными и произносились теперь менее оправдательным и более доверительным тоном.

— Откровенно говоря, доктор, мое нежелание включаться в это дело объясняется не только и не столько тем, что я нахожу собственную жизнь бесконечно драгоценной. Скорее тем, что я все больше боюсь смерти. — Он засунул руку во внутренний карман, извлек оттуда авторучку и блокнотик. — Я в своей жизни делал такие вещи, которыми не могу гордиться. — Держа ручку в трясущейся правой руке, он начал писать. — Да, большинство этих грехов я совершил, исполняя служебный долг. Управление страной и шпионаж — вещи необходимые, но и то и другое не всегда делается чистыми руками. В те времена я не верил ни в бога, ни в загробную жизнь. Теперь начинаю сомневаться… А сомневаясь, иногда испытываю чувство страха. — Он вырвал верхнюю страничку из блокнота. — Поэтому я собираюсь цепляться за жизнь как можно дольше, доктор. Вот почему, прости меня, Господи, в старости я стал трусом.

Кристофсон сложил и передал ей исписанный листок. Джинджер поняла, что, перед тем как вытащить ручку с блокнотом из кармана, он повернулся спиной к пришедшим на похороны. Никто не мог видеть, что он делает.

— Вот телефон антикварного магазина в Гринвиче, Коннектикут. Магазин принадлежит моему младшему брату Филипу. Не звоните мне напрямую: нас могли видеть вместе плохие парни, мой телефон могут прослушивать. Я не стану рисковать, контактируя с вами, доктор Вайс, и не буду проводить для вас никаких расследований. Но я много лет имею дело с такими вещами, и в каких-то обстоятельствах мой опыт будет вам полезен. Вы можете столкнуться с чем-то непонятным, не знать, как из этого выпутаться, и тогда, возможно, я помогу вам советом. Позвоните Филипу и оставьте ему ваш телефон. Он немедленно позвонит мне домой и скажет известное только нам двоим кодовое слово. После этого я отправлюсь к таксофону и перезвоню ему, он назовет мне ваш номер, и я постараюсь немедленно связаться с вами. Опыт, мой собственный опыт, достойный порицания, — вот все, что я готов вам предложить, доктор Вайс.

— Этого более чем достаточно. У вас нет передо мной никаких обязательств.

— Удачи вам.

Кристофсон резко развернулся и пошел прочь, хрустя мерзлым снежком.

Джинджер вернулась к могиле, у которой оставались только Рита, человек из похоронной конторы и два могильщика. Веревки с бархатными полотнищами, ограждавшие могилу, оборвались, и ограждение убрали. С горки земли сняли пластиковое покрывало.

— Что такое? — спросила Рита.

— Расскажу позже, — ответила Джинджер. Затем наклонилась, взяла розу из груды цветов близ места вечного упокоения Пабло Джексона и бросила ее на крышку гроба. — Алав ха-шолем[26]. Пусть его сон будет лишь коротким видением между этим миром и чем-нибудь получше. Барух ха-Шем, да будет благословенно имя господа.

Они с Ритой двинулись прочь, слыша, как комки земли падают на гроб, — могильщики приступили к работе.

Округ Элко, Невада

В четверг доктор Фонтелейн с удовлетворением констатировал, что Эрни Блок излечился от мешавшей ему жить никтофобии.

— Более быстрого выздоровления я не видел, — сказал он. — Наверно, вы, морпехи, круче простых смертных.

В субботу, 11 января, проведя в Милуоки всего четыре недели, Эрни и Фей отправились домой. Они долетели до Рино рейсом «Юнайтед», потом сели в маленький самолет местной авиалинии, который доставил их в Элко в одиннадцать двадцать семь утра.

Сэнди Сарвер встретила их в аэропорту, правда Эрни не сразу ее узнал. Она стояла у маленького терминала в хрустальных лучах зимнего солнца и махала сошедшим с трапа Эрни и Фей. Бледнолицая мышка, привычная сутулая замухрышка, исчезла. Впервые со времени их знакомства на лице Сэнди была косметика — тени и помада. Ногти больше не были обкусаны. Волосы, в прошлом запущенные и тусклые, налились жизнью, обрели блеск. Прибавился вес, фунтов десять. Сэнди всегда выглядела старше своих лет. Теперь она выглядела на много лет моложе.

Она покраснела, когда Эрни и Фей принялись нахваливать ее косметику, делая вид, что эти перемены не имеют никакого значения. Но ей явно понравились их похвалы, одобрение и восхищение.

Сэнди изменилась и кое в чем еще. Например, обычно она отличалась необщительностью и застенчивостью, но сейчас, пока они шли к парковке и укладывали чемоданы в багажник красного пикапа, задала кучу вопросов про Люси, Фрэнка и внуков. Она не спрашивала о фобии Эрни, потому что ничего о ней не знала: его состояние скрывалось от всех, а долгую поездку в Висконсин Блоки объяснили желанием подольше побыть с внуками. В машине Сэнди много рассказывала о прошедшем Рождестве, о том, как идет бизнес в гриль-кафе.

Не меньше, чем все остальное, Эрни удивила ее манера езды. Он знал, что Сэнди питает отвращение к вождению. Но теперь она вела машину быстро, легко и умело — прежде такого за ней не замечалось.

Фей, которая сидела между ними, тоже почувствовала эти перемены и многозначительно посмотрела на Эрни, впечатленная поведением Сэнди за рулем.

А потом случилось кое-что неприятное.

Когда до мотеля оставалось меньше мили, интерес Эрни к изменениям, произошедшим с Сэнди, ослабел, на первый план вышло странное ощущение, впервые посетившее его 10 декабря, когда он возвращался из Элко с новыми световыми приборами, — будто его зовет к себе этот конкретный участок земли, в полумиле впереди, к югу от дороги. Будто здесь с ним когда-то случилось что-то странное. Как и тогда, это чувство было одновременно нелепым и всепоглощающим: странное влечение к чудодейственному месту, обычно характерное для снов.

Эрни встревожился, поскольку связывал особый магнетизм этого места с психическим расстройством, которое было причиной его разрушительного страха перед темнотой. Излечившись от никтофобии, он предполагал, что наряду с ужасом перед темнотой исчезнут и другие симптомы его временного психического нездоровья. Поэтому он счел это плохим знаком. Не хотелось и думать о том, как это повлияет на перспективы его окончательного исцеления.

Фей рассказывала Сэнди о рождественском утре, проведенном с внуками, та смеялась, но Эрни не слышал ни смеха, ни разговора. Они подъезжали все ближе к искомому месту, и его гипнотическое действие на Эрни усиливалось; он прищурился, глядя сквозь залитое солнцем лобовое стекло, предчувствуя, как и тогда, неминуемое откровение. Казалось, что приближается нечто монументально важное, и его охватили страх и трепет.

А когда они проезжали мимо этого притягательного места, Эрни понял, что машина стала ехать медленнее. Сэнди сбросила скорость до сорока миль в час — вполовину меньше той, которую держала от самого Элко. Едва Эрни осознал это, как машина снова начала ускоряться. Он посмотрел на Сэнди с опозданием, а потому не мог понять, была ли она тоже временно очарована этим участком пейзажа, — теперь она слушала Фей, смотрела на дорогу впереди, давила на газ. Но ему показалось, что на лице женщины появилось странное выражение. Теперь он изумленно смотрел на нее, спрашивая себя, как она могла проникнуться тем же таинственным и иррациональным очарованием перед ничем не примечательным куском земли.

— Хорошо вернуться домой, — сказала Фей, когда Сэнди включила правый поворотник и направила машину на полосу съезда.

Эрни смотрел на Сэнди, ища подтверждения того, что она сбросила скорость машины не случайно, а в ответ на нездешний зов, который доносился и до него. Но ее лицо было совершенно спокойным — никакого страха. Сэнди улыбалась. Вероятно, он ошибся, машина поехала медленнее по другой причине.

Еще раньше холод стал пробирать его до костей, а теперь, пока они ехали вверх по склону окружной дороги и сворачивали к мотелю, он почувствовал холодный пот на ладонях и на голове, под волосами.

Он посмотрел на часы, желая знать, сколько времени осталось до заката. Около пяти часов.

Что, если он боялся не темноты как таковой? Что, если он боялся конкретной темноты? Может быть, он быстро преодолел свою фобию в Милуоки, потому что там ночь почти не страшила его? Может быть, истинный глубинный страх порождался темнотой в долинах Невады? Может ли фобия иметь такую узкую направленность, такую локализацию?

Нет, конечно. И все же он посмотрел на часы.

Сэнди остановилась перед конторкой мотеля и, когда Блоки вылезли из машины и подошли к багажнику, обняла их обоих:

— Я рада, что вы вернулись. Скучала по вас обоим. А теперь, пожалуй, отправлюсь помогать Неду. Время ланча.

Эрни и Фей проводили ее взглядом, потом Фей сказала:

— Как думаешь, что такое с ней случилось?

— Черт меня побери, если я знаю, — ответил Эрни.

Пар от его дыхания клубился в морозном воздухе.

— Сначала я подумала, что она беременна. Но теперь так не думаю. Если бы она была беременна и радовалась этому, то просто сказала бы нам. Сияла бы от радости. Здесь что-то… другое.

Эрни взял два из четырех чемоданов, поставил их на землю, украдкой посмотрел на часы, достав сумки. До заката оставалось еще пять часов.

Фей вздохнула:

— Ну, не важно. Я очень рада за нее.

— И я тоже, — сказал Эрни, доставая остальной багаж.

— И я тоже, — сказала Фей, дружески передразнивая его, и подняла два самых легких чемодана. — Только не дури мне голову, я же тебя насквозь вижу. Я знаю: ты беспокоился за нее, как за собственную дочь. Я смотрела на тебя в аэропорту, когда ты только заметил эти перемены в Сэнди. Думала, твое сердце вот-вот растает.

Он пошел за ней с двумя чемоданами, теми, что были тяжелее.

— Есть медицинское название для такого бедствия, как таяние сердца?

— Конечно. Кардиоэмульсификация.

Он рассмеялся, хотя в животе завязывался узел. Фей всегда удавалось его рассмешить, особенно тогда, когда он больше всего в этом нуждался. Там, внутри, он обнимет ее, поцелует и сразу уведет наверх, где стоит кровать. Нет более надежного средства прогнать тревогу, которая появилась как черт из табакерки. Время, проведенное в постели с Фей, всегда было лучшим лекарством.

Она поставила чемоданы у дверей, достала ключи из кармана.

Когда стало ясно, что Эрни может поправиться очень быстро и им не надо проводить в Милуоки несколько месяцев, Фей решила не лететь домой и не искать управляющего. Они решили просто не открывать мотель до своего приезда. Теперь нужно было отпереть замок, включить обогреватель, стереть накопившуюся пыль.

Хлопот много… но для небольшого горизонтального танца время найдется, подумал Эрни с улыбкой.

Он стоял за спиной Фей, когда та вставляла ключ в дверь, а потому его жена, к счастью, не видела, как он дернулся и подпрыгнул от удивления: посреди яркого дня на них вдруг накатили сумерки. Нет, полной тьмы не наступило, просто большое облако закрыло солнце, уровень света упал не более чем на двадцать процентов. Но и этого оказалось достаточно, чтобы выбить его из колеи.

Он посмотрел на часы.

Он посмотрел на восток, откуда приходила ночь.

«Все будет в порядке, — подумал он. — Я вылечился».

На дороге: от Рино до округа Элко

После паранормального происшествия во вторник в доме Ломака, когда тысячи бумажных лун вышли на орбиту вокруг Доминика Корвейсиса, он несколько дней провел в Рино. Во время его прошлого путешествия из Рино в Маунтин-Вью он остался здесь на некоторое время, собирая материал для серии рассказов об азартных играх. Воссоздавая ту поездку, он провел в «самом большом маленьком городе в мире» среду, четверг и пятницу.

Доминик бродил из казино в казино, наблюдал за игроками. Он видел молодые пары, пенсионеров, хорошеньких молодых женщин, женщин средних лет в брюках в обтяжку и кардиганах, ковбоев с обветренными лицами — прямехонько с ранчо, пухлых богачей, прилетающих поразвлечься из дальних городов, секретарей, дальнобойщиков, менеджеров, докторов, бывших заключенных, полицейских, приехавших в свой выходной, темных личностей и мечтателей — беглецов из всех слоев общества, привлеченных надеждой и трепетом организованных азартных игр, несомненно самой демократичной индустрии на земле.

Как и в прошлый свой приезд, Доминик садился за стол только для того, чтобы быть частью интерьера, — главная его цель состояла в наблюдении. После бури бумажных лун у него имелись основания считать, что Рино был тем местом, где навсегда изменилась его жизнь, где он найдет ключ к своим запертым воспоминаниям. Люди вокруг него смеялись, разговаривали, ворчали, сетуя на жестокость карт, кричали, подбадривая катящийся кубик, а Доминик оставался сдержанным и настороженным, находясь среди них и дистанцируясь от них, чтобы с большей вероятностью найти ключик к не всплывающим в памяти событиям прошлого.

Но никакого ключика ему не было явлено.

Каждый вечер он звонил Паркеру Фейну в Лагуна-Бич в надежде, что неизвестный корреспондент прислал новое послание.

Никаких посланий не приходило.

Каждый вечер, перед тем как уснуть, он пытался понять невероятный танец бумажных лун. Еще он искал объяснение красным кольцеобразным опухолям, которые появились на его ладонях, а потом исчезли у него на глазах, когда он стоял на коленях в гостиной Ломака, среди лунного потока. Но понять никак не получалось.

День за днем его пристрастие к валиуму и флуразепаму уменьшалось, но не запоминаемые им кошмары — луна — усилились. Каждую ночь он яростно боролся с веревкой-ограничителем, которой привязывал себя к кровати.

Приближалась суббота, и Доминик все еще подозревал, что ответ на его страхи и сомнамбулизм нужно искать в Рино. Но он решил, что планов менять не будет: доедет до Маунтин-Вью. Если путешествие не приведет к просветлению, он потом сможет вернуться в Рино.

Позапрошлым летом он выехал из отеля в половине одиннадцатого утра в пятницу, 6 июля, после раннего ланча. В субботу, 11 января, он решил оставаться в тех же временны́х рамках, в десять сорок выехал на восьмидесятую федеральную и направился на северо-восток по невадской пустыне к далекой Уиннемукке, где некогда ограбили банк Бутч Кэссиди и Санденс Кид.

Огромные незаселенные просторы выглядели почти так же, как тысячу лет назад. Шоссе и линии высоковольтной передачи, нередко единственные свидетельства цивилизации, повторяли путь, во времена освоения Дикого Запада называвшийся тропой Гумбольдта. Доминик ехал по голым долинам и холмам, поросшим кустарником, ехал по негостеприимному, но отличавшемуся строгой красотой первобытному миру полыни, песка, низин с щелочной почвой, сухих озер, затвердевших, кристаллизованных лавовых потоков, далеких гор. Вертикальные склоны и прожилки породы в каменных монолитах демонстрировали следы буры, серы, алюминия и соли. Отдельно стоящие скалы имели великолепную окраску — охряную, янтарную, умбровую, серую. Севернее впадины Гумбольдта, к которой не вела ни одна дорога, где река Гумбольдт просто исчезала в измученной жаждой земле, текли другие потоки, а также сама река Гумбольдт; здесь, в суровой местности, словно по контрасту, попадались оазисы, плодородные долины с сочными травами и деревьями — тополями, ивами, хотя и довольно редкими. Там, где имелась вода, возникали поселения и распаханные земли, но даже в гостеприимных долинах деревеньки были крохотными, воздействие цивилизации — поверхностным.

Доминик всегда чувствовал свое ничтожество перед грандиозностью Запада. Но на этот раз ландшафт пробудил в нем новые чувства: ощущение таинственности и тревожное осознание безграничных — и жутковатых — возможностей. Несясь по этому безлюдному царству, он легко мог представить себе, что здесь с ним произошло что-то пугающее.

В два сорок пять дня он остановился заправиться и поесть в Виннемукке: этот пятитысячный город был самым большим в округе площадью шестнадцать тысяч квадратных миль. После Виннемукки восьмидесятая сворачивала на восток. Земля медленно поднималась к краю Большого бассейна. Со всех сторон света высились все новые горы, снег на их склонах опускался все ниже, среди полыни появлялось больше злаковых, а в некоторых местах встречались настоящие луга, хотя пустыня пока еще не осталась позади.

На закате Доминик свернул с федеральной трассы к мотелю «Транквилити», припарковался около конторки, вышел из машины и удивился холодному ветру. Он много миль проехал по пустыне и психологически подготовился к жаре, хотя и знал, что в высокогорных долинах стоит зима. Достав из машины замшевую куртку с овчинной подкладкой, Доминик надел ее и двинулся к двери… но остановился, ощутив тревогу.

Вот оно — то самое место.

Он не знал, каким образом понял это. Просто знал.

Здесь случилось что-то странное.

Он остановился здесь в пятницу вечером, 6 июля, позапрошлым летом. Причудливое уединение этого места и величественность ландшафта показались ему необыкновенно притягательными и вдохновляющими. Тогда он проникся убеждением, что эта земля — прекрасный литературный материал, и решил остаться денька на два, чтобы лучше познакомиться с пейзажем и поразмышлять над сюжетами, подходящими к такой фактуре. В Маунтин-Вью он уехал утром во вторник, 10 июля.

Теперь он медленно повернулся, разглядывая пейзаж в быстро гаснувшем свете. А повернувшись, проникся убеждением: здесь с ним произошло нечто гораздо более важное, чем все случавшееся до этого.

Гриль-кафе с большими окнами и голубой неоновой вывеской, окруженное просторной парковкой для фур, расположилось в западной части комплекса. Там уже стояли три грузовика. Во всю длину одноэтажного мотеля тянулась парковочная дорожка под алюминиевым навесом, темно-зеленая эмаль которого приглушенно посверкивала. В западном крыле располагались десяток номеров. От восточного крыла его отделяла двухэтажная секция, где на первом этаже размещалась конторка, а на втором явно находились покои хозяев. В отличие от западного крыла, восточное имело L-образную форму, с шестью номерами в одной секции и четырьмя в другой. Повернувшись еще немного, Доминик увидел темное небо на востоке, федеральную трассу, которая уходила в наступающую тьму. На юге простиралось бескрайнее необитаемое сумеречное пространство. На западе лежали горы и другие долины, небо в этой стороне пронзали алые лучи заходящего солнца.

Минута за минутой дурное предчувствие Доминика усиливалось, он описал полный круг и теперь снова смотрел в сторону гриль-кафе «Транквилити». Словно во сне, он направился туда, и, когда подошел к дверям, сердце его колотилось как сумасшедшее. Он чувствовал острую потребность убежать прочь.

Но заставил себя открыть дверь и войти внутрь.

Он увидел зал, хорошо освещенный, уютный и теплый. В воздухе витали превосходные запахи — картошки фри, лука, свежего гамбургера, шипевшего на решетке, здесь же жарился окорок.

Испытывая страх, как во сне, он пересек зал и сел за пустой столик. В центре стола стояли бутылочка с кетчупом, мягкая бутылка с горчицей, сахарница, солонка с перечницей и пепельница. Доминик взял солонку.

Несколько секунд он не мог понять, почему сделал это, но потом вспомнил, что тем летом сидел за этим самым столиком, в первый день своего пребывания в мотеле. Он просыпал немного соли, рефлекторно кинул щепотку себе за плечо, и соль случайно попала в лицо молодой женщины, приближавшейся к нему сзади.

Да, этот случай явно был важным, но почему? Из-за женщины? Кем она была? Незнакомкой. Как она выглядела? Доминик попытался вспомнить, но не смог.

Сердце его бешено стучало, без всякой на то причины. Он чувствовал, что подошел к какому-то сокрушительному открытию.

Он напрягал память, но подробности не давались ему, ускользали от него.

Доминик поставил солонку. Продолжая двигаться как во сне, перешел к угловому столику у передних окон. Столик был свободен, но Доминик точно знал, что молодая женщина, поморгав, чтобы стряхнуть соль с ресниц, села именно за него.

— Что для вас?

Доминик понимал, что официантка в желтом свитере стоит рядом с ним, говорит с ним, но на него накатило воспоминание. Женщина из его прошлого, чьего лица он никак не мог вспомнить, сидела в этом полукабинете, необыкновенно красивая в оранжевом свете заката.

— Мистер? Что-то случилось?

Молодая женщина заказала тогда себе еду, а Доминик продолжил есть свою, солнце зашло, наступил вечер и… Нет!

Воспоминание вынырнуло из глубины, почти прорвалось сквозь мутную поверхность на свет, в его сознание, но в последнее мгновение Доминик в панике отшатнулся от него, словно увидел страшное лицо какого-то чудовищно злобного левиафана, прыгнувшего на него. Он уже не хотел вспоминать, отказывался от воспоминания — испустив безмолвный крик, отшатнулся, отвернулся от испуганной официантки и побежал. Он чувствовал на себе взгляды людей, понимал, что устраивает сцену, но это его не волновало. Его волновало одно — поскорее убраться отсюда. Он добежал до двери, распахнул ее и выскочил под послезакатное черное, пурпурное и алое небо.

Ему было страшно. Он боялся прошлого. Боялся будущего. Главным образом потому, что не знал, почему боится.

Чикаго, Иллинойс

Брендан Кронин решил сделать свое сообщение после обеда, когда отец Вайкезик, с полным животом и стаканом бренди в руке, будет в своем лучшем за день настроении. А пока, находясь в обществе отца Вайкезика и отца Джеррано, он поедал щедрый обед: двойную порцию картофеля с бобами и ветчиной и треть буханки хлеба домашней выпечки.

Хотя аппетит вернулся к нему, прежняя вера возвращаться не желала. Когда рухнула его вера в Господа, в нем появились страшная, темная пустота и отчаяние, но теперь отчаяние прошло, а пустота не то чтобы целиком заполнилась, но уменьшалась в объеме. Он начал представлять себе, что наступит день — и он сможет жить осмысленной жизнью, которая никак не будет связана с церковью. Для Брендана мирские удовольствия никогда не могли сравниться с духовной радостью, испытываемой во время мессы, и одна только мысль о светской жизни стала революционным поворотом.

Может быть, отчаяние ушло, поскольку после Рождества он обитал в среде, где господствовали настроения в диапазоне от атеизма до высокопробного агностицизма. Недавние события сплелись в такую сеть, что он начал задумываться о существовании некоей Власти, не обязательно божественной, но все же стоящей выше природы.

После обеда отец Джеррано отправился наверх — провести несколько часов за последним романом Джеймса Блейлока, фантаста, которого Брендан тоже находил интересным. Но для такого упертого реалиста, как отец Вайкезик, красочные рассказы Блейлока о причудливых фантастических существах и еще более причудливых людях были чересчур образными. Перейдя вместе с Бренданом в кабинет, настоятель сказал:

— Он пишет хорошо, но после каждого рассказа у меня возникает чувство, что все не такое, каким кажется. И мне это не нравится.

— Может быть, все и вправду не такое, каким кажется, — сказал Брендан.

Настоятель покачал головой. Свет падал на его седые волосы так, что возникало впечатление, будто они сделаны из проволоки.

— Нет, когда я читаю ради удовольствия, то предпочитаю большие, увесистые тома, которые дают возможность окунуться в реальную жизнь.

Брендан широко улыбнулся и сказал:

— Если существуют небеса, отец, и мне каким-то образом удастся попасть туда вместе с вами, надеюсь, я смогу устроить вам встречу с Уолтом Диснеем. Хочу посмотреть, как вы будете убеждать его, что надо делать мультфильмы по книгам Достоевского, а не живописать приключения Микки-Мауса.

Посмеиваясь над собой, настоятель разлил выпивку по стаканам, и они устроились в креслах: падший священник со шнапсом, начальствующий над ним — с бренди.

Решив, что лучшего времени для своей новости он не найдет, Брендан сказал:

— Если не возражаете, я покину вас на некоторое время, отец. Я бы хотел уехать в понедельник. Мне нужно в Неваду.

— В Неваду? — отец Вайкезик хмыкнул так, будто его викарий сказал «в Бангкок» или «в Тимбукту». — Почему в Неваду?

Ощущая вкус перечной мяты от шнапса на языке и пожар внутри, Брендан сказал:

— Именно оттуда мне был зов прошлой ночью во сне. Я не видел ничего, кроме яркого света, но вдруг понял, где нахожусь. Округ Элко, штат Невада. И я знал, что должен вернуться туда, чтобы найти объяснение выздоровлению Эмми и воскрешению Уинтона.

— Вернуться туда? Ты уже был там?

— Позапрошлым летом. Перед тем, как стал служить в церкви святой Бернадетты.

Оставив свою должность при монсеньоре Орбелле в Риме, Брендан полетел прямиком в Сан-Франциско, чтобы выполнить последнее поручение своего ватиканского наставника. Он провел две недели с епископом Джоном Сантефьоре, старым другом Орбеллы. Епископ писал книгу об истории папских выборов, и Брендан привез ему кучу материалов, переданных монсеньором. Его задача состояла в том, чтобы ответить на все вопросы, касающиеся этих документов. Джон Сантефьоре оказался обаятельным человеком, способным на лукавый и едкий юмор, и дни пролетели как одна минута.

Брендан выполнил поручение, и у него еще оставалось две недели. По истечении этого срока он должен был явиться к церковному начальству в Чикаго, своем родном городе, где его ждала должность викария в одном из приходов. Он провел несколько дней в городке Кармел на полуострове Монтерей. Потом, решив посмотреть страну, которую никогда прежде не видел, взял напрокат машину и отправился в долгое путешествие на восток.

Теперь отец Вайкезик слушал, подавшись вперед и обеими руками сжимая стакан бренди.

— Я помню про епископа Сантефьоре, но забыл, что ты возвращался оттуда на машине. И проезжал через округ Элко в Неваде?

— Остановился там в мотеле у черта на куличках. «Транквилити» — так он назывался. Всего на одну ночь, но место оказалось таким мирным, а пейзаж — таким прекрасным, что я задержался еще на пару дней. И вот теперь должен вернуться.

— Зачем? Что с тобой там случилось?

Брендан пожал плечами:

— Ничего. Я просто отдыхал. Дремал. Прочел несколько книг. Смотрел телевизор. У них хороший прием, потому что на крыше есть тарелка.

Отец Вайкезик наклонил голову:

— Что с тобой не так? Ты несколько секунд говорил как-то… странно. Деревянным голосом, словно произносил заученный текст.

— Я просто рассказывал, как все было.

— Но если там ничего не случилось, почему это место такое особенное? Что произойдет, когда ты вернешься туда?

— Не знаю толком. Но это будет что-то… что-то невероятное.

Не скрывая негодования, вызванного тупостью викария, отец Вайкезик задал вопрос напрямую:

— Это Господь зовет тебя?

— Не думаю. Но может быть. С очень небольшой вероятностью. Я хотел попросить вашего разрешения на эту поездку, отец. Но если вы не дадите благословения, я все равно поеду.

Отец Вайкезик сделал глоток бренди побольше, чем вошло у него в привычку.

— Думаю, тебе следует поехать, но не одному.

Брендан удивленно посмотрел на него:

— Вы хотите отправиться со мной?

— Нет. Я не могу оставить святую Бернадетту. Но тебя должен сопровождать подготовленный свидетель. Священник, знакомый с такими вещами, чтоб он мог подтвердить чудо или чудесное явление…

— Вы имеете в виду клирика, который с разрешения кардинала расследует истерические сообщения о плачущих статуях Богоматери, кровоточащих распятиях и прочих божественных явлениях?

Отец Вайкезик кивнул:

— Именно. Я говорю о человеке, знакомом с процессом аутентификации. Монсеньор Джанни из отдела публикаций епископской канцелярии. У него богатая практика.

Не желая обижать настоятеля, но исполненный решимости действовать по своей воле, Брендан сказал:

— Тут нет никаких божественных явлений, так что нет и потребности в монсеньоре Джанни. Все, что со мной происходит, не имеет ни малейшего отношения к христианству.

— А кто сказал, что Господь не может действовать исподволь? — спросил отец Вайкезик.

Ухмылка на его лице говорила, что он намерен одержать победу в этом споре.

— Такие вещи могут быть экстрасенсорными явлениями.

— Ба! Ересь. Экстрасенсорные явления — это всего лишь дурацкое объяснение, которое неверующие дают промыслу Божьему. Исследуй эти явления внимательно, Брендан. Проникнись их смыслом, и тебе откроется правда. Господь призывает тебя вернуться в Его лоно. Я верю, что Он посетил тебя.

— Но если это божественное явление, почему оно не может произойти здесь? Почему я слышу зов из Невады?

— Может быть, это испытание твоей верности Господу, твоего подспудного желания вернуться к вере. Если желание достаточно сильно, ты согласишься на неудобства дальней поездки, и в награду тебе будет явлено то, что вернет тебя к вере.

— Но почему Невада? Почему не Флорида? Или не Техас? Или не Стамбул?

— Это известно одному Господу.

— А зачем Господу брать на себя такой труд ради возвращения сердца одного заблудшего священника?

— Для Того, кто создал землю и звезды, это радостный труд. Для Него каждое сердце не менее важно, чем миллион сердец.

— Тогда почему Он ничего не сделал и я потерял веру?

— Может быть, потеря веры и возвращение к ней — это процесс закаливания. Он решил подвергнуть тебя этому процессу, чтобы ты стал сильнее.

Брендан улыбнулся и восхищенно покачал головой:

— У вас на все есть ответ, отец?

Стефан Вайкезик, довольный, поудобнее устроился в кресле.

— Господь одарил меня быстрым языком.

Брендан знал о том, что отец Вайкезик пользуется славой спасителя заблудших, и еще он знал, что Вайкезик легко не сдается, если вообще сдается. Но Брендан ни в коем случае не желал лететь в Неваду вместе с монсеньором Джанни.

Держа в руке стакан бренди, отец Вайкезик из своего кресла наблюдал за Бренданом с явной приязнью и железной решимостью, с нетерпением ожидая следующего возражения, которое он с легкостью опровергнет, очередного выпада, который он парирует с непреклонным иезуитским высокомерием.

Брендан вздохнул. Вечер обещал быть долгим.

Округ Элко, Невада

Выбежав в страхе и смятении из гриль-кафе «Транквилити» в умирающие ало-фиолетовые сумерки, Доминик Корвейсис направился прямо в конторку мотеля и стал свидетелем сцены, которая поначалу показалась ему семейной ссорой, но почти сразу же понял, что здесь происходит нечто иное, более странное.

Широкоплечий мужчина в коричневых брюках и такого же цвета свитере стоял в центре комнаты, с наружной стороны стойки регистрации. Всего на два дюйма выше Доминика, он был значительно шире и толще его и казался высеченным из массивного дубового ствола. Седые, подстриженные ежиком волосы и морщины на лице говорили о том, что ему за пятьдесят, но, судя по мощному, как у быка, телу, он чувствовал себя куда моложе физически и духовно.

Здоровяка трясло, словно он пребывал в ярости. Рядом с ним стояла женщина, глядя на него странным, взволнованным взглядом, — блондинка с ясными голубыми глазами, моложе мужчины, хотя сказать точно Доминик не решился бы. На бледном лице мужчины проступали капельки пота. Перешагнув порог, Доминик понял, что его первоначальное впечатление было ошибочным: мужчина пребывал не в ярости, а в ужасе.

— Расслабься, — произнесла женщина. — Попытайся контролировать дыхание.

Здоровяк хватал ртом воздух, наклонив голову на бычьей шее, ссутулив плечи, уставившись в пол. Частое аритмичное дыхание говорило о нарастающей панике.

— Дыши глубоко, медленно, — сказала женщина. — Вспомни, чему тебя учил доктор Фонтелейн. Когда успокоишься, выйдем прогуляться.

— Нет, — ответил здоровяк, бешено тряхнув головой.

— Непременно пойдем. — Женщина прикоснулась к руке мужа, пытаясь его успокоить. — Мы выйдем прогуляться, Эрни, и ты увидишь, что темнота здесь такая же, как в Милуоки.

Эрни. При звуках этого имени у Доминика похолодело внутри. Вспомнилась комната Зебедии Ломака в Рино, четыре постера с изображением луны, написанные от руки имена.

Женщина посмотрела на Доминика.

— Мне нужен номер, — сказал он.

— У нас нет свободных, — ответила женщина.

— Но у вас горит пригласительная вывеска.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо. Только не сейчас. Пожалуйста. Не сейчас. Сходите в кафе, поешьте. Прогуляйтесь немного. Возвращайтесь через полчаса. Пожалуйста.

До этого момента Эрни, казалось, не замечал появления Доминика. Теперь он оторвал взгляд от пола, и с его губ сорвался стон страха и отчаяния.

— Дверь! Закройте ее, пока темнота не пришла сюда!

— Нет, нет, нет, — сказала ему женщина голосом твердым, но полным сострадания. — Она сюда не придет. Темнота не может повредить тебе, Эрни.

— Она идет сюда! — в отчаянии проговорил тот.

Доминик вдруг понял, что в конторке — неестественно яркий свет. Настольные лампы, напольные лампы, потолочные приборы.

Женщина снова обратилась к Доминику:

— Бога ради, закройте дверь.

Доминик не вышел, а, напротив, вошел внутрь и закрыл за собой дверь.

— Я имела в виду, закройте с той стороны, — пояснила она.

На лице Эрни читались страх и смущение. Его взгляд переместился с Доминика на окно.

— Она прямо здесь, у окна. Все эта тьма… давит, давит.

Он застенчиво посмотрел на Доминика, потом опустил голову и плотно сомкнул веки.

Доминик стоял как зачарованный. Иррациональный страх Эрни до ужаса напоминал те кошмары, которые заставляли Доминика ходить во сне и прятаться в кладовках.

Пытаясь подавить слезы при помощи злости, женщина обратилась к Доминику:

— Почему вы не уходите? У него никтофобия. Он иногда боится темноты. И если случается приступ, я помогаю ему справиться со страхом.

Доминик вспомнил другие имена, нацарапанные на постерах в доме Ломака, — Джинджер, Фей — и инстинктивно выбрал одно из них.

— Все в порядке, Фей. Мне кажется, я немного понимаю, что тут происходит.

Она удивленно моргнула, услышав свое имя:

— Я вас знаю?

— Знаете. Меня зовут Доминик Корвейсис.

— Это имя ни о чем мне не говорит, — сказала она, не отходя от мужа.

Эрни развернулся и, не открывая глаз, волоча ноги, двинулся вглубь конторки. Он вслепую добрался до стойки:

— Пойду наверх. Там я могу задернуть шторы, чтобы она не пришла.

— Нет, Эрни, постой, — сказала Фей. — Не беги от нее.

Доминик, обойдя Эрни, остановил его, выставив вперед ладонь, и сказал:

— У вас по ночам бывают кошмары. Когда вы просыпаетесь, вы не помните своих снов, знаете только, что они связаны с луной.

Фей охнула. Удивленный Эрни открыл глаза:

— Откуда вы знаете?

— Меня вот уже месяц с лишним преследуют кошмары, — сказал Доминик. — Каждую ночь. И я знаю человека, которого такие же кошмары довели до самоубийства.

Они удивленно уставились на него.

— В октябре, — сказал Доминик, — я начал ходить во сне. Вылезал из кровати, прятался в кладовках или доставал оружие, чтобы защититься. Один раз чуть не забил гвоздями окна, чтобы не впустить непонятно что. Поймите, Эрни, я боюсь непонятно чего, и оно прячется в темноте. Уверен, вы боитесь того же. Не самой темноты, а чего-то еще, чего-то конкретного, случившегося с вами… — он показал на окна, — случившегося в темноте в тот самый уик-энд, позапрошлым летом.

Все еще ошеломленный таким поворотом событий, Эрни кинул взгляд в ночь за окном, но тут же отвернулся:

— Я не понимаю.

— Поднимемся наверх, где вы сможете задернуть шторы, — сказал Доминик. — Я расскажу вам то, что знаю. Важно то, что вы не один. Вы больше не один. И слава богу, я тоже не один.

Округ Нью-Хейвен, Коннектикут

Ювелирная работа. Механизм ограблений, спланированных Джеком Твистом, всегда работал четко, как часы. Работа с бронированным автомобилем не стала исключением.

Ночное небо было надежно затянуто облаками. Ни звезд, ни луны. Снег не шел, но с юго-запада задувал холодный влажный ветер.

Фургон «гардмастер» рокотал на дороге между пустыми полями, двигаясь с северо-востока к холму, с которого Джек вел наблюдение за этой машиной еще в канун Рождества. Лучи фар рассекали рваные простыни клочковатого зимнего тумана. Дорога окружного значения на фоне заснеженных полей напоминала атласную черную ленту.

Джек, облаченный в белый лыжный костюм с капюшоном, лежал, полузарывшись в снег, к югу от дороги. На другой стороне дороги, в сугробе, у подножия холма лежал Чэд Зепп, второй член команды, — тоже в белом камуфляже.

Третий подельник, Бранч Поллард, расположился посредине склона со штурмовой винтовкой «Хеклер-кох HK91».

До машины оставалось двести ярдов. Преломляя свет фар, облака тумана пересекали дорогу и уплывали в темные поля. Неожиданно склон холма осветило пламя, вырвавшееся из HK91.

Звук выстрела на миг заглушил рев двигателя.

HK91 — возможно, лучшая из боевых винтовок — могла произвести сто выстрелов без единой осечки. Винтовка позволяла вести снайперскую стрельбу пулями стандарта НАТО калибра 7.62, которые сохраняли убойную силу на расстоянии в тысячу ярдов, пробивали ствол дерева или бетонную стену и поражали тех, кто укрывался за ними.

Но сегодня Джек и его подельники не собирались никого убивать. Поллард с помощью инфракрасного оптического прицела выстрелил, как и планировалось, в переднюю покрышку «гардмастера».

Грузовик резко вильнул. Очутившись на льду, он начал бешено скользить. Но даже когда бронетранспортер скользил, его судьба еще не была решена.

«Гардмастер» продолжал скольжение; пока никто не знал, как будут развиваться события, но Джек уже бежал — перепрыгнул через канаву и выскочил на дорогу перед машиной, которая в своем движении напоминала танк. В последнее мгновение, когда казалось, что она неизбежно свалится в канаву, водитель сумел обуздать машину, и «гардмастер», дернувшись раз-другой, остановился в тридцати футах от Джека.

Джек увидел, что инкассатор в «гардмастере» пытается вызвать диспетчера по рации. Бесполезное занятие. В тот момент, когда Поллард произвел выстрел, Чэд Зепп, все еще прятавшийся в снегу к северу от дороги, включил передатчик с аккумуляторным питанием и засорил радиочастоту фургона визгом электронных помех.

Порывы ветра гнали клочья тумана мимо Джека, а он стоял посреди дороги, чувствуя себя голым в свете фар, — держал в руках винтовку для стрельбы снарядами со слезоточивым газом и неторопливо прицеливался в решетку радиатора. Винтовка была изготовлена в Великобритании и предназначалась для антитеррористических подразделений. Обычно оружие такого рода стреляло гранатами, которые при ударе разрывались и распыляли слезоточивый газ. Он мог проникать через большинство деревянных дверей или заколоченное окно. Но после захвата какого-нибудь посольства террористы обычно баррикадировали окна. Новая британская винтовка, которую Джек приобрел у подпольного торговца оружием в Майами, имела ствол диаметром в два дюйма и стреляла высокоскоростными стальными снарядами со слезоточивым газом, которые тоже пробивали деревянные двери и забаррикадированные окна. Когда Джек выстрелил, снаряд через решетку радиатора проник в моторный отсек. В салон через систему вентиляции стал поступать едкий газ желтого цвета.

В кризисной ситуации инкассаторам, согласно инструкции, полагалось оставаться в безопасном салоне — машина имела стальные двери и пуленепробиваемые стекла. Но они слишком поздно выключили обогреватель и вентилятор и теперь задыхались в салоне, наполненном ядовитым газом. Они открыли дверные замки, распахнули дверцы и вывалились из салона на холодный зимний воздух, хрипя и кашляя.

Несмотря на ослепляющий, удушающий газ, водитель сумел вытащить пистолет. Стоя на коленях, хрипя, смаргивая слезы с глаз и щурясь, он пытался отыскать цель.

Джек выбил оружие из руки водителя, ухватил его за куртку, поволок к фургону, пристегнул наручником к защитной дуге переднего бампера.

Бранч Поллард после снайперского выстрела, пробившего правую переднюю покрышку машины, бросился вниз по склону холма. Теперь он пристегнул наручником второго инкассатора, с другой стороны бампера.

Оба пытались проморгаться, чтобы разглядеть лица налетчиков, — тщетно, потому что нападавшие надели балаклавы. Оставив надежно пристегнутых инкассаторов, Джек и Поллард перебежали к задней дверце фургона: они спешили, хотя и не опасались появления других машин на пустынной дороге. До конца операции здесь не должен был проехать никто. Как только «гардмастер» выехал на равнину, еще два члена их команды, Харт и Додд, перегородили дорогу угнанными фургонами, перекрашенными и переоборудованными так, чтобы походить на служебные машины Дорожного департамента. Додд и Харт разворачивали всех, рассказывая историю о перевернувшемся бензовозе, а внушительно мигающие проблесковые маячки на крышах и ограждения на обочинах подкрепляли их слова.

Ювелирная работа.

Когда Джек и Поллард подбежали к задней дверце машины, там уже орудовал Чэд Зепп. В свете аккумуляторной лампы, закрепленной на кузове с помощью магнита, Зепп откручивал щиток, закрывавший запорный механизм на дверях багажного отделения.

У них была взрывчатка, но попытка вскрыть с ее помощью надежный «гардмастер» могла привести к расплавлению стопорных штифтов и еще больше затруднить доступ к «горшочку с медом». Поэтому взрывчатку оставили на крайний случай — если не удастся взломать замок иным способом.

Более старые бронированные автомобили имели замки, отпиравшиеся одним или двумя ключами или при помощи комбинации цифр на диске. Но Джек и его подельники имели дело с новой машиной, оснащенной по последнему слову техники. Этот замок открывался и закрывался последовательным нажатием цифр на пульте, по размеру и внешнему виду выглядевшем как десятикнопочная панель телефона с тональным набором. Для активации замка охранник закрывал дверцы и вводил среднюю цифру трехзначного кода, а для деактивации замка — три цифры в определенном порядке. Код менялся каждое утро, и его знал только водитель.

Всего насчитывалась тысяча возможных комбинаций трех цифр. Введение каждой из них, с ожиданием принятия или отказа, занимало от четырех до пяти секунд: они бы потратили не меньше часа с четвертью, чтобы опробовать каждую. Слишком рискованно.

Чэд Зепп снял щиток с замка. Открылась часть механизма между кнопками и за ними.

На плече Зеппа висел портативный аккумуляторный компьютер, умевший взламывать схемы электронных замков и тревожных устройств и называвшийся СЛИКС — система лазерной интервенции компьютерного стандарта. Он предназначался только для сотрудников военных и разведывательных агентств, которые имели соответствующий допуск, и в свободную продажу не поступал. Незаконное владение СЛИКСом считалось преступлением, согласно Закону о национальной обороне. Чтобы обзавестись им, Джеку пришлось съездить в Мехико и заплатить двадцать тысяч долларов подпольному дилеру, имевшему связи с фирмой-производителем.

Зепп отстегнул компьютер и разместил его так, чтобы все трое — он, Джек и Поллард — могли видеть пока еще темный четырехдюймовый дисплей. СЛИКС был снабжен тремя пазами для телескопических щупов. Джек вытащил первый из них, который соединялся с двухфутовым одножильным проводом и походил на стальной термометр с медным кончиком, пригляделся к частично обнаженным внутренностям электронного замка, осторожно вставил тоненький щуп между двумя первыми кнопками, коснулся им точки в основании кнопки с цифрой 1. Экран остался темным. Он перенес щуп к кнопке с цифрой 2, потом к следующей. Ничего. Но когда он коснулся основания кнопки с цифрой 4, на экране появилось бледно-зеленое слово «ТОК» и вместе с ним — цифры, показывавшие силу тока в контакте.

Это означало, что средняя цифра кода, открывающего замок, — 4. Загрузив мешки с деньгами и чеками в багажное отделение на последней точке маршрута, водитель нажимал «4» и активировал замок. Контактная точка этой кнопки должна была оставаться активированной до введения всего кода, который отопрет дверцу.

Теперь, когда им оставалось найти только первую и последнюю цифры, число комбинаций сократилось с тысячи до сотни.

Игнорируя воющий ветер, Джек извлек из СЛИКСа другой щуп, который тоже имел двухфутовый электрошнур, но походил на акварельную кисточку с единственной щетинкой. Жесткая щетинка светилась и была толще лески прочностью в шестьдесят фунтов, но в то же время поразительно гибкой. Джек сунул щетинку в щелку у кнопки с цифрой 1 и посмотрел на экран компьютера: ничего. Он стал передвигать щетинку от одной кнопки к другой. Наконец экран моргнул и показал частичную диаграмму печатной платы.

Щетинка, которую он засунул в замок, была, по сути, концом лазерного оптоволокна и представляла собой более совершенную модель устройства, считывавшего штрихкоды в кассовых аппаратах супермаркетов. СЛИКС не был запрограммирован на чтение штрихкодов, его задача состояла в том, чтобы распознавать свойства микросхем и выводить эти сведения на экран. Экран не показывал ничего, пока под прицел щупа-щетинки не попадала сама микросхема или ее часть: тогда он покорно воспроизводил то, что увидела щетинка.

Джеку пришлось три раза вводить щуп и вставлять его в запорный механизм в разных точках, прежде чем компьютер смог сложить полученные изображения в единое целое. Диаграмма сияла ярко-зелеными линиями и символами. Подумав три секунды, компьютер нарисовал квадраты вокруг двух небольших частей диаграммы, указывая на нужные точки. Потом наложил на диаграмму изображение панели с десятью кнопками, показывая, как расположены две эти слабые точки относительно части запорного механизма, видимой Джеку.

— Хорошая точка воздействия под четверкой, — сказал Джек.

— Просверлить? — спросил Поллард.

— Думаю, нет.

Джек вернул оптоволоконный щуп на место и вытащил третий тонкий инструмент с губчатым окончанием, сделанный из незнакомого ему материала; создатели СЛИКСа назвали его «волшебной палочкой». Джек ввел щуп в небольшой зазор запорного механизма у основания кнопки 4, медленно пошевелил им вверх-вниз, слева-направо. Наконец компьютер издал электронное «бип» и вывел на миниатюрный экран слово «ВТОРЖЕНИЕ».

Джек удерживал волшебную палочку на месте, Чэд Зепп повернул СЛИКС вертикально, Поллард быстро набрал команду на маленькой клавиатуре компьютера. Слово «ВТОРЖЕНИЕ» исчезло с миниатюрного экрана, на нем появились другие слова: «УСТАНОВЛЕН КОНТРОЛЬ НАД СИСТЕМОЙ». Компьютер мог теперь подавать команды напрямую на микрочип, который считывал поступающие коды и посылал на ригели замка сигнал — открыться или закрыться.

Поллард нажал две другие клавиши, и СЛИКС начал посылать на микрочип трехцифровые последовательности — по одной комбинации каждые шесть сотых долей секунды. Во всех содержалась уже известная цифра 4, стоявшая в середине. СЛИКС нашел правильный код — 545 — всего на девятой секунде.

Щелкнув одновременно, четыре ригеля открылись как один.

Джек вернул волшебную палочку на место и выключил компьютер. После выстрела, который пробил правую переднюю покрышку автомобиля, прошло всего четыре минуты.

Ювелирная работа.

Зепп снова повесил СЛИКС себе на плечо, Поллард открыл задние дверцы фургона. Деньги теперь принадлежали им.

Зепп довольно рассмеялся. Поллард с радостным «опа» запрыгнул в машину и начал вытаскивать из нее мешки, набитые деньгами.

Но Джек по-прежнему чувствовал только холод и пустоту внутри.

Ветер неожиданно принес несколько снежных вихрей.

Необъяснимые перемены в Джеке, начавшиеся несколько недель назад, достигли конечной стадии. Он больше не хотел сводить счеты с обществом. Он чувствовал свою никчемность, его несло по жизни, как ветер несет снежинки.

Округ Элко, Невада

Чтобы их никто не потревожил, Фей Блок включила объявление: «СВОБОДНЫХ МЕСТ НЕТ».

Они сидели за столом в светлой кухне жилища Блоков над конторкой мотеля, жалюзи на окнах были наглухо закрыты, чтобы внутрь не пробралась ночь. Супруги пили кофе и как зачарованные слушали рассказ Доминика.

Засомневались они лишь один раз: когда он стал рассказывать о невероятном танце лун в доме Зебедии Ломака. Но Доминик описал это пугающее событие в таких подробностях, что у него самого мурашки бежали по коже, и он видел, как его изумление и страх передаются Фей и Эрни.

Самое сильное впечатление на них произвели два снимка, присланные по почте неизвестным отправителем за два дня до вылета Доминика в Портленд. Рассмотрев тот, на котором священник с лицом зомби сидел за письменным столом, Блоки сказали, что снимок совершенно точно сделали в одном из номеров их мотеля. На фотографии, где блондинка лежала в кровати под капельницей, комнаты не было видно, но они узнали покрывало с цветочным рисунком в углу снимка — такие покрывала они использовали в части номеров, пока не заменили их десять месяцев назад.

К удивлению Доминика, они тоже получили похожую фотографию. Эрни вспомнил, что ее доставили в простом конверте 10 декабря, за пять дней до их бегства в Милуоки. Фей достала ее из среднего ящика стола конторки и принесла наверх. Все трое заговорщицки склонились над кухонным столом, изучая снимок: мужчина, женщина и ребенок стояли в солнечных лучах перед номером девять. На них были шорты, футболки, сандалии.

— Вы их узнаете? — спросил Доминик.

— Нет, — ответила Фей.

— Но у меня такое чувство, что я должен их помнить, — сказал Эрни.

— Солнце… летние одежды… — сказал Доминик. — Снимок почти наверняка сделан позапрошлым летом, в уик-энд между пятницей, шестого июля, и следующим вторником. Эти трое стали участниками того, что здесь случилось. Может быть, такие же невинные жертвы, как и мы. И наш неизвестный корреспондент хочет, чтобы мы о них думали, помнили их.

— Кто бы ни прислал эти фотографии, он из той команды, которая стерла наши воспоминания. Зачем ему будоражить нас, если им пришлось потратить немало трудов, чтобы мы обо всем забыли?

Доминик пожал плечами:

— Может быть, он всегда считал, что с нами поступили несправедливо. Может быть, он участвовал в этом, потому что его вынудили, и с тех пор его мучила совесть. Кем бы он ни был, он боится напрямую рассказать о том, что знает. И вынужден действовать опосредованно.

Фей внезапно отодвинула свой стул от стола:

— Пока мы отсутствовали четыре недели, накопилась почта. Может, в ней есть что-то еще.

Когда звук ее шагов стих на лестнице, Эрни сказал:

— Сэнди — наша официантка из гриль-кафе — просматривала почту и оплачивала полученные счета, а остальные конверты просто складывала в бумажный пакет. Мы приехали утром и были все время заняты — готовили мотель к открытию. Просмотреть почту не успели.

Фей вернулась с двумя простыми конвертами. Охваченные величайшим возбуждением, они открыли первый. В нем оказался поляроидный снимок человека, лежавшего в кровати на спине с иглой в вене, — темноволосого, загорелого, пятидесяти с чем-то лет. В обычных обстоятельствах он, видимо, выглядел довольно жизнерадостным, потому что походил на Уильяма Филдса. Но здесь он смотрел в камеру пустыми глазами с холодного лица. Глазами зомби…

— Бог мой, это же Кэлвин! — сказала Фей.

— Да, — подтвердил Эрни. — Кэл Шаркл. Дальнобойщик, возит грузы между Чикаго и Сан-Франциско.

— Каждый раз останавливается у гриль-кафе, — добавила Фей. — Иногда, если устал, ночует. Такой милый парень.

— А в какой компании он работает? — спросил Доминик.

— Он независимый, — ответил Эрни. — У него своя машина.

— Вы знаете, как с ним связаться?

— Он заполняет бланк, когда ночует, — сказал Эрни, — так что у нас должен быть его адрес… кажется, живет под Чикаго.

— Проверим потом. Сначала посмотрим второй конверт.

Фей вскрыла конверт, достала еще одну фотографию. Этот человек тоже лежал под капельницей в одном из номеров «Транквилити». Как и у других, у него было пустое лицо и бездушные глаза, которые напомнили Доминику фильмы ужасов о живых мертвецах.

Но на сей раз все трое узнали человека в кровати. Это был Доминик.

Лас-Вегас, Невада

Когда пришло время ложиться, Марси все еще сидела за маленьким столом в углу своей комнаты, разглядывая коллекцию лун.

Д’жоржа стояла в дверях и наблюдала за дочкой. Девочка настолько погрузилась в свое занятие, что не чувствовала присутствия матери.

Рядом с альбомом, полным фотографий земного спутника, лежала коробочка с цветными мелками для рисования. Склонившись над столом, Марси аккуратно закрашивала поверхность одной из лун. С таким поведением Д’жоржа еще не сталкивалась и не знала, что оно может означать.

Начав собирать коллекцию вырезок неделю назад, Марси уже заполнила весь альбом. Брать новые фотографии было неоткуда, а потому она добавила сотни собственных рисунков в небогатую галерею. Используя самые разнообразные трафареты — монеты, крышки от банок, вазы, стаканы, консервные банки и наперстки, — она рисовала луны всевозможных размеров на блокнотной бумаге, картоне, бумажных пакетах, конвертах, оберточной бумаге. Не то чтобы она отдавала альбому все свое время — но с каждым днем просиживала за ним все дольше и дольше.

Доктор Тед Коверли — психолог, лечивший Марси, — считал, что тревожное состояние девочки объясняется иррациональным страхом перед докторами, от которого она так и не излечилась. И теперь ребенок проявляет свою тревогу через увлечение луной. Когда Д’жоржа заметила, что Марси, похоже, не испытывает никакого страха перед луной, Коверли сказал:

— Понимаете, ее тревога не ищет выхода в другой фобии. Она может проявляться по-другому — например, в виде одержимости.

Д’жоржа не могла понять, откуда у дочери взялось такое необычное состояние. Коверли сказал ей:

— Для этого мы и проводим обследование — чтобы найти причины. Не волнуйтесь, миссис Монателла.

Но Д’жоржа волновалась.

Она волновалась, потому что Алан только вчера покончил с собой. Д’жоржа пока не сказала Марси о смерти отца. После посещения Пеппер Каррафилд она позвонила Коверли и попросила совета. Он удивился, узнав, что Алан тоже увлекся луной, что эта страсть развилась у него независимо от дочери. Чтобы осмыслить случившееся, требовалось время. А пока, по словам Коверли, благоразумнее всего было бы утаить от Марси дурную новость — до понедельника.

— Приходите с ней, как назначено. Мы вместе ей скажем.

Д’жоржа опасалась, что, невзирая на пренебрежительное отношение Алана к ним обеим, Марси будет убита этим известием.

Она стояла в дверях спальни и остро ощущала хрупкость девочки, видя, как Марси аккуратно раскрашивает одну из лун. Хотя ей исполнилось семь и она училась во втором классе, детский стул, величиной в три четверти от обычного, был еще великоват для нее: пола касались только носки тапочек. Даже для мачо, закованного в броню мускулов, жизнь была хрупкой, и каждый дополнительный день существования отнимал у него еще один шанс. Что же говорить о таком хрупком существе, как Марси, — то, что она была еще жива, казалось совершенным чудом. Д’жоржа понимала, как легко ненаглядная дочка может уйти от нее, и ее сердце, полное любви, страдало и болело.

И когда Д’жоржа наконец сказала:

— Детка, надевай-ка пижамку и иди чистить зубы, — ей не удалось скрыть дрожь в голосе.

Девочка посмотрела на мать недоуменным взглядом, словно не вполне отдавала себе отчет в том, кто такая она или кто такая Д’жоржа. Потом ее взгляд прояснился, и она улыбнулась матери: от такой улыбки растаяло бы чье угодно сердце.

— Привет, мамуля. Я раскрашивала луны.

— Ну а теперь пора спать, — сказала Д’жоржа.

— Еще немножко, ладно? — Девочка выглядела раскрепощенной, но сжимала мелок в руке с такой силой, что костяшки пальцев побелели. — Я хочу раскрасить еще немного лун.

Д’жорже хотелось уничтожить этот ненавистный альбом, но доктор Коверли предупредил ее, что споры с ребенком о лунах и запрет собирать их только усилят одержимость. Д’жоржа сомневалась в его правоте, но подавила желание уничтожить альбом.

— Завтра у тебя будет куча времени для раскраски, моя маленькая.

Марси неохотно закрыла альбом и отправилась в ванную чистить зубы.

Оставшись одна, стоя рядом со столиком дочери, Д’жоржа почувствовала, что ее одолевает усталость. Она отработала полную смену, а кроме того, договорилась с похоронной конторой о подготовке тела Алана, заказала цветы, уладила все вопросы с кладбищем, где в понедельник должны были состояться похороны. Еще она позвонила отцу Алана (тот жил в Майами и не общался с сыном сто лет), сообщив ему скорбное известие. Теперь напоминавшая выжатый лимон, Д’жоржа устало открыла альбом.

Красный цвет. Девочка сделала все луны красными — и те, что нарисовала сама, и те, что вырезала из газет. Она уже закрасила более пятидесяти лун. Эти рисунки явственно отражали ее одержимость, проявлявшуюся в той тщательности, с которой Марси старалась не выходить за границы лун. С каждой новой картинкой она нажимала на мелок все сильнее, и последние луны были покрыты таким плотным слоем алого воска, что стали блестящими и влажными.

Использование одного только красного цвета встревожило Д’жоржу. Ей показалось, что Марси чуть ли не было явлено пророчество о надвигающемся ужасе, предвидении крови.

Округ Элко, Невада

Фей Блок спустилась в конторку и достала из шкафа регистрационный журнал позапрошлого лета. Вернувшись, она положила его на кухонный стол перед Домиником и открыла на списке гостей, зарегистрировавшихся в пятницу и субботу, 6 и 7 июля.

— Все так, как запомнили мы с Эрни. В ту пятницу федеральную трассу перекрыли из-за разлива токсичного вещества. Перевернулся грузовик, который шел в Шенкфилд. Там, в восемнадцати милях к юго-западу отсюда, есть военная база. Нам пришлось закрыть мотель до вторника, пока они не взяли ситуацию под контроль.

— Шенкфилд — закрытая зона, там проводятся испытания химического и биологического оружия, и та дрянь, которую везли в машине, была дьявольски опасна.

Фей продолжила, в ее голосе появилась какая-то новая, деревянная нотка, она словно повторяла тщательно заученные слова:

— Они поставили ограждения на дороге и приказали нам эвакуироваться из опасной зоны. Наши гости разъехались в собственных машинах. — Ее лицо оставалось пустым. — Неду и Сэнди Сарвер позволили отправиться к их трейлеру около Беовейва, потому что эта деревня находилась за пределами опасной зоны.

Удивленный, сбитый с толку, Доминик сказал:

— Невозможно. Я не помню никакой эвакуации. Я был здесь. Я помню, что читал, знакомился с местностью для своих рассказов… но эти воспоминания такие хрупкие, я подозреваю, что они ненастоящие. И все же я был в мотеле, и нигде больше, и здесь со мной произошло нечто необычное. — Он показал на поляроидную фотографию. — Вот доказательство.

Фей заговорила. Голос ее стал еще более натянутым, чем прежде. Еще Доминик отметил странное выражение глаз женщины, чуть остекленевший взгляд.

— Пока не дали отбоя тревоги, мы с Эрни оставались у друзей, на небольшом ранчо в горах, в десяти милях к северо-востоку. У Элроя и Нэнси Джеймисон. Очистить зону разлива было нелегко. Армии потребовалось больше трех дней. Нам разрешили вернуться только утром во вторник.

— Что с вами, Фей? — спросил Доминик.

Она моргнула:

— А? Вы о чем?

— Вы говорите так, будто вас запрограммировали на эту маленькую речь.

Она посмотрела на него с искренним недоумением:

— Не понимаю, о чем вы.

Эрни нахмурился и сказал:

— Фей, твой голос стал… каким-то неживым.

— Я только рассказывала о том, как было дело. — Она наклонилась над столом и ткнула пальцем в пятничную страницу регистрационного журнала. — Видите, мы сдали одиннадцать номеров к вечеру, когда они перекрыли федеральную трассу. Но никто не платил за номера, потому что никто не остался. Они эвакуировались.

— Вот ваша фамилия, седьмая в списке, — сказал Эрни.

Доминик уставился на свою подпись и на адрес в Маунтин-Вью, штат Юта, куда он направлялся в том июле. Он помнил, как зарегистрировался в мотеле, но совершенно не помнил, как сел в машину и уехал в тот же вечер, следуя приказу об эвакуации.

— А вы видели своими глазами тот перевернувшийся грузовик? — спросил он.

— Нет. Машина перевернулась в двух-трех милях отсюда. — Эрни говорил таким же механическим голосом, что и Фей минуту назад. — Военные специалисты из Шенкфилда беспокоились, как бы их химию не разнесло ветром, поэтому под карантин попала большая территория.

Ошеломленный бессознательно-механическим звучанием голоса Эрни, Доминик посмотрел на Фей и увидел, что она тоже обратила внимание на неестественный тон мужа.

— Вот таким же голосом несколько секунд назад говорили и вы, Фей. — Он посмотрел на Эрни. — Вы оба запрограммированы на один сценарий.

— Хотите сказать, что никакого разлива не было? — нахмурившись, спросила Фей.

— Разлив был, это точно, — ответил Эрни Доминику. — Какое-то время мы хранили несколько газетных вырезок из «Эко сентинел». Кажется, выбросили уже. Я вам больше скажу, местные жители все еще задают себе вопрос: что могло бы случиться, если бы тогда поднялся сильный ветер и мы бы все заразились до того, как поступил приказ эвакуироваться? Так что мы не заблуждаемся, ни Фей, ни я.

— Можете спросить у Элроя и Нэнси Джеймисон, — сказала Фей. — Они были здесь тем вечером. А когда нам пришлось эвакуироваться, предложили приютить нас, пока не закончатся работы.

Доминик горько улыбнулся:

— Я бы не стал слишком доверять их воспоминаниям о тех событиях. Если они находились здесь, значит видели то же самое, что и остальные, и манипуляторы стерли эти воспоминания из их памяти. Они помнят, что увезли вас к себе, потому что их запрограммировали на это. А на самом деле, вероятно, оставались здесь, и им промывали мозги, как и всем нам.

— У меня голова идет кругом, — сказала Фей. — Какая-то византийщина.

— Но черт побери, эвакуация ведь была, — сказал Эрни. — Об этом писали в газетах.

Доминику пришло в голову пугающее объяснение, от которого волосы на его голове встали дыбом.

— Что, если все находившиеся тем вечером в мотеле подверглись заражению, испытав на себе действие биологического или химического оружия, которое везли в Шенкфилд? А армия и правительство решили замолчать эту историю, чтобы избежать нападок в прессе, выплаты миллионов долларов по судебным искам и раскрытия совершенно секретной информации? Может быть, они перекрыли дорогу и объявили, что все эвакуированы и в безопасности, а на самом деле мы все это время оставались здесь. Они использовали мотель как клинику, обеззараживали нас как могли, вычищали из нашей памяти воспоминания о происшествии, вводили в нас ложные воспоминания, чтобы мы никогда не узнали о случившемся.

Несколько секунд они потрясенно смотрели друг на друга. Не потому, что такой сценарий казался абсолютно верным: вовсе нет. А потому, что это был первый сценарий, хоть как-то объяснявший психологические проблемы, с которыми они столкнулись, и одурманенный вид людей, запечатленных на поляроидных снимках.

После этого Эрни и Фей стали выдвигать возражения. Эрни заговорил первым:

— В таком случае было бы логично сделать так, чтобы наши фальшивые воспоминания точно соответствовали их легенде прикрытия о разливе токсичных материалов и эвакуации. Именно это они сделали с нами двумя, с Джеймисонами, с Недом и Сэнди Сарвер. Но почему то же самое не сделали с вами? Почему они заложили в вас другие воспоминания, в которых нет ничего про эвакуацию? Иррационально и рискованно. Я что говорю: радикальные различия в наших воспоминаниях фактически доказывают, что вам, или нам с Фей, или всем нам промыли мозги.

— Не знаю, — сказал Доминик. — Это одна из загадок, которые предстоит разгадать.

— В вашей теории есть еще один изъян, — сказал Эрни. — Если мы получили биологическое заражение, они бы не отпустили нас через три дня. Испугались бы заражения, эпидемии.

— Ну хорошо, — сказал Доминик. — Допустим, это был химический агент, а не биологическое оружие. То, от чего организм можно очистить.

— И все равно не складывается, — возразила Фей. — В Шенкфилде разрабатывают смертельно опасное оружие. Отравляющий газ. Нервно-паралитический газ. Чертовски опасные материалы. Если бы нас накрыло такое облако, мы бы умерли на месте, или получили повреждение мозга, или стали калеками.

— Может быть, это агент замедленного действия, — сказал Доминик. — Порождает опухоли, лейкемию и прочее, и все это появляется через три-пять лет со времени заражения.

Эта мысль поразила всех, погрузив в молчание. Они слышали, как под скорбное завывание ветра у окон тикают кухонные часы, и размышляли, не поедает ли их смертельная болезнь.

Наконец Эрни сказал:

— Может быть, мы подверглись заражению и медленно гнием изнутри, но я так не думаю. Ведь в Шенкфилде испытывают образцы оружия. А какая польза от оружия, которое убивает врага через несколько лет?

— Практически никакой, — признал Доминик.

— И как химическое отравление может объяснить то странное происшествие, которое случилось с вами в Рино, в доме Ломака? — спросил Эрни.

— Понятия не имею, — ответил Доминик. — Но теперь мы знаем, что они объявили карантин на всей этой территории под предлогом разлива токсичных материалов — не важно, реальным он был или нет. И версия о промывании мозгов вызывает гораздо больше доверия. Смотрите: прежде я не мог объяснить, как кто-то по своему желанию мог ограничить нашу свободу и заставить нас забыть то, что мы видели. Но карантин дал им необходимое время и позволил не допустить сюда любопытных. Так что… по меньшей мере теперь мы имеем представление о том, с кем столкнулись. С американскими военными, которые действовали с ведома правительства или сами по себе. Так или иначе, они пытались скрыть случившееся здесь, то, что они сделали, хотя не должны были делать. Не знаю, как вам, но мне становится до жути страшно при мысли о том, что нам противостоит столь серьезный и потенциально безжалостный враг.

— Старый морпех вроде меня должен презирать армию, — сказал Эрни. — Но знаете, они все же не дьяволы. Мы не можем вот так сразу сделать вывод о том, что стали жертвами злокозненного заговора правых. Параноики-романисты и Голливуд зарабатывают на таких выдумках миллионы, но в реальном мире зло действует более тонко, более скрытно. Если за тем, что с нами случилось, стоят армия и правительство, это еще не означает, что они действовали беспринципно. Может быть, с их точки зрения, они сделали единственный разумный выбор в тех обстоятельствах.

— Разумный или нет, — ответила Фей, — но мы должны докопаться до истины. Если не сможем, никтофобия Эрни наверняка примет более тяжелую форму. И ваши хождения во сне, Доминик, тоже. И что тогда?

Они все знали, «что тогда».

«Что тогда» означало ствол дробовика во рту — путь к успокоению, который выбрал Зебедия Ломак.

Доминик посмотрел на страницу журнала регистраций, лежавшего перед ним. В четырех строках над своей фамилией он увидел другую запись, которая потрясла его. Доктор Джинджер Вайс. И ее бостонский адрес.

— Джинджер, — сказал он. — Четвертое имя на лунных постерах.

Кроме того, Кэл Шаркл, знакомый дальнобойщик Блоков из Чикаго, человек с зомбированным взглядом на одной из фотографий, зарегистрировался в мотеле перед доктором Вайс. Первыми гостями, записанными в этот день, были мистер и миссис Алан Райкофф с дочерью из Лас-Вегаса. Доминик не сомневался: это та самая молодая семья, что снялась перед входом в девятый номер. Имени Зебедии Ломака в журнале не было, — возможно, ему не повезло заехать в гриль-кафе тем вечером, по пути от Рино к Элко. Еще одно имя, возможно, принадлежало молодому священнику с поляроидного снимка, но если и так, он не указал своего сана.

— Мы должны поговорить с каждым из них! — возбужденно сказал Доминик. — Завтра, как только встанем, начнем обзванивать их и узнаем, что они помнят о тех июльских днях.

Чикаго, Иллинойс

Нисколько не поколебавшись в своей решимости, не продемонстрировав ни малейшей неуверенности, Брендан сумел получить согласие отца Вайкезика на поездку в Неваду — в понедельник, без ожидающего чуда монсеньора Джанни на хвосте.

В десять минут одиннадцатого он выключил свет, лег в постель, устроился в темноте на боку и уставился в окно, где на изморози, покрывшей стекло, едва поблескивал бледный свет. Окно выходило во двор, где в этот час не горело ни одного фонаря, поэтому Брендан знал, что видит отраженное лунное сияние, преломленное тонким слоем льда на стекле. Сияние могло быть только отраженным, потому что траектория движения луны по небу не допускала прямого обзора: вечером земной спутник был виден из окна кабинета, располагавшегося на другой стороне дома, и теперь луна не могла находиться над двором — для этого ей пришлось бы отклониться от своей траектории и повернуть на девяносто градусов, что было невозможно. Брендан терпеливо лежал в ожидании сна. Постепенно его начала интриговать ненавязчивая повторяемость рисунка, образованного вторичными лунными лучами, проникавшими сквозь изморозь на стекле. Свет делился там, где один кристаллик льда соприкасался с другим; каждый лучик расщеплялся на сотни новых, потом еще на сотни.

— Луна, — прошептал Брендан, удивленный своим голосом. — Луна.

Постепенно он стал понимать, что происходит нечто сверхъестественное.

Поначалу он чувствовал только очарование гармоничным взаимодействием мороза и луны, но вскоре очарование перешло в нечто более сильное — влечение. Он не мог оторвать взгляд от жемчужного окна. Это было неопределенное обещание, оно влекло его к себе, как пение сирены влечет моряка. Пока еще не понимая своих намерений, он выпростал руку из-под одеяла и потянулся к окну, хотя от стекла его отделяли десять футов — дотянуться с кровати было невозможно. Черный силуэт руки с раздвинутыми пальцами четко выделялся на фоне мягко мерцавшего белоснежного стекла, и тщетные потуги Брендана определялись одолевавшим его желанием. Он жаждал оказаться в этом свете, не в том, который жил во льду, а в другом, в золотистом свете его сновидений.

— Луна, — прошептал он, снова удивляясь звуку своего голоса.

Сердцебиение участилось. Он начал дрожать.

Сахарная корка на стекле вдруг претерпела необъяснимые изменения. На глазах Брендана тонкий лед начал таять по краям стекла и съехал к центру. Через несколько секунд, когда таяние прекратилось, остался идеальный ледяной круг дюймов десять в диаметре, призрачно мерцавший посреди чистого сухого темного прямоугольника окна.

Луна.

Брендан знал: это знак, хотя и не догадывался, кто или что и откуда посылает его, как не понимал и смысла знака.

Вечером под Рождество, когда он был у родителей в Бриджпорте, ему приснился сон, в котором, очевидно, фигурировала луна, — он разбудил отца и мать громкими испуганными криками. Но он ничего не запомнил. С тех пор, насколько ему было известно, луна не присутствовала ни в одном из его сновидений: их действие всегда происходило в каком-то таинственном месте, наполненном ослепительным золотым светом, где ему предлагали какое-то невероятное откровение.

А теперь, пока он тянулся рукой к слегка флуоресцирующей изморози на стекле, та сделалась ярче, словно в кристаллах льда происходила химическая реакция особого рода. Изображение луны изменилось, поменяв молочный оттенок на девственно-белый — цвет снега в лучах солнца, и становилось все ярче, пока не превратилось в искрящийся круг серебра, что сверкал на стекле.

Сердце Брендана яростно колотилось, он пребывал в уверенности, что стоит на грани поразительного откровения, и продолжал тянуть руку к окну; он охнул, когда столб света, похожий на луч прожектора и ничуть не уступавший ему в яркости, оторвался от морозной луны и упал на его постель. Брендан прищурился, глядя на сияние, пытаясь понять, как столь яркое свечение может исходить от схваченного морозцем окна, но тут свет изменился на бледно-красный, на темно-красный, на малиновый, на алый. Смятые одеяла вокруг него блестели, как расплавленная сталь, а протянутая рука казалась мокрой от крови.

Его охватило ощущение дежавю, он пребывал в абсолютной убежденности, что когда-то уже стоял под алой луной, купался в ее кровавом свете.

Хотя он жаждал понять, как этот странный красный свет связан с чудесным золотым светом его сновидений, хотя он все еще чувствовал зов чего-то неизвестного, ожидавшего его в этом сиянии, им внезапно овладел страх. По мере того как алые лучи становились все ярче, а спальня превращалась в котел, полный холодного красного огня и красных теней, страх Брендана перерастал в такой беспредельный ужас, что его начало трясти и кожа покрылась потом.

Он убрал руку под одеяло, и алый цвет быстро потускнел до серебристого, тот тоже стал выцветать — и вот кружок инея на окне стал подсвечиваться только естественным сиянием январской луны.

Когда сумерки снова предъявили права на его комнату, Брендан сел и быстро включил свет. Мокрый от пота, трясущийся от страха, как ребенок, напуганный выдуманными историями про хищных гоблинов, он подошел к окну. Кружок льда оставался на прежнем месте: образ луны в центре не тронутого морозом стекла.

Может быть, свет был сновидением или галлюцинацией? Отчасти Брендану хотелось именно этого. Но ледяная луна оставалась на прежнем месте — реальность, а не обман зрения.

Он осторожно прикоснулся к стеклу, но не почувствовал ничего необычного. Только зимний холод, напиравший с той стороны окна. Вздрогнув, он понял, что чувствует на ладонях распухшие кольца. Он перевернул руки и смотрел, как стигматы исчезают.

Он вернулся к кровати и долгое время сидел спиной к изголовью, с открытыми глазами и включенным светом, набираясь мужества, чтобы лечь в темноте.

Округ Элко, Невада

Эрни стоял у ванны, пытаясь вспомнить в точности, что он думал и чувствовал рано утром в субботу, 14 декабря, когда им овладел какой-то странный порыв открыть окно и ему явилась эта странная галлюцинация. Писатель Доминик Корвейсис стоял у раковины, а Фей наблюдала, стоя у двери.

Светильники на потолке и над зеркалом бросали теплые отблески на керамический пол, заставляли сверкать хромированные смесители и штангу для занавески над ванной, придавали яркое сияние пластиковой занавеске и постепенно высвечивали воспоминания, которые искал Эрни.

— Свет. Я пришел сюда за светом. Мой страх перед темнотой в тот момент достиг пика, и я пытался спрятаться от Фей. Спать не мог, поэтому я встал с кровати, пришел сюда, закрыл дверь и просто… ну вроде как наслаждался светом.

Он рассказал, как его внимание привлекло окно над ванной и как им овладела иррациональная и настоятельная потребность бежать.

— Это трудно объяснить. Но вдруг сумасшедшие мысли… завертелись в моей голове. Я почему-то запаниковал. Подумал, что это моя единственная возможность спастись, и я должен ею воспользоваться, вылезти в окно головой вперед, бежать в горы… добраться до ранчо, попросить помощи.

— Помощи от чего? — спросил Корвейсис. — Почему вы нуждались в помощи? Почему вы чувствовали, что вам нужно бежать из собственного дома?

Эрни нахмурился:

— Ни малейшего понятия.

Он вспомнил, что чувствовал в ту ночь необъяснимый страх, волнение, странно смешанное с мечтательностью. Потом показал на окно:

— Я откинул задвижку. Открыл окно. И выбрался бы наружу, вот только увидел там кого-то. На крыше подсобки.

— Кого? — спросил Корвейсис.

— Это звучит глупо. Я увидел человека в мотоциклетном шлеме. Белый защитный шлем. На лицо опущен темный щиток. Черная перчатка. Он даже просунул в окно руку, словно хотел схватить меня, но я отшатнулся и упал через борт ванны на пол.

— И в этот момент прибежала я, — вставила Фей.

— Я поднялся с пола, — продолжил Эрни, — вернулся к окну, посмотрел на крышу. Никого. Это была просто… галлюцинация.

— В крайних случаях фобии, — сказала Фей, — когда больной почти постоянно пребывает в состоянии тревоги, случаются и галлюцинации.

Писатель уставился на матовое окно над ванной, словно надеялся увидеть разгадку какой-то важной тайны в неровной молочной поверхности стекла. Наконец он произнес:

— Это была не совсем галлюцинация. Подозреваю, Эрни, что ваше видение… было воспоминанием, флешбэком из позапрошлого лета. Воспоминанием из заблокированных дней. В тот день, четырнадцатого декабря, ваши подавленные воспоминания на мгновение вырвались наружу. Флешбэк вернул вас в то время, когда вы и в самом деле были пленником в собственном доме и пытались бежать.

— И меня остановил этот тип на крыше подсобки? Но что он там делал? В мотоциклетном шлеме? Странно, не правда ли?

— Человек в дезактивационном костюме, посланный для борьбы с разливом химикатов или биологических токсинов, должен носить герметичный шлем, — сказал Доминик.

— Дезактивация, — сказал Эрни. — Но если они действительно были здесь в таких костюмах, то, должно быть, на самом деле произошла утечка.

— Может быть, — произнес Доминик. — Мы пока знаем слишком мало, чтобы утверждать наверняка.

— Но послушайте, — вступила в разговор Фей, — если мы все пережили это так, как вы думаете, почему только вы, Эрни и мистер Ломак страдали от негативных последствий? Почему я не вижу дурных снов и не имею психологических проблем?

Взгляд писателя вновь обратился к окну.

— Не знаю. Но мы должны ответить на эти и некоторые другие вопросы, если хотим убрать подсознательную тревогу, оставшуюся в нас после пережитого, если хотим снова жить нормальной жизнью.

Из Коннектикута в Нью-Йорк

Расстояние от места ограбления до взятого в аренду по липовым документам четырехместного гаража составляло всего девять миль. Джек и его сообщники забрали из бронированного фургона мешки с деньгами и вскоре уже были у гаража, куда поставили два лжефургона Дорожного департамента, предварительно выведя оттуда свои машины. Длинный ряд гаражей тянулся вдоль загаженного проулка в убогом районе — смягченные законы о зонировании позволяли располагать здесь коммерческие и промышленные предприятия рядом с жилыми домами. Шелушащаяся краска, грязные, разбитые уличные фонари, пустые витрины, зловещего вида беспородные бродячие собаки…

Они выгрузили содержимое холщовых мешков на бетонный пол, весь в подтеках масла, на скорую руку пересчитали деньги, быстро разделили их на пять частей, приблизительно по триста пятьдесят тысяч в каждой. Купюры были в употреблении, а потому их не могли отследить.

Джек не чувствовал ни торжества, ни волнения. Ничего.

Через пять минут банда рассеялась, как пух одуванчика на ветру. Ювелирная работа.

Джек отправился домой на Манхэттен сквозь короткие шквальные порывы ветра со снегом, недостаточно сильные, чтобы замести шоссе или помешать движению.

На пути из Коннектикута он пребывал в странном настроении, и с ним произошла перемена, которой он никак не мог предвидеть. Минута за минутой, миля за милей серость внутри его начинала наконец окрашиваться эмоциями, апатия — сменяться удивлявшими его чувствами. Его не поразило бы усиление чувства скорби или одиночества, потому что Дженни умерла всего семнадцать дней назад. Но та эмоция, которая все сильнее брала его за горло, называлась чувством вины. Украденные триста пятьдесят тысяч в багажнике машины легли на совесть таким тяжелым грузом, будто это были первые его деньги, добытые неправедным путем.

За восемь хлопотных лет, полных тщательно спланированных и блестяще осуществленных ограблений (порой более крупных, чем операция с бронированной машиной), он ни разу не испытывал ни малейшего чувства вины. Он видел себя всего лишь мстителем. До этого дня.

По дороге к Манхэттену, в эту снежную зимнюю ночь, он начал видеть себя обычным грабителем. Чувство вины окутало его, как оберточная бумага. Джек все время пытался сбросить его. Но оно не отставало.

Каким бы неожиданным ни казалось ему это чувство, копилось оно давно, именно в этом направлении вело его растущее недовольство в последние несколько месяцев. Разочарование дало ощутимо знать о себе после ограбления ювелирного магазина в прошлом октябре, и он думал, что перемены начались именно тогда. Но теперь, вынужденно занявшись самоанализом, он понял, что перестал получать удовольствие, настолько же полное, как раньше, задолго до этого. Он двигался все дальше и дальше в прошлое, искал последнюю операцию, от которой получил ничем не замутненное удовольствие, и поразился, поняв, что это было ограбление Макалистера, в округе Марин к северу от Сан-Франциско, позапрошлым летом.

Обычно он работал только на востоке, поближе к Дженни, но Бранч Поллард, с которым он только что провернул удачное ограбление «гардмастера», на некоторое время обосновался в Калифорнии и нашел там некоего Эйврила Макалистера, овечку, которая только и ждала стрижки. Макалистер, промышленник стоимостью около двухсот миллионов долларов, жил в округе Марин на участке в восемь акров, защищенном каменными стенами, сложной электронной системой безопасности и сторожевыми собаками. По сведениям, полученным Поллардом из полудюжины источников, Макалистер коллекционировал редкие монеты и марки — товары, пользующиеся наибольшей популярностью у скупщиков краденого. Кроме того, он был игроком: три раза в год ездил в Лас-Вегас и оставлял там обычно четверть миллиона, но иногда возвращался с большим выигрышем. Выигрыши он брал наличными, чтобы не платить налог, и часть этих денег наверняка находилась в особняке. Бранчу требовались стратегическое чутье и знание электроники, а Джеку нужна была смена обстановки, и они с помощью еще одного человека провернули это дело.

Тщательно все распланировав, они без проблем проникли на участок и в дом. У них имелась электронная прослушивающая аппаратура, которая могла обнаруживать тихие щелчки тумблеров сейфа и усиливать их звучание, что делало выявление кодовых комбинаций детской игрой, но для страховки они прихватили инструменты для взлома и немного взрывчатки. Сложность состояла в том, что сейф промышленника был настоящим банковским хранилищем. Промышленник не сомневался в его неуязвимости настолько, что даже не потрудился скрыть дверь при помощи раздвижной перегородки или гобелена. Вделанная в одну из стен громадной игровой комнаты, она представляла собой массивный щит из нержавеющей стали, как в первоклассном банке. Прослушивающее устройство, купленное Джеком, не обладало достаточной чувствительностью, чтобы обнаруживать движение тумблеров через двадцать дюймов нержавеющей стали. Пластиковая взрывчатка могла раскурочить любой сейф, но не эту дверь. Набор инструментов для взлома — над ним и куры бы посмеялись.

Они ушли без марок и монет, но со стерлинговым серебром, полной коллекцией первых изданий Рэймонда Чандлера и Дэшила Хэммета, несколькими драгоценностями, которые миссис Макалистер беззаботно оставила за пределами хранилища, и грудой других предметов, продав украденное перекупщику всего за шестьдесят тысяч долларов. Сумму разделили поровну. Добыча была ни в коей мере не жалкой, но гораздо меньшей, чем ожидалось, и недостаточной для покрытия расходов, оправдания затраченного времени, планирования и рисков.

Несмотря на такой облом, Джек получил кайф от работы. Когда все трое благополучно покинули дом Макалистера, Джек и Бранч решили, что катастрофа — это по-своему забавно, и даже посмеялись над случившимся. Два дня они провели, наслаждаясь калифорнийским солнышком, а потом Джек вдруг решил отправиться со своими двадцатью тысячами в Рино и проверить, не повезет ли ему больше с костями и блек-джеком, чем с грабежом. Через сутки после регистрации в отеле «Харрас» он покинул город, имея в кармане 107 455 долларов вместо двадцати тысяч. Изящная симметрия — неудача, которая обернулась удачей, — принесла ему громадное удовольствие. Он решил продлить свой отпуск, взял напрокат машину и поехал в Нью-Йорк через всю страну в прекрасном настроении, с нетерпением ожидая того дня, когда увидит Дженни.

А сегодня, по прошествии более чем полутора лет, въезжая на Манхэттен после операции в Коннектикуте, Джек понял, что фиаско в доме Макалистера странным образом было последней операцией, которая дала ему ничем не замутненное удовлетворение. В этот момент он начал долгое путешествие от заведшей его в тупик аморальности по территории нравственности, пока снова не обрел способности чувствовать свою вину.

Но почему? Что вызвало в нем такую перемену? Что продолжало ее питать? Ответов он не знал.

Он знал только, что больше не может считать себя грустным, романтичным разбойником, творящим справедливую месть в ответ на зло, причиненное ему и его любимой жене. Он был всего-навсего вором. Восемь лет он предавался самообману. Теперь он видел себя в истинном свете, и это неожиданное прозрение было поразительным.

Он стал не просто человеком, живущим без цели. Хуже того, ему не хватало достойной цели в течение всех восьми лет, хотя он сам этого не понимал.

Он ехал по улицам Манхэттена, сам не зная куда, — сразу возвращаться в свою квартиру ему не хотелось.

Вскоре Джек обнаружил, что едет по Пятой авеню и приближается к собору святого Патрика. Подчинившись минутной прихоти, он остановился у дверей огромного собора, наплевав на запрет остановки, выбрался из машины, подошел к багажнику, открыл его и вытащил из пластикового мешка для мусора около полудюжины перевязанных пачек с двадцатками.

Глупо было оставлять припаркованную с нарушением правил машину, в багажнике которой лежало более трети миллиона ворованных денег, незаконно приобретенный СЛИКС и оружие. Если подъедет коп, чтобы выписать штраф, заподозрит неладное и захочет обыскать машину, для Джека это будет означать конец. Но ему с некоторых пор было все равно. В каком-то смысле он уже умер, хотя и оставался в живых, как и Дженни, покойница, продолжавшая дышать.

Джек, хотя и не был католиком, открыл украшенную рельефами бронзовую дверь собора, вошел внутрь. Перед скамейкой стояли на коленях несколько человек — просили о чем-то бога или читали молитвы; здесь же старик, несмотря на поздний час, зажигал свечку. Джек несколько секунд глядел на изящный балдахин над главным алтарем. Потом увидел ящики для пожертвований, вытащил из внутреннего кармана куртки стопки двадцатидолларовых купюр, разорвал бумажные упаковочные ленты и растолкал деньги по контейнерам так, словно клал мусор в бачок.

Снаружи, спускаясь по гранитным ступенькам церкви, он вдруг резко остановился и моргнул, глядя на окутанный ночью город: на Пятой авеню произошли какие-то изменения. Несколько громадных снежинок неторопливо падали на землю в мерцании уличных фонарей и в свете автомобильных фар. Стало понятно, что город вернул себе ту часть блеска, величия и тайны, которые Джек всегда видел в нем до отъезда в Центральную Америку и которые отсутствовали черт знает сколько времени. Город казался теперь чище — Джек давно не видел его таким, — а воздух посвежел, стал содержать меньше примесей.

Удивленно оглядываясь, Джек медленно осознавал, что город претерпел метаморфозу не в последние несколько минут. Таким же он был и час назад, и вчера. Но Джек вернулся из Центральной Америки другим человеком, непохожим на того, что уезжал отсюда. По возвращении он не мог увидеть ничего хорошего ни в городе, ни в обществе, которое возненавидел. Безотрадность и упадок Большого Яблока[27] во многом были всего лишь отражением его собственного взорванного, выжженного, искореженного внутреннего ландшафта.

Джек вернулся в свой «камаро», поехал на запад до Шестой авеню, затем на север, до Центрального парка, повернул направо, потом еще раз направо на Пятую авеню, направляясь на юг, не зная, куда едет, пока не добрался до пресвитерианской церкви на Пятой авеню. Он опять припарковался в запрещенном месте, достал деньги из багажника и вошел в церковь. Кружек для пожертвований здесь, в отличие от собора, не было, но он нашел молодого священника, закрывавшего церковь на ночь. Из разных карманов Джек достал пачки двадцати- и десятидолларовых купюр и отдал их перепуганному клирику, сказав, что крупно выиграл в казино в Атлантик-Сити.

За две остановки он раздал тридцать тысяч. Но это не составляло даже одной десятой того, что он привез из Коннектикута, и эти пожертвования ничуть не умаляли его вины. Напротив, новообретенный стыд с каждой минутой становился все сильнее. Для Джека мешок с деньгами в багажнике был сродни сердцу-обличителю, захороненному под досками пола в рассказе Эдгара По, пульсирующему разоблачителю вины героя, и он спешил избавиться от него, как рассказчик у По спешил заглушить обвиняющий стук сердца его расчлененной жертвы.

У него осталось 330 тысяч долларов. Для некоторых ньюйоркцев Рождество наступало с опозданием в две с половиной недели.

Округ Элко, Невада

Позапрошлым летом Доминик останавливался в двадцатом номере. Он хорошо помнил: это был последний номер в левом крыле L-образного мотеля.

Любопытство Эрни Блока оказалось сильнее его никтофобии, поэтому он решил дойти до комнаты вместе с Фей и Домиником, которые держали его под руки. Во время короткой прогулки под навесом Доминик, ощущая леденящий ночной ветер, похвалил себя за то, что взял куртку на овчине. Эрни, которого больше беспокоила тьма, чем мороз, шел, крепко закрыв глаза.

Фей вошла первой, включила свет, задернула шторы. Доминик последовал за Эрни, который открыл глаза не раньше, чем Фей затворила дверь.

Как только Доминик вошел в комнату, его наполнили дурные предчувствия. Он подошел к двуспальной кровати, уставился на нее, попытался вспомнить, как лежал здесь, накачанный наркотиками и беспомощный.

— Покрывало, конечно, уже другое, — сказала Фей.

На фотографии был виден уголок покрывала с цветочным рисунком. Нынешнее было коричневым, с синими полосками.

— А кровать та же, как и вся мебель, — добавил Эрни.

Мягкое изголовье было обтянуто грубоватой коричневой тканью, чуть потертой и изношенной. В изголовье стояли незамысловатые ночные тумбочки с двумя ящиками, имевшие ламинированное покрытие под орех. Основания ламп напоминали большие фонари типа «летучая мышь» — из черного металла, с двумя матовыми стеклами янтарного цвета на каждой стороне. Матерчатые абажуры были янтарными, как и стекла в основании. В каждом из этих осветительных приборов устанавливалось две лампы: главная, под абажуром, давала основное освещение, вторая, в основании, имела форму свечного пламени и испускала слабое мерцающее сияние в подражание настоящему пламени — чисто декоративная деталь, увеличивавшая сходство с настоящим фонарем этого вида.

Стоя в номере, Доминик вспомнил все подробности, и ему показалось, что множество призраков, дразнясь, порхают по комнате, оставаясь на периферии его зрения. Призраки были дурными воспоминаниями, а не духами и явились не в комнату, а в темные уголки его разума.

— Вспоминаете что-нибудь? — спросил Эрни. — Оно возвращается?

— Я хочу заглянуть в ванную.

Ванная с плиточным полом в крапинку и столом с износостойкой пластиковой поверхностью, вообще-то, была душевой.

Доминика заинтересовала раковина: этот предмет часто встречался в его кошмарах. Заглянув в нее, он удивился при виде механической заглушки. А дренаж слива состоял из трех круглых отверстий — более современная конструкция, чем шесть наклонных ромбовидных дырок в раковине его сновидений.

— Это другая раковина, — сказал он. — Та была старой, с резиновой заглушкой на цепочке, которая висела на кране холодной воды.

— Мы постоянно что-нибудь обновляем, — сказал Эрни от двери.

— Мы заменили раковину восемь или девять месяцев назад, — объяснила Фей. — Тогда же заменили и пластик, хотя цвет оставили прежний.

Доминик почувствовал разочарование, потому что был убежден: по крайней мере часть воспоминаний о потерянных днях начнет возвращаться к нему, когда он прикоснется к раковине. Судя по абсолютному ужасу его кошмаров, что-то особенно страшное случилось с ним в этом самом месте. Поэтому он предполагал, что раковина может подействовать на него как выпускной клапан котла высокого давления. В темноте подсознания плавают воспоминания — если клапан сработает, они вырвутся на свободу. Доминик оперся руками на новую раковину, но не почувствовал ничего, кроме холода фарфора.

— Есть что-нибудь? — снова спросил Эрни.

— Нет, — ответил Доминик. — Никаких воспоминаний… правда, есть негативные вибрации. Если дать им время, эта комната, думаю, может разрушить барьеры. Я останусь здесь на ночь, пусть она поработает надо мной… Если вы не против.

— Да, конечно оставайтесь, — сказала Фей. — Номер ваш.

— У меня такое предчувствие, что в этом месте кошмар будет хуже всех прежних, — сказал Доминик.

Лагуна-Бич, Калифорния

Хотя Паркер Фейн был одним из самых уважаемых американских художников, хотя его полотна усердно скупались ведущими музеями, хотя он получал заказы от президента Соединенных Штатов и других знаменитостей, он был не слишком стар и определенно не страдал чрезмерным самомнением, чтобы испытывать трепет от интриги, в которую он ввязался по дружбе с Домиником Корвейсисом. Чтобы быть успешным художником, нужны зрелость, восприимчивость взрослого человека, его чуткость и преданность искусству, но еще нужно сохранять детское любопытство, способность удивляться, невинность и чувство юмора. В Паркере все это проявлялось сильнее, чем в большинстве художников, поэтому он играл свою роль в планах Доминика и настроился на приключения.

Каждый день, забирая почту Доминика, Паркер делал вид, что занимается своим делом и нисколько не подозревает, что за ним могут вести наблюдение, но при этом украдкой внимательно обшаривал взглядом пространство вокруг себя — не обнаружатся ли шпики-наблюдатели, копы или кто там еще. Он ни разу не видел, чтобы за ним наблюдали, ни разу не обнаружил хвоста.

И каждый вечер, выходя из дому, он отправлялся к новому таксофону, где ждал условленного звонка от Доминика. Он проезжал несколько миль в сторону, потом возвращался на нужный маршрут, делал резкие повороты, чтобы оторваться от хвоста, пока не убеждался, что его никто не преследует.

В субботу вечером, за несколько минут до девяти, Паркер обычным изворотливым способом добрался до телефонной будки рядом с заправкой Юнион-76. Шел сильный дождь, струи текли по плексигласовым стенкам, искажая мир и пряча Паркера от любопытных глаз.

На нем были спортивный плащ и водонепроницаемая шапка цвета хаки с отогнутыми вниз полями, чтобы вода стекала беспрепятственно. Он чувствовал себя героем какого-нибудь из романов Джона Ле Карре. Ему нравилось.

Ровно в девять телефон зазвонил.

— Все идет по плану, я в мотеле «Транквилити», — раздался голос Доминика. — То самое место, Паркер.

Доминику нужно было многое рассказать: тревожный опыт, пережитый им в гриль-кафе, никтофобия Эрни Блока… Он дал понять, не говоря об этом прямо, что Блоки тоже получили странные поляроидные фотографии.

Осторожность имела первостепенное значение: если мотель «Транквилити» и в самом деле был эпицентром забытых событий позапрошлого лета, то телефоны Блоков, вероятно, прослушивались. Если бы те, кто контролировал разговоры, услышали о фотографиях, то догадались бы о предателе в их рядах и наверняка нашли бы его. А это означало бы, что ни записок, ни фотографий больше не будет.

— У меня тоже есть новости, — сказал Паркер. — Вайкомб, твой редактор, наговорила сообщение тебе на автоответчик. «Сумерки в Вавилоне» допечатаны, сто тысяч экземпляров уже ушли в магазины.

— Господи боже, я совсем забыл о книге! После посещения дома Ломака четыре дня назад я не думал ни о чем, только об этом сумасшествии.

— У Вайкомб есть для тебя и другая хорошая новость. Позвони ей, как только будет возможность.

— Хорошо. А пока… видел ли ты какие-нибудь интересные картинки? — спросил Доминик, желая спросить, не появились ли новые поляроидные фотографии.

— Нет. И забавных писулек никаких. — Свет фар проезжавшей машины пронзил кабинку, тонкая пелена дождя на стенках вспыхнула яркой рябью и тут же погасла. — Но кое-что пришло-таки по почте, — сказал Паркер. — Приготовься, сейчас ты из штанов выпрыгнешь. Ты установил три имени на постерах Ломака. Хотел бы узнать, кому принадлежит четвертое?

— Джинджер? Я забыл тебе сказать. Ее имя есть в регистрационном журнале мотеля. Доктор Джинджер Вайс из Бостона. Я собираюсь позвонить ей завтра.

— Ты украл у меня лавры. Ты удивишься, но тебе пришло письмо от доктора Вайс. Она отправила его в «Рэндом-хаус» двадцать шестого декабря, но оно застряло в их бюрократических коридорах. В общем, она уже дошла до ручки, но тут прочла твою книгу и увидела твою фотографию. Ей кажется, что она где-то тебя видела и ты — часть того, что происходит с нею.

— Письмо у тебя с собой? — взволнованно спросил Доминик.

Паркер давно держал письмо в ожидании этого момента и теперь стал читать, время от времени поглядывая в темноту за будкой.

— Я должен немедленно ей позвонить, — сказал Доминик, когда Паркер кончил читать. — Не могу ждать до завтрашнего утра. Свяжусь с тобой завтра. В девять вечера.

— Если будешь звонить из мотеля, где телефоны все равно прослушиваются, я могу не бегать в будку.

— Хорошо. Позвоню на домашний. Будь, — сказал Доминик.

— И тебе того же.

Паркер со смешанным чувством повесил трубку, испытывая облегчение, оттого что неудобные вечерние поездки к таксофону закончились, и в то же время понимая, что ему будет не хватать интриги.

Он вышел под дождь и почти испытал разочарование оттого, что никто в него не выстрелил.

Бостон, Массачусетс

Пабло Джексона похоронили утром, но весь день и вечер он оставался с Джинджер Вайс. Память о нем преследовала ее: он был призраком, улыбчивым привидением в пространстве сознания.

Оставаясь одна в гостевой комнате «Бейвотча», она пыталась читать, но не могла сосредоточиться. Когда воспоминания о старом иллюзионисте не занимали ее целиком, ее поедало беспокойство, мысли о том, что будет с ней.

Она легла в постель после полуночи и уже потянулась к выключателю, чтобы погасить свет, когда пришла Рита Ханнаби и сказала, что звонит Доминик Корвейсис. Можно пройти в кабинет Джорджа рядом с хозяйской спальней и ответить. Возбужденная и встревоженная, Джинджер натянула халат на пижаму.

Дубовые панели кабинета способствовали созданию теплой и таинственной атмосферы. На полу лежал бежевый с зеленью китайский ковер, лампа с витражным стеклом была либо подлинником от Тиффани, либо превосходной копией.

По отекшим глазам Джорджа было ясно, что звонок разбудил его. Он по большей части начинал оперировать ранним утром, а спать ложился не позже половины десятого.

— Извините, — сказала Джинджер.

— Нет нужды извиняться, — ответил Джордж. — Мы на это надеялись.

— Может быть, — произнесла она, не желая пробуждать в себе напрасные надежды.

— Мы не будем вам мешать, — сказала Рита.

— Нет, — возразила Джинджер. — Пожалуйста, останьтесь. — Она подошла к столу, взяла трубку. — Алло? Мистер Корвейсис?

— Доктор Вайс? — у него был сильный, но мелодичный голос. — Написать мне письмо — лучшее, что вы могли сделать. Я не думаю, что вы сошли с ума. Потому что вы не одна, доктор. Есть еще несколько человек с такими же странными проблемами.

Джинджер попыталась ответить, но ее голос срывался. Она откашлялась.

— Я… я прошу прощения… я… я не… я обычно не плачу.

— Не пытайтесь говорить, пока не будете готовы, — сказал Корвейсис. — Я вам расскажу о своей проблеме, о сомнамбулизме. И о моих снах… про луну.

Она испытывала душевный трепет, ощущение, которое складывалось наполовину из ледяного страха, наполовину из восторга.

— Луна, — согласилась она. — Я никогда не помню своих снов, но они, вероятно, включают луну, потому что я просыпаюсь с криком про луну.

Он рассказал ей про человека по имени Ломак из Рино, про самоубийцу, которого довела до смерти одержимость луной.

Джинджер почувствовала под собой бездонную пропасть, вызывающую страх неизвестность.

— Нам промыли мозги, — выпалила она. — Все эти проблемы, с которыми мы сталкиваемся, являются результатом вытесненных воспоминаний, пытающихся всплыть на поверхность.

На несколько секунд в трубке воцарилось ошеломленное молчание. Потом писатель сказал:

— Такой была моя гипотеза, но вы, похоже, в ней не сомневаетесь.

— Не сомневаюсь. Я прошла несколько сеансов гипнотической регрессионной терапии, после того как написала вам, и мы обнаружили свидетельства подавления памяти.

— Что-то случилось с нами позапрошлым летом, — сказал он.

— Да! Позапрошлым летом. Мотель «Транквилити» в Неваде.

— Из этого мотеля я вам и звоню.

— Вы сейчас там? — испуганно спросила она.

— Да. Если сможете, обязательно приезжайте сюда. Случилось много всего такого, о чем я не могу говорить по телефону.

— Кто они? — разочарованно спросила она. — Что они скрывают?

— У нас будет возможность узнать об этом, когда мы все станем действовать вместе.

— Я буду. Завтра, если мне удастся купить билет на ближайший рейс.

Рита начала было возражать: Джинджер не в состоянии сейчас никуда лететь. В многоцветном свете лампы от Тиффани лицо Джорджа помрачнело.

— Я дам вам знать, как и когда появлюсь у вас, — сказала Джинджер Корвейсису.

Когда Джинджер повесила трубку, Джордж сказал:

— В нынешнем состоянии вы не можете лететь в такую даль.

— Что, если у вас в самолете случится приступ? — сказала Рита.

— Не случится.

— Дорогая, с вами в понедельник случились три приступа подряд, один за другим.

Джинджер вздохнула и откинулась на спинку зеленого кожаного кресла:

— Рита, Джордж, вы так замечательно относитесь ко мне, и я никогда не смогу отплатить вам за вашу доброту. Я вас люблю, очень люблю. Но я вот уже пять недель живу у вас, ощущая свою полную беспомощность, пять недель, и за это время я стала скорее зависимым ребенком, чем взрослым. Я просто не могу жить так дальше. Я должна лететь в Неваду. У меня нет других вариантов. Должна, и все.

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

На расстоянии двух-трех кварталов от пресвитерианской церкви Джек снова остановился — теперь у епископальной церкви Святого Фомы. В нефе он зачарованно уставился на громадную запрестольную перегородку из данвильского камня. Он ловил странно-зловещие взгляды статуй в темных нишах вдоль стен — святые, апостолы, непорочная дева, Христос, — и к нему приходило понимание: главная цель религии состоит в искуплении вины, предоставлении людям прощения за то, что они не такие значительные, какими должны быть. Человечество, казалось, было не в состоянии пользоваться сполна своими возможностями, а некоторые могли сойти с ума от чувства вины, если бы не верили, что бог — Иисус, Яхве, Мохаммед, или кто-то другой — смотрит на них благожелательно, невзирая на все их грехи. Джек, однако, не получил в церкви Святого Фомы ни утешения, ни искупления своих грехов, даже когда оставил двадцать тысяч долларов в ящике для пожертвований.

Он снова сел в «камаро» и исполнился решимости избавиться от остальных денег, взятых из «гардмастера», но не потому, что это искупило бы его вину, — ведь раздача украденного не являлась нравственным эквивалентом искупления. На нем было слишком много грехов, и он не ожидал, что зачеркнет их за одну ночь. В деньгах он больше не нуждался, не хотел их, но не мог просто выбросить в мусорный бачок, и раздача проклятых бумажек была единственным доступным ему способом избавиться от них.

Он останавливался у других церквей и храмов. Одни были открыты, другие — нет. Если ему удавалось попасть внутрь, он оставлял там деньги.

Он доехал до Бауэри-стрит и передал сорок тысяч долларов ночному дежурному в миссии Армии спасения. На Бейард-стрит в соседнем китайском квартале Джек увидел вывеску в окне второго этажа, которая гласила, как китайскими иероглифами, так и по-английски: «Союз против угнетения китайских меньшинств». Этот союз располагался над странной аптекой, которая специализировалась на травах и измельченных корнях — традиционных китайских лекарствах. Аптека была закрыта, но в окнах союза горел свет. Джек нажал кнопку звонка на двери, потом еще и еще раз. Наконец по лестнице спустился пожилой, высохший китаец и стал говорить с ним через маленькую решетку. Когда Джек убедился, что главным текущим проектом союза является спасение подвергающихся насилию китайских семей из Вьетнама (и переселение их в Штаты), он передал через решетку двадцать тысяч долларов. Китаец в удивлении заговорил на своем родном языке и вышел на холодный зимний воздух, непременно желая пожать Джеку руку.

— Друг, — сказал он, — вы и представить себе не можете, сколько страданий облегчит ваш дар.

Джек эхом отозвался на слова старика: «Друг». В одном этом слове и теплом рукопожатии мозолистой руки почтенного азиата Джек обрел нечто такое, что, как ему думалось, утратил навсегда: чувство сопричастности, общности, товарищества.

Вернувшись в машину, он поехал по Бейард-стрит к Мотт-стрит, свернул направо, и ему пришлось остановиться у тротуара — слезы туманили взгляд.

Он не помнил, чтобы его когда-нибудь охватывало такое смущение. Он плакал, потому что вина — по крайней мере в это мгновение — казалась несмываемой отметиной на его душе. Но в какой-то мере это были слезы радости: его вдруг переполнило ощущение братства. Бо́льшую часть десятилетия он находился вне общества, дистанцировался от него душой, если не телом. Но теперь, впервые после Центральной Америки, у Джека Твиста появились потребность, желание и способность протянуть руку людям вокруг себя, подружиться с ними. Ожесточение вело в тупик. Ненависть причиняла ущерб тому, кто ее вынашивал. Вином отчуждения было одиночество.

В течение восьми последних лет он часто плакал по Дженни, а иногда плакал в приступе жалости к самому себе. Но сегодняшние слезы отличались от всех, что он лил прежде: это были слезы очищения, слезы искупления, которые вымывали из него всю ярость, все негодование.

Он все еще не понимал причины такой крутой и быстрой перемены, но чувствовал, что его превращение из отверженного преступника в законопослушного гражданина не закончилось и принесет еще несколько сюрпризов. Куда он направляется и как доберется туда — вот что занимало его мысли.

Той ночью в Чайна-тауне надежда вернулась в его мир, как летний ветерок, доносящий музыкальный перезвон колокольчиков.

Округ Элко, Невада

Нед и Сэнди Сарвер своими силами управлялись в кафе: оба привыкли много трудиться, меню включало только простые блюда, а Нед научился готовить в армии, где был поваром. Чтобы гриль-кафе работало без перебоев, не требуя чрезмерных усилий, они прибегали ко множеству хитростей.

И все же к концу дня Нед всегда радовался, что Эрни и Фей по утрам разносят гостям бесплатный легкий завтрак и открывать кафе можно не раньше полудня.

В субботу вечером, поджаривая на гриле бургеры, готовя картошку фри и подавая сосиски с чили, Нед поглядывал на работающую Сэнди. Он все еще не мог привыкнуть к перемене, произошедшей с ней, к этому неожиданному расцвету. Она прибавила десять фунтов, ее фигура приобрела соблазнительную женственную округлость, которой никогда раньше не было. И она больше не ходила по кафе, шаркая и сутулясь, а двигалась с изящной грацией и разговаривала с бойким, добрым юмором, который, на взгляд Неда, обладал необыкновенной притягательностью. Он был не единственным, кто не сводил глаз с новой Сэнди. Некоторые дальнобойщики наблюдали, как она двигает бедрами и ягодицами, проходя через комнату с тарелками еды или бутылками холодного пива. До недавнего времени Сэнди вела себя с клиентами безукоризненно вежливо, но была не слишком разговорчивой. Теперь и это изменилось. Она оставалась застенчивой, но отвечала на заигрывания дальнобойщиков и даже слегка флиртовала с ними, а иногда находила чертовски ироничные ответы.

Впервые за восемь лет их брака Нед Сарвер стал опасаться, что может потерять Сэнди. Он знал, что жена его любит, и говорил себе, что перемены в ее внешности и характере не должны повлечь за собой перемен в их отношениях. Но именно этого он и боялся.

Этим утром Сэнди отправилась в Элко встречать Эрни и Фей в аэропорту, и Нед забеспокоился — вернется ли она? Может быть, она будет ехать по шоссе, пока не найдет места получше, чем Невада, пока не встретит мужчину привлекательнее, богаче и умнее Неда. Он знал, что мучиться такими подозрениями — значит быть несправедливым к Сэнди, не способной на неверность или жестокость. Может быть, его страх проистекал из того обстоятельства, что он всегда считал Сэнди достойной лучшего.

В девять тридцать, когда осталось только семь клиентов, в кафе пришли Фей и Эрни с тем темноволосым привлекательным парнем, который устроил чуть раньше странную сцену в зале: вошел в дверь, словно во сне, а потом развернулся и бросился наутек, будто за ним гнались адские псы. Что это за парень, спрашивал себя Нед, откуда он знает Фей и Эрни, известно ли им, что их знакомый — немного чокнутый?

Бледный Эрни нетвердо держался на ногах, и Неду показалось, что его босс изо всех сил старается не стоять лицом к окнам. Когда тот поднял руку, приветствуя Неда, рука у него дрожала.

Фей и незнакомец сели за столик лицом друг к другу, и по тому, как они поглядывали на Эрни, было понятно, что они беспокоятся за него. Они и сами выглядели не лучшим образом.

Происходило что-то странное. Заинтригованный состоянием Эрни, Нед на короткое время отвлекся от мыслей о том, что Сэнди может его бросить.

Сэнди остановилась перед их столиком и так долго принимала заказ, что тревога снова обуяла Неда. Со своего места за прилавком — рядом шумно шипели на огне бургер и яичница — он не мог слышать, о чем они разговаривают, но его преследовала мысль, что незнакомец проявляет чрезмерный интерес к Сэнди, а та отвечает на его словесные заигрывания. Глупая ревность, конечно. Но парень отличался красотой, был моложе Неда, ближе к Сэнди по возрасту и явно добился успехов в жизни: как раз такой, с которым она могла бы убежать, — Нед никогда не будет для нее так же хорош, как он.

Нед Сарвер считал, что ему нечем особо похвастаться. Он не был уродом, но и красавцем его никто бы не назвал. Каштановые волосы образовывали выступ на лбу, а если ты не Джек Николсон, такая прическа вовсе не выглядит сексуально. У него были светло-серые глаза — возможно, завораживавшие и привлекательные в молодости, но с годами начавшие придавать ему усталый и изможденный вид. Богатства он не накопил, и в будущем ему это тоже не светило. И потом, в сорок два года Нед Сарвер, который был на десять лет старше жены, вряд ли испытал бы внезапное желание добиться в жизни чего-нибудь еще.

Переживая приступ самокритики, он увидел, что Сэнди наконец отошла от столика с незнакомцем и направилась к прилавку. Со странным и взволнованным видом она протянула ему бумажку с заказом и спросила:

— Когда мы закрываемся? В десять или десять тридцать?

— В десять. — Показав на малочисленных клиентов, Нед добавил: — Прибылью сегодня не пахнет.

Она кивнула и вернулась к Фей, Эрни и незнакомцу.

Немногословность Сэнди и поспешность, с которой она вернулась туда, усилили его беспокойство. Насколько понимал Нед, у него имелось всего три качества, которые могли удержать Сэнди. Во-первых, он всегда мог обеспечить ей достойную жизнь как специалист по приготовлению быстрого питания, потому что хорошо умел это делать. Во-вторых, он был мастером на все руки, независимо от того, имел ли дело с неодушевленными предметами или с живыми существами. Если ломались тостер, блендер или радио, Нед садился за работу и вскоре возвращал устройство к жизни. Точно так же, если ему попадалась охваченная паникой птица со сломанным крылом, он гладил ее, пока та не успокаивалась, брал домой, вылечивал и отпускал на свободу. Этот талант мастера, казалось, тоже мог удержать Сэнди, и Нед гордился этим своим даром. В-третьих, он любил Сэнди всем телом, умом и сердцем.

Готовя заказ для Фей, Эрни и незнакомца, Нед постоянно поглядывал на Сэнди и удивился, когда они с Фей двинулись по залу, закрывая жалюзи «Леволор» на окнах.

Происходило что-то необычное. Сэнди вернулась к столику Эрни и, наклонившись к симпатичному незнакомцу, завела с ним какой-то серьезный разговор.

Была некая ирония судьбы в том, что он опасался потерять Сэнди, ведь во многом благодаря его таланту мастера на все руки она превратилась из утенка в лебедя. Когда Нед познакомился с ней в закусочной в Тусоне, где они работали, Сэнди была не просто застенчивой и робкой, но болезненно-застенчивой и боязливой. Она усердствовала в работе, всегда была готова помогать другим официанткам, если те опаздывали со своими заказами, но совершенно не умела налаживать личное общение. Бледная, избегавшая всяких проблем (в свои двадцать три она казалась больше девочкой, чем женщиной), Сэнди никому не дарила свою дружбу из страха довериться человеку, который может ее обидеть. Внешне она напоминала серую мышку, безответную, побитую жизнью, и как только Нед увидел ее, он исполнился решимости навести порядок в ее существовании. С огромным терпением начал он работать над Сэнди, делая это так незаметно, что поначалу она даже не видела его интереса к ней.

Девять месяцев спустя они поженились, хотя ремонтные работы Неда еще были далеки от завершения. Сэнди была переломана гораздо сильнее всего, с чем Нед сталкивался прежде, и порой он с отчаянием думал, что при всем своем таланте не сможет вернуть ее к нормальному состоянию: придется всю оставшуюся жизнь лудить и паять без особого прока.

Однако в течение первых шести лет их брака он наблюдал за медленным, мучительно-неспешным исцелением жены, бесившим его своей неспешностью. Обладая живым умом, Сэнди отличалась явной эмоциональной неразвитостью и лишь ценой громадных усилий училась принимать и дарить любовь — так умственно отсталый ребенок изо всех сил старается научиться считать до десяти.

Первым свидетельством происходивших в Сэнди серьезных перемен для Неда стал неожиданный и бурный рост ее сексуального аппетита. Этот поворот случился позапрошлым летом, в конце августа.

Сэнди никогда не испытывала неуверенности в постели, имея обширные познания в плотских делах, но занималась любовью, как машина, а не как женщина, изведавшая сладострастие. Нед никогда не встречал женщин, настолько безмолвных в постели, и подозревал, что в этом виновато нечто, случившееся в детстве, то же самое происшествие, которое надломило ее душевно. Он пытался разговорить ее, но Сэнди твердо решила навсегда похоронить прошлое. Настойчивость Неда могла привести к их расставанию, и он перестал задавать вопросы, хотя починить вещь трудно, если ты не можешь добраться до сломанной детали.

Но вот в августе позапрошлого лета она легла в супружескую постель с заметно изменившимся настроением. Поначалу не происходило ничего особенного, никакого неожиданного выброса накопившихся за годы и долго сдерживаемых страстей. Разве что Сэнди стала чуть раскрепощеннее. Иногда она улыбалась и произносила его имя во время занятий любовью.

Мало-помалу она расцветала и к Рождеству, через четыре месяца после начала перемен, больше не лежала в постели словно бревно: пыталась откликаться на ритм движений Неда, искала удовлетворения, которое все еще ускользало от нее.

Мало-помалу в ней высвобождалась потаенная эротическая энергия. Наконец 7 апреля прошлого года, в ночь, которую Нед никогда не забудет, у Сэнди случился первый оргазм. Она испытала страсть такой силы, что на мгновение Нед даже испугался. После она плакала от счастья и прижималась к нему с такой благодарностью, любовью и доверием, что он тоже расплакался.

Нед думал, что после этого прорыва жена расскажет ему о своей боли, которую так долго скрывала. Но когда он осторожно задал этот вопрос, Сэнди ответила отказом:

— Прошлое есть прошлое, Нед. Никакой пользы не будет, если мы возвратимся туда… если я начну говорить о нем, оно может снова завладеть мной.

Весной, летом и в начале осени Сэнди стала все чаще получать удовлетворение, а начиная с сентября почти каждое соитие доставляло ей оргазм. К Рождеству, меньше трех недель назад, стало ясно, что сексуальное созревание — не единственная произошедшая в ней перемена: Сэнди обрела неведомое ей прежде чувство собственного достоинства.

Изменения касались не только сексуальной сферы. Сэнди научилась получать удовольствие от езды — занятия, которое прежде считала даже еще более неприятным, чем секс. Поначалу она пожелала вести машину, когда они ехали на работу от своего трейлера, стоявшего близ деревни Беовейв. А вскоре начала совершать одиночные поездки. Иногда Нед стоял у окна, смотря, как улетает прочь его птичка, выпущенная из клетки: он наблюдал за каждым ее полетом с удовольствием и одновременно — с необъяснимым беспокойством.

После Нового года беспокойство перешло в страх, который не отпускал его круглые сутки. К тому времени стали понятны причины этого страха. Нед боялся, что Сэнди улетит от него навсегда.

Может быть, с этим незнакомцем, который заявился в компании Эрни и Фей.

«Наверно, я слишком драматизирую, — подумал Нед, укладывая на гриль три котлеты для бургеров. — И я прекрасно знаю, что драматизирую».

Но все-таки он беспокоился.

К тому времени, когда Нед приготовил для Блоков и их друга чизбургеры со всеми приправами, остальные клиенты ушли. Сэнди принесла на стол тарелки, Фей заперла дверь и, хотя еще не было десяти, включила табличку «ЗАКРЫТО», заметную с федеральной трассы.

Нед присоединился к ним, чтобы лучше разглядеть незнакомца и втиснуться между ним и Сэнди. Подойдя к столику, он с удивлением увидел, что Сэнди взяла бутылку пива себе и открыла одну для него. Он пил мало, а Сэнди — еще меньше.

— Тебе понадобится, когда ты выслушаешь то, что нам расскажут, — сказала Сэнди. — Может, потребуется еще пара бутылок.

Парня звали Доминик Корвейсис, и его удивительный рассказ покончил со всеми тревогами Неда насчет неверности жены. Когда Корвейсис закончил, Эрни и Фей поведали собственную невероятную историю. Нед впервые узнал о том, что бывший морпех боится темноты.

— Но я помню, что нас отпустили домой, — сказал Нед. — Мы не могли находиться в мотеле целых три дня. Помню, у нас случилось что-то вроде мини-отпуска — мы не выходили, смотрели телевизор, читали Луиса Ламура.

— Думаю, именно это вам и внедрили в память, — сказал Корвейсис. — К вам в трейлер в то время приезжал кто-нибудь? Соседи? Тот, кто может подтвердить, что вы и в самом деле находились дома?

— Мы живем недалеко от Беовейва, соседей у нас по большому счету нет. Насколько я помню, мы не видели никого, кто мог бы это подтвердить.

— Нед, они интересуются, не произошло ли с кем-нибудь из нас что-либо странное, — сказала Сэнди.

Нед посмотрел в глаза жене, без слов дав понять, что это ее право — говорить или нет о происходящих с ней переменах.

— Вы оба находились здесь тем вечером, когда это случилось, — сказал Корвейсис. — Чем бы это ни было, оно началось, когда я ел, вот здесь. Вероятно, вы видели то же, что и я. Но это воспоминание у вас украли.

При мысли о том, что какие-то люди манипулировали его сознанием, у Неда по коже поползли мурашки. Он с тревогой разглядывал поляроидные снимки, которые Фей разложила на столе, в особенности фотографию Корвейсиса с пустыми глазами.

Фей, обращаясь к Сэнди, сказала:

— Милая, мы с Эрни были бы слепцами, если бы не заметили перемен, которые произошли с тобой в последнее время. Я не хочу тебя смущать и не хочу соваться в твою жизнь, но если эти перемены могут иметь отношение к тому, что случилось с нами, мы должны об этом знать.

Сэнди нашла руку Неда и сжала ее. Ее любовь к нему была так очевидна, что он устыдился собственных подозрений в ее предательстве, которые только что занимали его мысли.

Уставившись в свой стакан с пивом, Сэнди сказала:

— Бо́льшую часть жизни я была очень низкого мнения о самой себе. Сейчас расскажу почему. Вы должны знать, как плохо мне жилось в детстве: без этого не понять, каким чудом стало для меня обретенное самоуважение. Нед первым начал вытаскивать меня из ямы, поверил в меня, дал мне шанс стать человеком. — Ее рука еще крепче сжала руку мужа. — Он начал ухаживать за мной почти девять лет назад и был первым человеком, который обращался со мной как с леди. Он женился на мне, зная, что внутри я завязана в запутанные узлы, и он потратил восемь лет, делая все возможное, чтобы развязать и распутать их. Он думает, что я не знаю, как сильно он старался мне помочь, но я прекрасно знаю…

Ее голос перехватило от эмоций. Она замолчала, чтобы сделать глоток пива.

Нед не мог произнести ни слова.

— Дело в том… — продолжила Сэнди. — Я хочу, чтобы все знали: то, что случилось позапрошлым летом, то, о чем никто из нас не помнит… может быть, это повлияло на меня очень сильно, но, если бы Нед не взял меня под свое крыло много лет назад, у меня не было бы ни малейшего шанса.

Приступ любви к жене стиснул Неда железной хваткой, сжал горло, сдавил грудь; приятная тяжесть легла на сердце.

Сэнди посмотрела на него, потом снова опустила глаза в стакан пива и рассказала о своем детстве в аду. Она не стала подробно рассказывать о надругательствах своего отца. Сдержанно, чуть ли не чопорно она повествовала о том, как ее периодически использовали в качестве малолетней проститутки, подчинявшейся сутенеру из Вегаса. Рассказ об этом чудовищном насилии действовал тем сильнее, что Сэнди рассказывала без драматизма. Все за столом слушали в молчании, вызванном не только потрясением, но и уважением к страданиям Сэнди и восхищением ее победой. Когда Сэнди закончила, Нед обнял ее и прижал к себе. Ее сила поразила его. Он всегда знал, что она особенная, а после услышанного только что стал еще больше любить жену и восхищаться ею.

Хотя его глубоко опечалило то, что сделали с Сэнди, он порадовался, что она наконец смогла рассказать об этом. Значит, прошлое отпустило ее.

Фей и Эрни неловко выражали сострадание, как делают друзья, которые хотят помочь, но не имеют ничего, кроме слов.

Всем захотелось еще пива. Нед принес из холодильника пять бутылок «Дос Эквиса» и поставил их на стол.

Корвейсис больше не казался Неду врагом. Писатель только покачивал головой и моргал, словно история Сэнди настолько ужаснула его, что вызвала оцепенение.

— Все встает с ног на голову. Я хочу сказать, что это забытое нами переживание на всех остальных действовало более-менее одинаково: погружало в ужас. Вообще-то, я тоже оказался в выигрыше, потому что выбрался из своей ракушки; это похоже на историю Сэнди. Но Эрни, доктор Вайс, Ломак и я… нам по большей части достался один лишь ужас. Теперь Сэнди рассказывает нам о воздействии, которое оказалось положительным, по крайней мере не содержало ничего пугающего. Почему все это так по-разному повлияло на нас? Вы и вправду не испытываете никакого страха, Сэнди?

— Никакого, — ответила Сэнди.

С того момента, как Эрни подтащил стул к столу, он сидел ссутулившись и опустив голову, словно защищал шею от удара. Теперь, сжимая одной рукой бутылку пива, он откинулся на спинку стула и немного расслабился.

— Да, страх лежит в основе всего. Но вы помните то место на федеральной дороге, о котором я говорил, — в полумиле с небольшим отсюда? Уверен, там случилось что-то необычное, связанное с этой промывкой мозгов. Но когда я стою там, я чувствую нечто большее, чем страх. Мое сердце начинает колотиться… возбуждение переполняет меня… и нельзя сказать, что это совсем дурное возбуждение. Частью его, может быть даже главной, является страх, но есть и куча других эмоций.

— Я думаю, — сказала Сэнди, — Эрни говорит о том месте, куда я сворачиваю, если хочу прокатиться. Меня… влечет туда.

Эрни возбужденно подался вперед:

— Я догадался! Когда мы возвращались из аэропорта сегодня утром, мы проезжали мимо этого места, и ты сбросила скорость. И я сказал себе: «Сэнди тоже чувствует это».

— Сэнди, что именно ты чувствуешь, когда тебя тянет к этому месту? — спросила Фей.

Горячо улыбаясь — Нед почти что чувствовал жар, — Сэнди сказала:

— Покой. Я чувствую покой. Трудно объяснить… но камни, земля, деревья словно излучают гармонию, спокойствие.

— Я не чувствую там покоя, — сказал Эрни. — Страх — да. Странную возбужденность. Странное ощущение, будто вот-вот случится… что-то потрясающее. То, чего я жажду, но в то же время боюсь до смерти.

— Я ничего такого не ощущаю, — заметила Сэнди.

— Нам нужно съездить туда, — предложил Нед. — И посмотреть, действует ли оно на остальных.

— Утром, — сказал Корвейсис. — Когда рассветет.

— Я понимаю, оно может действовать на каждого из нас по-разному, — предположила Фей. — Но почему оно изменило жизни Доминика, Сэнди и Эрни, а еще жизнь мистера Ломака в Рино и доктора Вайс в Бостоне и при этом не затронуло Неда и меня? Почему у нас нет проблем, как у них?

— Может быть, с вами и Недом промывщики мозгов поработали лучше.

При этой мысли Нед снова ощутил нервную дрожь.

Некоторое время они обсуждали ситуацию, в которой оказались, потом Нед предложил Корвейсису воссоздать его поведение вечером в пятницу, 6 июля, до того момента, когда воспоминания были стерты.

— Первую часть вечера вы помните лучше нас. И когда вы сегодня зашли сюда в первый раз, то были близки к тому, чтобы вспомнить что-то важное.

— Да, близок, — подтвердил Корвейсис, — но в последний момент, когда воспоминание уже забрезжило передо мной, я испугался до смерти… знаю, что я побежал к двери. Выставил себя в нелучшем виде. У меня просто крыша поехала. Это было что-то животное, инстинктивное, совершенно бесконтрольное. Думаю, оно случится еще раз, если я предприму вторую попытку проникнуть в воспоминания.

— И все же попробовать стоит, — сказал Нед.

— В этот раз мы будем рядом для моральной поддержки, — добавила Фей.

Корвейсиса пришлось уговаривать. Нед решил, что раньше, этим вечером, тот пережил нечто пугающее, то, чего не выразить словами. Наконец писатель поднялся, пошел со своим стаканом к двери кафе, встал спиной к выходу и сделал большой глоток «Дос Эквиса». Потом оглядел зал, изо всех сил припоминая, кто сидел здесь полтора года назад.

— В углу сидели трое или четверо, — сказал он. — Всего, наверно, с десяток человек, но лиц я не помню. — Он двинулся от двери, прошел мимо Неда и других к следующему столику, вытащил стул и сел почти спиной к ним. — Я сидел здесь. Обслуживала меня Сэнди. Я взял бутылку «Курса», пока изучал меню. Заказал сэндвич с ветчиной и яйцом. Картошку фри, капустный салат. Когда я солил картошку фри, солонка выпала у меня из рук. Просыпалась на стол. Я бросил щепоть соли через плечо. Дурацкий поступок. Слишком сильно кинул. Доктор Вайс! Джинджер Вайс — соль попала в нее. Раньше я этого не помнил, но теперь вижу ее ясно. Блондинка с фотографии.

Фей показала на поляроидную фотографию доктора Вайс, лежавшую перед Недом.

Продолжая сидеть в одиночестве за столом, Корвейсис сказал:

— Красивая женщина. Миниатюрная, как эльф, но ясно, что очень непростая. Занятное сочетание. Не мог глаз от нее оторвать.

Нед присмотрелся к фотографии Джинджер Вайс и подумал, что она, вероятно, и в самом деле необыкновенно красива, когда ее лицо выглядит не настолько бледным и вялым, а глаза — не такими холодными, пустыми, мертвыми.

Голосом, который приобрел какое-то странное звучание, словно и в самом деле шел из прошлого, Корвейсис сказал:

— Она сидит в угловой выгородке у окна, смотрит в эту сторону. Приближается время заката. Солнце там, балансирует на горизонте, как большой красный мяч, и кафе наполняется оранжевым светом, проникающим через окна. Почти как отблески пожара. Джинджер Вайс особенно привлекательна в этом свете. Я просто не могу оторвать от нее глаз, смотрю не скрываясь… уже наступили сумерки. Я заказал еще одно пиво. — Он сделал глоток «Дос Эквиса», а когда продолжил, его голос зазвучал мягче: — Долины синеют… потом чернеют… ночь.

Нед — так же, как Эрни, Фей и Сэнди, — был заворожен попыткой писателя вспомнить те события, потому что теперь и в нем зашевелились наконец воспоминания, слабые, бесформенные, но повелительные. В памяти начал всплывать тот вечер, один из многих, проведенных им в гриль-кафе «Транквилити». Нед вспомнил молодого священника с поляроидного снимка. И молодую пару с маленькой девочкой.

— Вскоре после наступления темноты я тянул вторую кружку пива, в основном для того, чтобы подольше поглазеть на Джинджер Вайс. — Корвейсис посмотрел налево, поднес правую руку к уху. — Какой-то необычный звук. Я его помню. Далекий рев… становится все громче. — Он помолчал немного. — Не помню, что дальше. Что-то… что-то… но оно не появляется.

Когда писатель заговорил о грохоте, к Неду Сарверу пришло воспоминание об этом пугающем нарастающем звуке — невообразимо слабое, сделать его сильнее не удавалось. Неду казалось, будто Корвейсис подвел его к краю темной пропасти, куда он отчаянно боится заглянуть и в то же время должен сделать это; но теперь они отворачивались от пропасти, так и не осветив ее черных глубин. С бешено стучащим сердцем он сказал:

— Попробуйте сосредоточиться на воспоминании о звуке, о характере звука, и, может быть, вам откроется остальное.

Корвейсис отодвинул стул от стола, встал:

— Рокот… словно гром, очень далекий гром… но он приближается.

Он стоял рядом со столом, пытался определить направление, откуда доносится звук, смотрел налево-направо, вверх-вниз.

И Нед вдруг услышал звук, но не в воспоминании, а в реальности, не полтора года назад, а сейчас. Глухой раскат далекого грома. Но он раздавался одним бесконечным ударом, а не рядом ударов, то более громких, то более тихих, и сила его нарастала, нарастала…

Нед посмотрел на других. Они тоже слышали звук.

Громче. Громче. Теперь вибрация отдавалась в его костях. Он не мог вспомнить, что́ случилось в ту ночь, но знал, что удивительные события, которые они пережили, начались с этого звука.

Нед отодвинулся от стола и встал. Его несла накатывающая волна страха, приходилось бороться с желанием бежать.

Сэнди встала, и на ее лице тоже появился страх. Хотя неизвестные события, похоже, подействовали на нее положительно, теперь она была испугана. Она положила руку на плечо Неда, чтобы успокоить его.

Эрни и Фей хмурились, оглядывались в поисках источника звука, но, судя по их виду, еще не испугались. Их воспоминания о звуке явно вычистили более основательно, и они не могли напрямую связать его с событиями того июльского пятничного вечера.

Послышался новый звук, наложившийся на рев, — странный, меняющий высоту свист. И этот звук тоже был неприятно-знакомым Неду.

Все повторялось. То, что случилось тем вечером, более полутора лет назад, каким-то образом возвращалось, господи, оно повторялось, и Нед услышал собственный голос:

— Нет, нет. Нет!

Корвейсис отступил на два-три шага от стола, кинул взгляд на Неда, на остальных. Лицо его побелело.

Усиливающийся рев начал резонировать в оконных стеклах за опущенными жалюзи. Невидимое стекло, закрепленное не слишком надежно, задребезжало в раме.

Теперь вибрировали и жалюзи, добавляя свой трескучий голос к общему хору.

Запаниковавшая Сэнди изо всех сил вцепилась в руку Неда.

Эрни и Фей стояли, но теперь были не только удивлены: их тоже охватил страх.

Свист, сопровождаемый завываниями, усиливался вместе с громом. Теперь он стал оглушающе пронзительным, превратился в колеблющийся электронный звук.

— Что это? — вскрикнула Сэнди.

Между тем непрерывный рев стал таким громким и мощным, что начали сотрясаться даже стены кафе.

На столе, за которым только что сидел Корвейсис, упал и раскололся стакан с пивом, остатки жидкости пролились на столешницу.

Нед посмотрел на столик рядом с собой и увидел, что все предметы — бутылочка с кетчупом, горчичница, солонка, перечница, пепельница, стаканы, тарелки, приборы — подпрыгивают, звякают, стукаясь друг о друга, двигаются туда-сюда. Упал стакан для пива, потом другой, следом бутылочка с кетчупом.

Нед и остальные с широко раскрытыми глазами поворачивались в одну сторону, в другую, словно предчувствуя неизбежную материализацию некоей демонической силы.

По всему залу со столов начали падать предметы. Часы с логотипом «Курс» сорвались со стены и разбились.

Именно так все и происходило в тот июльский вечер — Нед помнил это. Но что произошло потом, вспомнить не мог.

— Прекратить! — прокричал Эрни с убежденностью и властностью офицера-морпеха, привыкшего, что ему подчиняются без возражений.

«Землетрясение?» — подумал Нед. Но землетрясение не объясняло электронного визга, сопровождавшего гром.

Стулья поехали по полу, стукаясь друг о друга. Один из них наскочил на Корвейсиса, и писатель в страхе отпрыгнул.

Нед чувствовал, как сотрясается пол.

Громоподобный рокот и истошный визг достигли такой силы, что барабанные перепонки грозили лопнуть, и тут — с резким звуком взорвавшейся бомбы — большие фасадные окна взорвались. Фей вскрикнула и закрыла лицо руками, Эрни отшатнулся и чуть не упал на стул. Сэнди уткнулась лицом в грудь Неда.

Взорвавшееся стекло могло сильно порезать всех, но опущенные жалюзи послужили щитом для людей. Тем не менее сила взрыва приподняла жалюзи (так порыв ветра приподнимает занавеску на открытом окне), и часть осколков полетела внутрь. Куски стекла посыпались на Неда, упали на пол рядом с ним.

Тишина. После взрыва, разбившего окна, наступила полная тишина, нарушаемая только звоном последних маленьких осколков, по одному выпадавших из рам.

Позапрошлым летом, в тот июльский пятничный вечер, случилось много чего, не только это — но Нед не мог вспомнить, что именно. Сегодня таинственная драма явно не собиралась развиваться дальше. Все закончилось.

Кусок стекла слегка поранил щеку Доминика, и она кровоточила, но не сильнее, чем от пореза бритвой. Лоб Эрни и рука с тыльной стороны тоже были поцарапаны осколками.

Убедившись, что Сэнди цела, Нед неохотно оставил ее, бросился к выходу, вышел в темноту в поисках причины непонятного шума и разрушения, но нашел только глубокое, темное, торжественное молчание долин. Ни дыма, ни почерневших обломков, которые указывали бы на источник взрыва. У подножия холма, на котором стояли мотель и гриль-кафе, по федеральной трассе, на большом расстоянии друг от друга, ехали легковушки, грузовики. Из мотеля вышли несколько напуганных шумом постояльцев в ночном белье. Небо было усыпано звездами. Холод пробирал до костей, но погода стояла безветренная, если не считать легкого дуновения, похожего на ледяное дыхание смерти. Ничто здесь не могло вызвать грома, сотрясения или взрыва окон.

Ошеломленный, Доминик Корвейсис вышел из кафе:

— Что за черт?

— Я надеялся, вы скажете, — ответил Нед.

— То же самое случилось и позапрошлым летом.

— Я знаю.

— Но это только начало. Черт побери, я не помню, что произошло после того, как вылетели окна.

— Я тоже не помню, — сказал Нед.

Корвейсис повернул руки ладонями вверх и протянул в сторону Неда. В голубом свете вывески на крыше кафе Нед увидел на ладонях писателя воспаленные кольца. Из-за неонового сияния Нед не мог определить их точного цвета. Но, судя по тому, что Корвейсис говорил раньше, Нед знал: они должны быть насыщенно-красными.

— Какого черта? — снова сказал Корвейсис.

Сэнди стояла в открытых дверях кафе, флуоресцирующее сияние в зале освещало ее сзади. Нед подошел, обнял ее, почувствовал, как дрожь снова и снова проходит по ее телу, но не сознавал, как сильно трясет его самого, пока она не сказала:

— Ты дрожишь как осиновый лист.

Жуткий страх охватил Неда Сарвера. Он почувствовал, остро, как ясновидец, что они участвуют в невероятно важных и невообразимо опасных событиях, и все это почти наверняка закончится смертью кого-то из них, если не всех. Природа наделила его способностью исправлять как неживые предметы, так и людей, и он был чертовски хорошим ремонтником. Но на сей раз ему противостояла сила, с которой он не мог совладать. Что, если Сэнди умрет? Он гордился своими талантами, но даже самый талантливый ремонтник не может вернуть к жизни то, что мертво.

Впервые после их знакомства в Тусоне Нед чувствовал свое бессилие — он никак не мог защитить жену.

На горизонте появилась луна.

Глава 5

12 января — 14 января

1

Воскресенье, 12 января

Воздух — густой, как расплавленная сталь.

Доминик в своем кошмаре не мог набрать в легкие воздуха. На него обрушилось колоссальное давление. Он задыхался. Он умирал.

Он почти ничего не видел, перед глазами стоял туман. К нему подошли двое в белых защитных костюмах из винила и в шлемах с темными лицевыми щитками, вроде тех, что носят астронавты. Один стоял справа от Доминика, лихорадочно отключая капельницу и вытаскивая иглу из его руки. Другой, слева от него, сыпал проклятиями в адрес кардиологических данных на экране электрокардиографа. Кто-то из них расстегнул ремни и отсоединил электроды, соединявшие Доминика с ЭКГ, второй приподнял его и усадил в кровати. Они прижали стакан к губам Доминика, но тот не мог пить, и тогда они запрокинули его голову, насильно открыли рот и влили в горло какую-то вонючую дрянь.

Оба переговаривались посредством раций, встроенных в шлемы, но при этом наклонялись над Домиником, и он довольно отчетливо слышал их голоса даже через темные щитки. Один поинтересовался:

— Сколько задержанных отравлены?

Другой ответил:

— Никто толком не знает. Похоже, около дюжины.

— Но кому понадобилось их травить? — спросил первый.

— Догадайся с одного раза, — сказал второй.

— Полковник Фалкерк. Этот долбаный полковник Фалкерк, — проговорил первый.

— Но мы никогда не сможем это доказать, никогда не прищучим ублюдка, — сказал второй.

Другая сцена, встык с первой. Ванная в мотеле. Эти же двое удерживают Доминика на ногах, тыча его головой в раковину. Теперь он понимает, что́ именно они ему говорят. Все больше волнуясь, они обращаются к нему, требуют, настаивают, пытаются вызвать у него рвоту. Долбаный полковник Фалкерк отравил его, а эти двое напоили отвратительным на вкус рвотным средством, и теперь он должен очиститься от яда, который его убивает. Но хотя он чувствовал тошноту, его все не рвало. Он тужился, рыгал, в животе бурлило, пот катился с него, как расплавленный жир с курицы на открытом огне, но он никак не мог избавиться от яда.

— Нам нужен зонд для промывки желудка, — сказал первый.

— У нас нет зонда, — возразил второй.

Они еще сильнее наклонили Доминика над фарфоровой раковиной. Боль в груди стала острее, Доминик теперь едва дышал, по его телу проходили горячие, липкие судороги тошноты, с него капал пот, но его не рвало, не рвало, не рвало. А потом наконец его вырвало.

Другая сцена встык. Снова в кровати. Слабость, он слаб, как котенок. Но слава богу, теперь он может дышать. Люди в защитных костюмах очистили его и опять пристегнули ремнями к кровати. Тот, что был справа, приготовил шприц и сделал ему инъекцию чего-то, явно предназначенного для противодействия остаткам яда в организме. Тот, что был слева, снова подсоединил его к капельнице, через которую теперь вливали не физраствор, а какое-то лекарство. Доминик чувствовал слабость и только ценой больших усилий оставался в сознании. Они снова стали подключать его к электрокардиографу, разговаривая при этом.

— Фалкерк — идиот. Нам это не удастся скрыть, чуть что — и все обнаружится.

— Он боится, что блокировка памяти не устоит. Боится, что кто-нибудь из них вспомнит об увиденном.

— Может, он и прав. Но если этот говнюк убьет всех, как он объяснит, откуда взялись трупы? Налетят репортеры, как шакалы на падаль, и тогда уж точно ничего не удастся скрыть. Хорошая промывка памяти — вот единственный разумный ответ.

— Меня ты можешь не убеждать. Попробуй скажи об этом Фалкерку.

Фигуры из его сна растаяли вместе с голосами, и Доминик переместился в другой кошмар. Он больше не чувствовал ни слабости, ни тошноты, но его страх перешел в абсолютный ужас, и он в панике бросился бежать с невыносимой медлительностью, как всегда бывает в кошмарах. Он не знал, от чего бежит, но за ним явно гналось что-то угрожающее и нечеловеческое, Доминик чувствовал его у себя за спиной, оно приближалось, тянулось к нему, приближалось еще быстрее, и он наконец понял, что не уйдет от погони, остановился, повернулся, поднял голову и вскрикнул от удивления:

— Луна!

Доминика разбудил его собственный крик. Он находился в двадцатом номере — лежал на полу у кровати, лягался, молотил руками. Он поднялся и сел на кровать.

Посмотрел на свои дорожные часы. Три часа семь минут.

Дрожа, он вытер влажные ладони о простыню.

Двадцатый номер оказал на него именно то воздействие, на которое он рассчитывал: негативные вибрации этого места простимулировали память, сделали кошмар более ярким, более детальным, чем прежде.

Эти сны коренным образом отличались от всех прежних, потому что были не фантазиями, а проблесками прошлого опыта, увиденного через искажающую линзу, — в большей степени реминисценциями, чем сновидениями, запретными воспоминаниями, сброшенными в черное море подсознания: так сбрасывают с моста в реку мертвое тело, привязав к нему бетонный блок. И вот наконец воспоминания освободились от груза и устремились к поверхности.

Его и в самом деле удерживали здесь: накачали какими-то средствами, промыли мозги. И в то же время некий полковник по имени Фалкерк по-настоящему отравил его, чтобы он никому не смог рассказать о том, что видел.

Фалкерк был прав, подумал Доминик. Несмотря на промывку, мы все-таки вспомним правду. Ему следовало убить нас всех.

Утром в воскресенье Эрни купил в Элко фанерные листы, у приятеля, владевшего магазином строительных товаров. Взяв портативную циркулярную пилу, он нарезал листы того же размера, что и выбитые стекла. Нед и Доминик помогли ему прибить фанеру, и к полудню работа была закончена.

Эрни не хотел вызывать стекольщика, потому что случившееся вечером могло повториться. Пока они не узнают, что вызвало грохот и взрыв, вставлять новые окна было глупо. А гриль-кафе «Транквилити» решили на время закрыть.

Мотель тоже закрывался. Эрни не хотел, чтобы бизнес отвлекал его от разгадки тайны «токсичного разлива». После отъезда постояльцев, зарегистрировавшихся накануне, в мотеле должны были остаться только Эрни, Фей, Доминик и другие жертвы: узнав о том, что случилось с ними, они могли выразить желание приехать в Элко и поучаствовать в расследовании. Эрни не знал, сколько номеров может понадобиться для товарищей по несчастью, и решил отвести им все двадцать. На это время «Транквилити» переставал быть мотелем и — пока не закончится война с неизвестным врагом — превращался в казармы, где размещались войска.

Когда окна кафе забили фанерой, они сели в служебный фургон «додж», и Фей повезла их по федеральной трассе на восток. Проехав четверть мили, она остановила машину на обочине, близ того места, которое имело особую притягательность для Эрни и Сэнди. Все пятеро стояли у дорожного ограждения и смотрели на юг, пытаясь войти в общение с местностью, которая помогла бы прояснить прошлое. Со дня зимнего солнцестояния прошло всего три недели, и солнце оставалось почти таким же жестким и холодным, как свет неоновой лампы. В середине января долины, покрытые кустарником и травой, неровные холмы, овраги и корявые скалы были окрашены большей частью в три цвета — коричневый, серый и темно-красный, с редкими вкраплениями белого песка, снега и борных руд. Небо все больше затягивалось серыми тучами, пейзаж казался голым и безотрадным, но при этом, несомненно, выглядел строгим и величавым.

Фей очень хотелось почувствовать что-нибудь особенное в этом месте — иначе получалось, что люди, промывшие ей мозги, полностью контролировали ее, совершили над ней тотальное насилие. Она была гордой, способной на многое женщиной. Но не ощущала ничего, кроме зимнего ветра.

Нед и Доминик, казалось, чувствовали нечто большее, а Эрни и Сэнди, как она видела, получали от этой местности некое загадочное послание. Сэнди блаженно улыбалась. А на лице Эрни появилось то выражение, которое возникало с приближением тьмы: он побледнел, взгляд его стал затравленным, лицо осунулось.

— Подойдем поближе, — сказала Сэнди. — Давайте прямо туда.

Все пятеро перебрались через ограждение, спустились по крутому склону дороги и двинулись по равнине — пятьдесят, сто ярдов, — осторожно обходя колючие кактусы, которые в изобилии росли вдоль дороги, но вскоре уступили место полыни и злаковым; те, в свою очередь, сменились другой травой, тоже коричневой, но более густой и шелковистой. Равнина напоминала лоскутное одеяло: камни, песок и бесполезные колючие кусты в одних местах, небольшие сочные луга — в других; полупустыни юга переходили здесь в богатые горные пастбища севера. Отойдя от федеральной дороги больше чем на двести ярдов, они остановились на участке земли, с виду ничем не отличавшемся от всего остального.

— Здесь, — с дрожью в голосе пробормотал Эрни, засунув руки в карманы и втянув голову в плечи, чтобы шею прикрывал отложной воротник овчинной куртки.

— Да, здесь, — с улыбкой сказала Сэнди.

Они разделились и принялись бродить по окрестностям. Там и сям в тенистых уголках лежали жалкие снежные заплатки, спрятавшиеся от сухих ветров и холодного зимнего солнца. Следы зимы плюс отсутствие зеленой травы и разбросанные повсюду поздние дикие цветы — вот отличия от того, что было здесь позапрошлым летом. Минуту или две спустя Нед объявил, что он и в самом деле чувствует необъяснимую связь с этим местом, хотя оно не несет ему умиротворения, как его жене. Его вдруг обуял страх, настолько сильный, что он извинился, развернулся, удивленный и смущенный, и пошел прочь. Сэнди поспешила вслед за Недом, а Доминик Корвейсис признал, что и на него это место оказывает странное воздействие. Однако до испуга Неда этому чувству было далеко; к тревоге Доминика, как и к тревоге Эрни, примешивались необъяснимый восторг и ощущение надвигающегося прозрения. Только на Фей это место никак не подействовало.

Стоя посреди странного участка, Доминик медленно развернулся:

— Что это было? Что, черт возьми, тут произошло?

Небо обрело цвет серого сланца.

Ветер стал пронзительным, и Фей пробрала дрожь.

Она по-прежнему не чувствовала того же, что Эрни и другие, и это усиливало ощущение свершившегося над ней надругательства. Она надеялась, что однажды встретит тех, кто манипулировал ее сознанием. Хотелось заглянуть им в глаза и спросить, как можно настолько пренебрегать личным достоинством других людей. Теперь, зная, что ею манипулировали, она никогда не будет чувствовать себя в безопасности.

Сухая полынь скрежетала и шуршала под напором ветра. Покрытые сосульками ветки позвякивали, ударяясь друг о друга, и этот звук отчего-то порождал у Фей мысли о бегущих скелетиках небольших животных, давно умерших, но оживших.

Вернувшись в мотель, Эрни, Сэнди и Нед сели за кухонный стол. Фей принялась готовить кофе и горячий шоколад.

Доминик уселся на табуретку у настенного телефона. На столике перед ним лежал регистрационный журнал мотеля за позапрошлое лето. Он открыл его на пятнице, 6 июля, и начал звонить тем, кто мог разделять с ними забытые, но важные воспоминания полуторагодичной давности.

Кроме него и Джинджер Вайс, в списке было еще восемь человек. Некий Джеральд Салко из Монтерея, Калифорния, снял два номера — один для себя с женой, другой для двух дочерей. Он оставил свой адрес, но без номера телефона. Когда Доминик попытался узнать в справочной номер с кодом города 408, ему ответили, что номер не внесен в телефонную книгу.

Разочарованный, он перешел к Кэлу Шарклу, дальнобойщику, не раз останавливавшемуся у Фей и Эрни. Шаркл жил в Эванстоне, штат Иллинойс, пригороде Чикаго, и оставил в журнале номер своего телефона. Доминик набрал его, но обнаружил, что телефон отключен, а другого на это имя не зарегистрировано.

— Проверим его последние заезды, — сказал Эрни. — Может, он переехал в другой город. Может, у нас где-то есть его новый адрес.

Фей поставила чашку кофе на кухонную стойку, чтобы Доминик мог до нее дотянуться, потом села за обеденный стол вместе с остальными.

С третьей попытки Доминику повезло больше. Он набрал номер Алана Райкоффа в Лас-Вегасе, услышал женский голос и спросил:

— Миссис Райкофф?

После некоторой заминки голос ответил:

— Раньше была. Сейчас, после развода, моя фамилия — Монателла.

— Да, понимаю. Меня зовут Доминик Корвейсис. Я звоню из мотеля «Транквилити» в округе Элко. Вы, ваш бывший муж и дочь останавливались здесь на несколько дней позапрошлым летом, в июле?

— Мм… Да, останавливались.

— Миссис Монателла, кто-либо из вас — вы, ваша дочь или бывший муж… испытываете ли вы… трудности или необычные проблемы?

На этот раз пауза была наполнена смыслом.

— Это неудачная шутка? Вы явно знаете, что случилось с Аланом.

— Пожалуйста, миссис Монателла, поверьте мне: я не знаю, что случилось с вашим бывшим мужем. Но насколько я знаю, велика вероятность того, что вы, он или ваша дочь страдает от необъяснимых психологических проблем, вас преследуют жуткие повторяющиеся кошмары, содержания которых вы не помните, и некоторые из них связаны с луной.

Пока Доминик говорил, женщина два раза удивленно охнула, а когда попыталась ответить, обнаружила, что язык почти не слушается ее.

Поняв, что она готова расплакаться, Доминик продолжил:

— Миссис Монателла, я не знаю, что происходит с вами и вашей семьей, но худшее позади. Худшее позади. Как бы дальше ни развивались события… по крайней мере, вы теперь не одна.

В двух тысячах четырехстах милях от округа Элко, на Манхэттене, Джек Твист проводил воскресенье, раздавая деньги.

Вернувшись накануне после ограбления «гардмастера» в Коннектикуте, он проехал по городу в поисках тех, кто нуждался в деньгах и заслуживал подарка, и расстался со всеми купюрами только к пяти часам утра. Находясь на грани физического и эмоционального срыва, он вернулся в свою квартиру на Пятой авеню, тут же лег в постель и мгновенно уснул.

Ему опять снились шоссе в пустыне, бескрайний ландшафт, залитый лунным светом, и преследующий его незнакомец в шлеме с темным щитком. Лунный свет внезапно приобрел кровавый оттенок, и он проснулся в панике — было воскресенье, час дня, — молотя кулаками по подушке. Кроваво-красная луна? Он не знал, что это значит и значит ли что-нибудь.

Он принял душ, побрился, оделся, на скорую руку позавтракал апельсиновым соком и зачерствевшим круассаном.

В гардеробной, примыкавшей к спальне, он удалил искусно замаскированную фальшивую панель и проверил содержимое секретного хранилища глубиной в три фута. Драгоценности, доставшиеся после октябрьского ограбления ювелирного магазина, были наконец успешно проданы скупщику, а бо́льшую часть денег мафии, взятых на складе в декабре, он перевел на свои счета в трех швейцарских банках с помощью нескольких дюжин чеков. Осталось всего сто двадцать пять тысяч, чрезвычайный фонд на всякий пожарный случай.

Он переложил бо́льшую часть этих денег в портфель: девять перевязанных пачек стодолларовых купюр, по сто штук в каждой, и пять пачек двадцатидолларовых купюр, тоже по сто штук в каждой. В тайнике осталось еще двадцать пять тысяч — казалось, более чем достаточно теперь, когда он расстался с преступным прошлым и не собирался попадать в ситуации, которые могли бы потребовать быстрого выезда из штата или страны.

Хотя Джек и собирался избавиться от значительной части нажитого неправедным путем богатства, в его планы определенно не входило раздать все и остаться без штанов. Может, это пошло бы на пользу его душе, но никак не его будущему, и к тому же было бы явно глупым поступком. У него имелись запасы в одиннадцати банковских ячейках одиннадцати городских банков — дополнительная подушка безопасности на тот случай, если деньги за фальшивой перегородкой вдруг станут недоступными, в общей сложности четверть миллиона. На швейцарских счетах лежало четыре с лишним миллиона, гораздо больше, чем ему требовалось. Ему очень хотелось раздать половину своего богатства за две-три недели, после чего взять паузу и решить, что он сделает со своим будущим. Может быть, он раздаст даже больше половины.

В воскресенье, в половине четвертого, он отправился в город с портфелем, набитым деньгами. Все лица незнакомцев, которые в течение восьми лет казались свирепо-враждебными, теперь представлялись ему живыми символами надежды и ослепительных возможностей. Все до единого.

На кухне Блоков стоял запах кофе и горячего шоколада. Потом к нему добавился запах корицы и теста для выпечки — это Фей достала из морозилки упаковку булочек для завтрака и сунула их в духовку.

Пока остальные сидели за столом, Доминик продолжал обзванивать людей, которые зарегистрировались в мотеле в ту особенную пятницу.

Он дозвонился до Джима Джестрона: им оказался фотограф из Лос-Анджелеса, который тем летом объездил весь запад, снимая для «Сансет» и других журналов. Его тон, поначалу дружелюбный, сделался заметно суше, когда Доминик поведал ему свою историю. Если специалисты по манипуляциям промыли Джестрону мозги, то они добились такого же успеха, как с Фей Блок. Фотографа не мучили сны, не донимали проблемы. Рассказ Доминика о промывке мозгов, сомнамбулизме, никтофобии, одержимости луной, самоубийствах, паранормальных ощущениях Джестрон счел болтовней человека с сильно расстроенной психикой, прямо сказал об этом и повесил трубку.

Затем Доминик позвонил Гарриет Беллот из Сакраменто, у которой проблем было не больше, чем у Джестрона. Она рассказала о себе: пятьдесят лет, не замужем, преподает в школе, интерес к старине Запада появился у нее в молодости, когда она работала в Аризоне. Каждое лето она отправлялась в путешествие по старым обозным тропам, посещая старые форты и древние индейские поселения. Ночевала обычно в своем маленьком кемпере, но иногда позволяла себе снять номер в мотеле. Беллот говорила как одна из тех приятных, преданных профессии, но строгих учительниц, которые не терпят никаких глупостей от своих учеников; не стала она терпеть их и сейчас. Когда Доминик заговорил о фантастических вещах, вроде полтергейста, она бросила трубку, как до нее Джестрон.

— Фей, ты не чувствуешь себя лучше от этого? — спросил Эрни. — Ты не единственная, чьи воспоминания так тщательно вычистили.

— Нет, ни капельки, — сказала Фей. — Лучше уж иметь проблемы, как ты или Доминик, чем не чувствовать ничего. Ощущение такое, будто от меня отрезали кусок и выбросили.

Наверное, она права, подумал Доминик. Наверное, кошмары, фобии, страхи все же лучше мешка с пустотой, холодного и темного, внутри тебя. Все равно как если бы Фей до конца жизни носила в себе частицу смерти.

Когда Доминик Корвейсис, разыскивавший Брендана Кронина, позвонил в воскресенье днем — в 4:26 — в дом настоятеля церкви святой Бернадетты, отец Вайкезик разговаривал в своем кабинете с представителями «Рыцарей Колумба». Завершалась первая из многих встреч, посвященных весеннему карнавалу в честь святой Бернадетты.

В половине пятого отец Майкл Джеррано прервал его, сообщив, что звонок, который он только что получил по кухонному телефону, был от «двоюродного брата» отца Вайкезика из Элко, штат Невада. Всего несколько часов назад, на один день раньше, чем планировал, Брендан Кронин сел на рейс «Юнайтед» в Рино благодаря отмене рейсов, которые освободили несколько мест, и намеревался воспользоваться небольшой пригородной авиакомпанией из Рино в Элко в понедельник. В данный момент Брендан все еще находился в воздухе на «Юнайтед», еще не добравшись до Рино и не имея возможности кому-либо звонить, поэтому сообщение Майкла заинтриговало отца Вайкезика и мгновенно оторвало его от совещания по планированию.

Не предупредив посетителей о том, что в жизни их приходского духовенства происходит что-то экстраординарное, он оставил молодого патера обсуждать с рыцарями будущий карнавал, а сам поспешил к кухонному телефону, чтобы ответить на звонок, адресованный Брендану. Доминик Корвейсис, писатель, увлеченный всем фантастическим, и Стефан, священник, увлеченный всем таинственным и мистическим, беседуя друг с другом, все больше волновались и наперебой сыпали словами. Стефан рассказал, что ему было известно о проблемах Брендана и его злоключениях — утрате веры, чудесных исцелениях, странных снах, — а в ответ услышал истории Корвейсиса о полтергейсте, сомнамбулизме, никтофобии, одержимости луной и самоубийствах. Наконец Стефан не выдержал и задал вопрос:

— Мистер Корвейсис, по вашему мнению, у такого старого нераскаявшегося верующего, как я, есть основания питать надежду, что происходящее с Бренданом может иметь божественную природу?

— Откровенно говоря, отец, несмотря на чудесные исцеления полицейского и маленькой девочки, о которых вы говорили, я не вижу здесь руки Господней. Слишком многое указывает на участие в этих делах человека, чтобы я мог поддержать вашу версию.

Стефан вздохнул:

— Наверное, так оно и есть. И все же, как я надеюсь, в Неваде Брендан призван стать свидетелем того, что вернет его в лоно церкви. Я не хочу исключать такой вероятности.

Писатель тихонько рассмеялся:

— Отец, судя по тому, что я узнал о вас за время нашего разговора, подозреваю, что вы никогда не исключаете вероятности искупления любой души, в любом месте, в любое время. Я полагаю, вы спасаете души не так, как другие священники, — ухищрениями, мягкими и обходительными увещеваниями. Мне кажется, вы скорее… действуете как кузнец душ, выковываете спасение других, трудясь в поте лица, изо всех сил работая мускулами. Поймите меня правильно: я хотел сказать вам что-нибудь приятное.

Стефан тоже рассмеялся:

— А как еще я могу отнестись к вашим словам? Я твердо верю, что ничто легкодостижимое не стоит труда. Кузнец, склоненный над раскаленным горном? Да, мне нравится такой образ.

— Жду прибытия отца Кронина. Если он хоть немного похож на вас, отец, мы будем рады принять его в наши ряды.

— Я тоже в ваших рядах, — сказал отец Вайкезик, — и если я могу чем-то помочь, пожалуйста, звоните. Если есть малейший шанс на то, что эти странные события связаны с Господом, я не собираюсь оставаться в стороне и пропускать происходящее.

Следующими в списке стояли Брюс и Джанет Кейбл из Филадельфии. Ни у кого из них не возникало проблем, подобных тем, что преследовали Доминика, Эрни и других. Они проявили больше готовности выслушать Доминика, чем Джим Джестрон и Гарриет Беллот, но в конечном счете его рассказ не изменил их позиции.

Последним в списке стоял Торнтон Уэйнрайт, оставивший свой нью-йоркский адрес и телефон. Когда Доминик набрал номер, ему ответила миссис Нейл Карполи, которая сказала, что это ее номер уже больше четырнадцати лет и она никогда не слышала ни о каком Уэйнрайте. Когда Доминик прочел ей из журнала адрес на Лексингтон-авеню и спросил, здесь ли живет миссис Карполи, та попросила его повторить, затем рассмеялась:

— Нет, сэр, я живу не там. И вашему мистеру Уэйнрайту не стоит доверять, если он сказал вам, что это мой адрес. Там никто не живет, хотя тысячи людей с радостью бы пожили. Я знаю, что мне нравилось там работать. Это адрес фирмы «Блумингдейлс».

Сэнди была поражена, когда Доминик сообщил эту новость.

— Липовые адрес и имя? Что это значит? Может, он вообще не останавливался здесь той ночью? Или кто-то другой вписал это имя в журнал, чтобы сбить нас с толку? Или… что еще?

У Джека Твиста была куча безупречных поддельных документов — водительские права, свидетельства о рождении, карты социального обеспечения, кредитки, паспорта, даже библиотечные карточки — на восемь разных имен, включая Торнтона Бейнса Уэйнрайта. Планируя или осуществляя ограбление, он всегда использовал псевдоним. Но в тот воскресный день он действовал анонимно — распределял еще сто тысяч долларов на Манхэттене, всучивая деньги ошарашенным получателям. Самый крупный дар — пятнадцать тысяч — достался молодому моряку и его невесте, чей потрепанный старый «плимут» сломался на авеню Сентрал-Парк-Саут, близ памятника Симону Боливару.

— Купите новую машину, — сказал Джек и вручил им деньги, в шутку засунув одну пачку под шапку моряка. — А если у вас есть голова на плечах, вы никому не расскажете об этом, в особенности газетчикам. Потому что тогда к вам нагрянут налоговики. Нет, мое имя вам ни к чему, и благодарить меня тоже не обязательно. Просто будьте добры друг с другом, ладно? Всегда будьте добры, ведь мы никогда не знаем, сколько времени нам отведено в этом мире.

Не прошло и часа, как Джек раздал сотню тысяч долларов, взятых из секретного хранилища в стене гардеробной при спальне. Времени у него было хоть отбавляй, а потому он купил букет кораллово-красных роз и отправился в округ Уэстчестер, в часе езды от Нью-Йорка, на кладбище, где две недели назад похоронили Дженни.

Джек не хотел хоронить ее на одном из переполненных и мрачных городских кладбищ. Он понимал, что становится сентиментальным, но чувствовал: единственное достойное место погребения для его Дженни — это открытая сельская местность с просторными зелеными склонами, тенистыми деревьями летом и мирным снежным пейзажем зимой.

Он приехал на кладбище перед наступлением сумерек. Хотя однообразные надгробия были установлены вровень с землей, без каких-либо признаков, чтобы отличить одно от другого, и большинство из них укрыл снег, Джек направился прямо к могиле Дженни, местоположение которой впечаталось в его сердце.

Безотрадный день перешел в еще более безотрадные сумерки в бесцветном мире, где единственным ярким предметом был букет роз. Джек сел в снег, не замечая ни влаги, ни холода, и заговорил с Дженни, как говорил много лет, пока она пребывала в коме. Он рассказал о вчерашнем ограблении, о том, как раздавал деньги. Когда занавес сумерек стал еще темнее, по дорожкам кладбища медленно двинулись машины охраны, оповещая припозднившихся посетителей о том, что ворота вскоре закроются. Наконец Джек встал, в последний раз посмотрел на имя Дженни, отлитое бронзовыми буквами на доске надгробия, освещенного синеватыми лучами одного из фонарей, что выстроились вдоль главного кладбищенского проезда.

— Я меняюсь, Дженни, и пока не знаю почему. Да, мне это нравится… но еще это странновато. — Следующие его слова удивили его самого. — Грядет что-то важное, Дженни. Не знаю что — но со мной случится что-то важное.

Он вдруг ощутил, что его новообретенное чувство вины и заключенный после этого мир с обществом — только первые шаги на большом пути, ведущем в места, о которых он пока даже не догадывается.

— Грядет что-то серьезное, — повторил он, — и как бы мне хотелось, чтобы ты была со мной, Дженни.

С того самого момента, когда Эрни, Нед и Доминик начали забивать фанерой разбитые окна кафе, голубое небо Невады стало затягиваться броней темных грозовых туч. Несколько часов спустя, когда Доминик приехал на взятой напрокат машине в аэропорт Элко, чтобы забрать Джинджер Вайс, мир в сумеречном свете словно закутался в серо-стальную пелену. Он слишком волновался, чтобы ждать в терминале, и, завернувшись поплотнее в свою тяжелую зимнюю куртку, вышел на обдуваемое всеми ветрами поле, а потому услышал шум десятиместного двухмоторного самолета даже раньше, чем тот прорвался сквозь низко висящие тучи. Рев двигателей усиливал предчувствие надвигающихся военных действий, и Доминик с тревогой понял, что в некотором смысле они собирают свою армию; война с неизвестным врагом приближалась с каждым днем.

Самолет подрулил к терминалу, остановившись в восьмидесяти футах от него. Четвертым пассажиром, сошедшим по трапу, была доктор Вайс. Даже в объемной, совершенно непривлекательной куртке она казалась миниатюрной и прекрасной. Ветер превратил ее светло-серебристые волосы в трепещущее знамя.

Доминик поспешил ей навстречу, она остановилась и поставила на землю свои сумки. Они стояли, молча глядя друг на друга со странной смесью чувств: удивления, возбуждения, удовольствия и предчувствия. А потом, с порывом, который удивил в равной мере его и ее, бросились друг к другу и обнялись, как хорошие старые друзья, надолго разделенные обстоятельствами. Доминик прижимал Джинджер к себе, та крепко обнимала его, и он чувствовал биение ее сердца так же, как своего.

«Что тут происходит, черт побери?» — недоумевал он.

Но его чувства настолько смешались, что он не мог анализировать происходящее. Несколько секунд он мог только ощущать, но не думать.

Ни один не хотел отпускать другого, а когда они наконец перестали обниматься, то не могли говорить. Джинджер попыталась сказать что-то, но ее голос перехватило от эмоций, а Доминик произнес что-то несвязное. И тогда каждый взял по сумке, и они пошли на парковку.

В машине, когда Доминик включил двигатель и вентилятор погнал теплый воздух, Джинджер спросила:

— И что это было?

Все еще потрясенный, но — удивительно — ничуть не смущенный столь смелым приветствием, Доминик откашлялся.

— По правде говоря, не знаю. Но я думаю, что мы вместе, вы и я, пережили нечто немыслимое, этот опыт создал связь между нами, очень крепкую связь, которую мы толком не осознавали, пока не увидели друг друга.

— Когда я впервые увидела вашу фотографию на суперобложке, я испытала странное чувство, но оно даже отдаленно не напоминало то, что я ощущаю сейчас. Вышла из самолета, увидела вас здесь… мы словно знали друг друга всю жизнь. Нет, не совсем так. Точнее сказать… мы словно знали друг друга гораздо лучше, полнее, чем знали кого-либо другого, разделяли громадную тайну, которую хочет знать весь мир, но которой владеем только мы. Безумные мысли, правда?

Он отрицательно покачал головой:

— Нет. Вовсе нет. Вы облекли в слова то, что чувствовал я… настолько точно, насколько точными могут быть слова.

— Вы уже встречались с другими, — сказала Джинджер. — Вы испытали то же самое, когда знакомились с ними?

— Нет. Ко мне мгновенно приходили… какая-то теплота, сильное чувство общности, но они и рядом не стояли с тем, что я испытал, когда с самолета сошли вы. Мы все прошли через нечто необычное, связавшее наши жизни, наше будущее, но мы с вами определенно пережили что-то еще более странное и сильное. Черт! Много слоев, как у луковицы: одна странность поверх другой.

Так они проговорили с полчаса, сидя в салоне машины на парковке аэропорта. Снаружи подъезжали и уезжали машины, январский ветер колотил по «шевроле», стонал, налегая на окна, но они, занятые друг другом, редко обращали внимание на что-нибудь еще.

Джинджер рассказала о своих фугах, о сеансах гипнотической регрессии с Пабло Джексоном, о методах контроля мозга, известных как блок Азраила. Рассказала об убийстве Пабло, о том, как она сама едва спаслась от смерти.

Джинджер явно не искала ни сочувствия к своим страданиям, ни похвалы за то, как она вела себя в чрезвычайных обстоятельствах, но Доминик с каждой минутой все больше уважал ее и восхищался ею. Ростом всего пять футов и два дюйма, весом в сто фунтов, она казалась не менее представительной, чем вдвое более крупные мужчины.

Доминик рассказал о событиях последних суток, а когда Джинджер выслушала рассказ о его последнем сне и всплывших в нем воспоминаниях, то испытала огромное облегчение. Сновидение Доминика подтверждало теорию Пабло Джексона: ее фуги вызывались не умственным расстройством, а тем, что ассоциировалось с ее заточением в мотеле позапрошлым летом. Черные перчатки, шлем с темным щитком приводили ее в ужас потому, что были напрямую связаны с подавленными воспоминаниями о людях в защитных костюмах — тех, что присматривали за ней, пока ей делали промывку мозгов. Сливное отверстие в больничной раковине вызвало панику, потому что Джинджер, вероятно, была одной из «задержанных», отравленных полковником Фалкерком (кем бы он, черт подери, ни был), а потом у нее вызывали рвоту, чтобы она, как и Доминик, избавилась от яда в желудке. Будучи привязана к кровати в мотеле, она, вероятно, прошла не одно офтальмологическое обследование для определения глубины медикаментозного транса: вот почему офтальмоскоп, увиденный тем вечером в кабинете Джорджа Ханнаби, погрузил ее в такой беспросветный ужас. Доминик наблюдал за тем, как напряжение отпускает Джинджер перед лицом неопровержимого свидетельства: ее отключки — не следствие безумия, а отчаянные, но совершенно рациональные попытки избежать встречи с подавленными воспоминаниями, обращаться к которым ей запретили специалисты по промывке мозгов.

— Но что означают медные пуговицы на пальто человека, который убил Пабло? И на форме полицейского? Почему они привели меня в ужас и вызвали фугу?

— Мы знаем, что военные участвуют в сокрытии случившегося, — сказал Доминик, крутя ручку обогревателя, чтобы повысить температуру: обдуваемые ветром окна излучали холод, — а на их формах есть медные пуговицы, правда не со львами. Скорее всего, там тисненые орлы. Пуговицы на пальто убийцы и на форменной куртке полицейского, вероятно, напоминали пуговицы на мундирах тех, кто держал нас в заточении в этом мотеле.

— Да, но вы сказали, что на них были защитные костюмы, а не мундиры.

— Может быть, они не все время носили защитные костюмы. В какой-то момент они решили, что опасность миновала и костюмы можно снять.

Она кивнула:

— Я уверена, так оно и есть. И тогда остается только одно. Эти каретные фонари за домом на Ньюбери-стрит в день убийства Пабло. Я вам рассказывала о них: кованое железо с зернистыми стеклами янтарного цвета. Лампы мигают, как пламя газовой горелки. Совершенно обычные лампы. Но при виде их я отключилась.

— Основания ламп в номерах «Транквилити» имеют форму фонарей типа «летучая мышь» с маленькими янтарными окошками.

— Черт побери! Значит, причиной каждой моей отключки был предмет, напоминавший о тех днях, когда мне промывали мозги!

Доминик помедлил, потом залез под свитер, вытащил поляроидную фотографию из кармана рубашки, протянул ей.

Джинджер побледнела и задрожала, увидев себя, свои пустые глаза, уставившиеся в камеру.

— Гевалт! — воскликнула она и отвернулась от фотографии.

Доминик дал ей время, чтобы прийти в себя.

Снаружи, в гаснущем грязно-сером свете дня, в молчаливом ожидании застыло около десяти машин, похожих на темных, немых, задумчивых животных. Ветер носил по щебенчатому покрытию мусор, мертвые листья, всевозможную труху.

— Это мешугге, безумие какое-то, — сказала Джинджер, снова переводя встревоженный взгляд на фотографию. — Что могло случиться с нами, что оправдывало бы этот продуманный, опасный заговор? Что такого важного мы могли увидеть, черт побери?

— Мы узнаем, — пообещал Доминик.

— Узнаем ли? Позволят ли они нам? Они убили Пабло. Разве они не пойдут на что угодно, чтобы не дать нам раскрыть правду?

Еще раз отрегулировав обогреватель, Доминик сказал:

— Насколько я понимаю, заговорщики делятся на две фракции. Есть твердолобые, как полковник Фалкерк и его подчиненные, а есть ребята получше — не могу назвать их «хорошими ребятами»: например, тот парень, который прислал нам эти фотографии, и те двое в защитных костюмах из моего сна. Твердолобые хотели прикончить всех нас с самого начала, чтобы их тайне с гарантией ничто не угрожало. Но ребята получше решили прочистить нам мозги, использовать вместо насилия методы контроля памяти, чтобы мы могли жить и дальше. Видимо, у них больше влияния, раз они смогли продавить свой план.

— Убийца Пабло, вероятно, принадлежит к твердолобым.

— Да. Работает на Фалкерка. Полковник наверняка готов убивать всех, кто может разоблачить его операцию прикрытия. Но есть другая группа, которая не верит в «окончательное решение» Фалкерка, и я думаю, что они все еще пытаются нас защитить. Значит, шанс есть. Но мы не можем взять и уйти. Не можем вернуться домой и попытаться вести прежнюю жизнь только потому, что враг кажется таким сильным.

— Да, — согласилась Джинджер, — не можем. Ведь пока мы не узнаем, что случилось, у нас не будет никакой жизни.

Ветер нанес пожухлые листья на лобовое стекло, на крышу. Джинджер обвела взглядом парковку:

— Они, вероятно, знают, что мы собираемся в мотеле, что их планы рушатся. Как думаете, они наблюдают за нами?

— Весьма вероятно, что они взяли мотель под наблюдение, — сказал Доминик. — Но по дороге в аэропорт за мной никто не увязался. Я проследил, нет ли хвоста.

— Им не нужно было садиться вам на хвост, — мрачно произнесла она. — Они знали, куда вы направляетесь. Знали, кого встречаете.

— Не заблуждаемся ли мы, когда думаем, что действуем по собственной воле? Может быть, мы только жуки на ладони гиганта, способного раздавить нас, когда он захочет?

— Может быть, — согласилась Джинджер Вайс. — Но ей-богу, мы хотя бы можем больно укусить его несколько раз, прежде чем он нас прикончит.

Она говорила с истовой решимостью, убедительной, но одновременно забавной в такой комичной ситуации — противостояние гиганта и десятка жуков. Доминика порадовала ее непоколебимая решимость при ничтожных шансах на победу, но он не смог сдержать смеха.

Удивленно моргая, Джинджер посмотрела на него и тоже рассмеялась.

— Эй, я что, чересчур расхрабрилась? Меня может прихлопнуть гигант, а я торжествую, потому что успею его укусить, прежде чем он оставит от меня мокрое место?

— Вам надо дать второе имя — Забияка: Джинджер Забияка Вайс.

Глядя на Джинджер, смеющуюся над собой, Доминик еще раз поразился ее красоте. Его реакция на нее, когда он увидел ее на трапе, была мгновенной и сильной благодаря общим воспоминаниям, вычищенным из их памяти. Но даже будь они незнакомцами, которые никогда в жизни не пересекались, при взгляде на нее он почувствовал бы нечто большее, чем при виде других красивых женщин. При любых обстоятельствах ее лицо вскружило бы ему голову. Джинджер была особенной.

Он сделал глубокий вдох:

— Ну что, поедем? Я познакомлю вас с остальными.

— О да, — сказала она, вытирая тонкими пальцами слезы, которые появились в уголках ее глаз после приступа невеселого смеха. — Да, я очень хочу познакомиться с ними. С другими жуками на гигантской ладони.

Оставалось меньше получаса до захода солнца. В высоких долинах лежали длинные тени, грязно-серый свет, лившийся с затянутого тучами неба, придавал таинственный вид даже таким обыкновенным предметам, как скальные породы, клубки полыни и пожухлых злаков.

Прежде чем ехать в мотель, Доминик Корвейсис остановился с Джинджер у «особого места», как он его назвал, — участка земли в двухстах с лишним ярдах к югу от восьмидесятой федеральной. Ветер шелестел в почти невидимых зарослях. Лед на траве и полыни, когда он был заметен, казался черным, глянцево-черным.

Писатель молча встал поодаль от Джинджер и засунул руки в карманы куртки. Он предупредил свою спутницу, что никак не хочет влиять на ее реакцию, когда она окажется в этом месте, и предвосхищать ее первые ощущения.

Джинджер медленно прошлась туда-сюда, чувствуя себя глуповато, словно участвовала в наспех организованном эксперименте по телепатическому восприятию, настраивалась на вибрации ясновидца. Но это чувство быстро прошло, когда вибрации и вправду стали сотрясать ее. Возникло какое-то загадочное беспокойство, она поймала себя на том, что держится подальше от густых теней, словно там прячется что-то враждебное. Сердце ее забилось чаще. Беспокойство перешло в страх, она почувствовала, как изменилось ее дыхание.

«Оно внутри меня. Оно внутри меня».

Она повернулась на голос. Это был голос Доминика, который исходил не от него. Слова произносились за ее спиной. Но там никого не было — только сухая полынь и тонкий снежный лоскуток, белевший среди теней мягким светом.

— Что случилось? — спросил Доминик, направляясь к ней.

Она ошиблась. Другой голос Доминика, призрачно звучавший голос, не раздался за ее спиной, а возник внутри ее. Она снова услышала того, другого Доминика и теперь поняла, что это фрагмент воспоминания, эхо прошлого, слова, которые он сказал ей в пятницу, 6 июля, — вероятно, тогда, когда они стояли рядом, на этом самом месте. Эта крупица воспоминаний пришла без визуальной или обонятельной составляющей, потому что была частью событий, запертых блоком Азраила. До нее дошло только дважды повторенное: «Оно внутри меня. Оно внутри меня».

Внезапно ее мерцающий страх вспыхнул ярким светом. Ландшафт вокруг нее, казалось, таил не имевшую названия, но чудовищную угрозу. Она быстрым шагом двинулась назад к шоссе, и Доминик спросил, что случилось, но Джинджер только ускорила шаг, не в силах ответить, — страх забил ей горло и рот. Доминик окликнул ее, и она побежала. Все предметы, что она видела перед собой, казалось, имели раны в восточной части: в том направлении тянулись черные тени, похожие на лужи крови.

Джинджер обрела способность говорить, лишь когда они добрались до машины и закрыли дверцы, когда Доминик завел двигатель и теплая струя воздуха коснулась ее замерзшего лица. Дрожащим голосом она рассказала ему о не имеющей названия угрозе, которую почувствовала на этом ничем не примечательном клочке земли, о своем воспоминании: взволнованный голос и предложение из трех слов.

— Оно внутри меня, — задумчиво повторил он. — Вы уверены, что в тот вечер я вам сказал эти самые слова?

— Да.

Ее пробрала дрожь.

— Оно внутри меня. Что, черт возьми, я мог иметь в виду?

— Не знаю, — сказала Джинджер. — Но у меня от этого мурашки по коже.

Он помолчал секунду-другую, потом сказал:

— Да. И у меня тоже.

Тем вечером в мотеле Джинджер Вайс чувствовала себя почти так же, как в кругу родственников, собравшихся, скажем, на День благодарения. Несмотря на трудности, настроение у всех было приподнятым: как это бывает в настоящей семье, они черпали силы друг в друге. Все шестеро собрались на кухне и вместе приготовили обед. Выполняя обычные домашние обязанности, Джинджер лучше узнала других, почувствовала, как укрепляются связывающие их узы.

Нед Сарвер, будучи профессиональным поваром, приготовил главное блюдо — куриные грудки, запеченные в пряном соусе томатилло со сметаной. Сперва Джинджер ошибочно сочла Неда угрюмым и недружелюбным, но вскоре изменила свое мнение. Неразговорчивость может быть признаком здоровой самооценки, когда человеку не требуется постоянное одобрение — как, например, Неду. И потом, Джинджер не мог не нравиться мужчина, безгранично любящий жену, как Нед — свою Сэнди: любовь сквозила в каждом его слове, обращенном к ней, в каждом взгляде, брошенном на нее.

Сэнди, единственная из них, на кого пережитое повлияло лишь положительно, была так добродушна, так восхищена недавними переменами в себе, что общаться с ней было особенно приятно. Вместе с Джинджер они приготовили к обеду салат и овощи, и между ними возникла чуть ли не сестринская близость.

Фей Блок сделала десерт из пирога-заморозки с шоколадной корочкой и наполнителем из бананового крема. Джинджер прониклась симпатией к Фей, которая напоминала ей Риту Ханнаби. Высокообразованная, светская Рита сильно отличалась от Фей, но в главном они были похожи: энергичные, ответственные, умные, внимательные, нежные.

Эрни Блок и Доминик Корвейсис вставили в стол дополнительную доску и положили приборы для шести персон. Эрни поначалу казался неприветливым и грубым, но теперь Джинджер видела, какой он душка. Вызывал сочувствие его страх перед темнотой, делавший Эрни, несмотря на его габариты и возраст, похожим на мальчишку.

Из этих пяти человек только Доминик Корвейсис вызывал у Джинджер эмоции, которых она не понимала. Она испытывала к нему такие же дружеские чувства, как и ко всем остальным, но осознавала особую связь между ними, возникшую благодаря совместно пережитому событию, которое не сохранилось в их памяти. Но, кроме того, она испытывала к нему сексуальное влечение и удивлялась этому: раньше ее никогда не тянуло к мужчине, с которым она не была знакома хотя бы несколько недель. Опасаясь своих романтических желаний, Джинджер держала свои эмоции под контролем и изо всех сил пыталась убедить себя, что Доминик не испытывает к ней такого же влечения, которое он так явно испытывал.

За обедом они продолжили обсуждать свою сложную ситуацию в поисках какой-нибудь подсказки — возможно, пропущенной ими.

Джинджер, как и Доминик, не помнила ни о каком разливе токсичных материалов позапрошлым летом, хотя в памяти Блоков и Сарверов это событие сохранилось вполне отчетливо. Федеральную трассу действительно перекрывали, в этом они не сомневались. Но прошлой ночью Доминик убедил Блоков, что их воспоминания об эвакуации на ранчо Элроя и Нэнси Джеймисон в горах навязаны им, тогда как на самом деле Блоки и Джеймисоны, скорее всего, были задержаны в мотеле. Джеймисоны, по словам Фей и Эрни, не рассказывали им ни о каких кошмарах или других возникших в последнее время необычных проблемах, а значит, сделанная им промывка мозгов была эффективной — но это следовало проверить в ближайшее время. Точно так же Нед и Сэнди пришли, хоть и неохотно, к выводу, что их собственные воспоминания о пережидании кризиса в трейлере выглядят довольно поверхностными и не могут быть настоящими: на самом деле их привязали к кроватям, накачали наркотиками и промыли мозги, как и всем другим, кто был на поляроидных снимках.

— Но почему, — недоумевала Фей, — они не навязали всем одинаковые фальшивые воспоминания?

— Может быть, — сказала Джинджер, — вы, местные, получили воспоминания о разливе токсичных материалов и закрытии шоссе. У вас стали бы спрашивать, где вы находились во время чрезвычайного положения, и вам нужно было быть в курсе, о чем идет речь. А мы с Домиником живем далеко отсюда, вряд ли когда-либо вернемся, вряд ли встретим того, кто знает, что мы были в зоне карантина. И они не дали себе труда включить эту крупицу реальности в те ложные воспоминания, которые внедрили в нас.

Сэнди замерла с кусочком курицы на вилке:

— Но разве не безопаснее, разве не проще внедрить и в ваш мозг воспоминания о разливе токсичных материалов?

— После того как Пабло Джексон помог мне понять, что с моим мозгом проводились манипуляции, — сказала Джинджер, — я много читаю о промывке мозгов. Думаю, гораздо легче внедрить в мозг абсолютно ложные воспоминания, чем вплетать в ложные воспоминания нити реальности, такие как чрезвычайное происшествие с разливом токсичного материала и перекрытие дороги. Вероятно, чтобы сконструировать ложные воспоминания, содержащие некоторую долю реальных, требуется гораздо больше времени. Видимо, его просто не хватило, и они не успели проделать это со всеми нами. Поэтому суперэффективное промывание мозгов досталось только вам, местным.

— Похоже на правду, — сказал Эрни, и все согласились.

— Но случился ли разлив на самом деле? — возразила Фей. — Или эту историю придумали с целью перекрыть федеральную трассу, запереть нас здесь и не дать никому рассказать о том, что мы видели вечером в пятницу?

— Я подозреваю, что какого-то рода загрязнение все же было, — сказала Джинджер. — В кошмаре Доминика, а это, как мы знаем, больше воспоминание, чем сон, те люди были одеты в защитные костюмы. Так вот, может быть, перед входом в зараженную зону они надевали такую одежду на глазах у журналистов и других свидетелей. Но здесь, внутри зоны карантина, где видеть их могли только мы, они не стали бы надевать защитные костюмы без крайней необходимости.

Тревожно посмотрев на закрытые жалюзи — так, словно он увидел струйку ночной темноты, просачивающуюся в комнату через окно, — Эрни откашлялся и сказал:

— Да, мм… так что это, по-вашему, было? Вы доктор. На что это похоже — на биологическое или химическое загрязнение? Прессе сообщили, что происшествие связано с перевозом химических веществ в Шенкфилд, на испытательный полигон.

Джинджер уже некоторое время задавала себе этот же вопрос: химическое или биологическое? И пришла к выводу, который сильно обеспокоил ее:

— Обычные костюмы для защиты от химически опасных веществ не всегда бывают герметичными. Они должны укрывать человека с головы до пят, чтобы едкие и токсичные вещества не попадали на кожу. Еще нужен респиратор, скорее похожий на баллон и маску аквалангиста, чтобы не вдыхать смертельно опасные испарения. Одежда чаще всего делается из легких непористых материалов, а головной убор состоит из простого полотняного капюшона и пластмассового лицевого щитка. Но Доминик говорил о тяжелых костюмах с наружным слоем из плотного винила, о перчатках, выполненных как одно целое с рукавами, и о твердом шлеме с герметичным замком на воротнике. Это определенно костюм, призванный защитить от опасных биологических агентов, микробов.

Некоторое время все молчали, размышляя над этой тревожной новостью.

Потом Нед, подкрепившись большим глотком «Хайнекена», сказал:

— Значит, нас чем-то заразили.

— Вирусом, приготовленным для ведения биологической войны, — ответила Фей.

— Если машина с этим агентом направлялась в Шенкфилд, другого и быть не могло, — подтвердил Эрни. — Везла какую-нибудь гадость.

— Но мы живы, — заметила Сэнди.

— Потому что они сумели полностью изолировать нас и начали очистку, — сказала Джинджер. — Если бы у них не имелось эффективного противоядия, они наверняка не стали бы испытывать генетически измененный вирус — новый, смертельно опасный, который можно использовать как оружие. Значит, у них был запас эрготерапевтической сыворотки на основе нового антибиотика на всякий случай. Они заразили нас, и они же вылечили.

— Похоже на правду, верно? Кажется, кусочки собираются в одно целое.

Доминик возразил:

— И все же у нас нет понимания того, что случилось тем июльским вечером, что такого мы видели, хотя, с их точки зрения, не должны были видеть. Мы не знаем, из-за чего сотрясалось это треклятое кафе, почему вылетели стекла и в тот вечер, и вчера.

— У нас нет объяснения и для других странных вещей, — сказала Фей. — Для бумажных лун, крутившихся вокруг Доминика в доме Ломака. Для чудесных исцелений, совершенных, по словам отца Вайкезика, молодым священником.

Все переглянулись, молча ожидая, что кто-нибудь предложит объяснение, которое свяжет биологическое загрязнение с паранормальными явлениями. Но объяснения ни у кого не нашлось.

Меньше чем в трех сотнях миль от «Транквилити», в другом мотеле, в Рино, Брендан Кронин лег в постель и выключил свет. Было начало десятого, но он все еще жил по чикагскому времени, так что для него шел уже двенадцатый час.

Однако сон ускользал от него. Зарегистрировавшись в мотеле и поев в ближайшем ресторане «Бобз биг бой», он позвонил отцу Вайкезику, который сказал ему о звонке Доминика Корвейсиса. Известие взбудоражило Брендана, значит не он один увяз в этой тайне. Он подумал, не позвонить ли в «Транквилити», но там и без того знали, что он в пути, — а все, что они могли сказать по телефону, лучше было услышать завтра при личной встрече. Мысли о завтрашнем дне и предположения о том, что может случиться, не давали ему уснуть.

Он пролежал без сна почти час, а когда его мысли вернулись к жутковатому свечению, которое заполнило его спальню в доме священника две ночи назад, это явление появилось снова. На сей раз не было никакого видимого источника света, даже такого невероятного, как льдинка-луна на стекле, излучавшая нездешнее свечение в пятницу вечером. Теперь сияние возникло над ним, сразу везде, словно каждая молекула воздуха обрела способность создавать свет. Поначалу это было лунно-бледное млечное мерцание, которое с каждой секундой становилось все ярче, пока ему не стало казаться, что он лежит в чистом поле, под нависающим ликом полной луны. Оно отличалось от того мирного золотистого сияния, которое он видел в своих повторяющихся снах. Как и две ночи назад, его переполнили противоречивые эмоции: ужас и восторг, страх и дикое возбуждение.

Как и в его спальне, в приходском доме молочный свет порозовел и постепенно перешел в алый. Брендану показалось, что он подвешен в пузыре крови.

«Оно внутри меня», — подумал он, недоумевая: что значат эти слова? «Оно внутри меня». Эта мысль обжигала его мозг. Внезапно он похолодел от страха. Грохочущее сердце, казалось, готово было взорваться. Он лежал неподвижно. На его ладонях появились кольца. Они пульсировали.

2

Понедельник, 13 января

Когда наутро все собрались на кухне Эрни и Фей на завтрак, Доминик разволновался, узнав, что прошедшая ночь для большинства из них стала нелегким испытанием.

— События развиваются так, как я рассчитывал, — сказал он. — Собравшись в таком же составе, что и в ту ночь, вместе пытаясь докопаться до истины, мы оказываем постоянное давление на блоки памяти, имплантированные нам в мозг. И теперь эти барьеры рассыпаются все быстрее.

Прошедшей ночью Доминик, Джинджер, Эрни и Нед видели исключительно яркие кошмары, настолько сходные между собой, что сомнений не оставалось: это фрагменты запретных воспоминаний. Каждый лежал в номере мотеля, привязанный к кровати, и им занимались люди в защитных костюмах. Сэнди видела приятный сон, хотя не такой четкий и подробный, как все эти кошмары. Только Фей не посетили никакие сновидения.

Неда сон настолько выбил из колеи, что утром в понедельник, когда они с Сэнди приехали из Беовейва на завтрак, он заявил, что оба на некоторое время переезжают в один из номеров.

— Кошмар разбудил меня, и я никак не мог уснуть. Лежа без сна, я думал о том, как нам одиноко в нашем трейлере, среди безлюдных долин… Может быть, этот полковник Фалкерк решит нас убить, как хотел сделать это с самого начала. Если он придет за нами, я не хочу, чтобы мы с Сэнди оказались одни в трейлере.

Доминик встретил с сочувствием рассказ Неда, потому что эти жуткие и яркие сны были в новинку для повара. Доминик, Джинджер и Эрни за прошедшие недели кое-как научились справляться с этими сильными, пугающими кошмарами, а у Неда не было никакой защиты, поэтому он и испытал такое потрясение.

Ну и конечно, Нед получил хороший совет: побаиваться Фалкерка. Чем ближе подходили они к раскрытию заговора, чем больше узнавали правду, тем с большей вероятностью становились потенциальными жертвами опережающего удара. Доминик не ожидал никаких действий со стороны Фалкерка до появления в мотеле «Транквилити» Брендана Кронина, Д’жоржи Монателлы и, возможно, других. Но когда все соберутся в одном месте, им следует быть готовыми к атаке.

А теперь Нед Сарвер на кухне Блоков ковырял на тарелке свой завтрак, рассказывая о том, что тревожило его во сне. Сначала ему снилось, что его взяли в плен люди в защитных костюмах, а потом на них появились лабораторные халаты или военные мундиры — признак того, что биологическая опасность миновала. Один из людей в форме был полковником Фалкерком, и Нед подробно описал этого офицера: около пятидесяти лет, черные волосы, седеющие на висках, серые глаза, похожие на круги полированной стали, нос, напоминающий клюв, тонкие губы.

Эрни подтвердил словесный портрет, нарисованный Недом, потому что Фалкерк присутствовал и в его кошмаре. Удивительное совпадение (один и тот же человек приснился Неду и Эрни) свидетельствовало о том, что все это было не плодом воображения, а воспоминанием о реальном лице, которое позапрошлым летом видели оба — Эрни и Нед.

— А в моем кошмаре, — сказал Эрни, — другой армейский офицер назвал Фалкерка по имени. Лиленд. Полковник Лиленд Фалкерк.

— Видимо, он служит в Шенкфилде, — добавила Джинджер.

— Позже мы попытаемся это выяснить, — ответил Доминик.

Барьеры, воздвигнутые вокруг воспоминаний, явно рассыпались. При этой мысли настроение Доминика улучшилось: за последние месяцы он никогда не чувствовал себя так хорошо.

Джинджер рассказала остальным о своем кошмаре, где она была не единственным объектом промывки мозгов в пятом номере — том, который занимала тем летом и где поселилась вновь.

— В одном углу стояла раскладушка, лежавшей на ней рыжеволосой женщины я никогда прежде не видела. Ей было около сорока. Рядом с ней я видела стойку с капельницей и электрокардиограф. У нее был… пустой взгляд.

Сны Эрни и Неда отражали общие для обоих воспоминания о полковнике Фалкерке, Доминик и Джинджер тоже увидели кое-что общее для них двоих. Во сне Доминика присутствовали раскладушка и рядом с ней — стойка с капельницей и электрокардиограф, а на кровати лежал молодой человек лет двадцати, с бледным лицом, густыми усами и глазами зомби.

— И что это значит? — спросила Фей. — Столько людей, которым нужна промывка мозгов, что не хватило двадцати номеров?

— Но, — возразила Сэнди, — согласно журналу, заняты были только одиннадцать.

— Возможно, по федеральной трассе в это время проезжали люди, которые видели то же, что и мы. Военным удалось остановить их и доставить сюда. И тогда их имена не могли появиться в журнале.

— Сколько же их было? — недоуменно спросила Фей.

— Возможно, мы никогда не узнаем в точности, — сказал Доминик. — Фактически мы их не видели, только делили с ними номера, пока находились под воздействием наркотиков. В конце концов мы можем вспомнить лица тех, кого видели, но мы не можем вспомнить имена и адреса, которых не знали.

По крайней мере запрограммированные воспоминания, эти нагромождения лжи, растворялись, позволяли правде всплывать на поверхность. Доминик был благодарен и за это. Со временем они раскроют все, если только полковник Фалкерк не придет за ними первым, с тяжелой артиллерией.

Утром в понедельник, когда в «Транквилити» все собрались за завтраком, Джека Твиста провели к банковской ячейке в хранилище «Ситибанка» на Пятой авеню. Служащая банка, привлекательная молодая женщина, называла его «мистер Фарнем» — под этим именем он снял ячейку.

Они разными ключами открыли замок, чтобы вытащить ячейку из стены хранилища, после чего женщина ушла. Оставшись в одиночестве, Джек снял крышку с ячейки и, потрясенный, уставился на ее содержимое. Прямоугольный металлический контейнер содержал то, чего он туда не клал, но это было невозможно: только Джек знал о существовании этой ячейки, только у него был главный ключ.

Там должны были находиться пять белых конвертов, в каждом — по пять тысяч долларов в стодолларовых и двадцатидолларовых купюрах; деньги и в самом деле лежали тут, нетронутые. Всего в городе у него было одиннадцать таких тайников. Тем утром Джек намеревался извлечь по пятнадцать тысяч из каждого конверта, в общей сложности — сто шестьдесят пять тысяч, которые он собирался раздать. Открыв по очереди все пять конвертов, Джек дрожащими руками пересчитал их содержимое. Ни одной купюры не пропало.

Но Джек не почувствовал ни малейшего облегчения. Хотя деньги остались на месте, присутствие другого предмета доказывало, что его фальшивая личность разоблачена, его приватность нарушена, его свобода под угрозой. Кто-то знал о подлинном имени Грегори Фарнема, и предмет, оставленный в ячейке, откровенно указывал на то, что его тщательно проработанная легенда разоблачена.

В ячейке лежала открытка. Без послания, пустая, но одно ее присутствие говорило о многом. На ней была фотография мотеля «Транквилити».

Позапрошлым летом, после того как он, Бранч Поллард и еще один человек проникли в дом Эйврила Макалистера в округе Марин, к северу от Сан-Франциско, и после прибыльного визита Джека в Рино он взял напрокат машину и поехал на восток. В первую ночь он остановился в мотеле «Транквилити» на восьмидесятой федеральной трассе. С тех пор он не вспоминал об этом местечке, но, как только увидел открытку, сразу его узнал.

Кто мог знать, что он останавливался в этом мотеле? Бранч Поллард? Нет. Он не рассказывал Бранчу о Рино и о своем решении ехать в Нью-Йорк на машине. Третий подельник, парень по имени Сал Финроу из Лос-Анджелеса? Нет. После того как они разделили жалкий доход от операции, Джек его не видел.

И тут Джек понял, что как минимум три его фальшивые личности разоблачены. Он снял эту ячейку на имя Фарнема, но в «Транквилити» записался как Торнтон Уэйнрайт. Оба имени были раскрыты, и произойти это могло только в том случае, если Джека связали с Филипом Делоном: под этим именем он жил в квартире на Пятой авеню. Значит, и это имя теперь было известно.

Господи Исусе!

Ошарашенный, он сидел в банковском отсеке; мозг при этом работал на полную катушку — надо было понять, кто его враг. Явно не полиция, не ФБР, не другая государственная структура: они бы просто арестовали его, имея столько улик, и не стали бы играть с ним в такие игры. Явно не один из его подельников, ведь он принимал все меры предосторожности, чтобы его знакомцы из преступного мира не догадывались о его жизни на Пятой авеню. Никто из них не знал, где он живет. Если они находили хорошую работу, для которой требовались его способности к планированию, то могли отыскать его только через ряд почтовых ящиков или цепочку телефонов с автоответчиком, записанных на вымышленные имена. В эффективности этих мер он не сомневался. Кроме того, если бы кто-нибудь из этих деятелей проник в его ячейку, он бы не оставил там двадцать пять тысяч баксов, а забрал бы все до последнего доллара.

Кто же мог наведаться в ячейку? — недоумевал Джек.

Он подумал о мафиози, чей склад он, Морт и Томми Сун ограбили 4 декабря. Неужели мафия вышла на его след? Когда эти ребята хотели кого-нибудь найти, у них было больше контактов, источников, решимости и терпения, чем у ФБР. Мафиози, скорее всего, не забрали бы двадцать пять тысяч, оставили бы их на месте — зловещее объявление о том, что им нужны вовсе не деньги, украденные Джеком. Подложить таинственную пугалку, вроде почтовой открытки, тоже было в духе мафии: эти парни любили, чтобы жертва жила в холодном поту, пока они не нажали на спусковой крючок.

В то же время, даже если мафиози выследили его и узнали о других преступлениях, о том, кто еще стал жертвой его ограблений, они не стали бы заморачиваться поисками открыток с видом «Транквилити», чтобы напугать Джека до смерти. Если они захотели бы оставить пугалку в банковской ячейке, то положили бы туда фотографию ограбленного им склада в Нью-Джерси.

Значит, мафия ни при чем. Тогда кто? Черт побери, кто?

Крохотная каморка вдруг показалась ему еще более тесной, чем была на самом деле. Джек испытал что-то вроде приступа клаустрофобии, почувствовал собственную уязвимость. Пока он находился в банке, бежать было некуда, прятаться негде. Он рассовал двадцать пять тысяч по карманам куртки, уже не собираясь их раздавать: внезапно они стали его деньгами на экстренный случай. Сунув открытку в бумажник, он закрыл пустую ячейку и позвонил, вызывая сотрудницу банка.

Две минуты спустя он вышел на улицу, несколько раз глубоко вдохнул морозный январский воздух, разглядывая людей на Пятой авеню: кто из них сядет ему на хвост? Но никого подозрительного не увидел.

Несколько секунд он стоял как скала в потоке людей, текущем мимо него. Он хотел поскорее уехать из города и штата, бежать туда, где «они», кто бы это ни были, не искали бы его. Но в то же время он не был уверен, что бегство настолько уж обязательно. Когда он проходил рейнджерскую подготовку, его научили не приступать к действию, пока он не поймет, почему совершает его и чего хочет добиться. И потом, к страху перед безликим врагом примешивалось любопытство: Джек хотел знать, кто ему противостоит, как им удалось проникнуть через многочисленные хитрые заслоны, поставленные им, и чего они хотят от него.

У «Ситибанка» Джек взял такси и поехал на угол Уолл-стрит и Уильям-стрит, в самое сердце финансового района, где хранил деньги в ячейках шести банков. Он обошел четыре из них, взяв в каждом двадцать пять тысяч долларов и открытку с видом «Транквилити».

После четвертого банка он решил остановиться потому, что карманы его куртки и без того уже топорщились от ста двадцати пяти тысяч долларов — достаточно опасная сумма, чтобы носить ее в карманах, — и потому, что он теперь не сомневался: все его фальшивые личности и тайные схроны стали известны. Денег было достаточно для путешествия, и его не слишком беспокоила судьба ста пятидесяти тысяч, оставшихся в других ячейках. Во-первых, на швейцарских счетах Джека хранилось четыре миллиона, а во-вторых, тот, кто раскладывал открытки по его ячейкам, уже взял бы лежавшие там деньги, если бы это входило в его намерения.

Появилось время, чтобы подумать о невадском мотеле, и Джек начал понимать: в его пребывании там было что-то странное. Он оставался в мотеле три дня, расслаблялся, наслаждался тишиной и пейзажем. Но сейчас ему впервые показалось, что ничего такого он не делал. Да и как можно было расслабляться, когда в багажнике его машины лежала такая куча денег? И как он мог торчать там столько времени, если уже две недели находился вдали от Нью-Йорка и от Дженни? Из Рино он наверняка помчался бы прямо домой, без остановок. Теперь, когда ему пришлось задуматься над всем этим, трехдневная остановка в мотеле «Транквилити» казалась лишенной всякого смысла.

Он остановил еще одно такси и около одиннадцати был дома на Пятой авеню. Из квартиры Джек сразу же позвонил в «Элит флайтс», компанию, осуществлявшую чартерные рейсы на бизнес-джетах, с которой уже имел дело прежде. Он с облегчением узнал, что по счастливой случайности у них есть свободный самолет — «лир», который доставит его, куда нужно.

Он взял двадцать пять тысяч из тайника в гардеробной. Вместе с деньгами из банковских ячеек у него было сто пятьдесят тысяч наличными — достаточно, чтобы преодолеть любые препятствия.

Джек поспешно собрал три чемодана — положил в каждый немного одежды, но бо́льшую часть места оставил для другого. Среди взятого им были два пистолета «смит-вессон» модели 19, «комбат магнум», способные стрелять со значительно меньшей отдачей специальными патронами тридцать восьмого калибра, короткоствольная «беретта» модели 70 тридцать второго калибра с резьбой под глушитель трубчатого типа (Джек взял два глушителя). Еще он прихватил автомат «узи», который незаконно модифицировал под полностью автоматическую стрельбу, и много патронов.

Новообретенное чувство вины значительно изменило Джека за прошедшие двое суток, но не настолько, чтобы он стал неспособным на насилие по отношению к тем, кто мог применить насилие к нему. Его решимость стать честным и правильным гражданином никак не повлияла на его инстинкт самосохранения. А с учетом его прошлого никто не был лучше готов к самосохранению, чем Джек Твист.

К тому же после восьми лет отчуждения и одиночества он начал тянуться к людям, надеяться на нормальную жизнь. Он никому не позволит уничтожить свой — возможно, последний — шанс стать счастливым.

Еще он взял с собой портативный компьютер СЛИКС, который позапрошлой ночью он использовал в Коннектикуте для разблокировки сложного электронного замка на бронированной машине. Кроме того, он решил, что ему может понадобиться универсальная полицейская отмычка, которая могла мгновенно открыть любой цилиндрический замок — грибовидный, катушечный или обычный, не повредив механизма, и продавалась только правоохранительным органам, а также «Стартрон МК202А» — компактный прибор ночного видения, который можно было установить на винтовку. Прихватил он и еще кое-какие вещички.

Джек равномерно распределил тяжелое снаряжение по трем большим чемоданам, но, когда наконец закрыл их, запер и по очереди поднял, оказалось, что каждый весит довольно много. Любой, кто стал бы помогать ему с багажом, мог задуматься об их содержимом, но никто не начал бы задавать неудобные вопросы или поднимать тревогу. В этом состояло преимущество полета на чартерном «лире»: не надо проходить через кордон службы безопасности аэропорта и никто не осматривает багаж.

Из своей квартиры он поехал в аэропорт Ла Гуардия.

Ожидающий пассажира «лир» должен был доставить его в Солт-Лейк-Сити, штат Юта, — ближайший к Элко крупный аэропорт. Он был чуть ближе, чем Международный аэропорт Рино, и намного ближе, если учесть необходимость пролететь до Рино, а затем вернуться обратно на обычном самолете пригородного сообщения до Элко.

В «Элит флайтс» ему сказали, что в Рино ожидается сильная снежная буря и аэропорт, возможно, закроют во второй половине дня. То же самое прогнозировалось для двух малых аэропортов в южном Айдахо, способных принимать самолеты размера «лира». Но прогноз для Солт-Лейк-Сити был хорошим на весь день. По просьбе Джека сотрудники «Элит» уже договорились с одной компанией в Юте, что они доставят Джека обычным винтовым самолетом из Солт-Лейк-Сити в Элко, где был маленький окружной аэропорт. Элко находился на востоке Невады, но жил по тихоокеанскому времени, а значит, Джек выиграл бы три часа, хотя вряд ли добрался бы туда намного раньше наступления ночи.

Но его это устраивало. Для того, что он запланировал, требовалась темнота.

Издевательские открытки в сейфовых ячейках поведали Джеку о том, что в Неваде есть люди, узнавшие о его преступной жизни все, что стоило узнать. Открытки, казалось, сообщали ему, что он может добраться до этих людей через мотель «Транквилити», а то и найти их там. Открытка была приглашением. Или повесткой. Игнорировать ее было рискованно.

Он не знал, проследили ли за ним до Ла Гуардии, — не дал себе труда проверить. Если телефон в его квартире прослушивался, они знали о его отлете с той минуты, когда он позвонил в «Элит». Джек хотел, чтобы они видели: он ничуть не скрывается. Тогда по его прибытии в Элко они, возможно, будут не слишком бдительны, а он неожиданно оторвется от них и уйдет в подполье.

Утром в понедельник, после завтрака, Доминик и Джинджер отправились в Элко, в редакцию «Эко сентинел», единственной газеты округа. В Элко, самом большом городе округа, проживало меньше десяти тысяч человек, и поэтому редакция размещалась не в сияющей стеклом высотке, а на тихой улице, в скромном одноэтажном здании из бетона.

Как и большинство газет, «Сентинел» предоставляла доступ к своим архивам любому, кто имел законные основания пользоваться ими. Впрочем, разрешения выдавались с большой осмотрительностью.

Несмотря на финансовый успех своего первого романа, Доминик еще не научился говорить: «Я — писатель». Для него это звучало претенциозно и фальшиво, хотя он и понимал, что его неловкость — наследие тех дней, когда он страдал от чрезмерного самоуничижения.

Секретарша Бренда Хеннерлинг не узнала его фамилию, но, когда он упомянул название своего романа, только что доставленного издательством «Рэндом-хаус» в магазины, она сказала:

— Книжный клуб назвал этот роман лучшей книгой месяца. Это вы его написали? Правда?

Она заказала его роман месяц назад в Литературной гильдии, и почта только что его доставила. Бренда была, по ее словам, заядлым читателем, по две книги в неделю, и пришла в восторг от встречи с настоящим писателем. Ее энтузиазм еще больше смутил Доминика. Тот разделял мнение Роберта Луиса Стивенсона: «Важна история, хорошо рассказанная история, а не тот, кто ее рассказывает».

Архив «Сентинел» находился в узкой комнате без окон, где стояли два стола, пишущие машинки, аппарат для чтения микрофильмов, шкаф с катушками микрофильмов и шесть высоких шкафов с номерами газеты, которые еще не перевели на пленку. Не закрытые шкафами бетонные стенки имели светло-серую окраску, серым был и потолок, обитый звукопоглощающей плиткой, флуоресцентные лампы тоже излучали холодный серый свет. У Доминика возникло странное ощущение, что они находятся в подводной лодке, глубоко под поверхностью моря.

После того как Бренда Хеннерлинг объяснила им систему хранения и оставила их вдвоем, Джинджер сказала:

— Я совсем увязла в наших проблемах и забыла, что вы знаменитый писатель.

— И я тоже забыл, — сказал Доминик, читая надписи на шкафах с номерами «Сентинел». — Но я, конечно, не знаменит.

— Скоро будете. Позор какой — из-за того, что происходит с нами, вы не можете насладиться выходом своего первого романа.

Он пожал плечами:

— Для всех нас это не пикник. У вас под угрозой карьера.

— Да, но теперь я знаю, что смогу вернуться в медицину, когда мы докопаемся до сути того, что с нами случилось, — сказала Джинджер, словно в их победе не было никаких сомнений. К этому времени Доминик уже знал, что убежденность и решительность были таким же неотъемлемым ее свойством, как и голубизна глаз. — Но это же ваша первая книга.

Доминик, встреченный секретаршей как знаменитость, еще не пришел в себя от смущения. Теперь добрые слова Джинджер вызвали краску на его щеках. Но причиной было не смущение, а удовольствие оттого, что он был небезразличен Джинджер. Ни одна женщина не влияла на него так, как она.

Оба подошли к ящикам и извлекли нужные номера «Сентинел». Устройство для чтения микрофильмов не понадобилось — эти номера на два года отставали от переведенных на пленку. Они достали газеты за всю неделю начиная с субботы, 7 июля, и сели за один из столов, придвинув к нему стулья.

Не сохранившееся в их памяти событие и возможное загрязнение, а также перекрытие восьмидесятой федеральной трассы случились вечером в пятницу, но в субботнем номере никаких сообщений об этом не обнаружилось. «Сентинел» помещала в основном новости округа и штата, порой — федеральные и международные, а экстренные известия газету не интересовали. В коридорах редакции никогда бы не зазвучал драматический крик: «Остановите печать!» Никакие изменения на первой полосе в последнюю минуту были невозможны. Округ Элко жил в неторопливом, расслабленном, благоразумном сельском ритме, и никто не испытывал жгучей потребности быть в курсе последних событий. «Сентинел» заканчивали печатать поздно вечером, чтобы распространить утром. Поскольку в воскресенье газету не выпускали, история о разливе токсичного вещества и перекрытии восьмидесятой федеральной появилась только в понедельник, 9 июля.

Но зато выпуски понедельника и вторника пестрели заголовками: «ИЗ-ЗА РАЗЛИВА ТОКСИЧНОГО ВЕЩЕСТВА ПЕРЕКРЫТА ВОСЬМИДЕСЯТАЯ», «АРМИЯ УСТАНАВЛИВАЕТ КАРАНТИННУЮ ЗОНУ», «НЕРВНО-ПАРАЛИТИЧЕСКИЙ ГАЗ ВЫТЕКАЕТ ИЗ ПОВРЕЖДЕННОГО КОНТЕЙНЕРА?», «ВОЕННЫЕ УТВЕРЖДАЮТ, ЧТО ИЗ ОПАСНОЙ ЗОНЫ ЭВАКУИРОВАНЫ ВСЕ ЛЮДИ», «ГДЕ ЭВАКУИРОВАННЫЕ?», «ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ АРМЕЙСКИЙ ПОЛИГОН В ШЕНКФИЛДЕ: ЧТО ТАМ ПРОИСХОДИТ НА САМОМ ДЕЛЕ?», «ВОСЬМИДЕСЯТАЯ ПЕРЕКРЫТА УЖЕ ЧЕТЫРЕ ДНЯ», «ОЧИСТКА ПОЧТИ ЗАКОНЧИЛАСЬ: ТРАССА ОТКРЫВАЕТСЯ В ПОЛДЕНЬ».

Доминик и Джинджер с жутковатым чувством читали о происходивших в те дни событиях, которых не помнили, зная только, что в это время тихо отдыхали в «Транквилити». Читая о том кризисе, Доминик убеждался, что теория Джинджер верна: специалистам по промывке мозгов, очевидно, понадобилась бы еще неделя или две, чтобы включить эту тщательно продуманную историю о токсичном разливе в фальшивые воспоминания не только местных жителей, но и случайных гостей. Но они никак не могли перекрыть трассу и изолировать целый округ на такое длительное время.

Выпуск от среды, 11 июля, продолжил сагу: «ФЕДЕРАЛЬНАЯ ВОСЬМИДЕСЯТАЯ ОТКРЫВАЕТСЯ!», «КАРАНТИН СНЯТ: ЗАГРЯЗНЕНИЕ ЛИКВИДИРОВАНО», «ОБНАРУЖЕНЫ ПЕРВЫЕ ЭВАКУИРОВАННЫЕ: ОНИ НИЧЕГО НЕ ВИДЕЛИ».

Номера «Сентинел», типичной газеты маленького городка, имели от шестнадцати до тридцати двух полос. В течение тех июльских дней бо́льшая часть места была отдана сообщениям о кризисе с разливом токсичных веществ, потому что это событие привлекло репортеров со всей страны, и скромная «Сентинел» оказалась вдруг в центре яркой истории. Размышляя над этой кучей сведений, Доминик и Джинджер выделили много того, что относилось к их поискам, и эти материалы должны были помочь им в планировании следующего шага.

Начать с того, что уровень безопасности, установленный армией США, почти не позволял судить о том, в какой степени будет приподнята завеса над тайной. Хотя, строго говоря, это выходило за пределы их полномочий, армейские подразделения, прикрепленные к Шенкфилду, после происшествия перекрыли восьмидесятую на десятимильном участке и даже не уведомили о кризисе шерифа округа Элко или полицию штата Невада, пока не установили карантинную зону. Это было скандальным нарушением стандартной процедуры. Во время чрезвычайной ситуации шериф и полиция штата со все возраставшей горячностью протестовали против того, что армия не допускает их к участию в разрешении кризиса и узурпирует гражданскую власть. Местная полиция и полиция штата не были привлечены к обеспечению карантина, с ними не консультировались относительно выработки мер по ликвидации чрезвычайной ситуации, с учетом вероятности усиления ветра или других факторов, которые могли привести к распространению токсичного вещества за пределы первоначальной зоны карантина. Военные явно не доверяли никому, считая, что посторонние расскажут правду о случившемся в зоне карантина.

После двух дней бесполезных споров Фостер Хэнкс, шериф округа Элко, посетовал репортеру «Сентинел»: «Это моя сфера компетенции, говорю я вам, люди выбрали меня для поддержания порядка. У нас не военная диктатура. Если армия не будет сотрудничать со мной, завтра утром я пойду в суд и получу судебный приказ, который заставит их уважать нашу законную юрисдикцию в этом деле». В следующем выпуске «Сентинел» сообщила, что Хэнкс и в самом деле отправился в суд, но, прежде чем было выписано судебное постановление, кризис сошел на нет, и спор о юрисдикции был прекращен.

Доминик перелистнул полосу, и Джинджер сказала:

— Значит, мы можем не беспокоиться о том, что будто бы все власти единым фронтом выступают против нас. Местная полиция и полиция штата в этом не участвовали. Нашим единственным противником является всего лишь…

— Армия Соединенных Штатов, — закончил Доминик и рассмеялся над подсознательно проскользнувшим кладбищенским юмором в ее размышлениях насчет врага.

Джинджер тоже горько рассмеялась:

— Мы — и армия США. Даже полиция штата и округа не участвуют в сражении. Вряд ли это честный матч, как вы думаете?

Как писала «Сентинел», армия, и только она, держала под строжайшим контролем федеральную трассу — единственную удобную дорогу, проходившую через запретную территорию, — а также закрыла восемь миль окружной дороги Север-Юг. Полеты гражданских самолетов над зараженным участком запретили, и летчики были вынуждены отклоняться от прямых маршрутов, армия же постоянно патрулировала закрытую территорию при помощи вертолетов. Очевидно, что для установления карантина на площади в восемьдесят квадратных миль требовалось немало живой силы, но, невзирая на трудности, военные были исполнены решимости останавливать всех, кто проникал в опасную зону пешком, верхом или на автомобилях. Вертолеты летали и днем, и в темноте, освещая зону карантина прожекторами. Ходили слухи, что группы солдат, оснащенные приборами ночного видения, тоже патрулировали территорию по ночам в поисках нарушителей, которые могли проникнуть в закрытую зону, ускользнув от лучей прожекторов.

— Нервно-паралитические газы относятся к самым смертоносным веществам, известным людям, — сказала Джинджер, когда Доминик перевернул газетную полосу. — И все равно такие меры безопасности кажутся чрезмерными. И хотя я не специалист по химическому оружию, не могу поверить, что нервно-паралитический газ может представлять угрозу на таких расстояниях от единственной точки выброса. Что я имею в виду? По словам военных, это был только один баллон газа, это не запредельное количество, не целая цистерна, как запомнили Эрни и Фей. А газ по своей природе способен рассеиваться, расширяться при высвобождении. К тому времени, когда ядовитое вещество распространилось на две-три мили, оно было разрежено до такой степени, что в воздухе содержалось несколько частей газа на миллиард. На расстоянии в три мили от очага не будет уже и одной части на миллиард. Недостаточно, чтобы угрожать чьей-нибудь жизни.

— Это подтверждает вашу теорию: речь идет о биологическом заражении.

— Может быть, — сказала Джинджер. — Утверждать что-либо пока еще рано, но ситуация была гораздо серьезнее, чем выдуманная ими история о нервно-паралитическом газе.

К субботе, 7 июля, менее чем день спустя после перекрытия федеральной трассы, один внимательный репортер отметил, что на форме многих солдат в зоне карантина — в дополнение к знакам различия и стандартным символам родов войск — присутствует необычная нашивка, эмблема роты, к которой они приписаны: черный кружок с изумрудной звездой в центре. На форме военнослужащих Шенкфилдского испытательного полигона был другой опознавательный знак. Среди тех, кто носил изумрудную звезду, было много офицеров. Когда представителю вооруженных сил задали вопрос, тот ответил, что военные с изумрудной звездой принадлежат к малоизвестной суперэлитной роте сил специального назначения. «Мы называем их СРВЧС — Служба реагирования на внутренние чрезвычайные ситуации, — сказал пресс-секретарь, на которого ссылалась „Сентинел“. — Люди из СРВЧС имеют превосходную подготовку, обширный опыт, полученный в самых разных боевых ситуациях, и доступ к совершенно секретной информации. Все это крайне важно, потому что их могут отправлять на секретные территории, где они становятся свидетелями тяжелых сцен».

Доминик перевел это на человеческий язык: в СРВЧС принимают среди прочего за способность и готовность держать язык за зубами.

Дальше пресс-секретарь сказал: «Это лучшие наши военные из числа начинающих карьеру, и многие из них, естественно, дослужились до сержантов, прежде чем подать заявление в СРВЧС. Наша цель — создать прекрасно подготовленное подразделение, чтобы использовать его в чрезвычайных обстоятельствах, например в случае террористической атаки на военные объекты внутри страны, ядерной тревоги на базах, где имеется атомное оружие, и в других нестандартных ситуациях. Я не хочу сказать, что в данной ситуации мы имеем дело с терроризмом. Ядерной тревоги тоже нет. Но несколько рот СРВЧС расположены неподалеку, и поскольку одна из них размещена совсем рядом от места утечки газа, было решено для обеспечения общественной безопасности использовать лучших из лучших». Он отказался сообщить журналистам, где размещена данная рота, как далеко ей пришлось лететь и сколько человек задействовано в операции. «Это секретная информация».

Никто из военнослужащих СРВЧС не пожелал разговаривать с прессой.

Джинджер поморщилась и воскликнула:

— Шмонцы!

Доминик моргнул:

— Что?

— Вся эта история, — сказала Джинджер, затем откинулась на спинку стула и принялась мотать головой из стороны в сторону, чтобы прогнать судорогу. — Все это шмонцы.

— Но что такое шмонцы?

— Ой, извините. Это идиш, заимствование из немецкого, как я думаю. Одно из любимых словечек моего отца. Означает нечто пустячное, глупость, абсурд, чепуху, достойную сожаления или презрения. Все эти аргументы военных — сплошные шмонцы. — Она перестала мотать головой, подалась вперед и ткнула пальцем в газету. — Значит, эта команда СРВЧС просто ошивалась здесь неподалеку, когда возникла кризисная ситуация? Слишком неправдоподобное совпадение.

Доминик нахмурился:

— Как пишут в газете, дорогу блокировали люди из Шенкфилда, но команда СРВЧС появилась немногим более часа спустя. Значит, если они не размещались неподалеку, то появились так быстро лишь потому, что уже были в воздухе, направлялись сюда до возникновения чрезвычайной ситуации.

— Вот именно.

— Хотите сказать, они заранее знали, что произойдет выброс токсичных материалов?

Джинджер вздохнула:

— Я готова признать, что команда СРВЧС, возможно, дислоцируется на какой-нибудь военной базе неподалеку отсюда… в западной Юте или в южном Айдахо. Но и это достаточно далеко, чтобы согласиться с версией военных. Даже если они бросили все свои дела и вылетели сюда в тот момент, когда им стало известно о заражении, они никак не могли через час выставить блокпосты на дороге. Ни в коем разе. Уверена, они заранее получили оповещение, что в западной части округа Элко может возникнуть чрезвычайная ситуация.

— А это означает, что выброс токсичного вещества не мог быть делом случая. Может, никакого вещества и не было — ни химического, ни биологического. Тогда зачем, черт возьми, они надели на себя защитные костюмы, когда прочищали нам мозги?

Доминика злила эта тайна — запутанный лабиринт, тропинки которого петляли и заворачивали внутрь, но приводили не к разгадке, а к новым, еще более запутанным и сложным дорожкам, которые вели к еще более хитроумным загадкам. Им овладело иррациональное желание изорвать газеты в клочья, словно так можно было разорвать и ложь военных, а затем докопаться до правды, скрытой в мелких кусочках бумаги.

С ноткой разочарования в голосе — Доминик испытывал те же чувства — Джинджер сказала:

— Единственная причина, по которой военные вызвали роту СРВЧС для усиления карантина, состояла в том, что люди, патрулировавшие зону, должны были увидеть что-то в высшей степени секретное, не подлежащее разглашению. Стало понятно, что они не могут доверять обычным солдатам без высшего допуска. Вот единственная причина, по которой вызвали СРВЧС.

— На них можно положиться — уж они-то будут держать рот на замке.

— Да. И если бы на восьмидесятой случился обычный выброс токсичных материалов, не понадобилось бы вызывать СРВЧС. Если разлилось токсичное вещество, что можно было увидеть, кроме перевернутого грузовика и пробитой канистры с газом или жидкостью?

Вернувшись к газетам, они обнаружили дополнительное свидетельство того, что военные по меньшей мере заранее знали о чрезвычайном происшествии, которое произойдет в западной части округа Элко жарким июльским вечером. И Доминик, и Джинджер отчетливо помнили, что в гриль-кафе «Транквилити» раздавался странный звук и здание сотрясалось от чего-то похожего на землетрясение приблизительно через полчаса после наступления полной темноты; а поскольку летом солнце заходит поздно (даже на сорок первом градусе северной широты), все началось примерно в десять минут девятого. С этого момента их воспоминания начали блокироваться, что тоже указывало на Событие. Но Доминик нашел в одной из статей «Сентинел» упоминание о том, что блокпосты на федеральной трассе появились ровно в восемь часов.

— Вы хотите сказать, что армия перегородила шоссе за пять или десять минут до «случайного» выброса? — сказала Джинджер.

— Да. Если мы не ошиблись со временем заката.

Они проверили колонку погоды на 6 июля — «Сентинел» давала исчерпывающие сведения для этого рокового дня. Высокая температура: ожидалось, что днем будет девяносто градусов, а ночью — не ниже шестидесяти четырех[28]. Влажность — от двадцати до двадцати пяти процентов. Безоблачно. Ветер от легкого до переменного. Закат в семь часов тридцать одну минуту.

— Сумерки здесь короткие, — сказал Доминик. — Пятнадцать минут максимум. Значит, полная темнота наступила, вероятно, в семь сорок пять. Допустим, мы ошибаемся, считая, что Событие началось через полчаса после наступления темноты. Но даже если оно началось через пятнадцать минут после наступления темноты, армия установила блокпосты до этого времени.

— Получается, они знали, что́ случится, — сказала Джинджер.

— Но не могли этого остановить.

— А это означает, что они запустили какой-то процесс, серию событий, которыми потом не смогли управлять.

— Может, и так, — сказал Доминик. — А может, и нет. Возможно, все шло по плану. Пока мы не узнаем больше, мы будем находиться в области предположений. В этом нет смысла.

Джинджер перевернула полосу лежащего перед ними номера «Сентинел» за среду, 11 июля, и удивленно охнула. Доминик тут же обратил внимание на поясную фотографию человека в армейской форме и фуражке. Хотя полковник Лиленд Фалкерк прошлой ночью не появлялся в сновидениях Доминика или Джинджер, оба тут же узнали его по описанию, которое дали Эрни и Нед, рассказывая о своих кошмарах: темные волосы, седеющие на висках, жутковато-прозрачные глаза, похожий на клюв нос, тонкие губы, лицо, состоящее из четких плоскостей и острых углов.

Доминик прочел подпись под фотографией: «Полковнику Лиленду Фалкерку, командиру роты СРВЧС, обеспечивающей соблюдение карантина в зоне чрезвычайного положения, до этого времени удавалось не попадаться на глаза репортерам. Первым Фалкерка снял фотограф „Сентинел“ Грег Лунде, заставший его врасплох, и полковник выразил недовольство этим. Его ответы на несколько заданных ему вопросов были даже короче стандартного „Без комментариев“».

Доминик мог бы улыбнуться спокойному юмору последнего предложения, но безжалостное выражение на лице Фалкерка вызвало у него оторопь. Он мгновенно узнал это лицо, не только по описаниям Эрни и Неда, но и потому, что видел его прежде — позапрошлым летом. Кроме того, была какая-то свирепость в этом ястребином лице, в хищном, обескураживающем взгляде; видно, что этот человек всегда добивался своего. А перспектива оказаться в его власти могла испугать кого угодно.

Глядя на фотографию Фалкерка, Джинджер тихо проговорила:

— Кайн айн хоре. — Поняв, что Доминик удивлен, она добавила: — Это тоже идиш. Кайн айн хоре. Для отваживания дурного глаза. Мне показалось, что сейчас как раз такой случай.

Доминик разглядывал снимок, буквально загипнотизированный им.

Секунду спустя он сказал:

— Да. Именно такой.

Грубое, словно вытесанное из камня, лицо полковника, его холодные, бледные глаза действовали с такой силой, что возникало впечатление, будто он здесь, перед ними, и глядит на них так же пристально.

Пока Доминик и Джинджер рассматривали старые номера «Сентинел», Эрни и Фей, сидя в конторке мотеля, пытались связаться с людьми, чьи имена были в списке постояльцев на 6 июля позапрошлого года и которых пока не удалось найти. Они сидели в конторке за стойкой регистрации, друг против друга, за дубовым столом с отверстиями для коленей с обеих сторон. На электрической плитке стоял кофейник.

Эрни составил телеграмму Джеральду Салко — человеку, снимавшему в тот день два номера. Позвонить ему не удалось, поскольку его номер в Монтерее, штат Калифорния, не был включен в телефонную книгу. Фей тем временем просматривала более поздние записи в поисках данных о Кэле Шаркле, дальнобойщике, который останавливался у них 6 июля. Вчера Доминик пытался дозвониться до него по номеру, записанному при регистрации, но тот больше не существовал. Они надеялись, что в более поздних записях обнаружатся новые сведения о Шаркле — адрес и номер телефона.

Каждый занимался своим делом. Эрни вспомнил, как они бессчетное число раз — за тридцать один год — сидели друг против друга за письменным, а чаще за кухонным столом. В разных квартирах, домах, частях света, от Куантико до Пендлтона и Сингапура, почти везде, куда его направляло командование, они вдвоем проводили долгие вечера за кухонным столом: работали, мечтали, волновались, с удовольствием планировали будущее, иногда засиживаясь до полуночи. Эрни неожиданно переполнили щемящие воспоминания о тех бесчисленных разговорах, об общих заботах. Как же ему повезло, что он встретил Фей. Их жизни оказались так прочно связаны, что они вполне могли бы быть одним существом. Если бы полковник Фалкерк или другие решились на убийство, чтобы остановить это расследование, если бы с Фей что-то случилось, Эрни надеялся умереть одновременно с женой.

Он закончил с телеграммой, продиктовал ее в «Вестерн юнион» и попросил о срочной доставке, и все это время его согревала любовь, настолько сильная, что их опасная ситуация казалась ему менее угрожающей, чем была на самом деле.

Фей нашла пять записей за последний год, свидетельствовавших о том, что Кэл Шаркл останавливался на ночь. Каждый раз он оставлял один и тот же адрес, один и тот же номер телефона в Эванстоне, штат Иллинойс. Значит, он все же никуда не съехал. Но при наборе номера они слышали то же, что и Доминик: телефон отключен, другого телефона на эту фамилию в Эванстоне не зарегистрировано.

Кэл мог переехать из Эванстона в сам Город ветров, поэтому Фей позвонила в местное справочное бюро и спросила, есть ли у них номер, зарегистрированный в Чикаго на Кэлвина Шаркла. Такого номера не обнаружилось. Они с Эрни взяли карту Иллинойса и начали обзванивать справочные пригородов Чикаго: Уайтинг, Хаммонд, Калумет-Сити, Маркем, Даунерс-Гроув, Оук-Парк, Оукбрук, Элмхерст, Де-Плейнс, Роллинг-Медоуз, Арлингтон-Хайтс, Скоки, Уилметт, Гленко. Безуспешно. Либо Кэл Шаркл выехал из этих краев, либо исчез с лица земли.

Пока Фей и Эрни работали в конторке на первом этаже, Нед и Сэнди Сарвер готовили обед наверху, на кухне. За столом — после прилета Брендана Кронина из Чикаго и Д’жоржи Монателлы с дочкой из Лас-Вегаса — ожидалось уже девять человек, и Нед не хотел заниматься готовкой в последнюю минуту. Вчера, когда все шестеро, объединив усилия, приготовили и подали ужин, Джинджер Вайс заметила, что у них получилось что-то вроде семейного застолья; они и в самом деле испытывали чувство невероятной близости, хотя едва знали друг друга. Проникнувшись мыслью о том, что укрепление духа дружбы и товарищества может придать сил в грядущем противостоянии, Нед и Сэнди решили, что очередной ужин должен быть не хуже пира на День благодарения. Поэтому они собирались подать шестнадцатифунтовую индейку с ореховой начинкой, картофельный гратен, печеную кукурузу, морковь, салат с перцем, пирог из тыквы и домашние рогалики.

Пока они нарезали зелень, лук и хлеб, шинковали капусту, Нед думал, что, может быть, они готовят еду не только для семейного застолья, но и для последней задушевной трапезы обреченных. Каждый раз он прогонял эту жуткую мысль и смотрел, как работает Сэнди. Она почти все время улыбалась, а иногда напевала что-то себе под нос. Нет, Событие, которое привело к таким глубоким и таким замечательным переменам в Сэнди, не может закончиться их смертью. Нет, им не о чем беспокоиться. Нет.

Проведя три часа в редакции «Сентинел», Джинджер и Доминик съели легкий ланч — салат от шефа — в ресторане на Айдахо-стрит и в половине третьего вернулись в мотель. Фей и Эрни все еще работали в конторке, полной аппетитных ароматов, что доносились сверху: тыква, корица, мускатный орех, слегка поджаренный в масле лук, дрожжевое тесто для выпечки хлеба.

— Индейкой пока не пахнет, — сказала Фей. — Нед всего полчаса как поставил ее в духовку.

— Он говорит, обед будет в восемь, — сказал Эрни, — но я подозреваю, что запахи сведут нас с ума и мы возьмем кухню штурмом задолго до этого времени.

— Удалось узнать что-нибудь в «Сентинел»? — спросила Фей.

Не успела Джинджер открыть рот, чтобы рассказать об их находках, как дверь мотеля распахнулась и в конторку, впустив внутрь струю холодного воздуха, вошел полноватый человек. Он так спешил покинуть машину, что не дал себе труда надеть пальто. Хотя на нем были серые брюки, темно-синий блейзер, голубой свитер и обычная белая рубашка, а не черная сутана и характерный воротничок, догадаться о том, кто он, не составляло труда: перед ними был темноволосый, зеленоглазый, круглолицый молодой священник с поляроидной фотографии, отправленной Доминику неизвестным корреспондентом.

— Отец Кронин, — сказала Джинджер.

Она мгновенно почувствовала к нему такое же сильное влечение, как и к Доминику Корвейсису при первой их встрече. Джинджер казалось, что их троих объединяет общий опыт, ошеломительный, не сравнимый с тем, что связывал ее с Блоками и Сарверами. Внутри События, свидетелями которого все они стали в ту июльскую пятницу, было и второе событие, пережитое лишь некоторыми. И хотя приветствовать таким образом совершенно незнакомого человека, к тому же священника, было почти неприлично, Джинджер бросилась к отцу Кронину и обняла его.

Но извинения не требовались: отец Кронин явно испытывал такие же чувства. Он без колебаний ответил на ее объятие, и несколько мгновений они стояли, обнимая друг друга — не как чужие люди, а как брат и сестра, встретившиеся после долгой разлуки.

— Отец Кронин, — сказал Доминик, когда Джинджер отошла в сторону; он тоже приблизился к священнику и обнял его.

— Не стоит называть меня «отец». В настоящий момент я не хочу и не заслуживаю того, чтобы считаться священником. Пожалуйста, зовите меня Бренданом.

Эрни позвал сверху Неда и Сэнди, а потом сам вышел из-за стойки вслед за Фей. Брендан пожал руку Эрни и обнял Фей, явно чувствуя к ним симпатию, хотя и не настолько сильную и необъяснимую, как неодолимое эмоциональное влечение к Доминику и Джинджер. Когда со второго этажа спустились Нед и Сэнди, он поздоровался с ними так же, как с Эрни и Фей.

Брендан чуть ли не в точности повторил слова Джинджер, сказанные день назад:

— У меня такое чудесное чувство, будто я в окружении семьи. Вы все чувствуете то же самое, правда? Мы словно пережили вместе самые главные моменты нашей жизни… прошли через то, что навсегда сделало нас непохожими на других людей.

Хотя Брендан Кронин настаивал на том, что не заслуживает почтительности, которой удостаиваются священники, его окружала какая-то глубоко духовная аура. Пухлое лицо Брендана, искорки в глазах, широкая, теплая улыбка излучали радость; он двигался среди собравшихся, прикасался к ним, разговаривал с заразительной энергией, которая поднимала настроение Джинджер.

— То, что я ощущаю в этой комнате, — добавил Брендан, — лишний раз убеждает меня, что я принял правильное решение, приехав сюда. Я должен быть с вами. Здесь что-то произойдет, и оно преображает нас, уже начало преображать. Ведь вы это чувствуете? Правда чувствуете?

От мягкого голоса священника по спине Джинджер побежало приятное тепло, наполнив ее неописуемым восторгом — вроде того, который она впервые испытала студенткой, стоя в операционной и видя вскрытую грудную клетку пациента, кожу, удерживаемую хирургическими ретракторами, пульсирующее, таинственно-сложное человеческое сердце, во всем его багровом великолепии.

— Зов, — сказал Брендан. Это слово, произнесенное тихим голосом, призрачным эхом разнеслось по комнате. — Мы все его услышали. Зов этого места.

— Смотрите! — сказал Доминик, и эти три слога заменили целую изумленную речь.

Он поднял руки и раздвинул пальцы, показывая красные кольца распухшей плоти на своих ладонях.

Удивленный Брендан тоже поднял руки, на которых появилось такое же странное клеймо. Мужчины изумленно смотрели друг на друга, воздух в комнате меж тем сгущался, наполнялся неизвестной энергией. Вчера по телефону отец Вайкезик сказал Доминику, что в чудесных исцелениях и других событиях, изменивших недавно жизнь молодого священника, по мнению Брендана, нет ничего религиозного. И все же Джинджер казалось, что конторка наполнилась силой, которая, может, и не является сверхъестественной, но лежит за пределами человеческого понимания.

— Зов, — повторил Брендан.

У Джинджер перехватило дыхание от ожидания чего-то грандиозного. Она посмотрела на Эрни: тот стоял позади Фей, положив руки ей на плечи, на лицах обоих застыло выражение беспокойного ожидания. Нед и Сэнди, держась за руки и широко раскрыв глаза, стояли у стойки с открытками.

Джинджер почувствовала, как ей покалывает затылок. Что-то случится, подумала она, и, пока эта мысль оформлялась, кое-что и в самом деле случилось.

В конторке, из-за страха Эрни перед темнотой, горели все лампы, но теперь в комнате вдруг намного посветлело. Помещение наполнилось молочным светом, который неожиданно, волшебным образом возник из воздуха. Он мерцал повсюду, но в основном струился с потолка серебристым туманом. Джинджер поняла, что этот же свет присутствовал в ее забытых снах про луну. Она повернулась, огляделась, подняла голову, посмотрела сквозь украшенные блестками занавеси ослепительного и в то же время мягкого сияния, не ища источник света, а лишь надеясь вспомнить свой сон и через него — события давно ушедшего в прошлое летнего вечера, вызвавшего ее сны.

Джинджер увидела, что и Сэнди тянется рукой к мерцающему воздуху, словно хочет схватить горсть чудесного света. На лице Неда появилась осторожная улыбка. Фей тоже улыбалась, а детское удивление на грубо высеченном лице Эрни было почти что забавно-нелепым.

— Луна, — сказал Эрни.

— Луна, — эхом отозвался Доминик, с рук которого все еще не сошли стигмы.

На один захватывающий миг Джинджер Вайс совсем вплотную подошла к пониманию. Черная безликая мембрана блока в ее памяти завибрировала, откровение настойчиво рвалось наружу. Казалось, мембрана вот-вот лопнет и изнутри хлынет то, что перекрывала плотина блока.

Но потом свет из лунно-бледного стал кроваво-красным, другим сделалось и настроение: ожидание чуда и растущая радость сменились страхом. Джинджер больше не искала откровения, а боялась его, не стремилась к пониманию, а в ужасе и отвращении отворачивалась от него.

Джинджер попятилась в кровавом свете и ударилась о входную дверь. На другом конце комнаты Сэнди Сарвер, стоявшая за Домиником и Бренданом, перестала тянуться за горстью света и теперь крепко держалась за Неда, улыбка которого превратилась в гримасу отвращения. Фей и Эрни отступили, упершись в стойку регистрации.

Алое свечение, словно жидкость, втекало в комнату и заполняло ее без остатка; это ошеломляющее визуальное явление сопровождалось звуком. Джинджер удивленно подпрыгнула, когда громкий трехчастный удар сотряс багровый воздух, подпрыгнула еще раз, когда звук повторился, а когда раздался еще один, лишь дернулась. У звука было сходство с сердечным ритмом, он напоминал громоподобный бой гигантского сердца, хотя один удар был лишним: ЛУБ-ДУБ-дуб, ЛУБ-ДУБ-дуб, ЛУБ-ДУБ-дуб… Джинджер сразу же поняла, что это тот самый потусторонний звук, о котором говорил отец Вайкезик в телефонном разговоре с Домиником, — шум, который возникал в спальне Брендана Кронина и сотрясал церковь святой Бернадетты.

И еще она знала, что слышала этот звук прежде. Все это — луноподобный свет, кроваво-красное сияние, шум — было частью чего-то случившегося позапрошлым летом.

ЛУБ-ДУБ-дуб… ЛУБ-ДУБ-дуб…

Задребезжали оконные рамы. Сотряслись стены. Кровавое сияние и свет ламп начали пульсировать в одном ритме с ударами.

ЛУБ-ДУБ-дуб… ЛУБ-ДУБ-дуб…

И опять Джинджер стала приближаться к ошеломительному открытию. С каждым громким ударом, с каждой пульсацией света воспоминания все ближе подплывали к поверхности.

Но усиливался и запретный страх, огромная черная волна ужаса накатила на нее. Блок Азраила делал то, для чего он и создавался, не давая прорваться воспоминанию, и Джинджер была на грани фуги, чего с ней не случалось уже неделю, со дня убийства Пабло Джексона. Она чувствовала знакомые признаки близкой отключки: дыхание затруднилось, ее трясло, как в присутствии смертельной опасности, дрожь становилась все более ощутимой. Мир вокруг нее начал гаснуть, маслянистая темнота проникала на края поля зрения.

«Беги или умрешь!»

Джинджер повернулась спиной к необыкновенной сцене, происходившей в конторке, обеими руками вцепилась в косяк входной двери, словно хотела остаться в сознании и отразить черную волну, которая собиралась ее унести. В отчаянии она посмотрела в стекло, за которым простирались бескрайний невадский пейзаж и мрачное зимнее небо, попыталась заблокировать раздражители — невероятный свет, невероятный звук, — которые подталкивали ее к черноте фуги. Ужас и бездумная паника были такими невыносимыми, что бегство в ненавистную фугу казалось чуть ли не лучшим выходом, но она каким-то образом держалась за дверную раму, держалась крепко, не сдавалась, хотя ее трясло, хотя дыхание перехватывало, — держалась. Ее приводили в ужас не столько странные явления за ее спиной, сколько вычищенные из памяти события того лета, в сравнении с которыми теперешние были лишь слабым эхом, и все же она держалась, держалась… пока трехчастные удары не стали стихать, пока красный цвет не стал бледнеть, пока в комнате не воцарилась тишина, пока единственным светом не стал тот, который шел через окна или от обычных светильников.

Все прошло. Она уже не потеряет сознание.

Она впервые сумела успешно противостоять приступу. Может быть, испытания последних месяцев укрепили ее. Может быть, находясь здесь, в шаге от раскрытия тайны, она получала дополнительные силы для сопротивления. А может быть, черпала силы у своей новой «семьи». Какими бы ни были причины, Джинджер почувствовала уверенность: если один раз она сумела одолеть фугу, то в следующий раз ей будет проще справляться с приступами. Блоки, защищавшие воспоминания, рассыпа́лись. А ее боязнь увидеть то, что случилось 6 июля, теперь бледнела перед страхом никогда не узнать о том, что случилось.

Джинджер, дрожа, повернулась к остальным.

Брендан Кронин с трудом добрался до дивана и опустился на него, его трясло. Кольца с его ладоней исчезли, как и у Доминика.

— Я правильно вас понял? — спросил Эрни у священника. — Такой же свет наполняет вашу спальню по ночам?

— Да, — признал Брендан. — Это случалось дважды.

— Но вы сказали, что это был приятный свет, — заметила Фей.

— Ага, — вставил Нед. — По вашим словам, свет казался… чудесным.

— Так и есть, — сказал Брендан. — Отчасти. Но если он становится красным… меня охватывает ужасный страх. Но когда все только начинается, я испытываю душевный подъем, наполняюсь странной радостью.

Зловещий алый свет и пугающие трехчастные звуки вызвали у Джинджер такой ужас, что она на время забыла о бодрящем лунном сиянии, которое предшествовало ужасу и наполнило ее ощущением чуда.

Вытерев руки о рубашку, словно кольца оставили нежелательный осадок на ладонях, Доминик сказал:

— В событиях той ночи было и хорошее и плохое. Мы хотим вспомнить то, что случилось с нами, но в то же время оно пугает нас… пугает нас…

— Пугает нас до смерти, — сказал Эрни.

Джинджер отметила, что даже Сэнди Сарвер, прежде знавшая эти события только с положительной стороны, теперь начала хмуриться.

В одиннадцать утра понедельника, когда Д’жоржа Монателла хоронила Алана Райкоффа, своего бывшего мужа, солнце Лас-Вегаса пробивалось между разбросанными там и сям серыми облаками. Сотни золотых столбов, шириной от полумили до нескольких ярдов, словно космические прожекторы, высвечивали некоторые здания, но большинство построек оставалось в тени. Несколько таких столбов двигались по кладбищу, подгоняемые спешащими облаками, и уходили на восток, в голую пустыню. Когда солидный с виду распорядитель похорон завершил внецерковную молитву и гроб опустили в могилу, место действия осветили особенно яркие лучи, и цветы вспыхнули всеми красками.

Кроме Д’жоржи и Пола Райкоффа, отца Алана, прилетевшего из Флориды, присутствовали еще пять человек. Не пришли даже родители Д’жоржи. Эгоизм Алана сделал свое дело: его уход из жизни не вызвал скорби почти ни у кого. Пол Райкофф, отчасти напоминая в этом своего сына, винил во всем Д’жоржу. С момента приезда вчера он вел себя откровенно грубо. Теперь, когда его единственный сын лежал в земле, Пол с каменным лицом отвернулся от Д’жоржи, и она поняла, что встретится с ним еще раз только в том случае, если желание увидеть внучку перевесит в нем упрямство и злость.

Проехав немного, она свернула на обочину, остановилась и наконец разрыдалась. Она плакала не о страданиях Алана и не об его уходе, а об окончательном крушении всех надежд, с которых начинались их отношения, о выгоревших дотла надеждах на любовь, дружбу, общие цели и совместную жизнь. Она не желала Алану смерти. Но теперь, когда он умер, она знала, что ей будет легче начать двигаться в выбранном направлении. Поняв это, она не почувствовала себя ни виноватой, ни жестокой, ощутив одну только печаль.

Тем же вечером Д’жоржа сказала Марси, что ее отец умер, хотя и умолчала о его самоубийстве. Поначалу Д’жоржа не собиралась ничего говорить дочке до середины следующего дня, когда они окажутся в кабинете доктора Коверли. Но прием у психолога пришлось отменить — чуть позже в этот же день Д’жоржа и Марси улетали в Элко, где их ждали Доминик Корвейсис, Джинджер Вайс и другие. Марси на удивление хорошо выдержала известие о смерти Алана: поплакала, но недолго и не отчаянно. В свои семь лет она была достаточно взрослой, чтобы понимать, что такое смерть, но слишком маленькой, чтобы осознать, насколько это жестоко и бесповоротно. К тому же, перестав общаться с Марси, Алан невольно оказал ей немалую услугу: в каком-то смысле он умер для нее более года назад, и девочка успела его оплакать.

Было и еще одно обстоятельство, которое помогло Марси преодолеть скорбь: ее одержимость фотографиями луны. Всего через час после того, как девочка узнала о смерти отца, она уже сидела за обеденным столом с мелком в руке, сухими глазами, высунув между зубами маленький розовый язычок, что свидетельствовало о полной сосредоточенности. Она принялась раскрашивать луны в пятницу вечером и предавалась этому занятию весь уик-энд. В день отъезда, к завтраку, все до единой фотографии и все нарисованные от руки сотни лун — кроме пятидесяти — превратились в огненные шары.

Одержимость Марси встревожила бы Д’жоржу, даже если бы она не знала, что луна преследует и других и двое из них убили себя. Девочка пока не отдавала луне все свое время, но Д’жоржа легко могла представить себе, как Марси безвозвратно уйдет в страну безумия, если одержимость будет прогрессировать.

Ее тревога за дочь стала такой острой, что она быстро подавила слезы, заставившие ее съехать на обочину, завела «шеветт» и поехала к родительскому дому, где ее ждала Марси.

Девочка сидела за кухонным столом со своим непременным альбомом и закрашивала очередную луну красным мелком. Взглянув на Д’жоржу, она тут же вернулась к своему занятию.

Пит, отец Д’жоржи, тоже сидел за столом и, нахмурившись, смотрел на Марси. Время от времени он выдумывал что-нибудь, чтобы заинтересовать девочку, занять ее чем-нибудь менее странным и более здоровым, чем бесконечное раскрашивание лун, но все его попытки проваливались.

Д’жоржа в родительской спальне переодевалась в джинсы и свитер для путешествия на север, а Мэри Монателла выговаривала ей:

— Когда ты отберешь этот альбом у Марси? Или давай я отберу.

— Мама, я тебе уже говорила: доктор Коверли считает, что если отобрать альбом — это только усилит ее одержимость.

— По мне, это чистая глупость.

— Доктор Коверли говорит, что если мы будем заострять ее внимание на лунной коллекции на таком раннем этапе, то лишь подчеркнем важность и…

— Ерунда! У этого Коверли свои дети есть?

— Не знаю, мама.

— Наверняка нет. Иначе он бы не дал такого дурацкого совета.

Д’жоржа повесила платье на вешалку, осталась в трусиках и бюстгальтере и теперь чувствовала себя голой и уязвимой, вспомнив о том времени, когда она собиралась на свидания, а мать смотрела на нее. Мэри не одобряла мальчиков Д’жоржи, никогда, ни одного. Что тут говорить: Д’жоржа вышла за Алана отчасти потому, что он не нравился Мэри. Брак как бунт. Глупо, но она это сделала и заплатила немалую цену. Мэри довела ее до этого — ее удушающая, властная любовь. Теперь Д’жоржа схватила лежавшие на кровати джинсы, быстро влезла в них и через минуту была уже готова.

— Она даже не говорит, почему их коллекционирует.

— Потому что сама не знает. Это импульсивное желание. Иррациональная одержимость. Если причины есть, то они покоятся глубоко в подсознании и непонятны даже ей.

— Нужно забрать у нее альбом, — сказала Мэри.

— В общем, да, — согласилась Д’жоржа. — Только не сразу.

— Если хочешь знать мое мнение, я бы сделала это немедленно.

Д’жоржа собрала два больших чемодана, она хотела уехала от родителей раньше, чем собиралась. Теперь, когда пришло время ехать в аэропорт, за руль сел Пит, а Мэри воспользовалась возможностью продолжить свой нудеж.

Д’жоржа и Марси сидели сзади, тема разговора изменилась: от наилучшего способа избавить Марси от ее одержимости они перешли к путешествию в Элко. У Мэри были сомнения насчет этой поездки, и она не замедлила поделиться ими. В самолете что, всего двенадцать мест? А это не опасно — лететь в ведре с гайками, принадлежащем крохотной компании, у которой не хватает денег, так что она экономит на обслуживании техники? И зачем Д’жоржа вообще летит? Даже если у кого-то в Элко такие же проблемы, как у Марси, какое это имеет отношение к тому факту, что они останавливались в одном мотеле?

— Меня беспокоит этот парень, Корвейсис, — сказал Пит, затормозив на красный. — Не нравится мне, что ты связываешься с такими типами.

— Что значит «с такими»? Ты его даже не знаешь.

— Я знаю достаточно, — возразил Пит. — Он писатель, ты же понимаешь, что это за народ. Я когда-то читал, что Норман Мейлер однажды вывесил жену в окне, держа за ноги. А разве Хемингуэй не ввязывается вечно в какие-нибудь мордобои?

— Папа, Хемингуэй умер, — сказала Д’жоржа.

— Ну, видишь? Всегда дерется, напивается, сидит на наркотиках. Писатели — ненадежный народ. Мне не нравится, что ты связываешься с писателями.

— Твоя поездка — большая ошибка, — заявила Мэри.

Это не кончится никогда.

В аэропорту, когда Д’жоржа на прощание поцеловала родителей, те сказали, что любят ее, она сказала то же самое, и, как ни странно, все говорили правду. Хотя они постоянно донимали Д’жоржу, хотя их язвительность глубоко ранила ее, они любили друг друга. Если бы не любовь, они бы давным-давно перестали разговаривать. Отношения детей с родителями бывают иногда более загадочными, чем события, происходившие в мотеле «Транквилити» полтора года назад.

«Ведро с гайками» местной авиакомпании оказалось более комфортабельным, чем представляла Мэри: с обеих сторон узкого прохода располагалось по шесть мягких кресел, в бесплатных наушниках играла фоновая музыка, а пилот обращался с самолетом нежно, как с ребенком.

Тридцать минут спустя после вылета из Лас-Вегаса Марси закрыла альбом и, не обращая внимания на свет за иллюминатором, уснула, убаюканная громким, но гипнотизирующим гулом двигателей.

Д’жоржа во время полета думала о будущем: о дипломе по менеджменту, к которому она продвигалась, о надежде обзавестись магазином одежды, о трудной работе впереди — и об одиночестве, которое уже становилось проблемой. Ей нужен мужчина. Не в сексуальном смысле, хотя и это приветствовалось! Она встречалась несколько раз с мужчинами после развода, но в постель не ложилась ни с кем. Она не была евнухом в юбке. Секс был важен для нее, ей не хватало секса. Но секс был не главной причиной, по которой ей требовался мужчина, один, особый мужчина, товарищ. Ей нужен был тот, с кем она могла бы делить мечты, победы и поражения. У нее была Марси, но это не одно и то же. Генетические особенности человека, казалось, принуждали жить в паре с кем-нибудь, и эту потребность Д’жоржа чувствовала особенно остро.

Самолет двигался на северо-северо-восток, Д’жоржа слушала в наушниках Мантовани и — что было ей несвойственно — ненадолго погрузилась в девичьи фантазии. А что, если в мотеле «Транквилити» она встретит какого-нибудь особенного человека, с которым вместе начнет эту новую жизнь? Она вспомнила мягкий, но уверенный голос Доминика Корвейсиса, он тоже стал частью ее фантазий. Если таким мужчиной станет Корвейсис, что скажет отец, узнав о ее намерении выйти за одного из этих чокнутых пьяниц-писателей? Тех, что вывешивают своих жен в окне на большой высоте?!

Она выбросила эту фантазию из головы вскоре после посадки самолета, быстро поняв, что сердце Корвейсиса уже занято.

В четыре тридцать, за полчаса до заката, небо в Элко было затянуто темными тучами. Рубиновые горы на горизонте отливали лилово-черным цветом. Холодный пронзительный ветер задувал с запада и служил веским доказательством того, что они пролетели четыре сотни миль на север от Лас-Вегаса.

Корвейсис и доктор Джинджер Вайс ждали на поле, у маленького терминала. Когда Д’жоржа увидела их, у нее возникло странное, но обнадеживающее чувство, что она оказалась среди своих. Корвейсис говорил ей по телефону о чем-то таком, но Д’жоржа ничего не понимала, пока сама не испытала этого ощущения. К Джинджер она относилась как к попутчику-спасителю, но это чувство было особым.

Даже Марси, прижимавшая к груди свой альбом, завернутая в пальто и шарф, с глазами, припухшими после сна в самолете, при виде писателя и доктора вышла из своего транса. Она улыбалась и охотно отвечала на их вопросы — мать уже много дней не видела ее такой. Девочка предложила показать им альбом и покорилась, когда Корвейсис со смехом сгреб ее и понес на парковку.

«Мы правильно сделали, что приехали», — подумала Д’жоржа.

Корвейсис с Марси на руках шел к машине, Д’жоржа и Джинджер шли за ним с чемоданами. Д’жоржа сказала на ходу:

— Может, вы не помните, но вы оказали Марси срочную помощь в ту пятницу, в июле. Мы даже не успели зарегистрироваться в мотеле.

Джинджер моргнула:

— По правде говоря, я совсем забыла. Это были вы и ваш покойный муж? И Марси? Ну конечно — кто еще?

— Мы остановились на восьмидесятой федеральной, в пяти милях от мотеля, — вспоминала Д’жоржа. — Очень эффектный вид на юг, замечательная панорама. Мы хотели его использовать как фон для нескольких снимков.

Джинджер кивнула:

— А я ехала на восток следом за вами. Я увидела, как ваша машина встала на обочине. Вы наводили камеру на мужа и дочку, которые стояли в нескольких футах, за ограждением.

— Я не хотела, чтобы они стояли так близко к краю. Но Алан настаивал, говорил, что это лучшее место для лучшей фотографии, а если Алан на чем-то настаивал, спорить с ним было бесполезно.

Прежде чем Д’жоржа успела нажать кнопку, Марси оступилась, перевалилась через ограждение и покатилась по склону высотой тридцать-сорок футов.

— Марси! — вскрикнула Д’жоржа, отшвырнула в сторону камеру, перепрыгнула через ограждение и как сумасшедшая бросилась за дочерью.

Когда она добежала до Марси, раздался чей-то крик:

— Не трогайте ее! Я врач!

Это была Джинджер Вайс, спустившаяся так быстро, что добралась до Марси одновременно с Аланом, который ринулся вниз по склону раньше ее. Марси не двигалась, не плакала, была в сознании, хотя и оглушена, и Джинджер быстро определила, что повреждений головы у девочки нет. Потом Марси начала плакать, и, поскольку ее левая нога была как-то странно подвернута, Д’жоржа решила, что у дочери перелом. Джинджер развеяла и этот страх. Поскольку на склоне не было камней и к тому же трава смягчила падение, Марси отделалась легкими ушибами, синяками и царапинами.

— Вы на меня произвели очень сильное впечатление, — сказала Д’жоржа.

— Я? — удивленно переспросила Джинджер. Выждав, когда над ними пролетит на посадку одномоторный самолет, она сказала: — Я не сделала ничего особенного, только осмотрела Марси. Сложного лечения не требовалось: наложить два-три лейкопластыря, и все.

Они положили чемоданы в багажник машины Доминика, и Д’жоржа продолжила:

— Нет, вы произвели на меня впечатление. Молодая, красивая, женственная и в то же время настоящий доктор — такая умелая и находчивая. Я всегда считала, что родилась для того, чтобы коктейли разносить в баре, и во мне ничего больше нет, но после встречи с вами у меня внутри загорелся огонь. Позднее, когда Алан нас бросил, я не стала предаваться отчаянию. Я помнила о вас и решила добиться того, о чем раньше и думать не могла. В каком-то смысле вы изменили мою жизнь.

Захлопнув и заперев крышку багажника, Джинджер передала ключи Доминику, который уже усадил Марси в машину, и сказала:

— Д’жоржа, я польщена. Но вы приписываете мне слишком большие заслуги. Вы сами изменили свою жизнь.

— Дело было не в том, что вы тогда сделали, — сказала Д’жоржа. — А в том, кем вы были. Именно тем примером для подражания, который мне требовался.

Джинджер смущенно ответила:

— Господи боже, еще никто не называл меня примером для подражания! Милая, вы определенно преувеличиваете.

— Не слушайте ее, — сказал Доминик Д’жорже. — Она — лучший пример для подражания из всех, кого я видел. Ее застенчивый лепет — чистые шмонцы.

Джинджер Вайс со смехом повернулась к нему:

— Шмонцы?

Доминик усмехнулся:

— Моя работа — слушать и набираться ума. Услышав хорошее выражение, я пользуюсь им. Вы же не можете обвинять меня в том, что я делаю свою работу?

— Шмонцы, значит? — сказала Джинджер Вайс, изображая притворную ярость.

Продолжая усмехаться, писатель сказал:

— Если находишь что-то хорошее, грех им не воспользоваться.

В этот момент Д’жоржа поняла, что сердце Доминика Корвейсиса принадлежит другой и надо исключить его из своих романтических фантазий. Когда он смотрел на Джинджер, в его глазах ярко горели искорки желания и свет негасимой любви. То же тепло Д’жоржа видела и в глазах женщины. Забавно было то, что ни Доминик, ни Джинджер, похоже, сами не осознавали истинную силу чувства друг к другу. Пока не осознавали, но в будущем…

Они выехали из Элко в сторону «Транквилити» — тридцать миль на запад. На востоке гасли сумерки, а Доминик и Джинджер рассказывали Д’жорже о том, что происходило здесь. Они мчались по пустыне, которую накрывала мгла, видели торчавшие на горизонте, под кроваво-красным небом, черные хребты — зазубренные, грозные. Д’жоржа думала о том, чем станет это место — порогом, за которым начнется новая жизнь, или входом в могилу?

После посадки «лира» в Солт-Лейк-Сити Джек Твист быстро перенес свой багаж на чартерную «сессну-турбо-скайлайн РГ», за штурвалом которой сидел вежливый, но неразговорчивый пилот с громадными закрученными усами. В Элко, Невада, они прибыли в четыре пятьдесят три, когда гасли последние дневные лучи.

Аэропорт был слишком мал, представительств прокатных фирм «Герц» или «Авис» здесь не было, но в городке функционировала скромная таксомоторная компания, принадлежащая местному предпринимателю. Такси доставило Джека и три его больших чемодана к местному дилеру «Джипа», который уже собирался закрываться; он напугал продавца, заплатив наличными за полноприводной «чероки».

До этого момента Джек не предпринимал никаких маневров, чтобы уйти от хвоста. У его врагов явно имелись серьезная власть и ресурсы, и как бы он ни пытался от них уйти, им наверняка хватало живой силы, чтобы организовать слежку, если бы объект наблюдения попытался скрыться от них, пешком или на такси, в таком маленьком городке, как Элко.

Сев за руль «чероки» и отъехав от салона, Джек впервые начал посматривать в зеркала заднего вида и боковые зеркала, но подозрительных машин не увидел.

Он направился прямо в мини-маркет «Арко», который заметил в такси по дороге из аэропорта, поставил машину в темном углу парковки, куда не доходил свет фонарей, и оглядел темную улицу — нет ли преследователя?

И не увидел никого.

Это не означало, что хвоста не было.

В мини-маркете, под слишком яркими флуоресцентными лампами, среди блестящих, отделанных хромом прилавков, он затосковал по добрым старым временам, когда продукты можно было купить в старомодно-очаровательном угловом магазинчике, принадлежавшем семейной паре говорящих с приятным акцентом иммигрантов, где стоял аромат домашней выпечки, приготовленной хозяйкой, и сэндвичей, приготовленных на заказ хозяином. Здесь же ощущались только слабый душок дезинфектантов и еле уловимый запах озона из рефрижераторных компрессоров, охлаждавших прилавки. Прищуриваясь на ярком свету, Джек купил карту округа, фонарик, кварту молока, два пакетика сухой говядины, небольшую упаковку пирожков с шоколадной начинкой и по какому-то нездоровому капризу кинул в тележку нечто под названием «хамвич» — «неизменно вкусный цельный сэндвич с растертой, смешанной, переработанной ветчинной пастой на хлебе с приправой», удобный в особенности «для туристов, кемперов и спортсменов». Ветчинная паста? В нижней части герметичной пластиковой упаковки было написано: «ИЗ НАСТОЯЩЕГО МЯСА».

Джек рассмеялся. Приходится сообщать, что это изделие ИЗ НАСТОЯЩЕГО МЯСА, ведь, несмотря на упаковку из прозрачного пластика, ты бы никогда не догадался, что это за дрянь такая. Да, сэр, да, ветчинная паста и настоящее мясо: вот почему он отправился в Центральную Америку воевать за свою страну.

Он жалел, что Дженни ушла, что ее нет рядом. Настоящее мясо. Не какое-то там поддельное, химическое. Она бы смеялась до упада.

Выйдя из мини-маркета, он остановился, снова оглядел улицу и снова не увидел ничего подозрительного. Он вернулся к «чероки», стоявшему в темном углу парковки, открыл заднюю дверцу, открыл один из чемоданов, достал оттуда пустой нейлоновый рюкзак, «беретту», заряженный магазин, коробку с патронами тридцать второго калибра и один из трубчатых глушителей. Из его рта вырывались облачка пара. Он переложил покупки из бумажного мешка в рюкзак, навинтил глушитель на ствол, вставил заряженный магазин в рукоятку. Распределив остальные патроны по многочисленным карманам кожаной куртки на теплой подкладке, он закрыл дверцу.

Вернувшись за руль «чероки», Джек положил «беретту» на пассажирское сиденье рядом с собой, а сверху положил рюкзак. Затем с помощью купленного фонарика стал изучать карту округа Элко. Когда Джек выключил фонарик и убрал карту, он был готов вступить в схватку с врагом.

Следующие пять минут он ехал по Элко, используя все известные ему трюки для обнаружения хвоста, — проезжал по тихим жилым кварталам с минимальным движением, где ведущие слежку стали бы заметны, как высыпавшая на губе простуда, какими бы профессионалами они ни были. Ничего.

Он остановился в конце тупика и вытащил из чемодана широкополосный ресивер для обнаружения переговоров в эфире. Это устройство размером с две сигаретные пачки, с короткой телескопической антенной наверху, позволяло прослушивать все существующие радиочастоты от 30 до 120 мегагерц, включая ФМ-диапазон — от 88 до 108. Если бы к «чероки» прикрепили передатчик, пока Джек находился в магазине, широкополосный ресивер принял бы сигнал и контур обратной связи устройства стал бы издавать пронзительные звуки. Джек навел антенну на джип и медленно обошел его.

Никаких передатчиков не было.

Он убрал широкополосный прибор, снова сел за руль и на минуту погрузился в задумчивость. Ни визуальной, ни электронной слежки он не обнаружил. Это имело какой-то смысл? Когда его противники подкладывали в ячейки открытки с изображением «Транквилити», они должны были знать, что Джек немедленно отправится в Неваду. Они наверняка знали и то, что он потенциально опасен, и не позволили бы ему предпринимать неконтролируемые действия против себя на их собственной территории. В то же время именно это они, казалось, и делали.

Джек нахмурился, повернул ключ в замке зажигания. Взревел двигатель.

В самолете из Нью-Йорка он имел достаточно времени, чтобы поразмышлять над ситуацией, и выдвинул несколько предположений (большинство из них так и остались предварительными) относительно личностей и намерений его врагов. Теперь он решил, что ни одно из них не было и вполовину таким же странным, как происходящее в действительности.

Никто не вел за ним наблюдения. Это пугало его.

Необъяснимое всегда пугало его.

Когда ты не понимаешь ситуации, это обычно означает, что ты упустил что-то важное. А если ты упустил что-то важное, значит с какой-то стороны ты не прикрыт. А если ты не прикрыт полностью, то можешь получить пинок в зад в тот момент, когда меньше всего этого ждешь.

Джек Твист — весь внимание и осторожность — поехал из Элко по пятьдесят первому шоссе. Спустя какое-то время он повернул на запад, проехал по нескольким грунтовкам и гравийным дорогам. Его план состоял в том, чтобы подъехать к мотелю не открыто, с восьмидесятой федеральной, а объездными путями, с тыла. В конечном счете ему пришлось ехать по бездорожью, а иногда и по опасным участкам — спускаться с возвышенностей высотой в четыре тысячи футов в долины у их подножий. Когда тучи рассеялись, обнажив луну в три четверти, он выключил фары и поехал в лунном свете. Вскоре его глаза приспособились к темноте.

Джек выехал на вершину холма и увидел мотель «Транквилити» — одинокую группу огоньков посреди громадной темной пустоты в полутора милях внизу, на юго-восток от него, по эту сторону восьмидесятой федеральной. Огней было меньше, чем он предполагал, — видимо, бизнес шел неважно или мотель был закрыт. Он не хотел во всеуслышание объявлять о своем прибытии, а потому двинулся дальше пешком.

«Беретту» Джек оставил в машине, взяв с собой «узи». Вообще-то, он не ждал неприятностей. Пока. Его враги, кем бы они ни были, вряд ли стали бы выманивать его так далеко только для того, чтобы сразу же убить. Убить его они могли и в Нью-Йорке, если им не требовалось от Джека ничего другого. В любом случае он был готов к силовому развитию событий.

Кроме «узи» и дополнительного магазина, он взял рюкзак с едой, аккумуляторный микрофон направленного действия и прибор ночного видения «Стартрон», надел перчатки и спортивную шапочку.

Прогулка оказалась бодрящей. Вечер стоял холодный, и с каждым порывом ветра воздух обжигал лицо, но это было не так уж неприятно.

Исходя из того, что ему придется скрыться сразу по приезде в Неваду, Джек еще в Нью-Йорке оделся соответствующим образом: высокие туристские ботинки с твердой резиновой подошвой и тяжелым протектором, теплое нижнее белье, джинсы, свитер, кожаная куртка с теплой стеганой подкладкой. В «лире» удивились при виде такого пассажира, но обращались с ним так, словно он явился в смокинге и цилиндре; даже одноглазый урод в рабочей одежде вызывал уважение, если он мог позволить себе частный джет, а не летел обычным рейсом.

Теперь Джек передвигался пешком. Сквозь рваные разрывы в тучах выглядывала луна, ее свет ярко отражали несколько снежных заплаток, напоминавших обломки костей в темном туловище горбатых холмов; голая земля, скальные породы, кустарник и заросли сухой травы принимали ласку лунного света, который придавал им неясный светло-молочный оттенок. Но когда луна скрывалась за тучами, на мир наплывала глубокая, непроницаемая тьма.

Наконец Джек добрался до места, откуда удобно было вести наблюдение, — до южного склона холма всего в четверти мили от «Транквилити». Он сел, положил на землю рюкзак и «узи».

«Стартрон» усиливал любой свет — сияние звезд и луны, естественное свечение снега и некоторых растений, слабый электрический свет — в восемьдесят пять тысяч раз. Единственная линза устройства могла трансформировать что угодно (если только не стояла совершенно черная ночь) в серый дневной свет, а порой даже выдать что-нибудь четкое.

Джек упер локти в колени, взял «Стартрон» обеими руками, навел на мотель. Тыльная сторона мотеля была видна довольно четко, и он быстро определил, что никаких наблюдателей в затененных местах нет. С тыльной его стороны ни у одного из номеров не было окон, и наблюдение изнутри вести никто не мог. Был и второй этаж, расположенный по центру здания, длиной примерно в треть первого, — вероятно, там располагалось жилье владельцев, и почти во всех окнах горел свет. Но заглянуть внутрь Джек не мог — мешали шторы и жалюзи.

Он положил «Стартрон» в рюкзак и взял в руки похожий на футуристическую винтовку микрофон направленного действия с автономным питанием. Всего несколько лет назад эффективная дальность таких микрофонов составляла лишь двести ярдов. Но теперь хороший усилитель позволял слышать разговоры с расстояния в четверть мили, а в идеальных условиях — и с большего. Устройство имело два компактных наушника. Джек надел их, прицелился микрофоном в зашторенное окно и тут же услышал взволнованные голоса. Но до него доносились только обрывки разговора, потому что он пытался уловить сказанное на расстоянии в четверть мили, в закрытом помещении, да к тому же мешал сильный ветер.

Он осторожно взял «узи» и прочее снаряжение, подошел ближе, выбрал другую точку наблюдения, на расстоянии ста ярдов от здания. Теперь, наведя микрофон на окно, он мог слышать весь разговор даже сквозь шторы, заглушавшие звук. Не меньше шести человек обедали, хвалили повара (человека по имени Нед) и его помощницу (Сэнди) за индейку, ореховую начинку и другие блюда.

У них там не просто обед, с завистью подумал Джек, а настоящий банкет, черт бы их подрал.

Он перекусил в «лире», но больше с тех пор ничего не ел. Он все еще жил по стандартному восточному времени, и сейчас для него было почти одиннадцать. Может быть, придется подслушивать несколько часов, узнавая этих людей по отдельным фразам, постепенно решая, являются ли они его врагами или нет. Он был слишком голоден и не мог так долго ждать обеда, каким бы тот ни был. Из нескольких камней он выложил подставку для микрофона, направил его на окно, потом развернул «хамвич» и вонзил зубы в это изделие с «растертой, смешанной, переработанной ветчинной пастой». Вкус был примерно таким же, как у опилок в прогорклом говяжьем жире. Он выплюнул вязкое месиво изо рта и принялся за скудную трапезу — сушеную говядину и пирожки. Но лучше было бы поглощать их, не слушая этих неизвестных ему людей, справлявших что-то вроде праздника урожая в современном варианте.

Вскоре Джек убедился, что эти люди — не враги ему. Странно: каждый из них был вызван сюда, как и сам Джек. Слушая их, он вдруг начал понимать, что их голоса удивительно знакомы ему. Возникло ощущение, будто он — один из них, будто это его братья и сестры.

Женщина по имени Джинджер и мужчина — то ли Дон, то ли Дом — рассказывали другим о том, что они узнали, посетив редакцию газеты «Сентинел» в Элко. Слушая разговор о выбросе токсичного вещества, блокпостах на дороге, элитных войсках СРВЧС, Джек почувствовал, что у него пропадает аппетит. СРВЧС! Черт, он слышал про роты СРВЧС, хотя их начали формировать, когда он уже покинул службу. Безбашенные ребята, которые радостно встречали любой приказ — например, войти в клетку к медведю-гризли с одной только мясорубкой в руках. И при этом они были настолько крутыми, что могли наделать из медведя котлет. Если бы обычному человеку предложили на выбор быстрое, без мучений, самоубийство или рукопашную схватку с бойцом СРВЧС, лучше всего было бы выстрелить себе в висок, чтобы не подвергаться истязаниям. Джек понял, что он оказался втянутым в нечто куда более масштабное и опасное, чем месть мафии или все то, о чем он думал по пути из Нью-Йорка.

Хотя в картине, которую получил Джек, было немало белых пятен, он начал понимать, зачем собрались эти люди: они хотели выяснить, что случилось с ними здесь позапрошлым летом, в тот самый уик-энд, когда в мотеле останавливался и Джек. Начатое ими расследование продвинулось довольно далеко, и Джек поморщился оттого, что они так открыто обсуждают свои успехи. Такие наивные — думают, что закрытые двери и зашторенные окна обеспечат им приватность. Хотелось крикнуть им: «Эй, вы, бога ради, да заткнитесь уже! Если вас слышу я, то они-то уж точно слышат».

СРВЧС. От этой новости его затошнило сильнее, чем от «хамвича».

Они продолжали болтать, выдавая свою стратегию врагу еще на стадии разработки. Наконец Джек сорвал с себя наушники, быстро собрал оружие и оборудование и поспешил вниз, сквозь тьму, в мотель «Транквилити».

Столовой в жилище Блоков не было — только ниша на кухне, недостаточно просторная, чтобы вместить девятерых. Они придвинули в гостиной всю мебель к стенам, перенесли туда кухонный стол, удлинили его при помощи двух досок, и теперь за ним могли поместиться все. В глазах Доминика эта импровизация еще больше усиливала атмосферу семейного собрания и сдержанно-праздничное настроение.

Чтобы не повторяться, Доминик и Джинджер дождались обеда, когда собрались все, и сообщили о том, что узнали в редакции газеты. Под позвякивание столовых приборов они рассказывали, как армия заблокировала федеральную дорогу в пятницу вечером за несколько минут до выброса. А значит, вертолеты с солдатами вылетели из отдаленного Шенкфилда по меньшей мере на полчаса раньше и военные заранее знали о том, что «происшествие» случится.

Доминик сказал, разрывая рогалик:

— Фалкерк и рота СРВЧС прибыли сюда для обеспечения карантина и безопасности сразу после начала кризиса… выходит, армия получила предупреждение заблаговременно.

— Но почему они его не предотвратили? — спросила Д’жоржа Монателла, разрезая порцию индейки на маленькие кусочки — для Марси.

— Очевидно, потому, что это было выше их сил, — объяснил Доминик.

— Может быть, цистерну атаковали террористы, а армейская разведка узнала об этом перед самым началом террористической операции? — произнес Эрни.

— Может быть, — с сомнением в голосе сказал Доминик. — Но если бы дела обстояли так, эту информацию не стали бы скрывать. Значит, тут произошло что-то другое, в высшей степени секретное. Только бойцам СРВЧС можно было доверить ликвидационные работы, с уверенностью, что они сохранят все в тайне.

У Брендана Кронина аппетит был значительно лучше, чем у остальных, но от этого он не выглядел менее одухотворенным. Он проглотил немного печеной кукурузы и сказал:

— Вот и объяснение, почему в тот момент, когда все случилось, на этих десяти милях федеральной трассы не было сотен машин, как обычно. Если военные вмешались заранее, у них хватило времени, чтобы направить бо́льшую часть трафика в обход опасной зоны.

— Некоторые остались в зоне, — ответил Доминик, — они видели слишком многое, были задержаны и подверглись промывке мозгов вместе с остальными, теми, кто уже находился в мотеле.

Несколько минут все обсуждали случившееся в свете новой информации. Но в итоге остались всё с теми же теориями и безответными вопросами, что и Доминик с Джинджер, когда они сидели в редакции «Сентинел».

Наконец Доминик и Джинджер рассказали о сделанном ими важном открытии, когда им пришла в голову мысль просмотреть номера «Сентинел», вышедшие в свет в течение нескольких недель после происшествия. Когда они закончили просматривать газеты за ту самую неделю, Джинджер предположила, что ключ к тайне может быть скрыт в других новостях, в необычных историях, по виду никак не связанных с кризисом, но на деле имевших к нему прямое отношение. Они вытащили из папки еще несколько номеров и, стараясь смотреть на них глазами параноиков, вскоре обнаружили то, что искали. В новостях очень часто фигурировал один объект, причем в таком контексте, что возникало впечатление о его связи с перекрытием восьмидесятой федеральной.

— Тэндер-хилл, — сказал Доминик. — Мы считаем, что наши неприятности связаны с этим местом. Упоминание о Шенкфилде было только уверткой, ловким маневром, который отвлекал внимание от истинного центра событий. Тэндер-хилл.

Фей и Эрни удивленно подняли глаза от тарелок с едой, и Фей сказала:

— Тэндер-хилл находится в двенадцати милях к северо-востоку, в горах. У армии там есть хранилище. Естественные известняковые пещеры, где хранятся копии личных дел и куча других важных бумаг — на тот случай, если какая-нибудь военная база в другой части страны лишится документов из-за катастрофы… ядерной войны или еще чего-нибудь. Тогда их можно будет восстановить.

— Хранилище существовало еще до того, как мы здесь поселились, — сказал Эрни. — Двадцать лет или больше. Ходят слухи, что в нем хранятся не только документы и архивы. Некоторые считают, что там созданы огромные запасы продовольствия, медицинских принадлежностей, оружия, боеприпасов. И это разумно. Если разразится большая война, запасы на обычных военных базах первыми подвергнутся ядерной бомбардировке. У военных наверняка есть тайные склады, и я думаю, что Тэндер-хилл — один из них.

— Значит, там может находиться что угодно! — с волнением в голосе сказала Д’жоржа Монателла.

— Что угодно, — подтвердил Нед Сарвер.

— А может быть, там не просто склад? — спросила Сэнди. — Может быть, они проводят какие-нибудь эксперименты?

— Какие эксперименты? — спросил Брендан, подаваясь вперед, чтобы увидеть Сэнди за Недом, сидевшим рядом с ним.

Сэнди пожала плечами:

— Какие угодно.

— Не исключено, — сказал Доминик, которого посетила эта же мысль.

— Но если никакого выброса на восьмидесятой не было, если события связаны с неполадками в Тэндер-хилле, как это могло повлиять на нас, мы ведь находимся в десяти с лишним милях к югу? — сказала Джинджер.

Никто не знал, что ей ответить.

Марси, которая бо́льшую часть вечера занималась своей лунной коллекцией и молчала во время обеда, положила вилку и, в свою очередь, задала вопрос:

— А почему это место называется Тэндер-хилл?[29]

— Детка, — сказала Фей, — на это я могу тебе ответить. Тэндер-хилл — один из четырех огромных лугов между горами, длинный, пологий склон высокогорного пастбища. Вокруг него много высоких вершин, и во время гроз это место действует как… как звуковая воронка. Индейцы сотни лет назад назвали его Громовым холмом, потому что гром эхом разносится между этими вершинами, катится по склонам и заканчивает свой путь именно на этом пастбище. Кажется, будто гром приходит не с неба, а вырывается прямо из земли, рядом с тобой.

— Ой! — сказала Марси. — Я бы, наверное, описалась от страха.

— Марси! — одернула дочку Д’жоржа, а все вокруг рассмеялись.

— Так правда же, описалась бы, — возразила девочка. — Ты помнишь, бабушка с дедушкой приходили к нам на обед, и была сильная гроза, очень сильная, и одна молния попала в дерево в саду, и было так громко — БУМ! И я намочила штаны, помнишь? — Оглядев свою новую большую семью за столом, она сказала: — Это было так смутительно!

Все снова рассмеялись, а Д’жоржа сказала:

— Это случилось больше двух лет назад. Теперь ты уже большая девочка.

— Вы пока не сказали нам, почему Тэндер-хилл, а не Шенкфилд, — сказал Эрни, обращаясь к Доминику. — Что вы нашли в той газете?

— В «Сентинел» за пятницу, тринадцатое июля, — неделю спустя после перекрытия федеральной трассы и через три дня после снятия блокпостов — было напечатано письмо двух местных владельцев ранчо, Норвила Браста и Джейка Дирксона, которые возражали против действий Федерального бюро по земельному регулированию. Споры между БЗР и владельцами ранчо возникали нередко. Правительству принадлежит половина Невады, и это не только пустыня, но и отличные пастбищные земли, часть которых БЗР сдает скотоводам. Владельцы ранчо всегда сетуют, что БЗР вывело из пользования слишком много земель, что правительство должно продать кое-что в частные руки, что стоимость аренды слишком высока. Но у Браста и Дирксона появился новый повод для жалоб. Они годами снимали у БЗР участок вокруг трех сотен акров, отданных под нужды армии, — вокруг хранилища в Тэндер-хилле. У Браста было в пользовании восемьсот акров, на западе и на юге, а у Дирксона — более семи сотен на восточном склоне. И вдруг утром в субботу, седьмого июля, БЗР изъяло пятьсот акров у Браста и три сотни у Дирксона, хотя эти земли много лет находились у них в аренде. Все восемьсот акров по просьбе армии включили в состав территории хранилища.

— На следующее утро после выброса и перекрытия восьмидесятой федеральной, — заметила Фей.

— Утром в субботу Браст и Дирксон отправились, как обычно, проведать свои стада, — сказал Доминик. — И обнаружили, что их скот изгнали с большей части арендованных земель. По новому периметру хранилища поставили временную ограду из колючей проволоки.

Закончив есть, Джинджер отодвинула тарелку и сказала:

— БЗР известило Браста и Дирксона, что их договоры аренды подразумевали одностороннее расторжение без компенсации. Но официальное извещение они получили только в следующую среду. Обычно извещение приходит за шестьдесят дней до расторжения договора.

— И это признали законным? — спросил Брендан Кронин.

— Вот в чем проблема ведения бизнеса с правительством, — сказал Эрни священнику. — Вы имеете дело с людьми, которые сами решают, что законно, а что нет. Это все равно что играть в покер с господом богом.

— Вот что мы нашли, читая «Сентинел», — сказал Доминик. — Можно было бы подумать, что эта история с Тэндер-хиллом нетипичная, что БЗР случайно нацелилось на эти земли, и одновременно на федеральной трассе произошли эти события. Но то, как правительство обошлось с Брастом и Дирксоном после захвата земель, настолько выходило за все рамки, что мы насторожились. Когда владельцы ранчо наняли адвокатов, когда истории о расторжении договоров стали появляться в «Сентинел», БЗР внезапно развернулось на сто восемьдесят градусов и предложило компенсацию.

— Совсем не похоже на БЗР! — сказал Эрни. — Они всегда заставляют тебя идти в суд, надеясь, что ты плюнешь на их крючкотворство и отступишь.

— И сколько они были готовы заплатить Брасту и Дирксону? — спросила Фей.

— Сумма не называлась, — ответила Джинджер. — Но очевидно, была вполне приличной, потому что Браст и Дирксон сразу же согласились.

— Значит, БЗР заткнуло им рот, — сказала Д’жоржа.

— Я думаю, за спиной БЗР втайне действовала армия, — сказал Доминик. — Поняли, что чем дольше все это будет оставаться в новостях, тем выше вероятность, что кто-нибудь заметит связь между ситуацией на трассе в тот пятничный вечер и беззаконным захватом земли на следующее утро, хотя эти события разнесены на десять-двенадцать миль.

— Меня удивляет, что никто не заметил этой связи, — сказала Д’жоржа. — Если вы с Джинджер обратили внимание спустя столько времени, почему никто другой не сопоставил эти события?

— Для начала у нас с Домиником, — сказала Джинджер, — было огромное преимущество: задним числом всегда легче сообразить. Мы знаем, что тогда происходили куда более важные события, чем можно было подозревать. Мы искали конкретную связь. Но в том июле шумиха, поднятая вокруг выброса, отвлекла внимание от Тэндер-хилла. Кроме того, ничего необычного в споре между скотоводами и БЗР не было, и никто не связал эту свару с карантином на восьмидесятой. Да что говорить, когда БЗР в совершенно несвойственной ему манере предложило Брасту и Дирксону компенсацию, в редакторской колонке выразили благодарность правительству, давшему задний ход, и предсказали наступление новой эпохи просвещения.

— Судя по тому, что вы говорите, — сказал Доминик, обращаясь к Фей и Эрни, — и по тому, что прочли мы, Бюро поступило со скотоводами благородно, в первый и в последний раз. Так что ни о какой новой политике не может идти и речи: мы имеем дело с реакцией на конкретную ситуацию. Было бы неверно считать совпадением случившееся на федеральном шоссе и одновременно — в Тэндер-хилле.

— А кроме того, — добавила Джинджер, — когда у нас возникли подозрения, мы стали размышлять, не связаны ли события того вечера с Шенкфилдом? Если так, зачем вызывать для обеспечения безопасности роту СРВЧС? Ведь солдаты, дислоцированные в Шенкфилде, уже имели право обеспечивать безопасность базы любыми средствами, и в сложившейся ситуации не могло быть ничего такого, о чем они не должны были знать. СРВЧС вызвали только потому, что к Шенкфилду это не имело никакого отношения и у солдат оттуда не было соответствующих инструкций.

— Итак, если ответы на наши вопросы существуют, — сказал Брендан, — то, вероятнее всего, мы найдем их в Тэндер-хилле.

— Мы уже подозревали, что история о выбросе лжива как минимум наполовину, — сказал Доминик, — а может быть, от начала до конца. Может быть, кризис не имеет ни малейшего отношения к Шенкфилду. Если истинная причина кроется в Тэндер-хилле, то все остальное — просто завеса, призванная скрыть правду от общества.

— Мне кажется, так оно и есть, — сказал Эрни, тоже закончивший обедать. Его приборы аккуратно лежали на тарелке, почти такой же чистой, как до начала трапезы: военная дисциплина и тяга к порядку продолжали жить в нем. — Знаете, я служил среди прочего в разведке, и опыт подсказывает мне, что вся эта история про Шенкфилд — просто легенда для сокрытия правды.

Залысины Неда подчеркивали морщины на его лбу.

— Я кое-чего не понимаю. Карантин в Тэндер-хилле не доходил досюда. Между нами — несколько миль территории, которая не была перекрыта. Отчего же последствия событий в Тэндер-хилле наваливаются на нас, хотя на всей этой территории ничего не происходит?

— Справедливое замечание, — согласился Доминик. — У меня нет ответа.

Продолжая хмуриться, Нед добавил:

— И еще. Хранилищу не требуется много земли, верно? Я слышал, что оно находится под землей. Две взрывостойкие двери в склоне холма, дорога, ведущая к воротам, может, часовой — и все. Трех сотен акров, о которых вы говорили, вполне достаточно для создания зоны безопасности вокруг входов. К чему же захватывать земли?

Доминик пожал плечами:

— Понятия не имею. Но что бы ни случилось там шестого июля, оно заставило армию принять две чрезвычайные меры: ввести временный карантин здесь, в десяти-двенадцати милях от места происшествия, чтобы можно было обработать нас, свидетелей, и сразу же расширить зону безопасности вокруг хранилища в горах. Это второй карантин, который действует до сего дня. У меня есть предчувствие: если мы когда-нибудь выясним, что произошло и продолжает происходить с нами, окажется, что корни этого — там, в Тэндер-хилле.

Наступило молчание. Хотя все уже закончили с главной частью трапезы, никто еще не был готов к десерту. Марси ложечкой рисовала кружки́ в вязкой подливке, оставшейся после индейки, создавая зыбкие, недолговечные луны. Никто не торопился убирать грязную посуду, потому что на этом этапе обсуждения никому не хотелось пропустить ни слова. Они подошли к главному вопросу: как противодействовать могущественному противнику — армии и правительству США? Как пробить железную стену секретности, воздвигнутую во имя национальной безопасности и в полной мере защищаемую государством и законом?

— У нас есть достаточно информации, чтобы обратиться к обществу, — сказала Д’жоржа Монателла. — Смерть Зебедии Ломака и Алана, убийство Пабло Джексона. Сходные кошмары, которые преследуют многих из вас. Поляроидные снимки. Журналисты сразу вцепятся в такой сенсационный материал. Если сообщить миру о том, что, как мы думаем, случилось с нами, есть шанс обрести сильных союзников — прессу и общественное мнение. Мы будем не одни.

— Ничего не получится, — возразил Эрни. — Если давить на военных, они станут сопротивляться еще сильнее, сочинят еще более путаную, совсем не раскрываемую легенду. В отличие от политиков, они не прогибаются под давлением. В то же время, пока они видят, как мы варимся в собственном соку и пытаемся найти объяснение, они будут уверены в собственной безопасности, а это даст нам время, чтобы нащупать их болевые точки.

— И не забудьте, — предостерегающе заметила Джинджер, — полковник Фалкерк считал, что лучше убить нас, а не устанавливать блоки памяти, и нет оснований полагать, что с тех пор он подобрел. Тогда, видимо, победило мнение более высокого начальства, но, если мы попытаемся известить общественность, он, возможно, убедит вышестоящих, что тут требуется радикальное решение.

— Но даже если это опасно, может быть, все же стоит обратиться к обществу, — сказала Сэнди. — Может быть, Д’жоржа права. Что я хочу сказать: мы ведь все равно не сможем проникнуть в хранилище и посмотреть, что там творится. Там охрана и взрывостойкие двери на случай ядерной атаки.

— Эрни прав, — проговорил Доминик. — Мы должны успокоиться и найти у них слабые места.

— Похоже, у них нет слабых мест, — сказала Сэнди.

— Их легенда прикрытия разваливается на части с того времени, как они промыли нам мозги и выпустили нас на свободу, — возразила Джинджер. — Стоит кому-нибудь из нас вспомнить еще одну деталь, как в их легенде образуется новая дыра.

— Да, — сказал Нед, — но мне кажется, что они умеют залатывать дыры лучше, чем мы умеем проделывать новые.

— Давайте перестанем мыслить негативно, — раздраженно предложил Эрни.

— Он прав, — мягко проговорил Брендан Кронин. — Мы не должны мыслить негативно. Мы должны отказаться от негативных мыслей, иначе нам не победить.

В его голосе опять слышались нездешняя умиротворенность и убежденность, покоившиеся на вере в то, что они непременно раскроют тайну своей особой судьбы. Но в такие моменты тон священника и его манеры не успокаивали Доминика, хотя, казалось, должны были это делать, а, напротив, пробуждали в нем осадок страха, наполняли его тревожными ожиданиями.

— Сколько солдат расквартировано в Тэндер-хилле? — спросила Д’жоржа.

Прежде чем Доминик или Джинджер успели привести сведения, почерпнутые ими в «Сентинел», в дверях, у лестницы, ведущей из конторки мотеля, появился незнакомец лет тридцати пяти — сорока, стройный, крепкий, темноволосый, смуглый, с косящим левым глазом, который словно существовал независимо от правого. Хотя дверь внизу была заперта и линолеум на лестнице не глушил шагов, незваный гость появился магически-беззвучно, словно был не человеком, а эктоплазменной сущностью.

— Бога ради, заткнитесь вы! — сказал он, подтверждая, что он реален в той же мере, что и все остальные. — Если вы считаете, что можете строить здесь планы втайне от кого бы то ни было, то это роковая ошибка.

Все сооружения армейского полигона в Шенкфилде, в восемнадцати милях к юго-западу от мотеля «Транквилити», — лаборатории, административные корпуса, командный центр службы безопасности, кафетерий, комната отдыха и жилые помещения — располагались под землей. Здесь, на краю высокогорной пустыни с ее жарким летом и холодной зимой, проще и дешевле было поддерживать комфортную температуру и влажность под землей, чем в постройках, возведенных на негостеприимных невадских пустошах. Еще более важным соображением были частые надземные испытания химического и — иногда — биологического оружия. Испытания проводились для изучения воздействия солнца, воздуха и других природных сил на характер распределения и силу смертоносных газов, порошков и паров с повышенной способностью к диффузии. Если бы сооружения располагались над землей, неожиданная перемена ветра могла привести к заражению сотрудников: те превратились бы в подопытных морских свинок.

Как бы глубоко сотрудники Шенкфилда ни погружались в работу или отдых, они никогда не забывали о том, что находятся под землей, — об этом постоянно напоминали отсутствие окон и сопровождаемый гудением электромоторов шелест воздуха, подаваемого по трубам через вентиляционные решетки.

Сидя в одиночестве за металлическим столом в своем кабинете, полковник Лиленд Фалкерк думал: «Господи, как же я ненавижу это место!»

От непрекращающегося гудения и шипения системы подачи воздуха у него болела голова. С субботы, дня его приезда, Фалкерк поедал аспирин, словно леденцы. Вот и сейчас он вытряхнул из маленького пузырька две таблетки, налил стакан холодной воды из металлического графина, стоявшего на столе, но запивать аспирин не стал — положил сухие таблетки в рот и принялся их пережевывать.

От отвратительного горького вкуса его чуть не вырвало. Но он не потянулся к стакану.

И выплевывать лекарство не стал. Он проявлял силу воли.

Одинокое, несчастное детство, принесшее ему лишь неуверенность и страдания, и еще более отвратительная юность научили Лиленда Фалкерка тому, что жизнь трудна, жестока и абсолютно несправедлива, что в спасение верят только идиоты, а выживают самые стойкие. С ранних лет он заставлял себя делать вещи мучительные в эмоциональном, умственном и физическом смысле, так как считал, что боль, причиненная самому себе, делает человека более крепким и менее уязвимым. Он закалял волю, как закаляют сталь, разными способами — от жевания сухого аспирина до серьезных испытаний, которые он называл «походами на грани выживания». Такие экспедиции, в которых Фалкерк находился лицом к лицу со смертью, продолжались по две недели, а то и дольше. Он десантировался на парашюте в дикие джунгли вдали от всякого жилья, без съестных припасов, не имея ничего, кроме одежды, не брал ни компаса, ни спичек. Единственным его оружием были руки и то, что он мог сделать с их помощью. Цель состояла в том, чтобы выйти к людям живым. Фалкерк не раз проводил отпуск в таких добровольных мучениях, считая их полезными: он становился более сильным, более самодостаточным, чем был до этого.

А сейчас он перемалывал зубами сухой аспирин, стирал таблетки в порошок, который превращал его слюну в кислотную пасту.

«Звони уже, черт тебя подери», — сказал он телефону на своем столе. Он надеялся получить известия, которые позволили бы ему покинуть эту нору.

В СРВЧС — службе реагирования на внутренние чрезвычайные ситуации — полковник был в меньшей степени канцелярской крысой и в большей — полевым офицером, чем мог бы быть в любом другом роде войск. Его подразделение дислоцировалось в Гранд-Джанкшене, штат Колорадо, а не в Шенкфилде, но, даже бывая в Колорадо, он редко находился в кабинете. Ему нравились физические нагрузки, связанные со службой. Комнаты в Шенкфилде, с низкими потолками и без окон, казались ему многокамерным гробом.

При получении любого другого задания он бы оборудовал себе временный штаб в хранилище Тэндер-хилла. Там база тоже располагалась под землей, но пещеры имели громадные размеры и высокие потолки, не то что эти комнаты-могилы.

Но у него было две причины держать своих людей подальше от Тэндер-хилла. Во-первых, он не отваживался привлекать внимание к этому месту, хранившему важные тайны. На высокогорье, вдоль дороги, ведущей к воротам Тэндер-хилла, располагалось несколько скотоводческих ферм. Если бы фермеры увидели роту СРВЧС в полном боевом снаряжении на пути к хранилищу, то стали бы задавать вопросы. Местные жители не должны начинать интересоваться Тэндер-хиллом. Позапрошлым летом Фалкерк, чтобы отвлечь внимание от хранилища, использовал Шенкфилд. Теперь, когда все это началось заново, он вынужден был снова обосноваться в Шенкфилде, чтобы успешнее распространять через прессу дезинформацию того же рода, что и в прошлый раз. Вторая причина, по которой он основал штаб-квартиру в Шенкфилде, заключалась в том, что у него были определенные темные подозрения относительно каждого в хранилище: он никому из них не доверял, не чувствовал себя среди них в безопасности. Возможно, они… претерпели изменения.

Осадок измельченного аспирина оставался во рту так долго, что он привык к горькому вкусу. Его уже не тошнило, больше не требовалось подавлять рвотный рефлекс, можно было выпить воды. Он осушил стакан в четыре глотка.

Лиленд Фалкерк подумал вдруг, что он, возможно, пересек черту, которая отделяет конструктивное использование боли от наслаждения ею. Да, в некоторой степени он стал мазохистом. Много лет назад. Он был очень дисциплинированным мазохистом, который выигрывает от причиняемой самому себе боли, сам контролирует боль, а не позволяет боли контролировать его, но все равно — мазохистом. Поначалу он причинял себе боль исключительно для того, чтобы стать крепче. Но со временем стал получать от нее удовольствие. От этого озарения он удивленно заморгал, уставившись в пустой стакан.

Перед его мысленным взором возник отвратительный образ себя самого через десяток лет: шестидесятилетний извращенец, загоняющий себе под ногти каждое утро бамбуковые побеги, чтобы получить удовольствие и подбодрить сердце. Какая мрачная игра воображения! Но этот образ показался ему еще и забавным, и он рассмеялся.

Еще год назад Лиленд не был бы способен на такие самокритичные суждения относительно собственной природы. Да и смеялся он редко. До недавнего времени. А в последние месяцы не только начал замечать в себе черты, которые вызывали у него удивление, но и стал понимать, что может и должен изменить некоторые взгляды и привычки. Он знал, что может стать лучше и чувствовать себя более удовлетворенным человеком, не утратив выносливости, которую так ценил. Такое состояние мыслей было для него нехарактерным, но он знал, в чем причина. После того, что случилось позапрошлым летом, после всего, что он видел, и с учетом того, что происходило сейчас в Тэндер-хилле, он не мог жить точно так же, как раньше.

Зазвонил телефон. Он схватил трубку, надеясь получить известия из Чикаго. Но это был Хендерсон из Монтерея, штат Калифорния, с сообщением о том, что операция в доме Салко проходит гладко.

Позапрошлым летом Джеральд Салко с женой и двумя дочерьми снял два номера в мотеле «Транквилити». Попал не в ту ночь. Недавно у всех Салко заметно ухудшилось состояние блоков памяти.

Тогда, в июле, для работы в «Транквилити» были задействованы специалисты по промывке мозгов из ЦРУ, обычно участвовавшие только в тайных операциях за рубежом. Они обещали полностью подавить воспоминания свидетелей и теперь были вынуждены оправдываться: у многих свидетелей начали разрушаться блоки. Пережитое ими оказалось слишком глубоким, слишком ошеломляющим, и подавить его оказалось нелегко. Теперь специалисты по манипуляциям с сознанием заявляли, что еще один трехдневный сеанс будет гарантировать вечное молчание подопытных.

Специалисты ФБР и ЦРУ незаконно удерживали семью Салко в Монтерее, изолировав их от внешнего мира, реализуя очередную сложную программу подавления и изменения памяти. Кори Хендерсон, агент ФБР, в этот момент разговаривавший с Лилендом по телефону, заявлял, что все идет хорошо, но полковник решил, что игра проиграна. Тайну уже не сохранить.

К тому же в операции участвовало слишком много организаций: ФБР, ЦРУ, целая рота СРВЧС, другие. Это означало, что вождей слишком много, а вот индейцев недостаточно.

Но Лиленд был хорошим солдатом. Он отвечал за военную сторону операции и собирался выполнить свою задачу в любом случае, даже если шансов не имелось.

Хендерсон из Монтерея сказал:

— Когда вы собираетесь заняться другими свидетелями из мотеля?

Этим словом — свидетели — они обозначали всех, кто подвергся промывке мозгов в том июле. Лиленд считал этот термин подходящим: в дополнение к очевидному значению он содержал мистические, религиозные обертоны. Он помнил, как ребенком его водили на собрание верующих в шатре, где десятки трясунов катались по полу, а впавший в неистовство священник кричал им, что они стали «свидетелями чуда, чистосердечными свидетелями для Господа!». Увиденное свидетелями из мотеля «Транквилити» было столь же парализующим, удивительным, смиряющим и ужасающим, как и лицо Господа, которое так жаждали увидеть эти трясущиеся пятидесятники.

— Мы готовы, — сказал Лиленд Хендерсону. — Сможем блокировать мотель в течение получаса. Но я не дам команды, пока кто-нибудь не прояснит ситуацию с Кэлвином Шарклом в Чикаго. Пока я не буду точно знать, что происходит в Иллинойсе.

— Что за лажа! Почему история с Шарклом зашла так далеко? Его давно нужно было задержать и провести новый курс подавления памяти, как мы сделали это здесь с семьей Салко.

— Это не моя ошибка, — сказал Лиленд. — За мониторинг свидетелей отвечает ваше бюро. А я прихожу, только когда нужно убрать грязь за вами.

Хендерсон вздохнул:

— Я не пытаюсь возложить вину на ваших людей, полковник. И вы нас тоже ни в чем не можете винить, черт побери. Беда в том, что, хотя мы ведем визуальное наблюдение за всеми свидетелями всего четыре дня в месяц и прослушиваем лишь половину записей их телефонных разговоров, нам требуется двадцать пять агентов. А у нас только двадцать. И потом, это дьявольское дело настолько засекречено, что только три агента из двадцати знают, почему за свидетелями ведется наблюдение. Хорошие агенты не любят, когда их держат в неведении. У них возникает ощущение, что им не доверяют. Они теряют бдительность. Поэтому и бывают такие случаи, как с Шарклом: блок памяти свидетеля начинает разрушаться, но никто этого не замечает, пока ситуация не становится критической. С чего мы вообще взяли, что этот обман может длиться до бесконечности? Ерунда. Я вам скажу, в чем наша проблема: мы поверили промывателям мозгов из ЦРУ. Поверили, что эти говнюки и в самом деле могут сделать то, что обещали. Вот в чем наша ошибка, полковник.

— Я всегда говорил, что есть более простое решение, — напомнил ему Лиленд.

— Убить всех? Убить тридцать одного из наших сограждан, потому что они оказались не в том месте и не в то время?

— Я не предлагал это всерьез. Моя мысль состояла в том, что, если не обращаться к варварским способам, нам не сохранить это в тайне. Не надо и пытаться.

Молчание Хендерсона означало, что он не поверил оговорке Лиленда. Наконец он произнес:

— Так вы отправитесь в мотель сегодня вечером?

— Если ситуация в Чикаго прояснится, если мне станет понятно, что там происходит, мы отправимся сегодня вечером. Но есть вопросы, которые остаются без ответов. Эти странные парапсихологические явления. Что они означают? У нас обоих есть идеи на этот счет. И мы напуганы до истерики. Нет, сэр, я не собираюсь нападать на мотель и ставить под угрозу своих людей, пока не разберусь в ситуации.

Лиленд повесил трубку.

Тэндер-хилл. Ему хотелось верить: то, чем они занимаются там, в горах, подарит человечеству лучшее будущее, которого люди не заслуживают. Но в душе полковник опасался, что на самом деле они вызовут конец света.

Когда Джек вошел в гостиную, переделанную под столовую, и заговорил с ними, некоторые охнули от удивления и стали вставать, ударяясь о стол в стремлении скорее развернуться, отчего тарелки и приборы попадали на пол. Другие съежились на своих стульях, словно решили, что их пришли убивать. Чтобы избежать паники, Джек оставил «узи» внизу, но его неожиданное появление испугало всех. Отлично. Нужно хорошенько встряхнуть их, чтобы они стали осторожнее. На его появление не отреагировала только маленькая девочка, рисовавшая что-то ложкой в своей тарелке, на дне которой застыла подливка.

— Все в порядке, все хорошо, успокойтесь. — Джек сделал нетерпеливый жест. — Я один из вас, я зарегистрировался в мотеле как Торнтон Уэйнрайт. Вероятно, под этим именем вы меня и искали. Но оно ненастоящее. Мы поговорим об этом позже. А пока…

Неожиданно все набросились на него с вопросами:

— Где вы…

— …ну и нагнали страху…

— Как вы…

— …расскажите, что…

Джек возвысил голос, чтобы они притихли, и сказал:

— Это неподходящее место для таких разговоров. Прослушивается со всех сторон. Я слушал вас около часа. Если я знаю обо всем, что вы говорите, то уж тем более об этом могут знать люди, с которыми вы боретесь.

Они тупо уставились на Джека, испуганные его уверенностью в том, что их уединенность — иллюзия. Наконец крупный, широкоплечий человек с седыми короткими волосами проговорил:

— Вы хотите сказать, что в этих комнатах стоят «жучки»? Мне трудно поверить. Ну, то есть я искал. Проверял. Ничего не нашел. А у меня есть опыт в таких делах.

— Вероятно, вы — Эрни, — резким, холодным тоном сказал Джек, желая заставить их занервничать: так они лучше поймут, что́ именно он хочет донести. Они должны были понять раз и навсегда, что их разговоры должны быть защищены гораздо надежнее; урок надо усвоить так, чтобы не забыть его. — Эрни, я слышал, вы говорили о службе в разведке морпехов. Господи боже, сколько лет прошло с тех пор? Наверняка с десяток. Многое изменилось, дружище. Вы слышали о революции в высоких технологиях? Черт побери, им теперь не нужно приходить сюда и устанавливать подслушивающие устройства. Направленные микрофоны стали гораздо эффективнее, чем прежде. Или они могут просто подключить передатчик бесконечности к своему телефону и набрать ваш номер. — Джек оттолкнул Эрни, подошел к параллельному телефону, стоявшему на столике у дивана, и положил руку на аппарат. — Вы знаете, ЧТО ТАКОЕ передатчик бесконечности, Эрни? Когда они набирают ваш номер, передатчик тональных колебаний отключает ваш звонок и одновременно задействует микрофон в трубке вашего телефона. Звонка вы не слышите, не подозреваете, что к вам поступил вызов, что ваша телефонная линия открыта. Но они могут следить за вами в любой комнате, где стоит параллельный телефон. — Он снял трубку и показал им с намеренно презрительным выражением. — Вот он, ваш «жучок». Вы сами его установили. — Он бросил трубку на рычаг. — Можете не сомневаться, в последние дни они все время настроены на вашу волну. Возможно, слушали все разговоры за обедом. Если так будет продолжаться и дальше, можно просто перерезать себе горло и избавить их от лишних забот.

Язвительная речь Джека произвела впечатление. Все сидели как оглушенные.

— Найдется у вас комната без окон, достаточно большая, чтобы провести военный совет? — спросил Джек. — Если там есть телефон, это не проблема, мы просто вытащим шнур из розетки.

Привлекательная женщина средних лет, видимо жена Эрни (ее Джек смутно запомнил, когда регистрировался здесь позапрошлым летом), задумалась на секунду, потом сказала:

— В двух шагах есть кафе.

— А там нет окон? — спросил Джек.

— Они… выбиты, — ответил Эрни. — Сейчас заколочены.

— Тогда идем, — сказал Джек. — Выработаем стратегию в приватной обстановке, а потом вернемся, чтобы доесть тыквенный пирог, который вы хвалили. Я очень паршиво пообедал, пока вы тут объедались от пуза.

Джек быстро спустился, уверенный, что остальные последуют за ним.

Эрни целых пять минут ненавидел этого косоглазого ублюдка. Но постепенно ненависть перешла в неохотное уважение.

Прежде всего Эрни восхищался тем, как осторожно и скрытно повел себя этот парень, получив приглашение явиться в «Транквилити». Он не пришел в открытую, как все остальные. И даже принес с собой автомат.

Но когда «Торнтон Уэйнрайт» забросил на плечо ремень «узи» и вышел из дверей мотеля, Эрни все еще был уязвлен критикой, которую ему пришлось выслушать. Да что там говорить, его ярость была такой сильной, что он даже не стал брать пальто, как все остальные, — стрелой вылетел вслед за незнакомцем и зашагал с ним бок о бок по щебенчатой тропинке, желая окоротить наглеца.

— Слушайте, какой был смысл разыгрывать из себя такого умника? Вы могли донести до нас то, что хотели, без вашего чертова ехидства.

— Мог, — согласился незнакомец, — но вышло бы не так быстро.

Эрни хотел было ответить, но вдруг понял, что он под открытым небом, уязвимый, в ночи, в темноте. На полпути между конторкой и кафе. Его легкие, казалось, готовы были лопнуть, он не мог глотнуть воздуха и выдал только отвратительно-жалкий звук, похожий на кошачье мяуканье.

К удивлению Эрни, незнакомец тут же поддержал его, подхватив под руку, без малейшего следа презрения, которое только что демонстрировал.

— Все в порядке, Эрни. Мы уже почти пришли. Обопритесь на меня, и все будет хорошо.

Ругая себя за то, что позволил этому ублюдку увидеть его в момент слабости, в приступе детского страха, ругая этого типа за то, что тот разыгрывает из себя доброго самаритянина, униженный Эрни вырвал локоть.

— Послушайте, Эрни, — сказал незнакомец, — я узнал о вашей проблеме, пока подслушивал. Я вас не жалею и не нахожу ваше состояние смешным. Договорились? Если ваш страх перед темнотой как-то связан с ситуацией, в которой мы оказались, это не ваша вина. Это вина тех ублюдков, которые залезли нам в мозги. Если мы хотим пережить все это, надо опираться друг на друга. Обопритесь на меня. Позвольте довести вас до кафе, там мы сможем включить свет. Обопритесь.

Когда новоприбывший начал говорить, Эрни был не в силах дышать, но, когда тот закончил свою речь, у Эрни возникла другая проблема — гипервентиляция. Словно под воздействием магнетической силы, он отвернулся от кафе и посмотрел на юго-восток, в сторону ужасающей безграничной темноты над пустошами. И вдруг понял, что боится не темноты как таковой, а того, что находилось в ней тем дурным летом, 6 июля. Он смотрел на то особенное место у шоссе, куда они ходили вчера, чтобы приникнуть к этой земле в поисках разгадки. Странное место.

Подошла Фей, и Эрни не стал отталкивать ее, когда она взяла его под руку. Но косоглазый захотел снова поддержать его, а Эрни все еще злился и поэтому отказался от помощи.

— Ладно-ладно, — сказал парень. — Вы старый сукин сын, упрямый морпех, и вашей гордыне нужно время, чтобы подостыть. Если хотите быть тупоголовым быком, валяйте, злитесь на меня и дальше. Ведь только эта слепая ярость позволила вам зайти так далеко в темноту, верно? И сомневаться нечего — не ваша же морпеховская сила воли. Ваша слепая ярость. Продолжайте злиться на меня, может, и до самого кафе дойдете.

Эрни понял: косоглазый хитроумно, без малейшей жестокости, поддразнивает его, чтобы он смог дойти до «Транквилити». Просто говорит ему: «Ненавидь меня изо всех сил, чтобы твой страх перед тьмой уменьшился. Срывай свою злость на мне, Эрни, и шагай потихоньку». Это было почти то же самое, что опереться на руку незнакомца, и если бы окруженный со всех сторон ночью Эрни не испугался до полусмерти, то посмеялся бы над тем, как ловко его провели. Но он не хотел гасить свою ярость, раздувал ее угли, чтобы она освещала ему дорогу до кафе. Он вошел внутрь после новичка и с облегчением вздохнул, когда загорелся свет.

— Тут холодрыга, — сказала Фей и направилась прямо к термостату, чтобы включить масляный обогреватель.

Эрни сел в центре зала спиной к двери, отходя от паники, пока другие входили в кафе. Он следил за действиями косоглазого незнакомца — тот осмотрел все окна, проверил фанерные щиты, вставленные вместо разбитых стекол. В этот момент Эрни, к своему удивлению, понял, что больше не ненавидит его, только питает к нему сильную неприязнь.

Незнакомец осмотрел таксофон у двери. Аппарат работал, принимая монетки. Розетки не было, поэтому парень снял трубку, вырвал шнур из аппарата и отложил бесполезную трубку в сторону.

— На прилавке есть еще телефон, — сказал Нед.

Незнакомец велел ему вынуть вилку из розетки, и Нед подчинился.

Он попросил Брендана и Джинджер соединить три стола и поставить стулья, чтобы все могли сесть, и все сделали, как он сказал.

Эрни с живым интересом смотрел на косоглазого.

Новенький заинтересовался входной дверью, которая не разбилась во время странного явления в субботний вечер, будучи сделана из гораздо более прочного стекла, чем окна. Дверь не была разбита, а потому представляла собой слабое место — любой, кто захотел бы их подслушать с помощью направленного микрофона, мог бы сделать это через стеклянную дверь. Он спросил, не осталось ли фанеры, той, что покупалась для окон, Доминик сказал, что осталась, и Джек послал его и Неда за подходящим фанерным щитом. Вскоре они принесли из подсобки за мотелем кусок фанеры, чуть больше двери по размеру. Новенький поставил ее перед стеклянной дверью и прижал столом.

— Не идеально, — сказал он, — но с направленным микрофоном, думаю, справится. — Потом он зашагал к задней части зала, чтобы «осмотреть кладовку», а по пути попросил Сэнди включить музыкальный автомат, перевести его в бесплатный режим и поставить какую-нибудь музыку. — Фоновые шумы затрудняют подслушивание.

Он еще не успел объяснить, для чего нужна музыка, как Сэнди вскочила и бросилась выполнять его просьбу.

И тут Эрни понял, почему косоглазый очаровал его. Он быстро соображал, двигался уверенно и точно, а его умение командовать указывало на то, что он — отличный солдат или офицер либо был им когда-то. Он мог говорить с невообразимой строгостью, а в следующее мгновение перейти на льстивую интонацию.

«Черт, — подумал Эрни, — я так очарован им, потому что он напоминает меня самого!»

Именно поэтому незнакомец сумел так уколоть Эрни в их квартире на втором этаже. Парень знал, куда вонзать иголки: они с Эрни были одного поля ягоды.

Эрни тихонько рассмеялся. «Иногда, — подумал он, — я бываю таким ослом».

Косоглазый вернулся из кладовки и удовлетворенно улыбнулся, увидев, что все сидят за длинным столом, составленным Бренданом и Джинджер из трех маленьких по его просьбе. Он подошел к Эрни и спросил:

— Все еще обижаетесь?

— Ничуть, — сказал Эрни. — И спасибо… огромное спасибо.

Новоприбывший встал во главе стола, где для него оставили стул. Под проникновенный голос Кенни Роджерса, доносившийся из музыкального автомата, он сказал:

— Меня зовут Джек Твист, и я не лучше вас понимаю, что тут, черт возьми, происходит, а возможно, даже хуже. У меня от всего этого мурашки бегут по коже. Но еще я должен сказать вам: впервые за восемь лет я искренне, по-настоящему чувствую, что я на стороне справедливости, в первый раз чувствую себя хорошим парнем, и, боже ты мой, вы даже не представляете, как мне нужно было почувствовать это!

У лейтенанта Тома Хорнера, адъютанта полковника Фалкерка, были большие руки. Маленький магнитофон полностью скрылся в его правой ладони, когда он принес его в кабинет без окон. Хорнер с трудом нащупывал толстенными пальцами маленькие кнопочки. Но он был очень усердным работником. Он поставил магнитофон на стол, включил, нажал кнопку воспроизведения.

Эта кассета была скопирована с катушечного магнитофона, записывавшего через телефон все, о чем беседовали в «Транквилити». Сейчас лейтенант принес запись второй части разговора, который несколько человек вели считаные минуты назад. В первой части шла речь о находке свидетелей, которая позволила им понять, что источником чрезвычайного положения был не Шенкфилд, а Тэндер-хилл. Лиленд слушал с тревогой. Он не предполагал, что поиск свидетелей так быстро выведет их на правильный след. Их сообразительность обеспокоила и разозлила его.

Голос на пленке: «Бога ради, заткнитесь вы! Если вы считаете, что можете строить здесь планы втайне от кого бы то ни было, то это роковая ошибка».

— Это Твист, — сказал лейтенант Хорнер. Его голос тоже был сильным, и он управлял им так же хорошо, как и своими громадными руками: изо рта шел тихий рокот. Лейтенант остановил запись. — Мы знали, что он направляется сюда. И знаем, что он опасен. Мы предвидели, что он будет осторожнее других, да, но не ожидали, что он будет себя вести так, словно с самого начала находится в состоянии войны.

Насколько им было известно, блок памяти Джека Твиста почти не пострадал. С ним не случалось ни фуг, ни приступов лунатизма, он не знал фобий или одержимостей. Поэтому его неожиданный прилет чартерным рейсом в округ Элко мог быть вызван только одним: письмом того же предателя, который отправлял поляроидные снимки Корвейсису и Блокам.

Лиленд Фалкерк пришел в ярость оттого, что кто-то, участвовавший в операции прикрытия — и, может быть, сидящий в Тэндер-хилле, — сводит на нет все их мероприятия. Он сделал это открытие только в субботу, когда Доминик Корвейсис и Блоки сидели за столом на кухне и разговаривали о присланных им странных фотографиях. Лиленд приказал немедленно провести расследование и тщательную проверку всего персонала хранилища, но дело продвигалось гораздо медленнее, чем он рассчитывал.

— Это еще не худшее, — сказал Хорнер и снова включил запись.

Лиленд выслушал, как Твист рассказывал другим о направленных микрофонах и бесконечных передатчиках. Все были потрясены и решили перейти в кафе, где могли составлять планы, не боясь быть услышанными.

— Они сейчас в кафе, — сказал Хорнер, выключив магнитофон. — Телефоны отключили. Я вызвал наших наблюдателей, которые расположились к югу от федеральной трассы. Они видели, как свидетели перешли в гриль-кафе, но не могут подслушать разговор по направленному микрофону.

— И не смогут, — тихо сказал Лиленд. — Твист знает, что делает.

— Теперь, когда им известно про Тэндер-хилл, мы должны действовать как можно скорее.

— Я жду известий из Чикаго.

— Шаркл все еще сидит, забаррикадировавшись, в доме?

— Да, сидел, когда мне оттуда докладывали в последний раз, — сказал Лиленд. — Если его блок памяти разрушен полностью, я должен это знать. Если это так и у него есть шанс рассказать кому-нибудь о том, что он видел позапрошлым летом, вся операция пойдет коту под хвост. Как бы то ни было, не стоит предпринимать никаких действий против свидетелей в мотеле. Нам следует вернуться к другому плану.

Под фонарями закусочной, чувствуя себя в безопасности на материнских коленях, Марси заснула, когда Джек только начал представляться. Хотя девочка подремала в самолете, под ее глазами от усталости появились синяки, а на фарфоровой коже проступили синие прожилки.

Д’жоржа тоже устала, но неожиданное появление Твиста стало надежным средством против снотворного воздействия трапезы. Сна не было ни в одном глазу, она внимательно слушала рассказ Джека о его мытарствах.

Начал он с того, что коротко упомянул о своем пленении в Центральной Америке, после которого его военная карьера оборвалась. Он рассказывал о пережитом как о чем-то скучном, разочаровывающем и пугающем, но Д’жоржа чувствовала, что вынести ему пришлось немало. Прозаический тон создавал впечатление, что это человек, прекрасно знающий себя, полностью уверенный в своих эмоциональных, физических и интеллектуальных силах, у которого никогда не возникает потребности хвастаться или слышать похвалу от других.

Когда он говорил о Дженни, своей покойной жене, то не всегда мог сохранять прежнюю отстраненность. Д’жоржа слышала непреходящую скорбь, когда Джек рассказывал об этом; под напускным спокойствием скрывались любовь и тоска. Духовная и интеллектуальная близость между Джеком Твистом и Дженни до ее впадения в кому, видимо, была чрезвычайно сильной: только особенные, волшебные отношения могли заставить его сохранять нерушимую преданность этой женщине на протяжении ее долгого, подобного смерти, сна. Д’жоржа попыталась понять, что это за брак, потом ей стало ясно, что, каким бы волшебным он ни был, Джек не хранил бы столько лет преданность жене, ставшей жертвой несчастного случая, если бы не был Джеком. Да, у них были особые отношения, но еще более особым был сам Джек. Это открытие увеличило и без того немалый интерес Д’жоржи к Твисту и его истории.

Он в общих словах рассказал о своих занятиях, позволявших ему оплачивать долгое пребывание Дженни в санатории. При этом он дал понять, что совершал преступления и не гордится этим, но теперь все беззакония остались в прошлом.

— По крайней мере, я никогда не убивал ни в чем не повинных прохожих, слава богу. А в остальном, думаю, лучше вам не знать подробностей, которые могут сделать вас соучастниками.

Общее для всех воспоминание, вычищенное из их сознания, повлияло и на Джека Твиста. Но, как и в случае с Сэнди, таинственные события того июльского вечера произвели на него только положительное воздействие.

— Я думаю, вы косвенно сообщили нам, что были профессиональным вором, — сказал Эрни Блок, а когда Джек Твист ничего не ответил, продолжил: — Мне представляется, что люди, которые промывали нам мозги, почти наверняка выудили из вас сведения о вашей криминальной жизни. Думаю, те банковские ячейки, в которых обнаружились открытки, были зарегистрированы на имена, под которыми вы совершали ограбления. А значит, с позапрошлого июля армия и правительство, вероятно, знают о вашей незаконной деятельности.

Молчание Джека подтверждало, что он был вором.

— Да, они заблокировали ваши воспоминания о том, что случилось тем летом, — добавил Эрни, — они вытрясли из вас все и позволили вам продолжать заниматься всем этим. Почему? Я могу понять, что армия и правительство нарушают закон, желая скрыть случившееся в Тэндер-хилле в интересах национальной безопасности. Но в остальном предполагается, что они должны соблюдать закон, вы так не думаете? Почему они, хотя бы анонимно, не проинформировали полицию Нью-Йорка, чтобы вас могли поймать в ходе очередного преступления?

— Они с самого начала не были уверены, что наши блоки памяти выстоят, — сказала Д’жоржа. — И вели за нами наблюдение. Или по меньшей мере проверяли нас время от времени, убеждаясь, что мы все так же ничего не помним. То, что случилось с Джинджер и Пабло Джексоном, кажется, подтверждает, что за нами ведется наблюдение. Если они решили, что надо схватить Джека или любого из нас для нового сеанса работы над сознанием, он нужен им в том месте, где взять его проще всего. Куда легче задержать Джека в его квартире или машине, чем похищать из тюрьмы.

— Ух ты! — сказал Джек, улыбаясь ей. — Думаю, вы попали в самую точку. Абсолютно верно.

Хотя Д’жоржа слегка похолодела от его улыбки, когда увидела ее в первый раз, теперь она воспринимала ее иначе: эта улыбка была более теплой.

Марси принялась неразборчиво бормотать во сне. Д’жоржа непонятно почему испытывала неловкость, глядя в глаза Джеку, и сейчас, внезапно и странно застеснявшись встретиться взглядом с Джеком Твистом, Д’жоржа воспользовалась мечтательным бормотанием дочери как предлогом, чтобы отвернуться от него.

— Какую бы тайну они ни скрывали, — сказал Джек, — она настолько важна, что им пришлось позволить мне совершать любые преступления.

Джинджер отрицательно покачала головой:

— Может, и не так. Может, они искусственно вызвали это чувство вины. Внедрили в вас зародыш будущих перемен.

— Нет, — возразил Джек. — Если они не успели ввести в фальшивые воспоминания каждого из нас историю о выбросе токсичного вещества, у них не было времени и на то, чтобы наставлять меня на путь истинный. К тому же… это трудно объяснить… но с того момента, как я оказался здесь, с вами, я сердцем чувствую, что осознал свою вину и нашел путь к обществу. Позапрошлым летом в этом месте с нами случилось нечто настолько важное, что я смог переосмыслить собственные страдания и понял: никакие мои горести, даже самые тяжелые, не оправдывают того, что я пустил свою жизнь коту под хвост.

— Да! — сказала Сэнди. — Я тоже это чувствую. Весь ад, через который я прошла ребенком… ничто не имеет значения после того, что случилось в том июле.

Они погрузились в молчание, пытаясь представить себе, что это было за происшествие, столь грандиозное, что перед ним померкли самые мучительные события прошлого. Но загадка оказалась им не по зубам.

Джек выбрал еще несколько песен в автомате, потом задал множество вопросов остальным, узнал о пережитом ими то, чего не знал раньше, и собрал воедино все полученные сведения. А потом предложил поговорить о стратегии, о завтрашних задачах.

Д’жоржу снова поразили его лидерские навыки. Обсуждение шагов, которые следует предпринять, завершилось всеобщим согласием сделать то, что считал важным Джек. При этом ни у кого не возникло ощущения, что он командует или манипулирует ими. Едва только появившись в жилище Блоков, он доказал, что может взять на себя управление ситуацией и одной только силой своей личности заставить других подчиняться ему. Но теперь он избрал косвенную тактику, и быстрота, с которой все встали на его точку зрения, служила доказательством того, что тактику он выбрал верную.

Д’жоржа поняла, что он произвел на нее впечатление по тем же причинам, что и Джинджер Вайс. Она увидела в нем того человека, которым сама хотела стать после развода, и еще такого, каким никогда не мог стать Алан.

Последним вопросом было возможное нападение людей Фалкерка. Вероятность того, что блоки в памяти вскоре ослабнут или распадутся полностью, стала вполне реальной, и они сделались для своих врагов опаснее, чем когда бы то ни было с позапрошлого июля. Завтра они бо́льшую часть дня будут разделены, выполняя разные задачи и собирая информацию, но сегодня, оставаясь в мотеле, могут стать легкой добычей. Поэтому было решено, что большинство собравшихся лягут спать, а двое или трое отправятся в Элко и ночью будут ездить по городу, постоянно находясь в движении и пребывая начеку. Вероятно, «Транквилити» находился под наблюдением, и противник сразу понял бы, что не сможет захватить всех разом. В четыре часа утра вторая группа отправится в Элко и сменит первую, которая вернется в мотель.

— Я готов войти в первую группу, — сказал Джек. — Сейчас приведу свой «чероки», который оставил на горе. Кто со мной?

— Я! — сразу же вызвалась Д’жоржа, но потом ощутила тяжесть дочери на своих коленях. — Если кто-нибудь возьмет Марси на ночь.

— Нет проблем, она может остаться со мной и Эрни, — предложила Фей.

Джек сказал, что нужен еще один человек, и Брендан Кронин согласился присоединиться к нему и Д’жорже. Реакция священника вызвала у Д’жоржи какое-то особое чувство, горечь, в которой она только потом узнала разочарование.

Поскольку все остальные с раннего утра отправлялись на задания, во вторую команду вошли только Нед и Сэнди. Команды встречались в четыре часа утра у мини-маркета «Арко».

— Если приедете туда первыми, — сказал Джек, — ни в коем случае не покупайте «хамвич». Ну, пожалуй, все. Нужно двигаться.

— Нет еще, — сказала Джинджер, затем сложила руки, посмотрела на свои сплетенные пальцы, собралась с мыслями. — Сегодня, после приезда Брендана, когда у него и у Доминика появились кольца на ладонях, когда конторка мотеля наполнилась этим странным звуком и светом, я все время думала, размышляла о том, что нам удалось узнать, пыталась рационально истолковать чудесные явления. И нашла объяснения для некоторых. Не для всех, а только для некоторых.

Все выразили желание выслушать ее теорию, пусть и не объясняющую всё.

— Как бы различны ни были наши сны, — начала Джинджер, — у них есть один общий элемент: луна. Прекрасно. Все остальное, что мы видим, — защитные костюмы, иглы для внутривенного вливания, кровати с ремнями, — как выясняется, имеет основу в реальности. Поэтому разумно допустить, что луна тоже была важной частью тех событий. Это еще одно воспоминание, пытающееся всплыть в наших снах. Согласны?

— Согласен, — сказал Доминик.

Все остальные закивали.

— Мы видели, как лунная мания Марси сменилась восторгом перед красной луной, — продолжила Джинджер. — А Джек сказал нам, что дня два-три назад обычная луна в его кошмаре отливала кровавым светом. Больше никому из нас красная луна пока не снилась. Иными словами, вечером шестого июля мы видели то, что вызвало покраснение луны. Призрачный свет, который иногда наполняет спальню Брендана, — некоторые из нас видели его сегодня в конторке — это странное преломление того, что случилось с реальной луной в тот июльский вечер. Призрачный свет — послание, имеющее целью разбудить наши воспоминания.

— Послание, — повторил Джек. — Хорошо. Но кто, черт возьми, его отправляет? Откуда берется свет? Как он генерируется?

— Понятия не имею, — ответила Джинджер. — Но позвольте мне не прыгать через две ступеньки. Давайте подумаем, что могло сделать луну красной в тот вечер.

Д’жоржа слушала, как и все остальные, — сначала с интересом, потом с нарастающим беспокойством, а Джинджер встала со стула и, расхаживая по залу, предложила обескураживающее объяснение.

Джинджер Вайс всецело придерживалась научного взгляда на вещи. Она считала, что вселенная во все времена управляется по законам логики и разума и любая тайна поддастся, если подойти к ней логически. Но в отличие от некоторых ученых и многих медиков, она не верила, что живое воображение обязательно создает препятствия для логики и разума. Иначе она, вероятно, не смогла бы создать теорию, которую выложила всем собравшимся в гриль-кафе «Транквилити».

Теория выглядела довольно странно, и Джинджер нервничала: как ее воспримут другие? Поэтому она расхаживала по залу, от музыкального автомата к прилавку, потом назад к столу, говоря на ходу:

— Люди, которые имели с нами дело в первые один-два дня нашего заключения, носили защитные костюмы, которые используют при биологической опасности. Вероятно, они беспокоились, что мы подверглись какому-то заражению. Поэтому часть того, что мы видели, могло быть алым облаком биологического загрязнителя. Когда облако проплывало над нами, луна окрашивалась в красный.

— И нас заразили какой-то непонятной болезнью, — сказала Д’жоржа.

— Возможно, именно поэтому, — продолжила Джинджер, — вчера в том особом месте, неподалеку от шоссе, я внезапно вспомнила о крике Доминика: «Оно внутри меня! Оно внутри меня!» Он мог прокричать это, если вдруг оказался в облаке загрязнителя и понял, что вдыхает его. А Брендан сказал нам, что те же слова — «Оно внутри меня. Оно внутри меня» — спонтанно сорвались с его губ прошлым вечером в Рино, когда комнату заполнил красный призрачный свет.

— Бактерии? Возбудители болезней? Тогда почему мы не заболели? — спросил Брендан.

— Потому что те люди мгновенно провели обеззараживание, — ответил Доминик. — Мы уже пришли к этому выводу вчера, до вашего приезда, Брендан. Но послушайте, Джинджер: свет, который сегодня днем заполнил конторку, был слишком ярким, чтобы символизировать лунное сияние, проникающее через красное облако.

— Я знаю, — сказала Джинджер, продолжая мерить зал шагами, — моя теория далека от завершенности, она не объясняет кое-чего, например колец на ваших ладонях. Но что-то она все же объясняет, и если мы подумаем хорошенько, то, может быть, поймем, как применить ее к другим загадкам. У нее есть один большой плюс.

— И какой же? — спросил Нед.

— Она объясняет, почему Брендан совершил два чудесных исцеления в Чикаго. И парад бумажных лун в доме Зебедии Ломака. И разрушения здесь, в кафе, когда Доминик пытался вспомнить, что случилось позапрошлым летом. И источник призрачного света.

Музыкальный автомат закончил проигрывать последнюю пластинку, когда Джинджер начала говорить. Но никто не встал, чтобы поставить новую пластинку, настолько все были увлечены ее обещанием объяснить необъяснимое.

— Пока что, — сказала Джинджер, — все выглядит вполне обыденно. Красный цвет загрязнителя. Это можно принять без особых натяжек. Но теперь… вы должны вместе со мной дать волю воображению. Мы сделали допущение о том, что чудесное исцеление и — совершенно точно — полтергейсты происходят из таинственного внешнего источника. Отец Вайкезик, настоятель церкви, где служит Брендан, полагает, что этот внешний источник — бог. Но никто из нас не считает, что в этом есть нечто явно божественное. Мы не знаем, что это за чертовщина, но исходим из того, что речь идет о внешнем воздействии. Что-то находящееся здесь, неподалеку, поддразнивает нас, или пытается передать нам послание, или угрожает нам. Но что, если эти чудеса имеют внутреннюю причину? Что, если Брендан и Доминик и в самом деле обладают некоей способностью и обрели ее благодаря тому, что произошло с ними в ночь красной луны? Предположим, они обладают способностью к телекинезу, то есть могут перемещать предметы, не прикасаясь к ним. Это объясняет и парад лун, и разрушения в кафе.

Все удивленно уставились на Доминика и Брендана, которые были поражены больше всех и потрясенно смотрели на Джинджер.

— Но это смешно! — воскликнул Доминик. — Я не телепат, не колдун.

— И я тоже, — сказал Брендан.

Джинджер отрицательно покачала головой:

— Все происходит ненамеренно. Возможно, эта способность есть внутри вас, просто вы ее не осознаете. Не спешите. Подумайте над моими словами. Кольца на руках Брендана и его целительский дар в первый раз проявились, когда он расчесывал волосы маленькой девочке в больнице. Он сказал, что его переполнила жалость к ней, разочарование и злость на себя, потому что он был не в силах ей помочь. Может быть, сильное разочарование и злость высвободили в нем эту способность, хотя он и не осознавал этого. А осознавать он не мог, потому что проявление этой способности — часть воспоминаний, которые пытались подавить. Возьмем второй случай — с раненым полицейским. Брендан оказался тогда в критической ситуации, которая позволила проявиться этой способности. — Джинджер ускорила шаги и говорить стала быстрее, чтобы не допустить обсуждения, пока она не закончит. — А теперь подумайте о случаях с Домиником. Первый — в Рино, в доме Ломака. Вот что вы рассказали, Доминик: вы ходили по дому, в вас нарастала ярость, потому что тайна, которую вы собирались разгадать, становилась все непонятнее, вам хотелось броситься на стены этих комнат, разорвать бумажные луны. Я повторяю ваши слова. И конечно, именно это и случилось. Вы стали срывать плакаты со стен, но не руками, а с помощью внутренней силы. Вспомните, плакаты начали падать на пол, когда вы закричали: «Хватит, хватит!» И когда эта карусель остановилась, вы решили, что некая сущность услышала вас и подчинилась или сдалась. На самом деле вы сами все остановили.

Брендан, Доминик и еще двое или трое сохраняли скептическое выражение на лицах. Но Сэнди Сарвер была захвачена теорией Джинджер:

— Это очень логично! И становится еще более логичным, если подумать о том, что случилось субботним вечером в этом самом зале. Доминик пытался вспомнить ту июльскую пятницу, пытался вспомнить, что случилось до того мгновения, когда сработал его блок памяти. И пока он пытался вспомнить… возник этот странный шум, этот гром, он прокатился здесь, все стало сотрясаться. Доминик мог подсознательно использовать свою способность, воссоздавая то, что случилось здесь тогда.

— Хорошо! — одобрительно сказала Джинджер. — Видите, чем больше об этом думаешь, тем логичнее все получается.

— Но странный свет… — произнес Доминик. — Вы хотите сказать, что я и Брендан каким-то образом генерировали его?

— Да, это возможно, — подтвердила Джинджер, потом вернулась к столу и опустилась на стул. — Пирокинез. Способность генерировать тепло или огонь усилием воли.

— Это был не огонь, — уточнил Доминик. — Только свет.

— Хорошо… назовем это фотокинезом, — сказала Джинджер. — Но мне кажется, что во время вашей встречи с Бренданом вы подсознательно признали друг в друге эту способность. На глубинном уровне вы оба вспомнили то, что случилось с вами тем июльским вечером, то, что вас вынудили забыть. И захотели возродить забытое в материальной форме. Таким образом, вы, сами того не сознавая, породили странный свет, отражавший смену цвета луны ночью шестого июля — с белого на красный. Ваше подсознание пыталось вытолкнуть воспоминание через блок.

Джинджер чувствовала, как скачут их мысли, подстегнутые всеми этими странными идеями, и захотела еще немного подержать остальных в состоянии неопределенности, потому что так они с большей вероятностью восприняли бы ее слова. Если им дать время для спокойного размышления, они опять облачатся в тяжелую броню скептицизма, от которой будут отскакивать ее идеи.

Эрни Блок покачал головой:

— Постойте. Я потерял нить. Вы начали с предположения, что луна окрасилась в красный цвет из-за алого облака какого-то биологического загрязнителя. Потом вдруг заговорили о том, что случившееся с нами пробудило в Брендане и Доминике эти предполагаемые способности. Но где связь? Какое отношение имеет биологическое загрязнение ко всем этим телепатическим штукам?

Джинджер набрала в грудь побольше воздуха, потому что они подошли к самой сути ее теории, самой безумной ее части.

— Что, если… что, если мы были заражены неким вирусом или бактерией, которая имеет побочный эффект, вызывает глубокие химические, или генетические, или гормональные изменения в человеке, в его мозге? И эти изменения наделяют хозяина чем-то очень похожим на экстрасенсорные способности, которые остаются, даже когда инфекция устранена?

Все уставились на нее с самыми разными выражениями на лицах. Но, судя по всему, они не решили, что Джинджер сошла с ума, что у нее слишком богатое воображение и ей хорошо бы подлечиться. Нет, скорее на них произвела впечатление сложная цепочка логических размышлений, которую она выстроила, и неизбежность последнего звена.

— Бог ты мой, — сказал Доминик, — я сомневаюсь, что это правильный ответ, но это прекрасная и самая стройная теория, какую я могу представить. Великолепный сюжет для романа! Генетически измененный вирус, который в качестве побочного эффекта вызывает нечто вроде насильственной эволюции человеческого мозга, ведущей к появлению экстрасенсорных способностей. В первый раз за много недель я ощущаю острое желание помчаться к пишущей машинке. Джинджер, если мы выйдем из этой переделки живыми, мне придется поделиться с вами гонораром за книгу, которая наверняка вырастет из этой идеи.

Осторожно покачивая спящую дочку, Д’жоржа Монателла спросила:

— Но почему это не может быть правильным ответом? Почему это всего лишь замечательный сюжет для романа?

— Для начала, — сказал Джек Твист, — если бы так оно и было, если бы мы заразились таким вирусом, экстрасенсорные способности развились бы у всех, разве нет?

— Может быть, не все подверглись заражению, — заметила Джинджер. — Или подверглись все, но вирус укоренился не у каждого.

— А может быть, — добавила Фей, — этот побочный эффект проявляется не у всех зараженных.

— Хорошее соображение, — сказала Джинджер и начала снова расхаживать по залу, но уже не потому, что нервничала: теперь она испытывала возбуждение.

Нед Сарвер провел рукой по редеющим волосам и спросил:

— Вы хотите сказать, что военные знали о побочном эффекте вируса, о том, что он может вызвать подобные изменения?

— Не могу сказать, — ответила Джинджер. — Может, знали. А может, нет.

— Я думаю, не знали, — проговорил Эрни. — Определенно не знали. Из того, что вы нашли в «Сентинел», нам известно: они закрыли федеральную трассу незадолго до «происшествия», а значит, это было вовсе не происшествие. Прежде всего я не могу поверить, что наши военные собирались намеренно заразить нас при помощи биологического оружия, бездумно пытаясь проверить его эффективность в полевых условиях. Но даже если допустить возможность такого злодеяния, они не стали бы испытывать на нас вирус, вызывающий изменения, о которых рассказала Джинджер. Друзья мои, люди, наделенные сильными паранормальными способностями, стали бы новым видом, ветвью человечества, превосходящей все остальные. Громадные паранормальные способности выливаются в военную, экономическую и политическую мощь. Если правительство знало о вирусе, который может наделять человека такими способностями, оно не выбрало бы группу обычных людей вроде нас. Никогда, ни за что. Этот дар получили бы те, кто уже имеет власть: элита. Я согласен с Домиником и нахожу краснооблачную теорию очень впечатляющей… но невероятной. Если мы были заражены таким вирусом, о его побочном эффекте правительству не было известно.

В свете того, что сказал Эрни, все посмотрели на Брендана и Доминика по-новому. В этих взглядах в равной мере присутствовали восхищение, беспокойство, удивление, уважение и страх. Джинджер видела, что оба, писатель и священник, смущены воодушевляющей, но в то же время пугающей мыслью: возможно, они сумеют овладеть сверхчеловеческими способностями, и если такое случится — это навсегда отделит их от остального человечества.

— Нет, — возразил Доминик, приподнимаясь с протестующим видом и тут же садясь, словно он решил, что ноги не выдержат его. — Нет-нет, вы не правы, Джинджер. Я не супермен, не волшебник, не какой-нибудь чертов… фрик. Иначе я бы это почувствовал. Я знаю, Джинджер.

Брендан Кронин, потрясенный не меньше, чем Доминик, сказал:

— Я думал о том, что я стал орудием излечения Эмми и Уинтона. Я думал, нечто — скорее не Бог, а именно нечто — действует посредством меня. Я никогда не думал о себе как о целителе. Послушайте, мы, кажется, уже решили, что история с выбросом — вымысел от начала до конца, что это история прикрытия. Все эти события — не химическая или биологическая катастрофа, а что-то совершенно другое.

Джек, Д’жоржа, Фей и Нед заговорили одновременно. Шум стал таким громким, что малютка Марси нахмурилась во сне, а Джинджер сказала:

— Постойте, постойте. Минуточку! Нет смысла обсуждать это, ведь мы не можем доказать, был вирус или его не было. Пока не можем. Но что, если попробовать получить косвенное доказательство?

— Что вы имеете в виду? — спросила Сэнди Сарвер.

— Может быть, в наших силах доказать, что у Доминика и Брендана есть такая способность. Не узнать, как они ее обрели, а просто установить сам факт.

— Каким образом? — недоуменно спросил Доминик.

— Мы поставим эксперимент, — ответила Джинджер.

Доминик ни минуты не сомневался, что ничего не выйдет, что они попусту тратят время, что это глупая затея.

Но еще он боялся, что эксперимент даст положительный результат, его способности будут доказаны, это сделает его парией или по меньшей мере закроет ему дорогу к обычным человеческим отношениям. Если он обладает сверхспособностями, все будут смотреть на него с удивлением или со страхом. Если друзья или любовницы будут знать о его необычайном даре, это явно или неявно повлияет на их отношения. Другие — вероятно, большинство — будут питать к нему зависть или ненависть.

Эта несправедливость судьбы угнетала его. Бо́льшую часть своих тридцати пяти лет он был застенчивым и неуспешным человеком, обреченным влачить жалкое существование из-за своей робости. Потом он изменился и на протяжении пятнадцати месяцев, до прошедшего октября, пока не начались эти хождения во сне, был общительным. Возможно, чудесное время, когда он был нормальным, отходит в прошлое. Если испытание докажет, что Доминик приобрел паранормальные способности, его снова ждет одиночество, определяемое уже не его комплексами, а настороженным отношением других к его превосходству.

Эксперимент. Доминик очень надеялся, что он провалится.

Он и Брендан сидели в разных концах длинного стола. Д’жоржа Монателла уложила спящую дочку в один из полукабинетов. Девочка не проснулась.

На столе перед Домиником стояла солонка. Эксперимент требовал, чтобы Доминик сосредоточился на перемещении этого объекта, не прикасаясь к нему. Семеро взрослых, включая Д’жоржу, стояли полукругом у стола, отступив шага на два, чтобы освободить пространство и не мешать Доминику и Брендану сосредоточиться.

— Хотя бы на дюйм, — попросила Джинджер. — Если вы сможете переместить солонку хоть чуть-чуть, мы будем знать, что вы наделены этими способностями.

В другом конце большого стола, составленного из трех, перед Бренданом Кронином стояла перечница. Священник разглядывал маленький стеклянный пузырек так же внимательно, как Доминик — свою солонку, на его круглом веснушчатом лице отражалось почти такое же дурное предчувствие, как на лице Доминика. Хотя Брендан отрицал, что за чудесными исцелениями и призрачным светом стояла рука Господня, Доминику было ясно: священник втайне — и очень сильно — надеется обнаружить здесь божественное явление. Он хотел вернуться к своей вере, в лоно церкви. Если окажется, что чудеса — дело его рук и происходят благодаря его не признанным прежде паранормальным способностям, появившимся из-за микробов, согласно безумной теории Джинджер, надежды Брендана на духовный рост и водительство со стороны Господа останутся тщетными.

Солонка.

Доминик впился в нее глазами, постарался прогнать из головы все мысли, кроме решительного намерения сдвинуть солонку с места. Хотя он и не желал обнаруживать в себе эти странные таланты, но должен был предпринять искреннюю попытку проявить их. Он должен был знать, права Джинджер или нет.

Если способности и существовали, то ни Джинджер, ни кто-нибудь еще не могли предложить метода их обнаружения.

— Но, — сказала Джинджер, — если эти способности могут проявляться спонтанно и впечатляющим образом в моменты стресса, вы наверняка научитесь вызывать их, управлять ими в любое время и любым способом по вашему желанию… как музыкант, применяющий свои музыкальные таланты, когда это нужно.

Солонка оставалась неподвижной, не поддавалась никакому воздействию.

Доминик изо всех сил пытался сконцентрироваться на простеньком стеклянном цилиндрике со стальным верхом и белым кристаллическим содержимым — так, будто это была единственная вещь во вселенной. Он сосредоточивал весь свой ум, каждую крупицу своей воли, старался сдвинуть солонку, напрягался — и в какой-то момент понял, что скрежещет зубами, сжимает пальцы в кулаки.

Ничего.

Он изменил методику — перестал мысленно атаковать солонку так, словно стрелял из пушки в могучие стены крепости, расслабился и принялся разглядывать предмет, пытаясь точно оценить его размер, форму и структуру. Может быть, суть состояла в том, чтобы развить в себе эмпатию к солонке. «Эмпатия» — слово казалось ему вполне подходящим, хотя речь шла о неживом, неорганическом объекте; не сражаться с нею, а, например, проникнуться к ней сочувствием и каким-то образом… вынудить ее к сотрудничеству в коротком телекинетическом путешествии. Всего на дюйм. Он подался вперед, желая лучше разглядеть функциональную простоту конструкции: пятигранный конус, чтобы удобнее было взять ее в руки и удерживать, толстое стекло на донышке для устойчивости, блестящая металлическая крышка…

Ничего. Солонка стояла на столе перед ним и не собиралась двигаться, представляясь неподвижным мифологическим объектом, настолько тяжелым, что его не взвесить, навечно прикрепленным к этому времени и месту.

Но конечно, как и любые материальные формы во вселенной, она не была неподвижной и в каком-то смысле все время двигалась, никогда не пребывала в состоянии покоя. В конечном счете она состояла из миллиардов постоянно двигающихся атомов, элементы которых вращались на орбитах, словно планеты вокруг миллиардов светил. Солонка участвовала в непрерывном движении на субатомном уровне, неистово двигалась внутри собственной структуры, придать ей дополнительное движение было не так уж и трудно: один маленький толчок на микрокосмическом уровне человеческого восприятия, один маленький подскок, прыжок, всего один…

Доминик внезапно ощутил в себе плавучесть, ему показалось, что какая-то таинственная сила вот-вот поднимет его, но вместо него — наконец-то — шевельнулась солонка. Этот бытовой предмет настолько привлек его внимание, что он на время забыл про Джинджер и других и вспомнил об их присутствии, когда все как один охнули и тихо вскрикнули. Нет, солонка не проехала один дюйм по столу — или два, или десять, или двадцать, — а поднялась в воздух, словно гравитация перестала действовать на нее. Как крохотный стеклянный шарик, она всплыла вверх — один фут, два, три — и остановилась в четырех футах над поверхностью, где стояла неподвижно всего секунду назад. Она зависла в нескольких дюймах над уровнем глаз стоявших. Все с благоговейным трепетом смотрели на нее.

В дальнем конце стола так же оторвалась от стола перечница Брендана. Тот с открытым ртом и распахнутыми глазами смотрел, как она поднимается. Когда цилиндр остановился ровно на том же уровне, что и солонка, Брендан наконец осмелился отвести от него взгляд. Он посмотрел на Доминика, тут же перевел нервный взгляд назад на перечницу, словно подумал, что она упадет, если перестать смотреть на нее, потом еще раз посмотрел на Доминика, когда понял, что для продолжения левитации нет необходимости в визуальном контакте. В глазах священника явственно читались противоречивые чувства: удивление, недоумение, озадаченность, страх и эмоциональное признание крепкого братства, существовавшего между ним и Домиником благодаря той странной способности, которой владели оба.

Доминику казалось невероятным, что ему не нужно прилагать никаких усилий, чтобы удержать солонку в воздухе. А кроме того, трудно было поверить, что он имеет какое-то отношение к этому волшебному представлению. Он не чувствовал, что властвует над этим предметом, управляет им. Не чувствовал, что из него исходит некая сила. Его телекинетические способности явно функционировали независимо от сознания, как сердце или легкие.

Брендан поднял обе руки. Все увидели красные кольца.

Доминик посмотрел на свои ладони и увидел на каждой ту же ярко горящую, непостижимую стигму.

Что они означали, эти круги?

Солонка и перечница, повисшие над головами, порождали в Доминике какое-то ожидание, даже большее, чем он чувствовал в начале эксперимента. Другие, видимо, испытывали то же самое, потому что стали просить Доминика и Брендана показать что-нибудь еще.

— Невероятно! — сказала Джинджер, у которой от волнения перехватило горло. — Вы продемонстрировали нам вертикальное движение, левитацию. А вы можете двигать их горизонтально?

— А что-нибудь потяжелее? — спросил Нед Сарвер.

— Свет, — сказал Эрни. — Вы способны генерировать красный свет?

Доминик, решив показать что-нибудь более скромное, решил придать солонке небольшое вращательное движение, и та мигом принялась крутиться в воздухе, исторгнув новые охи у наблюдателей. Несколько мгновений спустя начала вращаться и перечница Брендана. Блестящие металлические крышечки обоих предметов, их стеклянные грани отражали свет потолочных ламп, яркие лучи разбегались по залу, стыки граней отбрасывали искорки света, отчего перечница и солонка становились похожими на сверкающие рождественские украшения.

Одновременно два маленьких предмета начали двигаться друг навстречу другу — горизонтальное движение, о котором просила Джинджер, хотя Доминику казалось, что он не посылал такой команды. Он предположил, что слова Джинджер передались через его подсознание, которое использовало теперь телепатическую энергию для передачи команд: от него не требовалось сознательных усилий. Было что-то жутковатое в том, что он управлял солонкой, не понимая, как это делается.

Перечница и солонка прекратили двигаться в центре трех соединенных столов, повиснув в десятке дюймов друг от друга и вращаясь чуть быстрее прежнего. Потом они начали крутиться вокруг друг друга по идеально круговым синхронным орбитам. Но это продолжалось всего несколько секунд. Внезапно скорость их вращения — и вокруг своей оси, и вокруг друг друга — еще больше увеличилась. Орбиты стали куда более сложными, параболическими.

Наблюдатели, захваченные, завороженные зрелищем, смеялись и аплодировали. Доминик посмотрел на Джинджер, чье сияющее лицо светилось от чистейшего духовного подъема, делавшего ее еще красивее. Она опустила взгляд с солонки и перечницы на Доминика, улыбаясь от охватившей ее бури эмоций, и подняла вверх большой палец. Эрни Блок и Джек Твист наблюдали за этим пилотажем, раскрыв рты от удивления, превратившись из закаленных боями солдат в мальчишек, впервые в жизни увидевших фейерверк. Фей со смехом встала и протянула руки к солонке и перечнице, словно пыталась ощутить чудесное поле той силы, которая удерживала их в воздухе. Нед Сарвер тоже смеялся, а Сэнди плакала, и Доминик испугался, но тут же увидел, что она одновременно улыбается, а слезы на ее щеках — это слезы радости.

— Господи, — сказала Сэнди, поворачиваясь к Доминику, словно почувствовала, что он смотрит на нее. — Разве это не замечательно? Чем бы это ни было, разве оно не замечательно? Свобода… свобода полета… преодоление притяжения… подъем и полет…

Доминик точно знал, что именно она чувствует и что пытается сказать, поскольку испытывал то же самое. На мгновение он забыл, что обладание подобными способностями навсегда отгородит его от людей, не владеющих таким даром, и преисполнился восторженного чувства причастности к чему-то чудесному, осознанием того, что это может означать гигантский скачок в эволюционном развитии, освобождение от цепей, ограничивающих возможности человека. Сегодня вечером в гриль-кафе «Транквилити» возникло ощущение, что здесь творится история и ничто в мире больше не будет таким, как прежде.

— Сделайте еще что-нибудь, — попросила Джинджер.

— Да, — сказала Сэнди. — Покажите еще что-нибудь. Покажите.

В других частях комнаты со столов взмыли другие солонки: шесть, восемь, десять, неподвижно повисели одно мгновение, потом начали вращаться, как и первая.

Мгновенно в воздух поднялось столько же перечниц, которые тоже начали вращаться.

Доминик по-прежнему не понимал, как у него это получается, — он не совершал никаких усилий, просто его мысль становилась реальностью, словно желания могли сбываться. Он подозревал, что Брендан пребывает в таком же недоумении.

Музыкальный автомат, до того молчавший, вдруг начал играть песню Долли Партон, хотя никто не нажимал кнопок.

«Это я или Брендан?» — недоумевал Доминик.

— Господи боже, меня так переполняют эмоции, что я могу плотц! — воскликнула Джинджер.

Доминик рассмеялся и спросил:

— Плотц? Что такое плотц?

— Взорваться, — ответила Джинджер. — Меня так переполняют эмоции, что я могу взорваться!

Солонки и перечницы, образовав пары, вращались, крутились вокруг друг друга. Потом все одиннадцать пар начали двигаться по залу, словно поезд, постоянно ускоряясь, рассекали воздух со свистящим звуком, отбрасывали отраженные лучи света.

Неожиданно над полом поднялись двенадцать стульев, но не смирно и игриво, как солонки и перечницы, а с такой яростью и силой, что вмиг оказались под потолком и с оглушающим грохотом ударились об него. Два стула попали в светильник типа «каретный фонарь», лампочки в нем лопнули, и света в зале стало на четверть меньше. Фонарь сорвался со скоб и проводов и рухнул на пол в двух-трех футах от Доминика. Стулья остались под потолком и вибрировали, словно стая огромных летучих мышей, парящих на темных крыльях. Большинство солонок и перечниц как безумные носились по комнате над головами людей, хотя несколько были сбиты стульями, когда те устремились вверх, к потолку. Наконец еще несколько перестали вращаться, они хаотично сошли со своих орбит, прекратили участвовать в общем направленном движении, завихляли и попадали на пол. Одна из них ударила Эрни в плечо, и он вскрикнул от боли. Доминик и Брендан утратили контроль над ними. Но поскольку они не знали толком, как обрели этот контроль, то не смогли сразу восстановить его.

В мгновение ока праздничное настроение перешло в паническое. Зрители стали забираться под столы, остро осознавая, что воспарившие стулья, зловеще ударяющие в потолок, гораздо опаснее солонок и перечниц. Этот шум разбудил Марси. Она села в полукабинете, куда ее уложила Д’жоржа, заплакала и принялась звать мать. Д’жоржа взяла девочку на руки и, прижимая ее к себе, залезла под один из столов; теперь все укрылись, незащищенными остались только Брендан и Доминик.

Доминик чувствовал себя так, словно в его руки вставили по гранате и это должно было длиться вечно.

Еще три или четыре солонки или перечницы утратили способность парить и камнем полетели вниз. Двенадцать стульев принялись колотиться о потолок еще более агрессивно, от них откалывались щепки.

Доминик не знал, укрыться ему или попытаться вернуть контроль над предметами. Он посмотрел на Брендана, пребывавшего в таком же недоумении.

Наверху три оставшихся каретных фонаря бешено раскачивались на цепочках, отчего по полу метались страшноватые тени. Бьющиеся о потолок стулья выбивали из него куски штукатурки.

Солонка упала перед Домиником и ударилась о стол, словно маленький метеорит. Стекло, слишком толстое, не разлетелось на осколки, солонка распалась на три или четыре части, соль полетела во все стороны, и Доминик отпрянул, уворачиваясь от белого порошка.

Он вспомнил о карусели бумажных лун в доме Ломака шесть дней назад, поднял обе руки к дребезжащим стульям и крутящимся солонкам и перечницам, сжал кулаки, убрав с глаз долой красные стигмы, и сказал:

— Хватит. Прекратите немедленно. Хватит!

Стулья наверху перестали вибрировать. Солонки и перечницы остановили свой танец и неподвижно повисли в воздухе.

На секунду-другую в кафе воцарилась неестественная тишина.

Потом двенадцать стульев и оставшиеся солонки попадали, отскакивая от столов и других стульев, так и не пустившихся в полет. Наконец все успокоилось и замерло, породив мешанину ножек и спинок. Доминик и Брендан остались целы и невредимы, как и те, кто прятался под столами. Доминик моргал, глядя на священника, а вокруг стояла кладбищенская тишина. Это безмолвие длилось дольше предыдущего. Время словно остановилось, пока плач Марси и успокаивающее бормотание ее матери не запустили машину реальности, вытянувшую остальных из их убежищ.

Эрни все еще потирал плечо там, куда его ударила солонка, но, кроме ушиба, не мог ни на что пожаловаться. Больше никто не пострадал, хотя все были потрясены.

Доминик видел, как все смотрят на него и на Брендана. Настороженно. Именно так в его представлении они и должны были смотреть на него, если бы в нем обнаружились паранормальные способности. Именно таких взглядов он и боялся. Черт побери.

Казалось, только Джинджер, единственную из всех, не смущал его новый статус. Она радостно обняла Доминика и проговорила:

— Важно то, что оно у вас есть. Оно у вас есть, и в ваших силах научиться им пользоваться. Это замечательно.

— Вовсе не уверен, — сказал Доминик, глядя на сломанные стулья, на упавшие с потолка части фонаря.

Джек Твист стряхивал с одежды соль и сухую пыль. Д’жоржа продолжала успокаивать испуганную дочку. Фей и Сэнди вынимали из волос щепки и другой мусор, а Нед размышлял, насколько опасны провода, свешивавшиеся с потолка в том месте, где прежде находился фонарь.

— Джинджер, — произнес Доминик, — даже когда я пользовался своей способностью, то не понимал, как делаю это. А когда все вокруг взбесилось, я не знал, как это остановить.

— Но все же остановили, — сказала она и обняла его за талию одной рукой, словно зная — дай ей бог здоровья, — что ему необходима теплота человеческого контакта. — Вы его остановили, Доминик.

— Но может, в следующий раз у меня не выйдет. — Он понял, что его трясет. — Вы посмотрите, какой хаос! Джинджер, бог мой, кто-нибудь мог получить серьезные травмы!

— Никто не получил.

— Кого-нибудь могло убить. В следующий раз…

— В следующий раз у вас выйдет лучше.

Брендан Кронин обошел длинный стол:

— Он еще передумает, Джинджер. Дайте ему время. Я знаю, что попробую сделать это еще раз. Теперь уже в одиночестве. Дня через два-три, когда я все обдумаю, я выйду куда-нибудь в открытое пространство, вдали от людей, где никто, кроме меня, не будет подвергаться риску, и попробую еще раз. Думаю, контролировать эту… энергию будет нелегко. Чтобы научиться, нужно будет много работать, может быть годами. Но я буду пробовать, учиться. И Доминик тоже. Он поймет это, когда у него появится несколько минут на размышление.

Доминик отрицательно покачал головой:

— Я не хочу этого. Не хочу отличаться от других людей.

— Но вы уже другой, — сказал Брендан. — Мы оба другие.

— Это какой-то фатализм, черт его возьми!

Брендан улыбнулся:

— Хотя у меня и кризис веры, я остаюсь священником, а потому верю в предопределенность, в судьбу. Это правило веры. Но мы, священники, хитрые черти, а потому можем быть фаталистами и одновременно верить в свободную волю! И то и другое — правила веры.

На священника случившееся оказало иной психологический эффект, чем на Доминика, чьей реакцией стал страх. Говоря, Брендан постоянно приподнимался на цыпочки, словно приобрел летучесть и был почти готов улететь.

Боясь неправильно понять добрый юмор священника, Доминик изменил тему:

— Джинджер, если мы доказали половину вашей теории, то вторую половину как минимум опровергли.

— Вы это о чем? — нахмурилась Джинджер.

— Посреди всего этого… кавардака, — Доминик показал на побитый потолок, — когда я снова увидел кольца на своих руках, я решил, что паранормальные способности не являются побочным эффектом странной вирусной инфекции. Я знаю: источник способностей в чем-то другом, еще более необычном, хотя даже не догадываюсь, что это такое.

— Правда? И как же именно обстоят дела? — спросила она. — Вы просто так решили или вы знаете?

— Знаю, — ответил Доминик. — Где-то в глубине души я понимаю.

— И я тоже! — воскликнул Брендан, оглядев Эрни, Фей и остальных, собравшихся в кружок. — Вы были правы, Джинджер, когда предположили наличие этих способностей в Доминике и во мне. Они присутствовали в нас с того июльского вечера, как вы и сказали. Вы только ошиблись в определении способа получения этого дара. Как и Доминик, я почувствовал посреди этого хаоса, что биологическое заражение — неправильная версия. Понятия не имею, какой ответ правильный, но эту часть вашей теории мы можем исключить.

Теперь Доминик понял, почему Брендан, невзирая на пугающее шоу, в котором они участвовали, пребывает в таком хорошем настроении. Хотя священник прямо говорил, что не видит религиозного намерения в недавних событиях, в глубине сердца он сохранял надежду, что чудесные излечения и призрачный свет имеют божественное происхождение. Его угнетала обескураживающе светская мысль, что этот дар, возможно, оказался в его распоряжении не по велению Господа, а лишь по воле случая, будучи побочным эффектом экзотической инфекции, нечаянным проявлением лишенного сознания вируса, к тому же созданного человеком. Он испытал облегчение, когда получил аргумент, отметающий такую вероятность. Его приподнятое настроение и добрый юмор, даже невзирая на разрушения в кафе, были обязаны своим появлением тому, что божественное присутствие снова (по крайней мере, для Брендана) становилось возможным — хотя все еще и маловероятным — объяснением.

Доминику тоже хотелось черпать мужество и силу из осознания того, что их неприятности были частью Божьего промысла. Но в то мгновение он верил только в опасность и смерть, чувствовал, как этот двойной джаггернаут неумолимо надвигается на него. Личностные изменения, которые он претерпел на пути из Портленда в Маунтин-Вью, были до смешного незначительными в сравнении с нынешними переменами, вызванными открытием этой ненужной ему способности. Он словно чувствовал, как он живет в нем — паразит, который со временем сожрет все, чем был Доминик Корвейсис, и, приняв его облик, будет ходить по миру в захваченном им теле, выдавая себя за человека.

Безумие.

Он чувствовал испуг и беспокойство.

Он посмотрел на всех, кто стоял вокруг него. Некоторые на миг встречались с ним взглядами, а потом быстро отводили глаза: так не желают задерживать взгляд на человеке опасном или устрашающем. Другие — в первую очередь Джек Твист, Эрни и Д’жоржа — глядели на него открыто, но не могли скрыть неловкости и даже дурного предчувствия. Только Джинджер и Брендан, казалось, ничуть не изменили своего отношения к нему.

— Ну что ж, — задумался Джек, — пожалуй, пора. На завтра у нас много дел.

— Завтра мы раскроем еще больше тайн, — сказала Джинджер. — Мы с каждым днем продвигаемся вперед.

— Завтра будет день великого откровения, — счастливым, тихим голосом отозвался Брендан. — Я это чувствую.

«Может быть, завтра все мы будем мертвы, — подумал Доминик. — Или захотим умереть».

У полковника Лиленда Фалкерка по-прежнему раскалывалась голова. Благодаря новообретенному дару самоанализа (который развился в нем постепенно, после участия в событиях позапрошлого лета, ставших для него эмоциональным и интеллектуальным потрясением) он понимал, что в каком-то смысле даже рад бесполезности аспирина. Головные боли шли ему на пользу точно так же, как любые другие, из безжалостного пульсирования в висках и во лбу он черпал извращенную силу и энергию.

Лейтенант Хорнер ушел. Лиленд снова остался один в своем временном кабинете без окон, под испытательным полигоном Шенкфилд, но звонка из Чикаго больше не ждал. Ему уже позвонили вскоре после ухода Хорнера, и новости были отвратительными.

Осада дома Кэлвина Шаркла, начавшаяся утром, все еще продолжалась, и неопределенность, вероятно, могла держаться еще часов двенадцать. Полковник до последнего не хотел отдавать своим приказ о новом перекрытии федеральной трассы и установлении карантина в мотеле «Транквилити», пока не обретет уверенности в том, что эти меры не будут скомпрометированы разоблачениями, которые Шаркл мог бы сделать перед властями Иллинойса или средствами массовой информации. Задержка заставляла Лиленда нервничать, особенно теперь, когда свидетели в мотеле заинтересовались Тэндер-хиллом и планировали свои действия вне досягаемости винтовочных микрофонов и бесконечных передатчиков. Он решил, что может позволить себе подождать по крайней мере еще один день. Но если опасное противостояние в Иллинойсе не закончится к завтрашнему закату, он отдаст приказ приступить к дальнейшим действиям, несмотря на риск.

Поступили и другие новости из Чикаго — от оперативников, которые тайно расследовали выздоровление Эммелайн Халбург и Уинтона Толка и обнаружили четыре причины, по которым эти удивительные события не могли быть внятно объяснены с учетом современных достижений медицины. Кроме того, они выяснили, что делал отец Стефан Вайкезик в день Рождества (включая визиты к Халбург и Толку, а также в полицейскую лабораторию, где он консультировался у эксперта по баллистике). Священник явно был убежден, что чудесные излечения — дело рук его викария Брендана Кронина.

Лиленд только за день до того, в воскресенье, узнал о целительных способностях Кронина, когда прослушал телефонный разговор между Домиником Корвейсисом в мотеле «Транквилити» и отцом Вайкезиком в Чикаго. Этот разговор потряс бы полковника до глубины души, если бы субботние события не подготовили его к неожиданностям. В субботу вечером, когда Корвейсис появился в «Транквилити», Лиленд Фалкерк и его специалисты-наблюдатели с растущим недоверием выслушали первые разговоры между Блоками и писателем. Запредельная история о танце лунных фотографий, оживленных полтергейстом у Ломака в Рино, напоминала продукт больного воображения, которое не проводит различий между вымыслом и реальностью.

Но позже, после того как Корвейсис и Блоки поели в кафе, писатель попытался вспомнить, что было до начала неприятностей, случившихся вечером 6 июля. Случилось поразительное происшествие — это подтвердила и группа наблюдения за «Транквилити», скрытно размещенная к югу от федеральной трассы, и запись, сделанная с помощью бесконечного передатчика через таксофон. Все в кафе начало сотрясаться, зал наполнился странным грохотом, потом раздались какие-то нездешние электронные завывания, которые закончились взрывом, повыбивавшим окна.

Это явление стало полной — и ужасной — неожиданностью для Лиленда и для всех, задействованных в операции прикрытия, в особенности для ученых, которые были просто потрясены. Поначалу никто не мог объяснить случившегося. Но Лиленд, чуть-чуть поразмыслив, пришел к объяснению, от которого кровь застыла у него в жилах. К похожим выводам пришли и ученые. Некоторые из них перепугались почище Лиленда.

Внезапно все перестали понимать, чего следует ожидать дальше. Теперь могло произойти что угодно.

«Мы считали, — мрачно думал Лиленд, — что контролируем ситуацию в ту июльскую ночь, но, вероятно, она вышла из-под контроля еще до нашего появления на месте событий».

Единственное утешение состояло в том, что инфекция пока затронула только Корвейсиса и священника. Впрочем, возможно, слово «инфекция» не вполне подходило для данного случая и лучше было сказать «овладение». А может, для объяснения того, что произошло, не существовало подходящего слова, поскольку такое случилось впервые в истории.

Даже если осада дома Шаркла закончится завтра, если вероятность передачи информации в прессу будет исключена, Лиленд не сможет атаковать группу в мотеле с полной уверенностью. Арестовать и удерживать Корвейсиса и Кронина — а может, и других, — наверное, будет труднее, чем позапрошлым летом. Если Корвейсис и Кронин уже не вполне те, что были, если они стали кем-то другим — или чем-то другим, — работать с ними, вероятно, будет невозможно.

Головная боль Лиленда усилилась.

«Подпитывайся этим, — сказал он себе, вставая из-за стола. — Подпитывайся болью. Ты много лет делал это, глупый сукин сын, так что подпитывайся еще пару дней, пока не расчистишь этот завал или не сдохнешь, смотря что случится раньше».

Он вышел из своего кабинета без окон, пересек приемную без окон, прошел по коридору без окон, оказался в коммуникационном центре без окон, где в углу за столом сидели лейтенант Хорнер и сержант Фикс.

— Скажите ребятам, что можно уже идти спать, — сказал Лиленд. — На сегодня отбой. Рискну отложить операцию на один день, пока не прояснятся дела с домом Шаркла.

— Я как раз собирался к вам, — сообщил Хорнер. — Есть новости из мотеля. Они наконец вышли из кафе. После этого Твист пригнал джип «чероки», который стоял на холме за мотелем. Твист, Д’жоржа Монателла и священник сели в машину и поехали в сторону Элко.

— И куда они направились в такое время, черт бы их подрал? — спросил Лиленд.

У него мурашки побежали по коже, ведь он мог упустить этих троих, если бы отдал приказ брать отель сегодня, потому что был уверен: свидетели никуда не денутся до утра.

Хорнер показал на Фикса, который сидел в наушниках и прослушивал «Транквилити»:

— Судя по тому, что мы слышали, остальные ложатся спать. Твист, Монателла и Кронин уехали в качестве… своеобразной страховки, чтобы мы не могли одним махом задержать всех свидетелей. Наверняка это идея Твиста.

— Черт! — Лиленд вздохнул, массируя пульсирующие виски. — Ну и хорошо. Так или иначе, сегодня мы за ними не пойдем.

— А завтра? Если они опять разделятся на весь день?

— Утром мы установим наблюдение за всеми, — сказал Лиленд.

До этого времени он не видел нужды садиться на хвост каждому свидетелю, куда бы тот ни направлялся, потому что знал: в конечном счете все вернутся в одно место — в мотель, — и это облегчало работу с ними. Но если они рассеются, нужно будет постоянно знать местонахождение каждого, чтобы в случае надобности задержать всех.

— В зависимости от того, куда они отправятся завтра, они наверняка обнаружат любой хвост, — заметил Хорнер. — В такой местности трудно оставаться незаметным.

— Я знаю, — сказал Лиленд. — Я хотел оставаться невидимым, но с этим пора кончать. Может быть, увидев хвост, они занервничают, пока будет не слишком поздно. Может быть, они испугаются и даже собьются в кучу, чтобы эффективнее защищаться, и опять же облегчат нашу работу.

— Если кого-нибудь придется задерживать не в мотеле, а, скажем, в Элко, будет трудновато, — обеспокоенно проговорил Хорнер.

— Если мы не сможем задержать их, то должны будем убить. — Лиленд подтащил к себе стул и сел. — Давайте составим план и отправим наблюдателей на позиции до рассвета.

3

Вторник, 14 января

В семь тридцать утра вторника, после ночного звонка Брендана Кронина, отец Стефан Вайкезик приготовился ехать в Эванстон, к последнему известному месту обитания Кэлвина Шаркла, водителя-дальнобойщика, который был тем летом в мотеле «Транквилити» и телефон которого оказался отключенным. Ввиду чрезвычайной важности событий вчерашнего вечера в Неваде все сошлись на том, что нужно предпринять максимум усилий и попытаться обнаружить других жертв, тех, на кого пока не удалось выйти. Стоя в холодной кухне настоятельского дома, Стефан застегнул пальто, надел фетровую шляпу.

Отец Майкл Джеррано, который после утренней мессы принялся за овсянку и тост, сказал:

— Может быть, мне следует больше узнать обо всей этой ситуации, о том, что происходит с Бренданом, вдруг… ну, если с вами что случится.

— Со мной ничего не случится, — твердо сказал отец Вайкезик. — Господь позволил мне прожить пять десятилетий и узнавать, как устроен мир, не для того, чтобы меня убили теперь, когда я лучше всего могу послужить церкви.

Майкл покачал головой:

— Вы всегда отличались…

— Твердостью в вере? Конечно, я тверд. Полагайся на Господа, и он тебя никогда не оставит, Майкл.

— Вообще-то, — улыбнулся Майкл, — я хотел сказать «упертостью».

— Такая дерзость от викария! — Стефан принялся накручивать на шею плотный белый шарф. — Запомните, отец: от викария требуются смирение, самоуничижение, сильная, как у мула, спина, выносливость пахотной лошади и безусловное почитание своего настоятеля.

Майкл усмехнулся:

— О да, я полагаю, если настоятель — благочестивый старый чудак, тщеславно раздувшийся от похвал прихожан…

В этот момент зазвонил телефон.

— Если это меня, то я ушел, — сказал Стефан.

Стефан натянул пару перчаток, но не успел дойти до двери, как Майкл протянул ему трубку.

— Уинтон Толк, — пояснил Майкл. — Коп, которого спас Брендан. У него чуть ли не истерика, и он хочет поговорить с Бренданом.

Стефан взял трубку, назвался.

Полицейский говорил каким-то загнанным, паническим голосом:

— Отец, я должен немедленно поговорить с Бренданом Кронином, это не может ждать.

— К сожалению, его нет, — сказал Стефан. — Он на другом конце страны. А что случилось? Я могу помочь?

— Кронин… — дрожащим голосом произнес Толк. — Что-то… что-то случилось, и я не понимаю — так все странно. Господи Исусе, ничего более странного я в жизни не видел, но я сразу понял: это связано с Бренданом.

— Уверен, что могу вам помочь. Где вы, Уинтон?

— На работе, конец смены, ночной смены, верхний район. Тут человека зарезали, потом была стрельба. Ужасно… А потом… Послушайте, я хочу, чтобы Кронин приехал сюда, он должен это объяснить, обязан. Немедленно!

Отец Вайкезик вытянул из Толка адрес, выбежал из дома и помчался на машине, как гонщик. Не прошло и получаса, как он подъехал к кварталу одинаковых ветхих кирпичных домов в районе Аптаун. Припарковаться возле названного дома он не смог и оставил машину на углу, потому что все остальные места были заняты полицией: машины с маркировкой и без нее, в том числе фургон SID — идентификатора безопасности. Звуки из раций — металлический хор диспетчерских кодов и жаргона — наполняли холодный воздух. Двое полицейских стерегли машины, оберегая их от вандалов. В ответ на вопрос Стефана они сказали ему, что действие происходит на третьем этаже, в квартире 3-В, где живет семья Мендоса.

Стекло входной двери имело трещину в углу, заклеенную изоляционной лентой, — видимо, так проблему решили раз и навсегда. Отец Вайкезик открыл дверь и вошел в мрачный вестибюль. На полу не хватало нескольких плиток, остальные были покрыты слоем грязи. Краска шелушилась.

Поднимаясь по лестнице, отец Вайкезик увидел двух хорошеньких ребятишек, которые играли в «мертвую куклу» с потрепанной тряпичной Энни и старой коробкой от обуви.

Войдя в открытую дверь квартиры Мендосов на третьем этаже, отец Вайкезик увидел бежевый диван, обильно заляпанный еще не высохшей кровью, настолько густой, что в некоторых местах подушки казались почти черными. Сотни кровавых капель остались на светло-желтой стене за диваном, — судя по всему, перед стеной кого-то изрешетили крупнокалиберными пулями, прошившими человека насквозь. В штукатурке были видны отверстия от четырех пуль. Кровь попала на абажур лампы, кофейный столик, ковер. Вид запекшейся крови был невыносимо отвратительным еще и потому, что квартира выглядела чрезвычайно ухоженной, и это делало кровавый хаос еще более шокирующим. Мендосы могли себе позволить жить только в трущобах, но, как и многие другие бедняки, отказывались сдаваться аптаунской нищете или становиться ее частью. Грязь улицы и общественных коридоров и лестниц остановилась у их дверей, словно квартира была крепостью, святилищем чистоты и порядка, куда не могла войти скверна. Все здесь сверкало.

Стефан снял шляпу, сделал всего два шага и оказался в гостиной, переходившей в небольшую столовую, которую отделял от маленькой кухни лишь разделочный столик. Квартира была заполнена детективами, полицейскими в форме, криминалистами — всего человек десять-двенадцать. Большинство из них вели себя совсем не как копы. Их поведение озадачило Стефана. Криминалисты явно завершили свою работу, остальным было нечего делать, но никто не уходил. Они стояли по двое и по трое, беседуя вполголоса, как говорят люди в похоронном бюро или церкви.

Работал только один детектив. Он сидел за обеденным столом с латиноамериканкой лет сорока с лицом Мадонны, задавал ей вопросы (отец Вайкезик услышал, что полицейский называет ее «миссис Мендоса») и записывал ответы на листе бумаги, имевшем вид официального бланка. Она старалась быть полезной, но постоянно отвлекалась, поглядывая на мужчину ее лет — вероятно, мужа. Тот расхаживал по комнате туда-сюда с ребенком на руках — хорошеньким мальчиком лет шести. Мендоса держал ребенка одной мощной рукой, ласкал его, ерошил густые волосы на голове. Видимо, этот человек чуть не потерял сына во время кровопролития и чувствовал потребность прикасаться к ребенку, держать его на руках, убеждаясь, что самого страшного не случилось.

Один из патрульных заметил Стефана и сказал:

— Отец Вайкезик?

Полицейский говорил тихо, но все услышали имя Стефана и замолчали. Он никогда не видел такого выражения, какое появилось на лицах людей в маленькой квартире Мендосов: собравшиеся словно ждали, что священник произнесет одну-единственную фразу, которая прольет свет на тайны бытия и объяснит смысл жизни.

— Что тут случилось? — смущенно спросил Стефан.

— Сюда, отец, — сказал человек в форме.

Стефан стащил с рук перчатки и последовал за полицейским в комнату. Здесь воцарилась тишина, все расступались, освобождая проход для священника и его сопровождающего. Оба вошли в комнату, где на краю кровати сидели Уинтон Толк и другой полицейский.

— Пришел отец Вайкезик, — сказал тот, который привел Стефана, после чего удалился в гостиную.

Толк сидел, наклонившись вперед, уперев локти в колени, закрыв лицо руками. Он не поднял головы.

Другой полицейский, сидевший на краю кровати, встал и представился как Пол Армс, напарник Уинтона.

— Я… я думаю, будет лучше, если расскажет Уин, — сказал Армс. — Я оставлю вас вдвоем.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Спальня была маленькой — места хватало только для кровати, тумбочки, небольшого туалетного столика и одного стула. Отец Вайкезик подтащил стул так, чтобы сесть прямо перед Уинтоном Толком. Их колени почти соприкасались.

Отец Вайкезик снял шарф и спросил:

— Что случилось, Уинтон?

Толк поднял голову, и Стефана поразило выражение его лица. Он полагал, что Толк расстроен чем-то случившимся в гостиной, но на его лице Стефан увидел восторг и душевный трепет, которые тот едва сдерживал. В то же время Толк, казалось, испытывал и страх — не ужас, заставляющий трястись, а лишь обеспокоенность, не позволяющую безоговорочно, с радостью отдаться восторгу.

— Отец, кто такой Брендан Кронин? — Голос этого крупного человека странно дрожал — признак близкой радости либо, напротив, ужаса. — Что такое Брендан Кронин?

Стефан задумался, потом решил сказать всю правду:

— Священник.

Уинтон покачал головой:

— Но нам говорили другое.

Стефан вздохнул, кивая, рассказал об утрате Бренданом веры и о необычной терапии, которая включала неделю работы в полицейской патрульной машине.

— Вам и полицейскому Армсу не сказали, что он священник. Вы бы стали относиться к нему иначе… и еще я хотел избавить его от смущения.

— Падший священник, — расстроенно сказал Уинтон.

— Не падший, — уверенно возразил отец Вайкезик. — Всего лишь оступившийся. Придет время, и вера к нему вернется.

Свет в комнате давали только тусклая лампа на прикроватной тумбочке и единственное узкое окно, поэтому полицейский оставался в мягкой полутьме. Из-за сумрака и темной кожи белки его глаз казались двумя фонарями.

— Как Брендан вылечил меня? Как он совершил это… чудо? Как?

— С чего вы решили, что это было чудо?

— Мне дважды выстрелили в грудь. В упор. А через три дня меня выписали из больницы. Три дня! Через десять дней я был готов вернуться на работу, но меня заставили еще две недели оставаться дома. Доктора говорили о моем хорошем физическом состоянии, о редчайшем виде исцеления: такое происходит, только если с организмом все отлично. Я начал думать, что они пытаются объяснить мое исцеление не мне, а себе. Но я все еще думал, что мне просто повезло. Я вернулся на работу неделю назад, и тут… случилось кое-что еще. — Уинтон расстегнул рубашку, раскрыл ее, поднял нижнее белье, обнажил грудь. — Шрамы.

Отец Вайкезик вздрогнул. Он сидел рядом с Уинтоном, а теперь подался еще ближе, удивленно глядя на него. На груди полицейского не осталось следов. Не то чтобы совсем не осталось, но входные раны превратились в пятнышки размером с десятицентовик. Хирургические разрезы почти исчезли, остались тонкие линии, видные только при пристальном рассмотрении. По прошествии такого малого времени должны были остаться припухлость и воспаление, но ничего похожего Стефан не увидел. Небольшой бледно-розово-коричневатый рубец на фоне темно-коричневой кожи, не бугристой и не сморщенной.

— Я видел ранения от такой пули у других ребят, — сказал Уинтон, чье волнение все еще дополнялось страхом. — Много раз. Все шрамы с наростами, плотные. Уродливые. Не бывает так, чтобы человек получил два выстрела в грудь из оружия тридцать восьмого калибра, перенес серьезную операцию и через три недели у него все заросло.

— Когда вы в последний раз были у доктора? Он это видел?

Уинтон дрожащими пальцами принялся застегивать рубашку.

— Неделю назад был у доктора Соннефорда. Швы тогда только сняли, и у меня на груди было черт-те что. Шрамы исчезли в последние четыре дня. Клянусь вам, отец, если я долго стою у зеркала, я вижу, как они затягиваются у меня на глазах. — Он закончил возиться с пуговицами. — В последнее время я много думал о вашем посещении больницы в день Рождества. Чем больше я прокручиваю это в голове, тем больше мне кажется, что вы вели себя как-то необычно. Я вспоминаю некоторые ваши слова, вопросы о Брендане и спрашиваю себя… Я хочу знать, я обязательно должен знать вот что: исцелял ли Брендан кого-нибудь еще?

— Да. Ничего настолько драматического, как в вашем случае. Но был еще один раз. Я… не имею права говорить, кто это был, — сказал Стефан. — Но вы ведь не поэтому вызвали священника, Уинтон. Не для того, чтобы показать Брендану, как быстро зарастают шрамы. В вашем голосе было столько трепета, паники. И все эти полицейские с семьей Мендоса?.. Что здесь случилось, Уинтон?

На широком лице Уинтона появилась и тут же исчезла улыбка, сменившаяся мимолетным выражением страха. И в голосе его слышалось эмоциональное потрясение.

— Мы патрулировали — я и Пол. Поступил вызов. На этот адрес. Мы приехали и увидели шестнадцатилетнего парнишку, наглотавшегося фенциклидина. Вы знаете, какими они иногда бывают, если наглотаются фенциклидина. С ума сходят. В животных превращаются. Эта дрянь пожирает клетки мозга. Потом, когда все закончилось, мы узнали, что его зовут Эрнесто, он сын сестры миссис Мендосы. Неделю назад он пришел сюда пожить, потому что мать больше не могла с ним справиться. Мендосы… они — хорошие люди. Видите, как они содержат свою квартиру? — (Отец Вайкезик кивнул.) — Из тех, кто примет племянника, если тот собьется с пути, попытаются образумить его. Но такого парня невозможно образумить. Вы сердце себе разорвете, пока будете пытаться. У этого Эрнесто неприятности начались еще в пятом классе. Множество арестов. Шесть преступлений. Два из них — довольно серьезные. Мы приезжаем сюда, он тут бегает в чем мать родила, орет благим матом, глаза выпучены, словно давление в голове вот-вот разорвет череп. — Взгляд Уинтона стал рассеянным, он будто вернулся назад во времени и видел все происходящее так же ясно, как до того в реальности. — Эрнесто схватил Гектора, маленького мальчика, которого вы, вероятно, видели, когда вошли, уложил на диван и приставил к его горлу шестидюймовый складной нож. Мистер Мендоса… он чуть с ума не сошел, хотел броситься на Эрнесто, отнять нож, но боялся, что тот зарежет Гектора. Эрнесто кричал. Он нажрался ангельской пыли, спятил от фенциклидина, и вразумить его было невозможно. Мы вытащили оружие — никто не станет подходить, чтобы обменяться рукопожатием с психом, который накачался до одури, да еще и с ножом. Но мы и стрелять в него не могли, потому что он держал нож у горла Гектора. Гектор плакал, а Эрнесто мог убить малыша, если бы мы сделали неправильный ход. Поэтому мы попытались его угомонить, уболтать, чтобы он отошел от Гектора. Казалось, у нас получается, потому что он начал отводить нож от мальчика. Но вдруг он, Господи помилуй, вспорол Гектору горло от уха до уха, глубоко… — Уинтона пробрала дрожь, — глубоко. Потом поднял нож над головой, и мы его пристрелили, не знаю, сколько выстрелов сделали, изрешетили в хлам, и он, уже мертвый, упал на Гектора. Мы его стащили. Маленький Гектор лежал, одной рукой пытаясь зажать рану в горле, кровь текла между пальцами, глаза стекленели…

Коп сделал глубокий вдох, его снова пробрала дрожь. Потом его взгляд опять сфокусировался, словно ему нужно было отойти от пережитого ужаса. Он посмотрел на окно, за которым начинался зимний день, ложившийся на серые улицы Аптауна, будто слой сажи.

Сердце Стефана начало биться чаще, но не из-за кровавого ужаса, о котором поведал Уинтон: он уже понимал, куда выруливает история, и с нетерпением ждал продолжения рассказа о чуде.

Глядя в окно, Уинтон продолжил, голос его дрожал все сильнее.

— При таких ранах, отец, срочной помощи оказать нельзя. Разрезанные артерии, вены. Крупные артерии в шее. Кровь вытекает, как вода из шланга, и жгут тут не поможет — на шею его не наложишь и прямым давлением сонную артерию не перекроешь. Ничего сделать нельзя. Я опустился на колени рядом с диваном, ясно было, что Гектор умирает. Он казался совсем маленьким, отец, просто крошечным. С такой раной люди умирают за две минуты, а иногда и того быстрее, а он был совсем маленьким. Я знал, что смысла нет, но все-таки приложил руки к шее Гектора, словно мог удержать в нем кровь, удержать в нем жизнь. Меня мутило, я был зол, испуган оттого, что маленький мальчик умирает вот так тяжело, этого не должно быть, он вообще не должен умирать, неправильно это, и тут… тут…

— И тут рана стала затягиваться, — тихо сказал отец Вайкезик.

Уинтон Толк наконец отвел взгляд от окна, из которого лился серый свет, и взглянул в глаза Стефану:

— Да, отец, рана затянулась. Он был пропитан собственной кровью, находился в секундах от смерти, но исцелился. Я даже не знаю, что происходило, не чувствовал, как оно происходит, в моих руках нет ничего особенного. Вы, наверное, думаете, что я почувствовал особую силу в своих руках? Но я впервые понял, что происходит нечто невероятное, когда кровь перестала сочиться мне на пальцы и мальчик одновременно с этим закрыл глаза, и я подумал, что он умер, и… просто закричал: «Нет! Нет, Господи!» Я начал убирать руки от шеи Гектора, чтобы посмотреть на нее, и тогда увидел, что рана… рана закрылась. Она все еще была свежей и жуткой, остался глубокий порез, но его края соединились, появился ярко-красный шрам, и он заживал.

Этот большой человек замолчал — на его глазах образовались подрагивающие линзы слез. Эмоции снова захлестнули его. Со скорбью он бы, вероятно, справился, но это оказалось более сильным чувством: радостью. Чистой, буйной, недоверчивой радостью. Он не смог сдержать взрывных, мучительных всхлипов.

Отец Вайкезик с горячими слезами на глазах протянул к нему руки.

Уинтон взял их в свои ладони, крепко сжал и не выпускал, пока не окончил рассказ:

— Мой напарник Пол видел, что случилось. И Мендосы видели. И двое патрульных, которые появились, когда мы пристрелили Эрнесто. Они тоже видели. Когда я посмотрел на красные линии на его шее, я вдруг понял, что должен сделать. Я снова прикоснулся к мальчику, закрыл рану руками и подумал, что он жив, вроде как пожелал ему жить. Мысли закрутились как сумасшедшие, я понял, что между мной и Бренданом есть связь через сэндвич-бар. Я подумал о шрамах у меня на груди, которые исчезали в последние несколько дней, понял, что все это каким-то образом связано. Я держал руки на его шее, через минуту-другую он открыл глаза и улыбнулся мне. Видели бы вы эту улыбку, отец. Я убрал руки, шрам еще оставался, но стал светлее. Мальчик сел, позвал маму, и вот тут… вот тут я не выдержал. — Уинтон помолчал, глотнул немного воздуха. — Миссис Мендоса понесла Гектора в ванную, сняла с него окровавленную одежду, искупала его, и все это время приезжали новые люди из полиции. Поползли слухи. Слава богу, репортеры пока не пронюхали.

Некоторое время священник и полицейский сидели лицом друг к другу, держась за руки. Наконец Стефан сказал:

— А оживить Эрнесто вы не пытались?

— Пытался. Несмотря на то, что он сделал. Я положил руки на его раны. Но с ним ничего не получилось, отец. Может, потому, что он уже умер. Гектор еще только умирал, еще не ушел, а Эрнесто уже умер.

— Вы не заметили у себя на ладонях необычных отметин? Красных колец распухшей плоти?

— Ничего такого. А что бы это значило?

— Не знаю, — сказал отец Вайкезик. — Но они появляются на ладонях Брендана, когда… когда случается такое.

Они снова замолчали, потом Уинтон спросил:

— Значит, Брендан… отец Кронин — он как бы святой?

Отец Вайкезик улыбнулся:

— Он хороший человек. Но не святой.

— Но как он меня исцелил?

— Точно не могу сказать. Но это явно проявление божественной силы. Видно, на это есть причины.

— А как Брендан передает эту способность другим?

— Не знаю, Уинтон. Не знаю, передает ли он ее. Может быть, эта способность не принадлежит вам. Может быть, через вас действует Бог. Сначала через Брендана, теперь через вас.

Наконец Уинтон отпустил руки отца Вайкезика. Он повернул свои руки ладонями вверх, уставился на них:

— Нет, эта способность еще остается во мне. Я знаю. Почему-то знаю. И не только способность исцелять. Но и другое.

Отец Вайкезик вскинул брови:

— Другое? Что — другое?

Уинтон нахмурился:

— Я пока не знаю. Все такое новое. Такое необычное. Но я чувствую… другое. Нужно время, чтобы оно развилось.

Он оторвал взгляд от ладоней своих мозолистых черных рук и теперь сидел испуганный и исполненный душевного трепета.

— Что такое отец Кронин и что он сделал со мной?

— Уинтон, перестаньте думать, что в этом есть нечто плохое или опасное. Это чудо. И никак иначе. Подумайте о ребенке, которого вы спасли. Вспомните, что вы испытали, почувствовав, как жизнь возвращается в его маленькое тело. Мы — исполнители ролей в божественной мистерии, Уинтон. И не можем понять ее смысла, пока Господь не позволит этого.

Отец Вайкезик сказал, что хочет взглянуть на мальчика — Гектора Мендосу. Уинтон ответил:

— Я пока не готов выйти отсюда и предстать перед людьми, хотя большинство их — мои коллеги. Побуду пока здесь. Вы вернетесь?

— Уинтон, у меня сегодня утром есть очень срочное дело. Нужно поскорее им заняться. Но я свяжусь с вами, можете не сомневаться! А если понадоблюсь, звоните в церковь святой Бернадетты.

Когда Стефан вышел из комнаты, толпа криминалистов и полицейских, как и в прошлый раз, погрузилась в молчание. Они расступились, пропуская его к обеденному столу, где маленький Гектор восседал на коленях матери, радостно смакуя шоколадку «Херши» с миндалем.

Мальчик с тонкими чертами лица был маленьким даже для шестилетки. Он смотрел живыми, умными глазами — повреждения мозга от кровопотери не случилось. Но еще удивительнее было то, что потерянная кровь явно восстановилась и никаких переливаний не требовалось. Это делало возвращение мальчика к жизни еще более удивительным, чем случай с Толком. Руки Уинтона, казалось, обладали бо́льшим могуществом, чем руки Брендана.

Отец Вайкезик наклонился к мальчику, чтобы заглянуть в его глаза, и тот улыбнулся ему.

— Как ты себя чувствуешь, Гектор?

— Хорошо, — застенчиво ответил мальчик.

— Ты помнишь, что с тобой случилось, Гектор?

Мальчик слизнул шоколад с губ и отрицательно покачал головой:

— нет.

— Вкусная шоколадка?

Малыш кивнул и предложил отцу Вайкезику попробовать.

Священник улыбнулся:

— Спасибо, Гектор, но шоколадка твоя.

— Мама может дать и вам тоже, — сказал Гектор. — Только не просыпьте крошки на ковер. Это большая беда.

Стефан посмотрел на миссис Мендосу:

— Он и в самом деле не помнит?

— Нет, — ответила она. — Господь забрал у него эти воспоминания, отец.

— Вы католичка, миссис Мендоса?

— Да, отец, — ответила она и перекрестилась свободной рукой.

— Вы прихожанка церкви Богоматери Скорбящей? Ведь это приход отца Нило. Вы его вызывали?

— Нет, отец. Я не знала…

Отец Вайкезик посмотрел на мистера Мендосу, который стоял с другой стороны стула жены:

— Позвоните отцу Нило. Объясните, что случилось, попросите прийти. Скажите, что меня уже не будет, когда он придет, но я поговорю с ним позднее. Мне нужно многое ему рассказать. А то, что он увидит здесь, — только часть истории.

Мендоса поспешил к телефону.

Стефан посмотрел на одного из подошедших детективов и сказал:

— Вы сделали фотографию раны на шее ребенка?

Детектив кивнул:

— Да. Стандартная процедура. — Он нервно хохотнул. — Что я говорю? Тут нет ничего стандартного.

— Значит, у вас есть фотографии, подтверждающие этот случай, — сказал отец Вайкезик. — Думаю, скоро от шрамов не останется ничего. Разве что едва заметный след. — Он вновь повернулся к Гектору. — Если ты не возражаешь, Гектор, я бы хотел потрогать твою шейку. Хочу почувствовать эту отметину.

Мальчик опустил руку с шоколадкой.

Пальцы отца Вайкезика дрожали, когда он прикоснулся к огненно-красному шраму и прошелся пальцем по всей шее, от одного конца раны до другого. Он почувствовал здоровые пульсации в сонных артериях, и от этого чуда жизни его сердце забилось сильнее. Смерть здесь потерпела поражение, и Стефан верил, что ему оказана милость: он стал свидетелем исполненного обещания, которое лежало в основе существования Церкви: «Смерть не восторжествует; вам будет дарована жизнь вечная».

Слезы наполнили глаза священника.

Когда Стефан наконец отвел руку от шеи мальчика и разогнулся, один из полицейских спросил:

— Что это означает, отец? Я слышал, вы сказали миссис Мендосе, что это еще не вся история. Что происходит?

Стефан посмотрел на собравшихся — теперь их стало около двадцати. Он видел на их лицах жажду обретения веры, даже не католических или христианских истин, потому что не все были католиками и христианами, а идущую из самого нутра жажду поверить в то, что больше, лучше и чище рода человеческого, — пронзительное желание духовного преображения.

— Что это значит, отец? — повторил один из них.

— Что-то происходит, — сказал он им. — Здесь и в других местах. Что-то грандиозное и чудесное. Этот ребенок — часть происходящего. Я не могу сказать наверняка, что́ это значит, не могу заверить, что мы видели здесь руку Божию, хотя я верю в это. Посмотрите на Гектора с шоколадкой на коленях матери и вспомните обещание Господа: «И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло». В глубине души я чувствую: того, что было прежде, больше не будет. А теперь мне пора. Срочные дела.

К некоторому удивлению священника, несмотря на его туманные объяснения, все расступились, пропуская его, и не стали задерживать — возможно, потому, что чудесный случай с Гектором Мендосой не был туманным (а напротив, совершенно конкретным) и дал им больше ответов, чем они могли переварить. Но когда Стефан шел мимо них, кое-кто тянул к нему руки, чтобы прикоснуться, не в религиозном исступлении, а из чувства товарищества. Стефана тоже переполняло желание прикоснуться к ним и ощутить глубинное единство рода человеческого, осознание которого переполняло всех, разделить убеждение, что их несет навстречу великой судьбе.

В Бостоне было десять утра. Александр Кристофсон, экс-сенатор США, экс-посол в Великобритании, экс-директор ЦРУ, десять лет назад вышедший на пенсию, читал утреннюю газету, когда ему из Гринвича, штат Коннектикут, позвонил его брат Филип, торговец антиквариатом. Пять минут они болтали о всяких мелочах, но у разговора была тайная цель. В конце Филип сказал:

— Кстати, сегодня утром я говорил с Дианой. Помнишь ее?

— Конечно, — ответил Алекс. — Как она поживает?

— Обычные неприятности, но передает тебе привет.

После этого он сменил тему и порекомендовал брату две книги, которые могли ему понравиться, словно Диана не имела никакого значения.

Имя Диана было кодовым словом, означавшим, что Филипу звонила Джинджер Вайс и ей нужно поговорить с Алексом. Как только Алекс увидел на похоронах Пабло эту женщину с серебристыми светлыми волосами, которые будто светились сами по себе, он вспомнил о Диане, богине луны.

Попрощавшись с Филипом, он сказал Елене, своей жене, что поедет в торговый центр.

— Хочу заглянуть в книжный, купить книги, о которых говорил Филип.

Он и в самом деле собирался заехать туда, но сначала остановился у таксофона, вставил кредитную карту «Американ телефон энд телеграф», позвонил Филипу, и тот назвал ему номер, оставленный Джинджер Вайс.

— Говорит, это таксофон в Элко, Невада, — сообщил Филип.

Алекс набрал невадский номер. Джинджер ответила только после пятого гудка.

— Извините, — сказала она, — сидела в машине у будки. Стоять и ждать холодновато.

— Что вы делаете в Неваде? — спросил Алекс.

— Если я правильно поняла вас на похоронах Пабло, на самом деле вы не хотите, чтобы я отвечала на такие вопросы.

— Верно. Чем меньше я знаю, тем лучше. Так о чем вы хотели спросить?

Не вдаваясь в подробности, она рассказала, что нашла других людей с такими же, как у нее, блоками памяти. Некоторым имплантировали ложные воспоминания, закрывающие тот же период. Поскольку Алекс был экспертом в области промывания мозгов, Джинджер хотела узнать у него, насколько сложнее имплантировать ложные воспоминания с проблесками реальности, чем без них. Алекс ответил, что это и вправду сложнее.

— Мы тоже пришли к такому выводу, — продолжила Джинджер, — но мне было важно получить подтверждение от вас. Значит, мы на правильном пути. И еще одно: не могли бы вы добыть для нас кое-какую информацию? Нас интересует все, что вы сможете узнать о полковнике Лиленде Фалкерке, офицере одного из элитных армейских подразделений СРВЧС. И еще я хотела бы…

— Постойте-постойте, — сказал Алекс, нервно поглядывая сквозь стекло на людей, шедших мимо него по торговому центру, словно он уже находился под наблюдением или даже был приговорен к ликвидации. — Я вам обещал, что буду давать советы, рассказывать, как манипулируют сознанием. Но предупреждал, что не стану искать информацию. И объяснил почему.

— Да. Но хотя вы давно в отставке, вы все еще должны знать многих людей на высоких постах…

— Вы меня не слышите, доктор? Я не стану активно заниматься вашими проблемами. Просто не могу себе этого позволить. Я рискую потерять слишком многое.

— Я же не прошу вас откапывать редкую или строго секретную информацию. Мы этого не ждем, — сказала Джинджер, словно не слышала его. — Даже отдельные факты из служебной биографии Фалкерка помогут нам понять его и получить представление о том, чего от него ждать.

— Поймите, я…

Но Джинджер не ослабляла натиска:

— Еще мне нужно знать о хранилище в Тэндер-хилле. Это военная база здесь, в округе Элко.

— Нет.

— Считается, что там все под землей. Может, раньше так и было, а может, нет. Но я знаю, что сегодня это не просто хранилище.

— Доктор, я не стану делать этого для вас.

— Полковник Лиленд Фалкерк! Не надо зарываться глубоко, берите только то, что на поверхности. Поговорите со старыми друзьями, которые все еще в игре. А потом сообщите либо доктору Ханнаби в Бостоне, либо отцу Стефану Вайкезику в Чикаго. — Она назвала ему номера. — Я могу связываться с ними, и они не назовут вашего имени, когда передадут мне ваше сообщение. Вам не нужно соединяться со мной напрямую, и вы останетесь ни при чем.

Алекс пытался сдержать дрожь в руках, но не мог:

— Извините, доктор, я предлагал вам только ограниченную помощь. Я старый человек, который боится смерти.

— И еще вас волнуют грехи, которые вы, возможно, совершили по долгу службы. — Джинджер повторила то, что он сказал ей на кладбище. — Может быть, вы хотите сделать что-нибудь, чтобы искупить эти грехи, реальные или вымышленные? Это будет своего рода компенсацией, мистер Кристофсон.

Она повторила телефоны Ханнаби и Вайкезика.

— Нет. Если вас будут допрашивать, помните, что я сказал «нет», категорическое «нет».

Джинджер продолжила, невыносимо добрым голосом:

— Да, и будет здорово, если вы передадите мне что-нибудь в течение ближайших семи-восьми часов. Я знаю, что прошу о многом, но опять же это элементарные вещи — не засекреченная информация.

— До свидания, доктор, — отрезал он.

— Жду вашего звонка.

— Не дождетесь.

— Пока-пока, — сказала она и первой повесила трубку.

— Черт! — Алекс грохнул трубкой по рычагу.

Как ни посмотри, Джинджер была привлекательной женщиной, харизматичной, умной, обаятельной. Но ее абсолютная уверенность в том, что она всегда будет получать желаемое… в мужчинах эта черта иногда вызывала у него восхищение, в женщинах — почти никогда. Что ж, на сей раз ее ждет разочарование. На сей раз она не получит того, чего ищет. Черт ее побери, если получит.

И все же… достав авторучку «Кросс», он записал номера Ханнаби и Вайкезика.

Рано утром во вторник Доминик и Эрни отправились на разведку, чтобы проверить хотя бы часть периметра Тэндер-хилла. Они поехали на новом джипе Джека Твиста «чероки». Сам Джек спал в мотеле — он лег всего несколько часов назад, проездив полночи по Элко вместе с Бренданом Кронином и Д’жоржей Монателлой. И «чероки», и мотельный «додж» имели полный привод, но первый был надежнее и маневреннее. Равнинные и горные дороги, ведущие к Тэндер-хиллу, местами могли обледенеть, поэтому требовался самый надежный транспорт.

Вид неба не понравился Доминику. Темные тучи низко висели над высокогорными долинами, еще ниже над предгорьями и скрывали верхушки гор. Прогноз погоды обещал первую большую снежную бурю в этом году (позднее обычного): около четырнадцати дюймов снега на высотах. Пока что не упало ни одной снежинки.

Угрожающе поднятый кнут зимы не вызвал подавленности ни у Доминика, ни у Эрни; отправившись в путь, они пребывали в приподнятом настроении. Наконец они чем-то заняты, действуют по собственной воле, а не просто реагируют на события. Кроме того, между ними возникла приятная атмосфера товарищества, которая появляется, когда двое мужчин, питающих симпатию друг к другу, отправляются куда-нибудь — на рыбалку или на бейсбольный матч. Или на разведку, чтобы изучить защитный периметр военной базы.

Отличное настроение обоих во многом определялось неожиданным спокойствием, которое принесла эта ночь. Впервые за несколько недель сон Доминика не нарушался кошмарами или сомнамбулизмом. Ему снилась только неизвестная комната, залитая золотистым светом, — явно та же, что возникала в сновидениях Брендана. То же самое случилось с Эрни: он не лежал без сна, охваченный страхом перед тенями в тех местах, куда не доходил свет прикроватной лампочки, а сразу же уснул. Другие тоже сказали, что у них выдалась самая спокойная ночь за последнее время. Согласно теории Джинджер, которую она изложила утром за чашкой кофе, худшие сны вызывались не таинственными событиями, свидетелями которых они стали вечером 6 июля, а манипуляциями с их памятью. Теперь они имели представление о том, что им пришлось перенести в руках манипуляторов; давление подсознания, связанное с этим опытом, уменьшилось, и источник самых плохих снов был устранен.

У Доминика имелись свои причины, чтобы пребывать в хорошем настроении. Утром никто не смотрел на него с опаской, не относился к нему — обладателю телекинетических способностей — с пиететом. Поначалу его удивило то, как быстро все свыклись с его новым статусом. Потом он понял возможный ход их мыслей: тем летом они пережили то же самое, и рано или поздно у них могли проявиться такие же способности. Вероятно, они решили, что развитие паранормальных способностей у них просто задержалось. Ведь без этого между ними и Домиником мог бы возникнуть эмоциональный, интеллектуальный и психологический барьер, и он оказался бы в изоляции, которой как раз и опасался. Но сейчас все вели себя так, словно их и Доминика ничто не разделяло, и он был благодарен им за это.

Мурлыча что-то себе под нос, Эрни ехал на север по двухполосной дороге окружного значения, и вскоре мотель и федеральная трасса остались позади. Они взбирались на те холмы, где вчера вечером побывал Джек Твист, скрытно подбираясь к «Транквилити» (впрочем, он ехал главным образом по бездорожью). Доминик с интересом разглядывал меняющийся ландшафт за окном. Чем выше они поднимались, тем скуднее становилась земля, тем меньше было плоти и больше — скалистых костей, которые торчали повсюду: ключицы, лопатки, грудины известняка, малоберцовые и бедренные кости крошащегося сланца, встречавшиеся изредка ребра и позвоночники мощного гранита. Словно ощущая, что воздух на высоте становится холоднее, земля куталась в теплую одежду: в густые нижние юбки травы, пышные кринолины полыни и кустарников; и стволы, стволы, много стволов — горное красное дерево, высокие сосны, кедр, тополь, редкие заросли хвойных на восточных склонах.

Отъехав от мотеля всего на три мили, они оказались у границы снежного покрова. Поначалу дорогу покрывала лишь тонкая мантия снега, но через две мили она сделалась восьмидюймовой. Зимние ветры господствовали здесь с сентября до начала декабря, и в этот сезон еще не было сильных снежных бурь, но все же после нескольких небольших снегопадов землю укрыло плотное одеяло, а ветки вечнозеленых растений щетинились сосульками.

Если не считать нескольких участков, покрытых льдом, дорога была очищена, и ехалось по ней легко.

— Они всегда хорошо чистят до Тэндер-хилла, даже если погода хуже некуда, — объяснил Эрни. — Но за хранилищем дорожники не очень-то стараются.

Они быстро преодолели десять миль, следуя вдоль гребня долины, который уходил вниз на востоке; к западу от них неизменно высились горы. Несколько грунтовок и гравийных дорог, отходивших вправо, вели к отдельно стоящим домам и ранчо на восточных склонах. Через десять миль они оказались перед охраняемым въездом в хранилище Тэндер-хилла.

О близости хранилища сообщал знак. Рядом с ним от окружной дороги отходила другая, асфальтированная, пролегавшая между высокими темно-зелеными соснами; в мрачном предгрозовом свете они казались почти черными. Через пятнадцать футов после поворота дорога была перегорожена высокими металлическими шипами, торчавшими из асфальта, расположенными так, чтобы с гарантией проколоть покрышки любой машины, которая попытается проехать дальше, и достаточно большими, чтобы остановить любой автомобиль. В двадцати футах за шипами находились массивные стальные ворота, увенчанные пиками, выкрашенными в красный цвет. За воротами стоял сооруженный из бетонных блоков караульный домик размером двадцать на десять футов. Судя по виду его черных металлических дверей, они были способны выдержать выстрел из гранатомета.

Эрни вырулил к обочине дороги и почти остановился, когда они проезжали мимо въезда в Тэндер-хилл. Он показал на квадратный столбик высотой в один ярд на краю въездной дорожки, сбоку от коварных шипов:

— Похоже, это интерком для связи с часовым в караулке, и не только голосовой. Такие системы с видеомонитором используются в автобанках, чтобы они могли видеть тебя в машине. Человек в караулке смотрит, можно ли разрешить въезд, потом опускает шипы и открывает ворота. Но еще там наверняка есть пулемет, из которого тебя могут расстрелять, если часовой решит, что его обманом вынудили открыть ворота.

С каждой стороны от ворот отходило теряющееся наверху, среди деревьев, сетчатое ограждение с колючей проволокой. Доминик заметил предупреждающую надпись — красные буквы на белом фоне: «ОПАСНО! ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ». Хотя ограждение периметра уходило в лес, над ним — судя по тем секциям, которые они видели у главных ворот, — не нависали ветви деревьев, и с каждой стороны тянулась запретная полоса шириной в двадцать футов.

Хорошее настроение Доминика испарилось. Он предполагал, что охрана по периметру будет минимальной. Допустим, кто-то преодолел ограждение: чтобы войти в само хранилище, нужно было проникнуть за стальную взрывостойкую дверь в склоне холма, толщиной восемь-десять футов. Эта преграда была настолько надежной, что глупо было тратить деньги на внешнюю охрану. Но именно это они и сделали. А значит, секрет был настолько важным, что они не доверяли даже дверям, рассчитанным на ядерный взрыв.

— Шипы на дороге новые, — сказал Эрни. — А ворота, которые стояли здесь года два назад, по сравнению с этими выглядели довольно хлипкими. Ограда стояла всегда, но ток раньше не пускали.

— У нас нет ни малейшего шанса заглянуть внутрь.

Хотя никто этого не говорил (из страха показаться глупым), они надеялись, что им удастся добраться до взрывостойких дверей, осмотреть земли, недавно отобранные у скотоводов, Браста и Дирксона, и, если повезет, найти очередной кусочек пазла, который они собирали. Доминику и в голову не приходило, что им удастся пробраться в само хранилище. Это было невозможно. Но, сидя в уютном «Транквилити», они вовсе не считали утопией проникновение на территорию и проведение там разведки. И потом тоже — вплоть до этой минуты.

Доминик спрашивал себя, не может ли он использовать свои новообретенные телекинетические способности, чтобы преодолеть укрепления хранилища, но тут же прогнал эту мысль. Пока он не научится управлять своим даром, пользы от него будет мало. Это пугало Доминика. Он чувствовал, что, если потерять контроль над этой силой, она может вызвать громадные разрушения и смерть, и потому больше не собирался рисковать — кроме тех случаев, когда он точно не причинит никому вреда.

— Ну что ж, — сказал Эрни, — мы и не собирались проникать на территорию через парадные ворота. Давайте посмотрим, каково ограждение по периметру.

Он осторожно надавил на педаль газа, посмотрел в зеркало заднего вида и сказал:

— Кстати, за нами хвост.

Доминик испуганно повернул голову и тоже посмотрел в зеркало. Менее чем в сотне ярдов позади них стоял внедорожник-пикап, покрышки его были раза в два больше по диаметру и ширине, чем полагалось. Фары, в этот момент выключенные, стояли на крыше, а на переднем бампере был закреплен снежный плуг, поднятый над дорогой. Доминик не сомневался, что люди, живущие в горах, могут владеть такими машинами, но этот внедорожник, судя по всему, принадлежал военным. Тонировка на лобовом стекле не позволяла увидеть водителя.

— Вы уверены, что это хвост? Когда он появился?

Эрни, ведя «чероки» по горной дороге, сказал:

— Я заметил его мили через полторы после выезда из мотеля. Когда мы сбрасываем скорость или разгоняемся, он делает то же самое.

— Думаете, будет заваруха?

— Если они напросятся, то будет. Возможно, это только армейские киски, — сказал Эрни и улыбнулся.

Доминик рассмеялся:

— Не втягивайте меня в войну, доказывая, что морпехи круче армейских. Я верю вам на слово.

Дорога стала круче. Мрачное пепельное небо опустилось еще ниже. Темные деревья с обеих сторон сдвигались все теснее. Пикап остался позади.

Дверь открыла миссис Халбург, мать Эмми. Из дома в морозное чикагское утро выкатилось облачко теплого воздуха.

— Извините, что я без предупреждения, — сказал отец Вайкезик, — но происходит нечто чрезвычайное, и я должен узнать, нет ли у Эмми…

Он не закончил предложения, поняв, что миссис Халбург пребывает в состоянии сильнейшего стресса. Глаза ее были широко раскрыты от ужаса. Прежде чем священник успел спросить, что случилось, она сказала:

— Господи боже, это вы, отец. Я помню вас по больнице. Но как вы узнали? Мы еще никому не сообщали. Как вы узнали, что нужно прийти?

— Что случилось?

Вместо ответа она взяла его за руку, завела внутрь, захлопнула дверь и поспешила вверх по лестнице:

— Сюда! Быстрее!

Стефан, приехавший прямо из квартиры Мендосов в Аптауне, предполагал обнаружить у Халбургов нечто необычное, но только не тот переполох, который предстал его взгляду. Когда они оказались в коридоре второго этажа, Стефан увидел там мистера Халбурга с одной из старших сестер Эмми. Они стояли перед открытой дверью комнаты и смотрели внутрь на что-то привлекавшее их и одновременно отталкивавшее. Из комнаты послышался удар, потом дребезжание, еще два удара и, наконец, взрыв музыкального девчоночьего смеха.

Мистер Халбург повернулся с выражением ужаса на лице, увидел священника и удивленно моргнул:

— Отец, слава богу, что вы пришли. Мы не знали, что делать, — не хотели выставлять себя полными идиотами, вызвав помощь, ведь когда она придет, выяснится, что в ней и нужды не было. Ну, вы меня понимаете. Но теперь, когда вы приехали, все будет в порядке, и я спокоен.

Стефан осторожно заглянул в комнату. Обычная обстановка спальни девочки десяти-одиннадцати лет — возраста, переходного от детства к юности: с полдюжины плюшевых мишек, большие постеры с последними тинейджерскими идолами (мальчиками, совершенно незнакомыми Стефану), деревянная вешалка для шапочек с экзотической коллекцией головных уборов из секонд-хенда, роликовые коньки, кассетный магнитофон; в открытом футляре лежала флейта. Другая сестра Эмми, в белом свитере, юбке в клетку и гольфах, стояла в нескольких футах от входа, бледная и полупарализованная. Эмми стояла в кровати, облаченная в пижаму, и выглядела еще здоровее, чем в день Рождества. Она обнимала подушку, улыбалась, глядя на то самое удивительное представление — полтергейст в действии, — которое притянуло взгляд ее сестры и вызвало ужас у остального семейства.

Когда в комнату вошел отец Вайкезик, Эмми радостно рассмеялась выходкам двух маленьких плюшевых мишек, танцевавших в воздухе. Их движения были почти такими же точными и выверенными, как у настоящих танцоров.

Но не только мишки обрели магическую жизнь. Роликовые коньки не стояли, замерев в углу, а двигались различными курсами: один миновал ножку кровати и направился к дверям кладовки, потом к окну, другой — к столу, то замедляясь, то ускоряясь. Шапочки на вешалке покачивались. На книжной полке подпрыгивал «Заботливый мишка».

Стефан подошел к изножью кровати, стараясь не задеть роликовые коньки, посмотрел на Эмми, которая все еще стояла на кровати:

— Эмми?

— Друг Толстячка! Привет, отец. Здо́рово, правда?

— Эмми, это ты делаешь? — спросил он, показывая на двигающиеся предметы.

— Я? — Она была искренне удивлена. — Нет. Не я.

Но он отметил, что танцующие в воздухе мишки стали спотыкаться, когда Эмми отвлеклась от них. Не упали на пол, а стали вихлять, разворачиваться, неловко и бессмысленно стукаться друг о друга, перестав совершать выверенные танцевальные па.

Еще он отметил, что происходящее выглядело не так уж безобидно. Керамическая лампа упала на пол и разбилась. Разорвался один из постеров. Треснуло зеркало на туалетном столике.

Проследив за его взглядом, Эмми сказала:

— Сначала было страшненько. Но потом все успокоилось, и теперь это просто… весело. Правда, весело?

Пока она говорила, флейта выплыла из футляра, поднялась вверх, выше, еще выше и остановилась в семи футах над полом и всего в двух-трех футах от висевших в воздухе мишек. Краем глаза девочка заметила, как инструмент устремился вверх, повернулась и посмотрела на флейту, из которой полилась красивая музыка — не случайные ноты, а хорошо исполненная мелодия. Эмми возбужденно подпрыгивала на кровати:

— Это «Песенка Анни»! Я ее играла.

— Ты играешь ее и теперь, — сказал Стефан.

— Нет-нет, — возразила она, продолжая смотреть на флейту. — Год назад руки у меня заболели, пальцы распухли. Я теперь выздоровела, но руки еще недостаточно хороши для игры.

— Но ты играешь не руками, — заметил Стефан.

Смысл его слов дошел до Эмми не сразу.

— Я?

Перестав быть в центре внимания девочки, флейта произвела еще несколько нестройных звуков и смолкла. Она продолжала висеть в воздухе, но теперь хаотично покачивалась и снижалась. Эмми вновь обратила на нее внимание, флейта выровнялась и заиграла.

— Я, — задумчиво сказала девочка. Она посмотрела на сестру, которая стояла, парализованная страхом и удивлением. — Я, — повторила Эмми, потом посмотрела на родителей, стоявших в дверях. — Я!

Стефан понимал, что́ должна чувствовать девочка; горло его сжалось от эмоций — так крепко, что он с трудом сглотнул. Месяц назад она была калекой, не могла самостоятельно одеться, а в будущем ее ждали новые тяготы, боль, смерть. Теперь Эмми исцелилась, поврежденные кости восстановились, но в придачу она обрела этот впечатляющий дар.

Отец Вайкезик хотел сказать ей, что этот дар был передан ей ничего не подозревающим Бренданом Кронином, ее Толстячком, но тогда ему пришлось бы объяснять, откуда дар появился у Брендана, а этого священник сделать не мог. И потом, у него не было времени рассказывать о том, что он знал. Часы показывали четверть десятого. Он уже давно должен был находиться в Эванстоне. Время отныне имело первостепенное значение, так как Стефан начал надеяться, что он успеет на рейс в Неваду до конца этого дня. В Элко наверняка происходило нечто еще более невероятное, чем здесь, и он твердо вознамерился присутствовать при этом.

Эмми посмотрела на летающих мишек, и те вновь заплясали. Она захихикала.

Стефан вспомнил слова Уинтона Толка, сказанные им совсем недавно в квартире семейства Мендоса в Аптауне: «Эта способность еще остается во мне. Я знаю. Почему-то знаю. И не только способность исцелять. Но и другое». Уинтон не знал, какие еще способности могут скрываться в нем, кроме этой, но, как подозревал Стефан, полицейского ждали кое-какие сюрпризы, вроде тех, что погрузили в хаос дом Халбургов.

— Отец, вы сами сделаете это? — спросил Халбург, стоявший с женой у двери. Голос его от тревоги звучал пронзительно.

— Пожалуйста! Мы бы хотели, чтобы вы сделали это как можно скорее, — сказала миссис Халбург. — Вы можете начать сразу же?

Озадаченный Стефан спросил:

— Прошу прощения, но чего вы от меня хотите?

— Экзорцизма, конечно, — сказал Халбург.

Стефан посмотрел на него изумленным взглядом, только сейчас поняв, почему они пребывали в таком потрясенном состоянии, когда он появился, и почему встретили его с таким облегчением. Он рассмеялся:

— Никакой нужды в экзорцизме нет. Это не сатанинские проделки. Нет-нет! Ни в коем случае!

Краем глаза Стефан заметил движение на полу и посмотрел в ту сторону — мимо него проковылял двухфутовый медвежонок на негнущихся плюшевых ножках.

Уинтон Толк говорил, что пройдет немало времени, прежде чем он узнает, какими еще способностями обладает теперь, и научится ими управлять. Либо он ошибался, либо Эмми это давалось легче, чем ему. Скорее всего, второе. Дети гораздо быстрее приспосабливаются к новому.

Родители Эмми и ее сестра потихоньку вошли в спальню, очарованные, но настороженные.

Стефан понимал их настороженность. Казалось, все в порядке, способности девочки были безобидными. Но ситуация была настолько устрашающей, настолько чреватой последствиями по своей сути, что даже такой несгибаемый оптимист, как Стефан Вайкезик, испытывал уколы страха.

Позвонив Александру Кристофсону в Бостон с заправки «Шелл» в Элко, Джинджер поехала вместе с Фей к Элрою и Нэнси Джеймисон на их ранчо в долине Лемуиль, в двадцати милях от Элко. Джеймисоны, друзья Блоков, приехали к ним в гости позапрошлым летом, 6 июля. Неизвестное событие, произошедшее тем вечером, наверняка коснулось и Джеймисонов: как и всех остальных, их, видимо, задержали в мотеле и подвергли промывке мозгов, хотя они ничего не помнили. Согласно ложным воспоминаниям, внедренным в них, им позволили эвакуироваться из опасной зоны и забрать с собой Эрни и Фей. Они считали, что вернулись на свое маленькое ранчо, где провели с друзьями несколько дней. До недавнего времени в это верили и Фей с Эрни.

Джинджер и Фей направлялись к Джеймисонам не для того, чтобы сообщить о том, как развивались события на самом деле, — задавая косвенные вопросы, они собирались выяснить, не возникло ли у Джеймисонов таких же проблем, что мучили Джинджер, Эрни, Доминика и некоторых других. Если да, Джеймисонов заберут в мотель и введут в группу взаимоподдержки — ее члены стали называть себя «семьей „Транквилити“», — чтобы они поучаствовали в поиске ответов.

Если же манипуляции с их сознанием не вызвали побочных эффектов, Джеймисоны должны были оставаться в неведении: рассказать им о случившемся означало поставить под угрозу их жизни.

Кроме того, согласно стратегии экстренных действий, разработанной вчера Джеком Твистом, если у Джеймисонов не возникло никаких проблем, не имело смысла тратить время и убеждать их в том, что они — жертвы промывки мозгов. Время — золото, а положение «семьи „Транквилити“» с каждым часом становилось все опаснее. Джек считал — и убедил в этом Джинджер, — что враги вскоре начнут активные действия против них.

Поездка из Элко в фургоне мотеля оказалась короткой и приятной. Живописная долина Лемуиль, имевшая пятнадцать миль в длину и четыре в ширину, начиналась у подножия Рубиновых гор. Фермеры, выращивавшие пшеницу, ячмень и картофель, занимали низины, впрочем сейчас эти земли пустовали, прикрытые там и сям лоскутами снега.

Возвышенности и склоны холмов между ложем долины и горами представляли собой сочные пастбища; именно в этих местах и находилось ранчо Джеймисонов. Когда-то им принадлежали сотни акров, на которых они разводили скот, но потом они продали немалую часть своей собственности, которая к тому времени значительно выросла в цене, и перестали заниматься скотоводством. Теперь, в свои шестьдесят с лишним, они уже ушли на отдых. Им принадлежало около пятидесяти акров на склонах холмов, они не приглашали наемных рабочих и имели только трех лошадей и выводок кур.

Свернув с главной дороги на боковую, что вела в высокогорье, Фей сказала:

— Кажется, за нами хвост.

В задних дверцах фургона не было окон, поэтому Джинджер посмотрела в боковое зеркало. Футах в ста позади них ехал ничем не примечательный седан.

— Откуда вы знаете?

— Одна и та же машина едет за нами после нашей остановки на заправке «Шелл».

— Может, совпадение?

Проехав половину пути к склону долины, они оказались у начала узкого подъезда к ранчо Джеймисонов, длиной в полмили, пролегавшего в тени высоких сосен, которые росли с обеих сторон. Фей свернула туда и сбросила скорость, решив посмотреть, что будет делать машина, висевшая у них на хвосте. Преследователи не поехали в горы, остановившись и припарковавшись прямо напротив подъезда к ранчо, на противоположной стороне главной дороги.

Джинджер увидела в боковом зеркале, что у преследователей «плимут» последней модели, коричнево-зеленого цвета — уродливого, уныло-однообразного.

— Явно государственное ведро, — сказала Фей.

— Довольно смело с их стороны, правда?

— Если они прослушивали нас через наши телефоны, как говорит Джек, то знают, что мы их раскусили. Возможно, они считают, что играть с нами не имеет смысла.

Фей сняла ногу с тормоза и поехала к дому.

Глядя в зеркало на уменьшающийся «плимут», Джинджер сказала:

— А может быть, хотят задержать нас на выезде. Может быть, они установили наблюдение за всеми нами и теперь ждут приказа, чтобы схватить всех одновременно.

На узкой гравийной дороге, в переплетающихся тенях сосен, соединивших свои вершины, стояла темнота — почти такая же, как ночью.

Они ехали по двухполосной дороге, рассекавшей широкий, покрытый снегом луг, к массивным взрывостойким воротам. Полковник Фалкерк сидел на переднем пассажирском сиденье джипа «вэгонир», размышляя о катастрофе, которая последует за разоблачением тайны Тэндер-хилла.

Если говорить о политических последствиях, то Уотергейт рядом с этой катастрофой показался бы мирным чаепитием. В прикрытии участвовало невероятно много соперничавших государственных структур, которые часто находились в ревнивом противостоянии, — ФБР, ЦРУ, АНБ, армия, ВВС и другие. Свидетельством высокой потенциальной опасности был тот факт, что все они смогли работать вместе без сучка и задоринки, без единой утечки на протяжении более полутора лет. Но если прикрытие раскроют, скандал затронет столько государственных органов, что вера американцев в их лидеров будет катастрофически поколеблена. Конечно, лишь очень немногие в этих организациях знали, что произошло: не более шести человек в ФБР, еще меньше — в ЦРУ. Большинство участников операции прикрытия не знали, что они прикрывают, поэтому никаких утечек не случилось. Но первые лица — директор ФБР, директор ЦРУ, начальник штаба армии — были в курсе всего. Не говоря уже о председателе Объединенного комитета начальников штабов. И государственном секретаре. А также о президенте, его ближайших советниках, вице-президенте. Многие важные персоны утратят популярность, если история всплывет на поверхность.

Политический смерч, вызванный раскрытием тайны, станет только частью катастрофы. Именно такой кризис, продолжительный и глубокий, задолго до того, как он возник в Неваде, прогнозировал ГИПК, его аналитический центр, состоявший из физиков, биологов, антропологов, социологов, теологов, экономистов, преподавателей и других интеллектуалов. ГИПК выпустил совершенно секретный доклад на тысяче двухстах двадцати страницах, посвященный последствиям кризиса и предупреждавший о возможной катастрофе. Лиленд знал доклад наизусть, потому что был представителем армии при ГИПКе и помогал в составлении нескольких аналитических записок, включенных в окончательный текст. Внутри ГИПКа существовало единодушие относительно того, что, если это событие свершится, мир никогда уже не будет прежним. Все общества, все культуры изменятся радикальным образом и безвозвратно. Число смертей в первые два года будет измеряться миллионами.

Лейтенант Хорнер, сидевший за рулем «вэгонира», остановился в двадцати футах перед гигантскими взрывостойкими воротами в крутом склоне, неожиданно возникшем посреди луга. Он не стал ждать, когда громадная дверь откроется, потому что не собирался заезжать внутрь Тэндер-хилла. Хорнер свернул направо, на небольшую парковку, где бок о бок стояли три микроавтобуса, четыре джипа, «лендровер» и несколько других машин.

Двойные взрывостойкие ворота тридцатифутовой высоты и двадцатифутовой ширины имели такую толщину, что открывались с выматывающей душу скоростью и производили рокот, который был слышен за милю, а в земле начинал отдаваться приблизительно за полмили. Когда перед въездом останавливалась машина с грузом боеприпасов, оружия или провизии, огромным воротам требовалось пять минут, чтобы раздвинуться. Открывать их ради одного человека было крайне нерационально, поэтому в склоне холма, в тридцати футах справа от главного въезда, установили вторую дверь, не менее надежную.

Тэндер-хилл — неприступная крепость — был лучшим хранилищем для тайны 6 июля.

Лиленд и лейтенант Хорнер поспешили по морозному воздуху к малому входу. Эта стальная дверь, взрывостойкая, как и главная, и почти такая же прочная, имела электронный замок, который открывался только после набора правильного сочетания цифр на клавиатуре. Код менялся каждые две недели, и его надо было запоминать. Лиленд набрал код, дверь толщиной в четырнадцать дюймов, со свинцовой начинкой, скользнула в сторону, издав резкое пневматическое шипение.

Они вошли в ярко освещенный бетонный туннель длиной в двенадцать футов и диаметром около девяти. Туннель сворачивал влево. В конце его была другая дверь, такая же как первая; открывалась она только после того, как закрывалась внешняя. Лиленд прикоснулся к теплочувствительному выключателю сразу за наружной дверью, и та снова зашипела, закрываясь за их спиной.

Немедленно включились две видеокамеры, установленные на потолке, в противоположных концах туннеля. Камеры отслеживали передвижение двух людей, направлявшихся к внутренней двери.

Ни один человеческий глаз не наблюдал за полковником и лейтенантом на видеомониторах, потому что вся система управлялась Бдительным — компьютером, обеспечивавшим безопасность, — это было сделано для того, чтобы предатель в рядах охраны Тэндер-хилла не смог впустить врага. Бдительный не был подключен ни к главному компьютеру базы, ни к внешним сетям, а потому был неуязвим для хакеров, желавших получить контроль над ним с помощью модема или других электронных средств.

Охрана по периметру известила Бдительный, что прибыли полковник Лиленд Фалкерк и лейтенант Томас Хорнер. Когда они подошли к внутренней двери, находившейся под наблюдением двух видеокамер, компьютер сравнил внешность новоприбывших с их голографическими изображениями, хранившимися в его памяти, быстро совместив сорок две точки на лице. Обмануть Бдительный не мог ни человек, наложивший грим, ни тот, кто обладал сходством с посетителем, имевшим допуск. Если бы Лиленд или Хорнер был самозванцем или просто не имел допуска, Бдительный включил бы сигнал тревоги и наполнил туннель усыпляющим газом.

Замок на внутренней двери не был снабжен цифровой панелью. Вместо нее в одной из стен имелось стеклянное окно площадью в один квадратный фут. Лиленд приложил ладонь правой руки к стеклу, задумался, потом приложил левую ладонь, и стекло засветилось; послышалось слабое гудение. Бдительный просканировал отпечатки его ладоней и пальцев и сравнил их с теми, которые находились в его базе.

— Попасть сюда так же трудно, как на небеса, — заметил лейтенант Хорнер.

— Труднее, — сказал Лиленд.

Свет за матовым стеклом погас, и Лиленд убрал руку. Внутренняя дверь открылась.

Они вошли в громадный естественный туннель, обработанный людьми. Свод его терялся в темноте, поскольку осветительные приборы висели на черных металлических балках, создававших иллюзию того, что потолок находится на двадцать или тридцать футов ниже, чем на самом деле. Туннель имел шестьдесят футов в ширину и около ста двадцати ярдов в длину. В одних местах скальные стены сохранили естественные очертания, в других виднелись следы взрывов или пневматических молотков и других инструментов, с помощью которых расширяли узкие участки. Грузовики могли проехать по бетонному полю, чтобы разгрузиться в карманах рядом с громадными грузовыми лифтами, которые опускались к складам.

Рядом с дверью, в которую вошли Лиленд и Хорнер, был стол, за которым сидел часовой. С учетом отдаленности Тэндер-хилла, изощренности его защиты и тщательности, с которой Бдительный досматривал посетителей, часовой казался лишним.

Тот, видимо, придерживался такого же мнения, потому что не был готов ни к каким неприятностям. Его револьвер покоился в кобуре. Он ел шоколадку, а увидев двух посетителей, неохотно оторвался от романа Джека Финни.

На нем была куртка — открытые пространства хранилища не обогревались, комфортную температуру поддерживали только в жилых и рабочих зонах. Огромные потребности в энергии покрывались с помощью небольшой гидроэлектростанции, стоявшей на подводной реке, и дизель-генераторов, но и этого было недостаточно, чтобы нагреть громадную пещеру. Подземная температура всегда равнялась пятидесяти пяти градусам[30] — терпимо, если человек был одет в расчете на долгую работу на прохладном воздухе.

Часовой отдал честь:

— Полковник Фалкерк, лейтенант Хорнер, вы прошли проверку на допуск к доктору Беннеллу. Вы, конечно, знаете, как его найти.

— Конечно, — сказал Фалкерк.

В десяти футах слева от них в свете флуоресцентных ламп мягко поблескивала стальная полированная поверхность гигантской взрывостойкой двери, больше похожей на отвесную стену огромного ледника. Лейтенант и полковник свернули направо и пошли прочь от двери — вглубь горы, к лифтам.

Хранилище было оснащено гидравлическими лифтами трех размеров, самый большой из которых мог поспорить с лифтами авианосцев. Те использовались для подъема самолетов из трюма на взлетно-посадочную палубу; в Тэндер-хилле тоже опускали и поднимали самолеты — и не только их. Кроме оборудования и материалов стоимостью в два миллиарда четыреста миллионов долларов (замороженных продуктов, лекарств, портативных полевых госпиталей, одежды, одеял, палаток, пистолетов, винтовок, минометов, полевой артиллерии, амуниции, легких транспортных средств, таких как джипы и бэтээры, а также двадцати портативных атомных бомб), на огромном складе находились хорошо зарекомендовавшие себя летательные аппараты. Во-первых, вертолеты: тридцать «Сикорски С-67 блэкхок» с противотанковыми пушками, двадцать «Белл кингкобра», восемь англо-французских «Вестланд пума», транспортные вертолеты общего назначения и три больших санитарных вертолета. В Тэндер-хилле не было обычных самолетов, но имелось двенадцать реактивных самолетов с вертикальным взлетом, изготавливаемых в Англии фирмой «Хокер Сиддли» и известных там как «харриер», в армии США они назывались AV-8As. «Харриеры» оснащались мощными двигателями с отклоняемым вектором тяги и могли взлетать и садиться вертикально — взлетно-посадочная полоса им была не нужна. В чрезвычайной ситуации — например, после ограниченного ядерного удара и захвата территории противником — как вертолеты, так и «харриеры» можно было переместить наверх с помощью лифтов, выкатить за массивные взрывостойкие ворота и поднять в воздух.

Но нынешний кризис не был связан с войной и не требовал вывода самолетов из хранилища, а потому Лиленд и лейтенант прошли мимо двух громадных лифтов. Прошли они и мимо двух лифтов поменьше, но тоже больших; звук шагов эхом отдавался от каменных стен. Затем сели в один из трех маленьких пассажирских лифтов, примерно таких, какие бывают в отелях, и стали спускаться в чрево Тэндер-хилла.

Медицинские средства, еда, личное оружие и боеприпасы хранились на третьем уровне, в самом низу, во множестве изолированных отсеков, которые были оснащены декомпрессионными скважинами и перекрывались в случае ядерного взрыва. На втором — среднем — уровне, тоже в громадных пещерах, находились все наземные и воздушные транспортные средства, здесь же жили и работали сотрудники.

Лиленд и лейтенант Хорнер вышли на втором уровне и оказались в светлом круглом помещении, диаметром триста футов. Оно служило транзитным узлом — работники базы так и называли его: «Узел», — из которого можно было попасть в четыре другие пещеры с расположенными за ними помещениями. В самом большом из подземных хранилищ, помимо всего прочего, находились самолеты, джипы и бронетранспортеры.

Три из четырех пещер, ответвлявшихся от Узла, не имели дверей — на этом уровне опасность пожара или взрыва была сведена к минимуму. Четвертая была оснащена дверями, потому что скрывала тайну 6 июля, ответственность за сохранение которой была возложена на Лиленда и многих других. Полковник остановился в нескольких шагах от лифта и принялся разглядывать эти двери, высотой в двадцать шесть футов и шириной в шестьдесят четыре. Они были изготовлены не из стали, а из деревянного бруса размером два на четыре дюйма, скрепленного поперечинами, потому что их соорудили наспех — на заказ стальных не было времени. Полковнику вспомнился первый «Кинг-Конг» — огромные деревянные двери в стене, защищавшей перепуганных аборигенов от животного, что обитало в другой части острова. С учетом того, что находилось за этими дверями, образ монстра из старого ужастика не придавал уверенности. Лиленда пробрала дрожь.

— Все еще нагоняет на вас страх? — спросил лейтенант Хорнер.

— Хочешь сказать, тебе оно нипочем?

— Нет, сэр, черт его побери, нет.

Внизу этой громадной деревянной преграды находилась дверь гораздо меньших размеров — в человеческий рост, через которую входили и выходили исследователи. У дверей стоял вооруженный часовой, который пропускал внутрь только тех, кто имел надлежащее разрешение. Работа в этом секретном помещении не имела никакого отношения к другой — первичной — функции хранилища, и девяносто процентов сотрудников не имели допуска на эту территорию, более того, не подозревали о том, что́ находилось в пещере.

По периметру Узла, между входами в другие пещеры, вдоль стен, были возведены сооружения, закрепленные на скальной породе. Они относились к первым годам существования хранилища — к началу 1960-х — и служили кабинетами для инженеров, комендантов, офицеров, координировавших работу над проектом. За многие годы в этих пещерах выстроили целый подземный городок — жилье, кафетерии, комнаты отдыха, лаборатории, магазины-автоматы, центр обслуживания автомобилей, компьютерные залы, даже почтовое отделение. Все эти помещения теперь были заняты военными и государственными служащими, которые работали здесь по контракту год или два. В помещениях было тепло и светло, имелись наружные и внутренние телефонные линии, кухни, ванные и множество других удобств. Эти сооружения с маленькими окнами и узкими металлическими дверями собирались из металлических панелей, покрытых голубой, белой и серой эмалью горячей сушки. Хотя колес у них не было, они немного напоминали выстроенные кругом жилые автофургоны или прицепы — поселение современных цыган, которые нашли уютное убежище в двухстах сорока футах ниже линии зимних снегов.

Отвернувшись от запретной пещеры с деревянными дверями, Лиленд прошел по Узлу к белому металлическому домику — кабинету доктора Майлса Беннелла. Лейтенант Хорнер покорно шагал рядом.

Позапрошлым летом Майлс Беннелл (которого Лиленд Фалкерк ненавидел) приехал в Тэндер-хилл, чтобы возглавить все научные исследования, связанные с событиями рокового июльского вечера. С тех пор он лишь три раза покидал хранилище — не дольше чем на две недели. Настоящая одержимость работой, а может, кое-что похуже.

В этот момент внутри Узла находились с десяток офицеров, солдат и гражданских; одни направлялись из пещеры в пещеру, другие стояли и разговаривали с коллегами. Лиленд, проходя мимо, оглядывал их, не в силах понять, кем нужно быть, чтобы согласиться работать под землей, не выходя на поверхность неделями, а то и месяцами. Им доплачивали тридцать процентов за тяжелые условия службы, но, на взгляд Лиленда, компенсация была ничтожной. Хранилище выглядело чуть менее гнетущим, чем маленькие, глухие клетушки Шенкфилда, но ненамного.

Лиленд считал себя в какой-то мере клаустрофобом. Находясь под землей, он чувствовал себя похороненным заживо. Будучи очевидным мазохистом, он должен был получать удовольствие от подобных неудобств, но именно этой разновидности боли он не искал и не мог наслаждаться ею.

У доктора Майлса Беннелла был болезненный вид. Как почти у всех обитателей Тэндер-хилла, от долгого нахождения под землей его лицо приобрело мучнистый оттенок. Черные курчавые волосы и борода подчеркивали белизну лица. В свете флуоресцентных ламп своего кабинета он казался настоящим призраком. Доктор вежливо поздоровался с Лилендом и лейтенантом Хорнером, но руки им пожимать не стал.

Это очень даже устраивало полковника. Он не водил дружбу с Беннеллом. Рукопожатие было бы актом лицемерия. К тому же Лиленд отчасти опасался, что ученый уже подвергся враждебному воздействию, что он уже не тот, кем кажется. На тот случай, если бы эта сумасшедшая, параноидальная вероятность реализовалась, он не хотел иметь никаких физических контактов с Беннеллом, даже мимолетных рукопожатий.

— Доктор Беннелл, — холодно сказал Лиленд резким тоном, с ледяным выражением на лице; то и другое всегда вызывало у собеседника боязливую покорность, — либо ваша работа по заделыванию дыры в системе безопасности выдает преступную некомпетентность, либо вы — тот самый предатель, которого мы ищем. А теперь услышьте меня, я говорю четко и ясно: на этот раз мы непременно найдем предателя, который отправлял поляроидные снимки. Больше не будет ни сломанных детекторов лжи, ни проваленных допросов. Мы выясним, не он ли выманил сюда Джека Твиста, и обрушимся на него с такой силой, что он пожалеет, что не родился мухой и не провел всю жизнь на конюшне, в куче навоза.

Майлс Беннелл улыбнулся с совершенно невозмутимым видом и сказал:

— Полковник, это было лучшее представление в стиле Ричарда Джекела[31] из всех, что я видел, но совершенно ненужное. Я не меньше вашего озабочен тем, чтобы найти утечку и ликвидировать ее.

Лиленд с удовольствием врезал бы как следует этому сукину сыну. Одна из причин, по которой полковник его ненавидел, состояла в том, что ублюдок был нечувствителен к любым угрозам.

Дом Кэлвина Шаркла находился в Эванстоне, на О’Бэннон-лейн, в приятном районе для людей среднего достатка. Отцу Вайкезику пришлось дважды останавливаться на заправках и спрашивать дорогу. Когда он добрался до пересечения О’Бэннон и Скотт-авеню, всего в двух кварталах от дома Шаркла, его завернул полицейский — дорогу здесь перекрыли две черно-белые патрульные машины и машина «скорой помощи». Тут же суетились телевизионщики с миниатюрными камерами.

Священник сразу понял, что чрезвычайная ситуация на О’Бэннон-лейн неслучайна и имеет прямое отношение к тому, что происходит в доме Шаркла.

Несмотря на холодную погоду и порывы ветра скоростью до тридцати миль в час, перед полицейским ограждением на тротуарах и газонах угловых домов собралась толпа человек в сто. Движение по Скотт-авеню замедлилось из-за любопытствующих, и Стефану пришлось проехать почти два квартала на угнетающе низкой скорости, прежде чем он нашел место для парковки.

Вернувшись в толпу и начав расспрашивать тесно стоявших зевак, отец Вайкезик обнаружил, что они по большей части дружелюбно настроены и странно возбуждены. Но почему-то ему стало жутковато. Обычные люди, вот только абсолютно бесчувственные, захваченные трагедией, разворачивавшейся на их глазах, словно та была таким же законным источником адреналина, что и американский футбол.

Это и в самом деле была трагедия, совершенно жуткая, отец Вайкезик понял это через минуту после того, как присоединился к толпе и начал задавать вопросы. Усатый мужчина, с лицом в прожилках, в клетчатой куртке и спортивной шапочке, сказал:

— Да ты что, господи Исусе, телевизор хренов не смотришь? — Он ничуть не ограничивал себя в выборе слов, потому что не знал, что говорит со священником: пальто и шарф Стефана скрывали одежду, выдававшую его занятие. — Черт побери, мужик, это же Шарк. Шарк! Шарк[32]. Так его называют. Этот парень опасный лунатик. Его со вчерашнего дня осадили в доме. Он уже пристрелил двух соседей и одного копа, а еще захватил двух заложников, и, если ты меня спросишь, я тебе скажу, что шансов у них не больше, чем у гребаной кошки на съезде доберманов.

Во вторник утром Паркер Фейн рейсом «Pacific Southwest Airlines» прилетел из округа Ориндж в Сан-Франциско, где сел на самолет «West Air» до Монтерея. Полет над Калифорнией занял один час, еще час ушел на пересадку, а полет до Монтерея продолжался всего тридцать пять минут. Путешествие показалось тем более коротким, что одна из пассажирок, хорошенькая молодая женщина, узнала Фейна, оказалась поклонницей его искусства и явно была очарована его брутальным обаянием.

В аэропорту Монтерея он взял напрокат тошнотворно-зеленый «форд-темпо», оскорблявший его утонченное чувство цвета.

Скорость «темпо» на ровной дороге была вполне удовлетворительным аллегро, но при подъеме по склону холма машина переходила на адажио. Так или иначе, Фейну потребовалось менее получаса, чтобы по просьбе Доминика найти дом, где жил Джеральд Салко, человек, вечером 6 июля зарегистрировавшийся в мотеле с женой и двумя дочерьми, тот, с которым нельзя было связаться ни по телефону, ни через «Вестерн юнион». Особняк в южном колониальном стиле здесь, на калифорнийском побережье, казался безобразно-безвкусным. Он стоял на великолепном участке в пол-акра, в тени массивных сосен, среди искусно ухоженных кустарников и клумб бальзаминов, сверкавших красными и лиловыми цветами даже сейчас, в январе, — садовник явно работал здесь целый день не реже раза в неделю.

Паркер свернул на величественную круговую дорожку и остановился перед широкой лестницей с цветочными клумбами по бокам; лестница вела на огромную веранду со множеством колонн. Все шторы на окнах были тщательно задернуты, дом выглядел необитаемым.

Он вышел из машины, быстро поднялся по ступенькам, пересек веранду, высказывая на ходу свое недовольство холодным воздухом: «Брр». Обычный в тех краях утренний туман уже рассеялся над аэропортом, не препятствуя посадке, но все еще цеплялся за эту часть полуострова, висел на соснах, соединял их стволы своими щупальцами, приглушал яркость бальзаминов. Зимний воздух в северной Калифорнии был свежее, чем в Лагуна-Бич; разбавленный прохладой тумана, он пришелся Паркеру совсем не по душе. Но Фейн оделся как раз для такой погоды — плотные вельветовые брюки, фланелевая рубашка в зеленую клетку, зеленый пуловер (на груди которого — шутливое подражание спортивной одежде «Изод-Лакост» — красовался глуповатый броненосец вместо аллигатора), флотское полупальто с сержантскими нашивками на рукаве. Впечатляющий наряд, особенно в сочетании со светоотражающими кроссовками. Нажимая кнопку звонка, Паркер оглядел себя и решил, что, вероятно, он иногда одевается слишком эксцентрично даже для художника.

Он нажимал кнопку шесть раз, делая полуминутные паузы между звонками, но никто так и не появился.

Прошлым вечером, в одиннадцать, ему позвонил из Элко, с таксофона, человек по имени Джек Твист: как он сказал, Доминик просил его кое-что передать. Пусть Паркер через двадцать минут подъедет к такому-то таксофону в Лагуне — ему перезвонят. Паркер в это время все еще работал над новой, захватывающей картиной, которую начал в три часа дня. Весь в мыслях о работе, он тем не менее поспешил к будке. И без колебаний согласился отправиться в Монтерей. Да, он погрузился в работу, но только чтобы отвлечься от мыслей о Доминике и событиях, разворачивающихся в Элко: именно там ему хотелось оказаться, чтобы с головой погрузиться в эту тайну. Когда Твист рассказал о демонстрации священником и Домиником паранормальных способностей (летающие солонки и перечницы, левитирующие стулья!), путешествию Паркера в Монтерей могла помешать разве что третья мировая. И теперь он не собирался терпеть поражение из-за пустого дома. Он найдет этих Салко, где бы они ни находились, а начать лучше всего с осмотра соседских домов.

Поскольку участки имели размер в пол-акра и разделялись живыми изгородями, пройти в соседний дом было нелегко. Паркер вернулся в машину, включил передний ход, еще раз взглядом окинул дом. Ему вдруг показалось, что он увидел движение в одном из окон первого этажа: слегка раздвинутые шторы вернулись на место. Он посидел секунду, глядя в окно, потом решил, что это обман зрения, объясняемый туманом и тенями, снял машину с ручного тормоза, завершил разворот и выехал на улицу, радуясь тому, что снова играет в шпионов.

Джип «чероки» с Эрни и Домиником остановился в конце дороги окружного значения, пикап с затонированным лобовым стеклом пристроился на обочине в двух сотнях ярдов за ними. Эта машина с высокими внедорожными колесами и выпученными глазами-фарами на крыше, на взгляд Доминика, походила на огромное насекомое, настороженно замершее на нисходящем склоне и готовое тут же запрыгнуть в нору, если увидит человека с огромной банкой инсектицида «Рейд». Водитель из пикапа не вышел, пассажир тоже — если там был пассажир.

— Думаете, сейчас начнутся проблемы? — спросил Доминик, когда вышел из машины и присоединился к Эрни на обочине.

— Если у них на уме проблемы, они уже их создали, — сказал Эрни; пар из его рта клубился в морозном воздухе. — Хотят висеть у нас на хвосте и наблюдать? По мне, так пусть. И черт с ними.

Они достали из багажника два охотничьих ружья — «винчестер» модели 94 под специальные патроны тридцать второго калибра и «спрингфилд» калибра тридцать на шестьдесят, демонстративно осмотрели их в надежде, что люди в пикапе, оценив их оборонительные возможности, не перешагнут границы, за которыми начинается насилие.

К западу от дороги по-прежнему вздымались горы, склоны их были покрыты лесом. Доминик порадовался, что купил в Рино зимнюю одежду, но пожалел, что на нем нет утепленного лыжного костюма, такого как у Эрни. И таких же грубых шнурованных ботинок вместо тех хлипких на молнии, что были сейчас на нем. Чуть позже Джинджер и Фей заедут в магазин спортивных товаров в Элко и купят то, что понадобится для вечерней операции, включая подходящую одежду для Доминика и всех остальных, у кого ее еще нет. А пока настырный ветер пробирался под слишком широкие манжеты его рукавов.

Оставив «чероки», они сошли с обочины и двинулись вниз по склону, продолжая осмотр периметра хранилища. Высокое сетчатое ограждение с колючей проволокой выходило из леса и больше не шло параллельно дороге, сворачивая на восток и уходя вниз, к ложу долины. Луга были покрыты десятидюймовым слоем снега, но он был все еще ниже голенищ их сапог. Они прошли две сотни ярдов, до того места в ограде, с которого вдали были видны огромные взрывостойкие ворота в склоне долины.

Живой охраны — людей или собак — они не заметили. Человеческих следов или отпечатков лап не было ни с одной стороны, а это означало, что регулярных обходов по периметру не делают.

— В таких секретных конторах ушами не хлопают, — сказал Эрни. — Если нет патрулирования, значит с другой стороны ограды все напичкано электроникой.

Доминик все время поглядывал на верхнюю часть луга, беспокоясь, как бы люди из внедорожника не сделали что-нибудь с «чероки». Когда он посмотрел туда в очередной раз, то увидел человека в темной одежде, резко выделявшейся на белом снегу. Человек стоял далеко от «чероки» и, казалось, не проявлял к нему интереса, но при этом спустился с обочины дороги и прошел несколько ярдов по склону. Теперь он неподвижно стоял там, ярдах в ста восьмидесяти от Доминика и Эрни, выше их, и наблюдал за ними.

Эрни тоже заметил наблюдателя. Он взял «винчестер» под правую руку и поднес к глазам бинокль, висевший на его шее:

— Это армия. По крайней мере, мундир на нем армейский. Наблюдает за нами.

— Я думал, такие вещи делаются скрытно.

— Только не на этих просторах. Здесь можно действовать прямо. К тому же он хочет, чтобы мы увидели его оружие, и поняли, что наши пушки его не волнуют.

— Вы это о чем? — спросил Доминик. — Какое у него оружие?

— Бельгийский пистолет-пулемет «эф-эн». Первоклассная штука. Шестьсот выстрелов в минуту.

Если бы отец Вайкезик смотрел телевизионные новости, то узнал бы про Кэлвина Шаркла накануне вечером, потому что этот человек уже целые сутки был новостью номер один. Но Стефан несколько лет назад перестал смотреть телевизор, решив, что безжалостное упрощение любой истории, ее подача в резких черно-белых тонах развращают интеллект, а радостное сосредоточение на насилии, сексе, мраке и отчаянии неприемлемо в нравственном отношении. Еще он мог бы прочесть о трагедии на О’Бэннон-лейн в передовицах «Трибьюн» и «Санди таймс», но в этот день он спешил так, что времени на чтение газет у него не было. И теперь он сложил эту историю по кусочкам, которые получил от людей, стоявших за полицейским оцеплением.

Кэл Шаркл уже несколько месяцев вел себя… странно. Обычно веселый и приятный, этот холостяк, живший один, друживший со всеми на О’Бэннон-лейн, стал задумчивым, замкнутым, даже мрачным. Соседям он говорил, что у него «дурные предчувствия», что «произойдет нечто важное и ужасное», — так он считал. Он читал книги и журналы по выживанию и говорил об Армагеддоне. И его преследовали леденящие кровь кошмары.

С 1 декабря он отказался от автоперевозок, продал свой грузовик, сказал соседям и родственникам, что конец уже близок. Он хотел продать и дом, купить участок земли далеко в горах, построить там убежище вроде тех, что видел в журналах сурвивалистов.

— Но времени нет, — сказал он Нэн Джилкрайст, своей сестре. — Поэтому я просто подготовлю дом к осаде.

Он не знал, что произойдет, не понимал, откуда идут его страхи, хотя и говорил, что его не волнуют ни ядерная война, ни вторжение русских, ни экономический коллапс, ни что-либо другое, тревожившее сурвивалистов.

— Не знаю, что случится… что-то необычное и ужасное, — сказал он сестре.

Миссис Джилкрайст уговорила его пойти к доктору. Тот сказал, что пациент в прекрасном состоянии, просто испытывает стресс из-за работы. Но после Рождества открытость Кэлвина сменилась молчаливой подозрительностью. В первую неделю января он отключил телефон, загадочно объяснив:

— Кто знает, как они доберутся до нас, когда придут. Может, через телефон.

Объяснить, кто такие «они», он не мог или не хотел.

Никто не считал Кэла по-настоящему опасным. Он всю жизнь был человеком мирным, добросердечным. Несмотря на нынешнее эксцентричное поведение, не было никаких оснований предполагать, что он прибегнет к насилию.

И вдруг накануне, в половине девятого утра, Кэл посетил Уилкерсонов, живших по другую сторону улицы; он прежде часто общался с этим семейством, но в последнее время отдалился и от них. Эдвард Уилкерсон передавал слова Кэла:

— Слушай, не хочу быть эгоистом. Я-то подготовился, но вы тут беззащитны. Когда они придут за нами, Эд, можете все спрятаться у меня, я не возражаю.

Уилкерсон спросил, кто такие «они», и Кэл сказал:

— Понимаешь, я не знаю, как они выглядят, как себя называют. Но они сделают с нами что-то плохое, может, превратят нас в зомби.

Кэл Шаркл заверил Уилкерсона, что у него достаточно оружия и боеприпасов и он предпринял все меры, чтобы превратить свой дом в крепость.

Встревоженный речами про оружие и перестрелки, Уилкерсон попытался отшутиться и, когда сосед ушел, позвонил его сестре. Нэн Джилкрайст приехала в половине одиннадцатого вместе с мужем и сказала обеспокоенному Уилкерсону, что разберется с братом: мол, она непременно убедит Кэла лечь на обследование. Но после того как Джилкрайсты вошли в дом, Эд Уилкерсон решил, что им может понадобиться поддержка. Он позвал соседа Фрэнка Крелки, и оба отправились в дом Шаркла, чтобы оказать его родне посильную помощь.

Уилкерсон предполагал, что ему откроет один из Джилкрайстов, но к двери подошел Кэл собственной персоной. Расстроенный, почти в истерике, он держал в руках полуавтоматический дробовик двадцатого калибра и обвинил соседей в том, что те превратились в зомби.

— Вы изменились! — кричал он на Уилкерсона и Крелки. — Боже мой, я должен был предвидеть это! Должен был знать. Когда это случилось? Когда вы перестали быть людьми? Боже мой, теперь вы пришли, чтобы захватить нас всех разом!

Издав истерический крик, он открыл стрельбу из дробовика. Первым пал Крелки — выстрел в горло с близкого расстояния снес ему голову. Уилкерсон побежал, и, когда он добрался до начала дорожки, ведущей к крыльцу, дробь попала ему в ноги. Он упал, перевернулся, притворился мертвым, и это спасло ему жизнь.

Теперь Крелки лежал в морге, а Уилкерсон — в больнице, в достаточно хорошем состоянии, чтобы разговаривать с репортерами.

А отец Вайкезик находился на въезде на О’Бэннон-лейн, в толпе за полицейским оцеплением, где один молодой человек горел желанием сообщить ему последние известия. Роджер Хастервик был «временно неработающим коктейльщиком» — безработным барменом, решил Стефан. Заполошный блеск в его глазах мог быть признаком либо опьянения, либо употребления наркотиков, недосыпа, психопатии или всего вместе, но полученная от Роджера информация была подробной и, судя по всему, точной.

— И вот поэтому копы оцепляют квартал, эвакуируют людей из их домов и пытаются поговорить с Шарклом Акулой. Но у него, понимаете, нет телефона, а на призывы из мегафона он не отвечает. Копы считают, что его сестра и ее муж живы и взяты в заложники, поэтому никто не хочет совершать безрассудных действий.

— Разумно, — мрачно сказал отец Вайкезик. Внутренний холод обжигал его теперь куда сильнее зимнего мороза.

— Разумно, разумно, разумно, — нетерпеливо проговорил Роджер Хастервик, давая понять, что не любит, когда его прерывают. — И вот наконец, когда остается полчаса до сумерек, они решают прислать ребят из спецназа, чтобы выковырять его оттуда и, может, спасти сестру и ее мужа. Туда запускают слезоточивый газ, ребята из спецназа идут в атаку, но стоит им войти внутрь, как начинаются неприятности. Шаркл, вероятно, не одну неделю расставлял у себя ловушки. Копы задевают за эти незаметные растяжки и падают, у одного делается сотрясение мозга, он не умрет, но все равно ничего хорошего. А потом, господи боже, Шаркл открывает по ним огонь, потому что на нем противогаз, как и на них, он затаился, словно кот, и ждет их. Мужик хорошо подготовился. Одного копа он отправляет на тот свет, другого ранит, потом бросается в подвал и запирает дверь, и никто не может туда пробиться — дверь-то не обычная, а стальная, сделанная по заказу. Дверь из подвала на улицу тоже стальная, на окнах — мощные ставни. Тупик, как есть.

По подсчетам Стефана, два человека были убиты и трое ранены.

— И тогда копы, — продолжил Хастервик, — быстренько дают отбой и решают переждать ночь. А сегодня утром Шаркл Акула открывает одну металлическую ставню в подвальном окне, выкрикивает какую-то дребедень, жуткую дребедень, те понимают, что он задумал еще что-то, но тут он закрывает ставню, и больше ничего. Уж поскорей бы выкинул что-нибудь, а то холодно, и мне уже становится скучно.

— А что он кричал? — спросил Стефан.

— А?

— Сегодня утром… какую дребедень он кричал из окна подвала?

— Понимаете, он вот что говорил…

Роджер Хастервик замолчал, когда понял, что всех взбудоражила новость, которую разнесли стоявшие с краю. Люди поспешили прочь от оцепления, на юг, по Скотт-авеню — кто быстрым шагом, кто бегом. В ужасе оттого, что он может пропустить кровопролитие, Хастервик свирепо ухватил за руку мужчину с отечным лицом, в охотничьей шапке с опущенными, но не завязанными ушами:

— Что там? Что происходит?

Пытаясь вырваться, человек в охотничьей шапке проговорил:

— Тут у одного парня фургон, а в нем рация, настроенная на полицейскую волну. Он подслушал, что по ней говорят. Спецназ готовится стереть с лица земли этого долбаного Шаркла!

Он вывернулся и бросился прочь. Хастервик поспешил за ним.

Несколько секунд отец Вайкезик смотрел вслед убегающим, потом повернулся к десяти-двенадцати оставшимся зевакам, к полицейским в оцеплении и за оцеплением. Новая смерть, убийство. Он чувствовал, как оно надвигается. Он должен был остановить это. Но мысли его мешались. Он онемел от страха. До этого момента он видел — был способен видеть — только положительную сторону раскрывающейся тайны. Чудесные исцеления и другие явления рождали только радость и ожидание грядущих божественных откровений. Но теперь он увидел темную сторону загадки, и это глубоко потрясло его.

Надеясь, что его не примут по ошибке еще за одного упыря из жаждущей крови толпы, Стефан поспешил за Роджером Хастервиком и другими. Они собрались почти в квартале к югу от О’Бэннон-лейн, вокруг фургона-кемпера «шевроле» цвета «голубой металлик», с изображением калифорнийского побережья на боковине. Сидевший за рулем владелец машины, огромный человек с огромной бородой, открыл обе дверцы и включил радио, настроенное на полицейскую волну, на полную громкость. Теперь все слышали переговоры полицейских во время операции.

Через минуту-другую выяснился план атаки. Команда спецназа уже выдвигалась, чтобы занять первый этаж дома Шаркла. Они собирались использовать направленный заряд взрывчатки, ровно такой силы, чтобы подвальная дверь была сорвана с петель и при этом по подвалу не полетели осколки. Одновременно другая группа с помощью такого же заряда собиралась взорвать наружную дверь подвала. Дым еще не успеет рассеяться, когда обе группы пойдут на штурм и захватят Кэла Шаркла в клещи. Такая стратегия была крайне опасна для полицейских и заложников, но власти решили, что, если и дальше откладывать атаку, заложники будут подвергаться еще большей опасности.

Слушая треск голосов, искаженных эфиром и морозным воздухом, отец Вайкезик вдруг понял, что он должен остановить атаку. Если она осуществится, прольется гораздо больше крови, чем кто-либо может себе представить. Его должны пропустить за оцепление, чтобы он мог поговорить с Кэлом Шарклом. Сейчас. Немедленно. Сейчас. Он развернулся и побежал к О’Бэннон-лейн. Он пока не знал, что скажет Шарклу, как сумеет приглушить его паранойю. Может быть, это: «Ты не один, Кэлвин». Придумает что-нибудь.

Резкий разворот Стефана и его пробежка по улице навели собравшихся на мысль, что он услышал или увидел нечто происходящее в оцеплении. Он проделал уже половину пути до О’Бэннон-лейн, когда более молодые и быстроногие зеваки опередили его; возбужденно крича, они соскочили с тротуара на проезжую часть, остановив все машины, что медленно ползли по Скотт-авеню. Заскрежетали тормоза, раздались гудки. Послышался удар бампера о бампер. Бегущие толкали Стефана, кто-то ударил его с такой силой, что он упал на четвереньки. Ни один человек не остановился, чтобы помочь ему. Стефан поднялся и побежал дальше. Воздух, казалось, сгустился от животного безумия и жажды крови. Поведение сограждан повергло Стефана в ужас, сердце его колотилось, он думал: «Вот так, наверное, в аду: будешь вечно бежать среди безумной, что-то вопящей оравы».

Когда Стефан добежал до полицейского оцепления, больше половины обезумевших зевак вернулись туда, опередив его, и теперь напирали на ограждения и полицейские машины, вытягивали шеи, чтобы увидеть запретный квартал на О’Бэннон-лейн. Стефан протискивался сквозь толпу, отчаянно пытаясь оказаться в первом ряду, чтобы поговорить с полицейскими. Его толкали, отпихивали, он протискивался снова, говорил, что он священник, но никто его не слышал, с его головы сбили шляпу, но он не сдавался и наконец оставил позади растущее сборище.

Полицейские сердито приказывали людям сдать назад, грозили арестами, вытаскивали дубинки, опускали щитки на шлемах. Отец Вайкезик был готов лгать, говорить что угодно, лишь бы они отложили неминуемую атаку, говорить, что он не просто священник, что Шаркл ему исповедовался, что он знает, почему Шаркл так ведет себя. Он, конечно, не знал, как заставить Шаркла сдаться, но если ему удастся выиграть время и поговорить с ним, может быть, что-нибудь придет в голову? Он привлек внимание полицейского, который потребовал отойти назад. Стефан сказал, что он священник, коп не слушал, тогда он расстегнул пальто и раскрутил белый шарф, чтобы показать свой воротничок:

— Я священник!

Но тут напиравшая толпа прижала Стефана к ограждению, которое рухнуло, и коп сердито оттолкнул Стефана, будучи совсем не расположен слушать его.

Мгновение спустя воздух сотрясли два негромких взрыва, последовавшие один за другим, через доли секунды, — низкие, приглушенные, но все же резкие звуки. Стоголосая толпа охнула, все замерли, так как знали, в чем дело: спецназ взорвал стальные двери подвала. Раздался третий взрыв, громкий, сокрушительный, он сотряс землю, отдался болью в ушах, задребезжал в костях и зубах, подбросил к небесам доски и щепки, остатки дома Шаркла, а потом уложил их на землю грудой обломков. И опять толпа вскрикнула в голос, перестала давить на оцепление, в ужасе подалась назад: все поняли вдруг, что смерть может быть не только интересным зрелищем, но и коллективным действием, требующим их участия.

— У него была бомба! — сказал один из копов в оцеплении. — Боже мой, боже мой, у Шаркла там была бомба!

Он повернулся к машине «скорой помощи», в которой ждали два фельдшера, и закричал:

— Езжайте! Езжайте!

На крыше машины замигали красные маячки, «скорая» выехала за оцепление и помчалась к середине квартала.

Отец Вайкезик, дрожа от ужаса, попытался было пройти следом за ней, но один из копов схватил его и сказал:

— Мотайте отсюда к чертям!

— Я священник. Может, кому-нибудь требуется утешение или соборование.

— Отец, мне все равно, будь вы хоть римским папой. Мы не знаем наверняка, мертв Шаркл или нет.

Отец Вайкезик молча подчинился, хотя огромная сила взрыва не оставляла сомнений: Кэл Шаркл мертв. Шаркл и его сестра. И его зять. И большинство спецназовцев. Сколько всего? Пятеро? Шестеро? Десятеро?

Он бесцельно пробирался сквозь толпу, автоматически наматывая шарф на шею и застегивая пальто, пребывая в полушоке и бормоча себе под нос «Отче наш». Тут он увидел Роджера Хастервика, безработного бармена со странно сверкающими глазами. Положив ему руку на плечо, Стефан спросил:

— Что он кричал полиции сегодня утром?

Хастервик моргнул:

— А? Что?

— Перед тем как мы разошлись, вы сказали мне, что Кэлвин Шаркл сегодня утром приоткрыл металлический ставень на подвальном окне и прокричал какую-то дребедень. Вы подумали, мол, непременно что-нибудь случится, а потом ничего не случилось. Что именно он кричал?

Лицо Хастервика просветлело, когда он вспомнил.

— Да-да. Он и правда плел страшную чушь.

Он нахмурился, пытаясь вспомнить точные слова сумасшедшего. Наконец вспомнил, ухмыльнулся, вытянул губы, словно смакуя услышанные откровения, после чего повторил несвязные речи Шаркла — на радость Стефану, как ему казалось.

Стефан не испытал никакой радости. Шла одна жуткая секунда за другой, и он все сильнее убеждался, что Кэлвин Шаркл не был сумасшедшим. Сбитый с толку, запутавшийся, испуганный из-за огромного стресса, вызванного манипуляциями с его сознанием и разрушением блоков памяти, сильно дезориентированный, но не сумасшедший. Роджер Хастервик и все вокруг сочли, что обвинения, заявления и проклятия Шаркла, которые он швырнул в мир через защищенное окно своей возведенной наспех крепости, всего лишь бред умалишенного. Но у отца Вайкезика имелось преимущество: он связывал слова Шаркла с событиями, происходившими в мотеле «Транквилити», — чудесными исцелениями и телекинезом — и спрашивал себя: не кроется ли какая-нибудь истина за требованиями и обвинениями, выкрикнутыми из окна подвала несчастным, перепуганным человеком? Задавая себе этот вопрос, он чувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Его пробрала дрожь.

Понаблюдав за ним, Хастервик сказал:

— Эй, бога ради, не стоит принимать это всерьез. Вы же не думаете, что в его словах была какая-то правда? Да он просто спятил. Взорвал себя, ведь так?

Отец Вайкезик побежал к приходской машине на север по Скотт-авеню.

Еще до того, как Стефан Вайкезик приехал в Эванстон и стал свидетелем трагедии в доме Шаркла, он предполагал, что до конца дня вылетит в Неваду. То, что случилось у Мендосов и у Халбургов, усилило его недоумение и любопытство, и теперь погасить их могло только его участие в делах команды из Элко, которой приходилось несладко.

После того, что он услышал от Хастервика, приезд в Неваду стал насущной необходимостью. Если хотя бы половина из того, что прокричал Шаркл в окно подвала, была правдой, Стефан обязан был полететь туда, чтобы стать свидетелем чуда, и сделать все, что было в его силах, для защиты собравшихся в «Транквилити». Всю свою жизнь он спасал сбившихся с пути священников, возвращал заблудшие души в лоно церкви. На сей раз, возможно, голос призывал его к спасению умственного здоровья и жизней других людей. То, о чем предупреждал Кэлвин Шаркл, угрожало и разуму и телу, не только душе.

Он сел в машину, включил передачу и поехал прочь из Эванстона.

Он решил не возвращаться домой за вещами — времени уже не было, — а поехать прямо в аэропорт О’Хара и сесть на первый же рейс на запад.

«Господи милостивый, — думал он, — что Ты послал нам? Что это — величайший дар, о котором мы могли только мечтать? Или чума, рядом с которой бледнеют казни египетские?»

Отец Вайкезик поднажал на педаль газа и помчался сначала на юг, а потом на запад к аэропорту О’Хара, как… что ж, как летучая мышь из ада.

Джинджер и Фей провели бо́льшую часть утра с Элроем и Нэнси Джеймисон, под тем предлогом, что Джинджер (ее представили как дочь старой подруги Фей) едет на запад, чтобы поправить здоровье, и хочет узнать больше об округе Элко. Джеймисоны, большие знатоки местной истории, были всегда готовы рассказывать об этих краях, в особенности о красотах долины Лемуиль.

На самом же деле Джинджер и Фей искали прямые и косвенные симптомы того, что Элрой и Нэнси страдают от последствий разрушения блоков в их памяти. Но ничего не обнаружили. Джеймисоны были счастливы и не испытывали никаких проблем. Манипуляции с их памятью были такими же успешными, как и с памятью Фей, ложные воспоминания укоренились крепко. Везти супругов в «Транквилити» означало подвергнуть их опасности без особого смысла.

В фургоне мотеля, когда они отъехали от дома — Элрой и Нэнси махали им с крыльца, — Джинджер сказала:

— Хорошие люди. Замечательные.

— Да, — подтвердила Фей. — Надежные. Жаль, что они не с нами в этом противостоянии. В то же время я рада, что они в этом не участвуют.

Обе женщины замолчали. «Наверное, — подумала Джинджер, — Фей занимают те же мысли, что и меня: стоит ли по-прежнему та машина у подъездной дороги к дому Джеймисонов и ограничатся ли сидящие в ней люди одним лишь наблюдением?» Эрни и Доминик вооружились, отправляясь в горы, к хранилищу в Тэндер-хилле. Поездка Фей и Джинджер казалась безобидной, никто не предполагал, что им тоже может грозить опасность. Джинджер, как и многие привлекательные одинокие женщины, живущие в большом городе, умела пользоваться пистолетом, а Фей, добропорядочная жена морпеха, была почти специалистом по обращению с оружием, но их знания и навыки оказывались бесполезными при отсутствии стволов.

Проехав четверть мили по обсаженной соснами дороге, Фей остановила фургон в одном из самых тенистых мест.

— Может быть, я преувеличиваю, — сказала она, расстегивая пуговицы пальто и запуская руку под свитер, — и от этого будет мало проку, если на тебя направят пистолет.

Морщась, она вытащила два ножа для разделки мяса и положила их на сиденье между собой и Джинджер.

Джинджер удивленно спросила:

— Где вы их взяли?

— Я поэтому и стала протирать посуду, которую мыла Нэнси. Пока убирала приборы, похитила вот это. Не хотела спрашивать у них про оружие напрямую — мы только зря впутали бы Нэнси и Элроя в нашу историю. Верну им потом, когда все закончится. — Она взяла один из ножей. — Кончик очень острый. Лезвие заточенное и в зазубринах. Конечно, если приставят пистолет к виску, проку от этого будет мало. Но если они попытаются сбросить нас с дороги и усадить к себе в машину, нужно только дождаться подходящего момента и вонзить нож в ублюдка.

— Ясно, — сказала Джинджер, потом ухмыльнулась и покачала головой. — Надеюсь, когда-нибудь вы познакомитесь с Ритой Ханнаби.

— Ваш бостонский друг?

— Да. Вы с Ритой очень похожи, мне кажется.

— Я похожа на леди из высшего общества? — спросила Фей с сомнением в голосе. — Даже представить себе не могу, что́ у нас может быть общего.

— Начать с того, что вы обе предельно хладнокровны и спокойны, что бы ни происходило вокруг.

Фей положила нож на сиденье.

— Если ты жена солдата, то либо учишься плыть в потоке, либо сходишь с ума.

— Потом, и вы, и Рита — внешне такие женственные, мягкие и зависимые, но внутри у вас стальной стержень.

Фей улыбнулась:

— Милочка, да ведь вы и сама такая.

Проехав последние четверть мили в тени от сосен, они оказались на просторе, в сумраке надвигавшейся грозы.

Дешевенький коричнево-зеленый автомобиль все еще стоял на окружной дороге. В машине сидели два человека. Они безразлично посмотрели на Джинджер. Та помахала им, объятая внезапным порывом. Они никак не отреагировали.

Фей поехала по ложу долины Лемуиль. Машина двинулась следом.

Не важно, что делал Майлс Беннелл — сутулился со скучающим видом, сидя на большом стуле за своим серым металлическим столом, или расхаживал по кабинету и отвечал на вопросы, иногда безучастным тоном, иногда изумленно-ироничным: он никогда не дергался, никогда не унижался, никогда не выглядел испуганным, никогда не выходил из себя, как это случилось бы с любым на его месте.

Полковник Лиленд Фалкерк его ненавидел.

Сидя за поцарапанным столом в углу комнаты, Лиленд медленно перебирал личные дела каждого из гражданских ученых, которые проводили исследования и ставили эксперименты в пещере с огромными деревянными дверями, за которыми хранилась тайна 6 июля. Он пытался сузить круг возможных предателей, определив, кто из мужчин или женщин мог находиться в Нью-Йорке во время отправки двух записок и поляроидных снимков Доминику Корвейсису в Лагуна-Бич. Полковник приказал военным из службы безопасности Тэндер-хилла выяснить это в воскресенье; те сделали вид, что произвели проверку и не обнаружили ничего, что могло бы указывать на утечку. Но ввиду косяков, наделанных ими в ходе расследования (включая два выведенных из строя детектора лжи), Лиленд больше не доверял им, как не доверял Беннеллу и другим ученым. Он должен был сделать это сам.

Но Лиленд с самого начала столкнулся с двумя проблемами. Во-первых, за прошедшие полтора года в тайну пришлось посвятить слишком много гражданских, черт бы их подрал. Тридцать семь мужчин и женщин, представителей самых разных отраслей науки, имели как допуск самой высокой степени, так и специальные знания, необходимые для реализации исследовательской программы, предложенной Беннеллом. Тридцать восемь гражданских, считая Беннелла. Было чудом, что тридцать восемь яйцеголовых, не имеющих представления о военной дисциплине, столько времени не выдавали тайну, тем более такую.

Только Беннелл и еще семеро были заняты исследованиями постоянно, не вели других работ и фактически жили в Тэндер-хилле. У остальных тридцати были семьи и должности в университетах, которые они не могли покидать надолго, а потому они приезжали и уезжали, насколько позволяло расписание занятий: иногда оставались на несколько дней и даже недель, редко — на несколько месяцев. Поэтому выяснение того, находился ли человек в Нью-Йорке в известное время, было делом долгим и хлопотным.

Хуже того, из восьми членов постоянной команды исследователей трое побывали в декабре в Нью-Йорке, в том числе и сам доктор Беннелл. Короче говоря, список подозреваемых включал не менее тридцати двух человек из одной только исследовательской группы.

Кроме того, Лиленд с подозрением относился ко всей службе безопасности хранилища, хотя предположительно только майор Фугата и лейтенант Хелмс, глава службы и его правая рука, знали, что происходит в засекреченной пещере. В воскресенье Фугата начал допрашивать всех исследователей, находившихся в Тэндер-хилле, — и постоянно обитавших там, и приехавших на время. Вскоре он обнаружил, что полиграф поврежден и не может давать надежные результаты. Накануне из Шенкфилда доставили новую машину, но она тоже оказалась дефектной. Фугата сказал, что вторую машину привезли уже сломанной, но это была чушь собачья.

Кто-то из занятых в проекте видел доклад, в котором говорилось, что блоки памяти свидетелей разрушаются. Предатель вышел сухим из воды, но теперь, когда снова стало горячо, он вывел из строя полиграф.

Оторвавшись на время от просмотра личных дел, Лиленд кинул взгляд на Майлса Беннелла, стоявшего у маленького окна:

— Доктор, помогите мне. Вы ведь хорошо знаете, как мыслят ученые.

— Конечно, полковник, — сказал Беннелл, отворачиваясь от окна.

— Все работающие с вами знают о засекреченном докладе ГИПКа семилетней давности. И о катастрофических последствиях, которые могут наступить, если обществу станет известно о наших открытиях. Почему кто-то из них проявил такую безответственность и нарушил секретность при работе над проектом?

Доктор Беннелл заговорил голосом человека, искренне желающего быть полезным, но Лиленд чувствовал в его тоне кислотно-едкое высокомерие.

— Не все согласны с выводами ГИПКа. Некоторые считают, что обнародование этих открытий не приведет к катастрофе, а ГИПК коренным образом ошибается и ведет себя слишком высокомерно.

— Я считаю, что ГИПК прав. А вы, лейтенант Хорнер?

Хорнер, сидевший в углу, откликнулся:

— Я согласен с вами, полковник. Если делать это известие достоянием общественности, людей нужно подготавливать к этому медленно, может быть целое десятилетие. И даже тогда…

Лиленд кивнул и сказал Беннеллу:

— Доктор, я невысокого мнения о своих соотечественниках, но я реалист и представляю, как трудно им будет привыкать к новому миру, который возникнет после обнародования наших открытий. Хаос. Политические и социальные потрясения. Как и предсказывается в докладе ГИПКа.

Беннелл пожал плечами:

— Вы имеете право на собственную точку зрения.

Но тон его говорил: «Даже если вы невежественны, высокомерны и узколобы».

Подавшись вперед на стуле, Лиленд спросил:

— А вы, доктор? Вы считаете, что ГИПК прав?

Беннелл уклончиво ответил:

— Я не тот, кого вы ищете, полковник. Я не посылал эти снимки Корвейсису и Блокам.

— Хорошо, доктор. Итак, вы поможете мне устроить допросы с применением наркотиков? Даже если мы наладим полиграф, полученные ответы будут менее достоверны, чем полученные с помощью тиопентала натрия и других веществ.

Беннелл нахмурился:

— Некоторые будут категорически возражать. Это люди с чрезвычайно развитым интеллектом, полковник. Интеллектуальная жизнь — главное для них, и они не захотят подвергаться риску химического воздействия, которое может отрицательно повлиять на их умственные способности, хотя бы и в ничтожной степени.

— Эти средства не оказывают такого влияния. Они безопасны.

— Может быть, в большинстве случаев так и есть. Но кое у кого из моих людей возникнут возражения нравственного свойства против использования таких средств — пусть даже они безопасны и применяются в благих целях.

— Доктор, я собираюсь допросить с применением химии всех работающих в Тэндер-хилле, и посвященных в тайну, и не посвященных. Я собираюсь запросить одобрение у генерала Альварадо.

Альварадо был начальником хранилища, бюрократом, который не держал в руках другого оружия, кроме карандаша, и по большей части бездельничал. Лиленд питал к Альварадо такую же антипатию, как и к Беннеллу.

— Если генерал одобрит применение химии, — продолжил Лиленд, — а кто-нибудь из ваших людей будет возражать, мало им не покажется. Это касается и вас, если вы откажетесь. Вы меня поняли?

— Абсолютно, — ответил Беннелл совершенно спокойным тоном.

Полковник с отвращением оттолкнул от себя оставшиеся личные дела:

— Дело двигается дьявольски медленно. Мне нужно найти предателя сейчас, а не через месяц. Нужно срочно отремонтировать полиграф. — Он начал вставать, но тут же снова сел, словно ему вдруг пришел в голову вопрос, хотя Лиленд держал его в уме с той самой минуты, как вошел в хранилище. — Доктор, что вы думаете о новом повороте истории с Кронином и Корвейсисом? И о чудесных исцелениях — другом необычном явлении. Что это такое, по-вашему?

Наконец-то у Беннелла прорвались наружу сильные, искренние эмоции. Он разъединил руки, сцепленные на затылке, подался вперед:

— Вас это наверняка пугает до смерти, полковник. Но может, не стоит думать о происходящем как о катастрофе. Страх — ваша единственная реакция, а я считаю, что это, возможно, величайший момент в истории человечества. Но как бы ни обстояли дела, нам абсолютно необходимо поговорить с Кронином и Корвейсисом, рассказать им все, начать сотрудничать с ними, чтобы понять, как именно они обрели свои необыкновенные способности. Мы не можем просто уничтожить их или еще раз стереть им память, не получив всех ответов.

— Если мы посвятим всех людей из «Транквилити» в эту тайну, откроем им суть дела и снова не сотрем их воспоминания, сохранить секрет не удастся.

— Да, наверное, — согласился Беннелл. — А если так, следует известить общественность. Черт возьми, полковник, в связи с последними новостями надо исследовать Кронина и Корвейсиса, это важнее всего остального, включая сохранение тайны. И не только исследовать, но и дать им возможность развивать любые необычные таланты, которые у них обнаружатся. Кстати, когда вы собираетесь их задержать?

— Не позднее чем сегодня вечером.

— Значит, можно ожидать, что вы привезете их сегодня?

— Да. — Лиленд поднялся со стула, взял свою полевую куртку и направился к двери кабинета, где его ждал лейтенант Хорнер, но вдруг остановился. — Доктор, как вы определите, изменились Кронин и Корвейсис или нет? Вы уверены, что вероятность… завладения ими исключена? А если вы ошибаетесь, если они теперь не вполне люди и не хотят, чтобы вы знали правду, как вы это поймете? Никакой полиграф, никакая сыворотка правды их не возьмут.

— Это и в самом деле трудный вопрос. — Майлс Беннелл встал, сунул руки в карманы халата, начал энергично расхаживать по кабинету. — Бог мой, непростая задача, так? Мы работали над этим с воскресенья, когда узнали от вас об их новых способностях. За это время у нас бывали взлеты и падения случались, приступы отчаяния, но сейчас мы думаем, что сможем с этим разобраться. Мы изобрели медицинские и психологические тесты, чертовски сложные вещи, и думаем, что всё вместе позволит нам определить, инфицированы они или нет… люди они или уже нет. Я считаю, что ваши опасения абсолютно беспочвенны. Мы поначалу считали, что инфекция… завладение является угрозой, но больше года назад поняли, что ошибались. Думаю, они могут иметь эти способности и в полной мере оставаться людьми. В полной мере.

— Я не согласен. Мои опасения не беспочвенны. И если Корвейсис, Кронин и другие трансформировались, а вы считаете, что можете добиться от них правды, значит вы обманываете себя. Если они трансформировались, то превосходят вас интеллектуально и обмануть вас для них — проще простого.

— Вы даже не знаете, что мы…

— Еще кое-что, доктор. То, о чем вы не думали, но с чем я должен считаться. Может быть, это поможет вам понять мое положение, которому вы до сих пор мало сочувствовали. Вы не понимаете, что я должен быть подозрительным и бояться не только людей из «Транквилити»? С той самой минуты, когда нам стало известно о новых поворотах в этом деле, об этих паранормальных способностях, я стал бояться и вас.

— Меня? — Беннелл посмотрел на него словно громом пораженный.

— Вы работали здесь со всем этим, доктор. Вы почти каждый день заходите в пещеру, каждый день ставите эксперименты, ищете, тестируете, занимаетесь этим каждый день, работаете почти без отдыха, и так уже полтора года. Если Корвейсис и Кронин трансформировались всего за несколько часов контакта, почему я не должен считать, что за полтора года трансформировались и вы?

От сильного потрясения Беннелл на мгновение потерял дар речи. Наконец он сказал:

— Но это же совершенно разные вещи. Мои исследования проводились постфактум. Я, по существу, пожарный, человек, который приходит на место пожара, просеивает пепел и воссоздает картину случившегося. Возможность инфицирования существовала — если только существовала — в самом начале, в первые часы, не позднее.

— Как я могу быть в этом уверен? — Лиленд холодно посмотрел на доктора.

— В лабораторных условиях, с нашими мерами предосторожности…

— Мы имеем дело с неизвестной материей, доктор. И не можем предвидеть все потенциальные проблемы. Такова природа неизвестного. Вы не способны принять меры предосторожности против того, чего не в силах предвидеть.

Беннелл изо всех сил замотал головой, отрицая саму вероятность этого:

— Нет-нет-нет. Да нет же!

— Вы считаете, что я преувеличиваю свои тревоги, чтобы досадить вам, — сказал Лиленд. — Тогда спросите себя, почему лейтенант Хорнер во время нашего разговора сидел на стуле в таком напряжении. Как вам известно, он специалист по полиграфам и мог бы отремонтировать ваш, пока мы с вами разговаривали. Но я не хотел оставаться с вами наедине, доктор Беннелл. Только не наедине. Ни в коем случае.

Беннелл, моргая, спросил:

— Это потому, что я мог…

Лиленд кивнул:

— Если вы трансформировались, то могли бы трансформировать и меня, с помощью процесса, которого я даже представить себе не могу. Если бы мы остались вдвоем, вы могли бы воспользоваться возможностью — напасть, инфицировать меня, завладеть мною, выдавить из меня все человеческое и закачать что-то другое. — Лиленда пробрала дрожь. — Черт побери, не знаю, как это выразить, но мы оба понимаем, что я имею в виду.

— Мы даже не были уверены, что нас двоих достаточно для обеспечения безопасности, — сказал лейтенант Хорнер, чей голос рокотал в кабинете с низким потолком, отзывался слабой вибрацией в металлических стенах. — Я не сводил с вас глаз, доктор. Вы не обратили внимания, что я все время держал руку рядом с пистолетом?

Беннелл был слишком удивлен, чтобы говорить.

— Доктор, вы можете считать меня подозрительным ублюдком, неисправимым ксенофобом и фашистом, в любую секунду готовым открыть стрельбу, — сказал Лиленд. — Но меня назначили сюда не только для того, чтобы скрывать от общества правду, но и для того, чтобы защищать общество. Я обязан думать о худшем и действовать так, словно его нельзя избежать.

— Господи Исусе! — воскликнул Беннелл. — Вы полные, неисправимые параноики, вы оба!

— Я ждал от вас такой реакции, — сказал Лиленд, — независимо от того, остаетесь вы полноправным представителем человеческой расы или нет. — Затем обратился к Хорнеру: — Идем! Ты должен отремонтировать полиграф.

Хорнер вышел в Узел, а Лиленд двинулся следом.

— Постойте! Подождите! — окликнул их Беннелл. Лиленд обернулся и посмотрел на бледного чернобородого человека. — Хорошо, полковник. Ладно. Могу понять вашу подозрительность — ведь это часть вашей работы. И все же это безумие. Нет ни малейшей вероятности, чтобы я или кто-то из моих людей мог… стать вместилищем для кого-то другого. Это невозможно. Но раз вы были готовы убить меня, раз я вызвал у вас подозрение, значит вы готовы убить и всех, кто работает со мной, если решите, что нами кто-то завладел?

— Без колебаний, — резко сказал Лиленд.

— Но если бы я и мои люди трансформировались, если бы дошло до этого — но до этого никогда не дойдет, — то неужели вы не понимаете, что и весь персонал Тэндер-хилла тоже может трансформироваться? Не только те, кто знает, что́ находится в пещере, но и все прочие, военные и гражданские, вплоть до генерала Альварадо.

— Да, конечно, я понимаю. — Лиленд кивнул.

— И вы готовы убить всех, кто здесь находится?

— Да.

— Господи Исусе!

— Если вы надумали бежать, — сказал Лиленд, — можете пока забыть об этом. Полтора года назад, предвидя такую вероятность, я тайно ввел специальную программу в систему безопасности Бдительного. По моему указанию Бдительный может устанавливать новый пропускной режим, запрещающий всем выход из Тэндер-хилла. Без введения специального кода, конечно.

Беннелл преисполнился негодования и праведного гнева:

— Вы хотите сказать, что заточите нас здесь из-за своей надуманной… — Он замолчал, когда понял, в чем дело. — Боже мой, вы бы не сказали мне об этом, если бы уже не активировали новую программу в Бдительном.

— Верно, — сказал Лиленд. — Чтобы попасть сюда, я прошел идентификацию, приложив к сканеру левую, а не правую ладонь. Это было командой на введение нового режима. Никто, кроме меня и лейтенанта Хорнера, не сможет выйти из Тэндер-хилла, пока я не решу, что это безопасно.

Лиленд Фалкерк вышел из кабинета в Узел, настолько довольный собой, насколько это позволяли нынешние тревожные условия. На это ушло полтора года, но он все же наконец потряс невыносимо сдержанного Майлса Беннелла.

Если бы он решился еще на одно откровение, он мог бы поставить этого ученого на колени. Но существовала тайна, которую полковник должен был держать при себе. Уже имелся план уничтожить всех и вся в Тэндер-хилле, если он решит, что они инфицированы и выдают себя за людей. У него имелись средства, чтобы превратить все это сооружение в расплавленный шлак и пресечь эпидемию на корню. Загвоздка состояла в том, что ему пришлось бы убить и себя. Но он был готов пойти на такую жертву.

Проспав всего пять с половиной часов, Д’жоржа приняла душ, оделась и отправилась к Блокам. Марси и Джек Твист сидели за кухонным столом и не заметили, как она вошла. Д’жоржа остановилась у входа в гостиную и некоторое время наблюдала за ними, чего они не замечали.

Этой ночью, в четыре сорок, Д’жоржа, Джек и Брендан встретились со второй выездной группой в мини-маркете, после чего вернулись в мотель. Джек спал на полу в гостиной Блоков, так что Марси не осталась одна, когда Фей и Эрни утром уехали, каждый по своим делам. Д’жоржа хотела забрать дочку к себе в номер, но Джек сказал, что будет рад присмотреть за Марси, когда та проснется.

— Послушайте, — сказал он, — она спит вместе с Фей и Эрни. Если мы будем сейчас переносить ее, то разбудим их. А всем нам сегодня нужно как можно лучше выспаться.

— Но Марси спит уже несколько часов, — возразила Д’жоржа. — Она проснется раньше вас. Разбудит.

— Пусть лучше разбудит меня, чем вас, — ответил он. — Нет, правда, мне не нужно много сна. И никогда не было нужно.

— Вы хороший человек, Джек Твист, — сказала она.

— Да я святой! — проговорил Джек тоном, полным самоиронии, на что Д’жоржа совершенно серьезно возразила:

— Пожалуй, я не встречала никого лучше.

За те часы, что они ездили по городу в «чероки» Джека, она твердо убедилась в этом. Он был умен, наделен чувством юмора, восприимчив, мягок, умел слушать, как никто из ее знакомых. В половине второго ночи Брендан объявил, что умирает от усталости, улегся на заднее сиденье и мгновенно уснул. Д’жоржа расстроилась, когда священник решил ехать с ними, но не понимала почему, пока отец Кронин не уснул. Тут ей стало ясно, что ее чувства не имеют никакого отношения к священнику: ей хотелось заполучить Джека Твиста для себя одной. Когда Брендан перестал мешать ей, она получила то, чего подсознательно хотела все это время, и теперь, полностью подпав под обаяние Джека, принялась рассказывать ему о себе больше, чем рассказывала кому-либо еще после расставания с уехавшей в другой город ближайшей подругой — обеим было тогда шестнадцать. За семь лет брака она ни разу не говорила с Аланом так откровенно, как с Джеком Твистом — человеком, с которым познакомилась меньше двенадцати часов назад.

Теперь, стоя за кухонной дверью в доме Блоков и глядя на Джека с Марси, Д’жоржа отметила еще одну его хорошую сторону. Он умел легко разговаривать с ребенком, без малейшей нотки снисходительности или скуки в голосе; не многим взрослым удается такое. Он шутил с Марси, спрашивал ее про любимые песни, еду, фильмы, помог ей закрасить одну из последних, еще не закрашенных лун в ее альбоме. Но Марси пребывала в более глубоком и еще более пугающем, чем накануне, трансе. Она не отвечала Джеку, лишь бросала на него редкие и недоуменные взгляды, что, однако, не обескураживало его. Д’жоржа вспомнила, что он восемь лет разговаривал с находившейся в коме женой, никак не реагировавшей на его присутствие, а потому в ближайшее время вряд ли он потеряет терпение, возясь с Марси. Д’жоржа постояла в тени, за дверью, несколько минут, не выдавая себя, раздираемая противоречивыми чувствами: радостью при виде Джека и озабоченностью при виде дочери, которая еще глубже погрузилась в состояние, все больше наводившее Д’жоржу на мысли об аутизме.

— Доброе утро, — сказал Джек: он заметил Д’жоржу и оторвался от альбома с красными лунами. — Выспались? Давно здесь стоите?

— Недавно, — ответила та, входя на кухню.

— Марси, скажи маме «доброе утро», — обратился к девочке Джек.

Но Марси не оторвалась от луны, которую раскрашивала.

Д’жоржа встретилась взглядом с Джеком и увидела в его глазах озабоченность и сочувствие.

— На самом деле уже никакое не утро, — сказала она. — Почти полдень.

Она подошла к Марси, взяла ее за подбородок и приподняла ее голову. Девочка взглянула в глаза матери, но только на секунду — и вновь ушла в себя. Д’жоржа увидела ужасающе пустой взгляд. Она отпустила подбородок дочки, и та немедленно вернулась к своей луне и принялась скрести по бумаге последним красным мелком, оставшимся у нее.

Джек отодвинул свой стул от стола, встал, подошел к холодильнику:

— Проголодались, Д’жоржа? Я умираю с голоду. Марси недавно поела, а я ждал вас, чтобы позавтракать. — Он открыл дверцу холодильника. — Яичница, бекон и тост? Или я могу взбить омлет с сыром, зеленью и перцем?

— Вы еще и повар? — спросила Д’жоржа.

— Призов никогда не завоюю, — ответил он. — Но то, что я готовлю, обычно вполне съедобно, а в половине случаев даже можно сказать, что это такое. — Он открыл дверцу морозилки. — У них есть замороженные вафли. Могу поджарить к омлету.

— На ваш вкус.

Д’жоржа была не в силах оторвать глаз от Марси — аппетит пропадал, когда она смотрела на свою невменяемую дочь.

Джек взял из холодильника картонную упаковку молока, упаковку яиц, пакетик сыра, зеленый перец, маленькую луковицу и понес все это к разделочному столику рядом с раковиной. Когда он принялся разбивать яйца, Д’жоржа подошла к нему. Пожалуй, Марси не услышала бы ничего, даже если бы мать перешла на крик, но все же Д’жоржа обратилась к Джеку шепотом:

— Она и вправду поела?

Тот ответил тоже шепотом:

— Конечно. Немного овсянки. Кусочек тоста с вареньем и арахисовым маслом. Пришлось помочь ей немного — и все.

Д’жоржа старалась не думать о том, что Доминик рассказал ей о Зебедии Ломаке и о схожести между случаями Ломака и Алана. Если два взрослых человека не смогли справиться с нездоровой одержимостью, которая развилась на почве увиденного ими 6 июля и последовавшего за этим промывания мозгов, каковы шансы Марси справиться с этим и выжить?

— Ну-ну, — мягко сказал Джек. — Не плачьте, Д’жоржа. Слезами горю не поможешь. — Он обнял ее. — Все будет в порядке. Обещаю. Слушайте, сегодня утром все говорили, что спали просто прекрасно, без всяких сновидений, и Доминик не бродил во сне, и Эрни боялся темноты куда меньше обычного. А знаете почему? Одно то, что мы собрались здесь и живем по-семейному, разрушает блоки в памяти, снимает давление. Да, Марси сегодня утром стало чуть хуже, но это не значит, что все падает по наклонной. Ей будет лучше. Я знаю.

Д’жоржа не ожидала объятия, но приняла его с радостью. Господи, с какой же радостью! Она прижалась к Джеку, позволила ему удержать ее, ничуть не чувствуя себя слабой и глупой, напротив, она ощущала, как его силы перетекают в нее. Она была высоковата для женщины, а Джек не был высоким для мужчины, оба были почти одинакового роста, но Д’жоржей все равно овладело какое-то атавистическое чувство: ее оберегают, защищают. Она вспомнила, о чем думала вчера в самолете, летя на север из Лас-Вегаса: люди не рождаются для того, чтобы жить сами по себе, бороться в одиночку, наша сущность как вида — в потребности дарить и принимать дружбу, привязанность, любовь. Сейчас ей требовалось получать, а Джеку — давать, и слияние их потребностей наделяло обоих новой целеустремленностью и решимостью.

— Омлет с сыром, порезанным лучком и ломтиками зеленого перца, — сказал Джек. Его губы почти касались уха Д’жоржи, он словно чувствовал, что она опять обрела опору и готова двигаться дальше. — Вас устроит?

— По-моему, просто великолепно, — сказала она, неохотно отпуская его.

— И еще один ингредиент, — добавил он. — Я предупреждал, что на кулинарные призы мне не приходится рассчитывать. У меня в омлете всегда остается осколок скорлупы, как бы я ни старался.

— Ну, это же секрет хорошего омлета, — сказала она. — Осколок скорлупы для вкуса. Лучшие рестораны именно так и делают.

— Правда? А одну косточку в каждой рыбе оставляют?

— И кусочек копыта в каждой порции мяса по-бургундски, — сказала она.

— И в каждом трюфеле по свиному пятачку?

— А в каждом клопсе — по клопу. Боже мой, я ненавижу каламбуры.

— И я тоже, — сказал он. — Перемирие?

— Перемирие. Я натру сыр для омлета.

Вдвоем они приготовили завтрак.

Марси за кухонным столом раскрашивала луны. Раскрашивала и раскрашивала. И произносила себе под нос это единственное слово — луна — монотонный, гипнотический, ритмичный повтор.

В Монтерее, Калифорния, Паркер Фейн чуть не угодил в логово паука-ловушки и решил, что ему повезло уйти оттуда живым. Паук-ловушка — так он окрестил соседку Салко, женщину по имени Эсси Кро. Паук-ловушка сооружает норку в земле и сплетает крышку. Когда другое несчастное насекомое, невинное, ничего не подозревающее, наступает на идеально закамуфлированную крышку, та открывается, и жертва падает в пасть прожорливого паука. Норка Эсси Кро была большим домом в испанском стиле — изящные арки, освинцованное стекло в окнах, глиняные горшки с цветами на террасе, — гораздо более уместном для калифорнийского побережья, чем колониальный особняк Салко. Взглянув на здание, Паркер приготовился к встрече с обаятельными и утонченно-любезными людьми, но, когда дверь ему открыла Эсси Кро, он сразу же понял, что попал в беду. Когда он сказал, что хочет узнать про Салко, она в буквальном смысле слова схватила его за рукав и втащила внутрь, захлопнув за ним крышку своей норки: те, кто ищет информацию, часто могут сообщить кое-что взамен, а Эсси Кро питалась слухами, как паук питается беззаботными жучками, сороконожками и мокрицами.

Эсси не походила на паука — скорее на птицу. Но не на худенькую, тонкошеею, тонкогрудую ласточку, а, пожалуй, на откормленную чайку. Она двигалась быстрым птичьим шагом, слегка наклоняла голову набок на птичий манер, а на ее лице были маленькие птичьи глазки-бусинки.

Усадив Паркера в гостиной, она предложила кофе, тот отказался, Эсси настаивала, но он возражал, уверяя, что не хочет ее беспокоить. И все равно она принесла кофе со сливочным печеньем — так быстро, что у него закралось подозрение: не пребывает ли она, как паук, в постоянной готовности встретить случайного гостя?

Эсси с разочарованием услышала, что Паркер ничего не знает о семействе Салко и никаких слухов до него не доходило. Но поскольку Паркер не дружил с ними, он был подходящим свежим слушателем, на которого Эсси могла вывалить свои наблюдения, истории, клеветнические измышления. Не понадобилось даже задавать вопросов — Паркер узнал больше, чем хотел. Донна Салко, жена Джеральда, была (по словам Эсси) вульгарной женщиной — слишком блондинистой, слишком претенциозной, насквозь фальшивой. И настолько худой, что наверняка брала в рот одно лишь спиртное. Или страдала анорексией. С Джеральдом, своим вторым мужем, Донна состояла в браке уже восемнадцать лет, но Эсси думала, что долго это не продлится. По словам Эсси, шестнадцатилетние девочки-близняшки были такими необузданными, невоздержанными, половозрелыми и безнравственными, что Паркер представил себе стаю молодых людей, которые ошиваются вокруг дома Салко, принюхиваясь, как кобели, ищущие суку во время течки. Джеральд Салко владел тремя процветающими заведениями — магазином антиквариата и двумя галереями близ Кармела, но Эсси не могла понять, как они могут приносить прибыль, ведь Салко — сильно пьющий распутник и тупоголовый олух, не имеющий делового чутья.

Паркер сделал только два глотка кофе, а к печенью даже не притронулся, потому что страсть Эсси Кро к гнусным сплетням далеко выходила за границы обычного поведения. Это вызывало у Паркера чувство неловкости и нежелание поворачиваться к Эсси спиной или прикасаться к тому, что она принесла.

Все же он узнал кое-что полезное. Салко вдруг ни с того ни с сего отправились в недельную поездку в винодельческие края, в Напу и Соному, — так спешили сбежать от проблем в своих многочисленных заведениях, что не пожелали оставить название отеля, где их можно найти, и сделались недоступными для деловых партнеров, от которых им требовалось отдохнуть.

— Он позвонил мне в воскресенье, сказал, что они уезжают и не вернутся до понедельника, двадцатого, — сказала Эсси. — Попросил меня приглядывать за его домом, как обычно. Они ужасные бездельники, и это такая обуза, когда от тебя ждут, что ты будешь отваживать грабителей и еще бог знает кого. У меня своя жизнь, которая, конечно, ни в коей мере их не касается.

— И вы не говорили ни с кем из них ни лично, ни по телефону?

— Они, вероятно, спешили поскорей уехать.

— А вы видели, как они уезжали?

— Нет, хотя… я, понимаете, выглядывала пару раз, но, вероятно, пропустила их отъезд.

— Близняшки уехали с ними? А школа как?

— У них прогрессивная школа — слишком прогрессивная, я бы сказала. Считают, что путешествия так же расширяют кругозор, как домашние задания. Вы когда-нибудь слышали такую…

— А каким вам показался голос мистера Салко, когда он вам звонил?

Эсси нетерпеливо ответила:

— Ну… голос как голос… как всегда. что вы имеете в виду?

— Он вам не показался напряженным? Нервным?

Она вытянула губы, не переставая плотно сжимать их, наклонила голову, и ее по-птичьи яркие глаза засияли от перспективы вероятного скандала.

— Вот когда вы сказали, я вспомнила: странновато он говорил. Запнулся несколько раз, но я до этой минуты даже не подумала, что он мог быть пьян. Вы думаете, что он уехал в какую-нибудь клинику на просушку от…

Паркер не выдержал и поднялся, собираясь уходить, но Эсси встала между ним и дверью, пытаясь внушить ему чувство вины за то, что он не допил кофе и даже не притронулся к печенью. Она предложила чай вместо кофе, штрудель или «может быть, круассан с миндалем». Усилием той несокрушимой воли, которая сделала его великим художником, он пробился к двери, вышел наружу и оказался под портиком.

Она преследовала его вплоть до прокатной машины, стоявшей на подъездной дорожке. Ему на мгновение показалось, что маленький тошнотворно-зеленый «темпо» конфигурацией не уступает «роллс-ройсу», ведь он был способом ускользнуть от Эсси Кро. Отъезжая от ее дома, Паркер прочел вслух подходящий отрывок из Кольриджа:

Как путник, что идет в глуши С тревогой и тоской И закружился, но назад На путь не взглянет свой И чувствует, что позади Ужасный дух ночной[33].

Полчаса Паркер ездил кругами, набираясь мужества для того, что должен был сделать. Наконец он вернулся к дому Салко, смело припарковался у разворота на подъездной дорожке, в тени массивных сосен, снова прошел к входным дверям и принялся настойчиво нажимать кнопку звонка. Так продолжалось три минуты. Если кто-то находился дома и всего лишь не хотел принимать посетителей, он бы отозвался на этот непрекращавшийся звон просто из отчаяния. Но дверь не открылась.

Паркер обошел веранду, изучая фасадные окна; он вел себя невозмутимо, как хозяин. Правда, дом был настолько плотно окружен деревьями и другой зеленью, что его вряд ли могли увидеть прохожие с улицы или Эсси Кро из своего окна. Шторы были задернуты, не позволяя заглянуть внутрь. Паркер ожидал увидеть предательскую электропроводящую ленту сигнализации. Но там не было ни ленты, ни других признаков электронной защиты.

Он сошел с веранды и двинулся вдоль западной стены, где утреннее солнце не создавало длинных, глубоких теней от сосен, попробовал открыть одно окно, другое — оба были заперты.

Позади дома росли кусты и цветы. Рядом было обширное патио, с кирпичным полом, решеткой наверху, наружной барной стойкой, дорогой садовой мебелью.

Локтем, обтянутым толстой курткой, он выдавил небольшое стекло на одной из французских дверей, засунул внутрь руку, отпер дверь, раздвинул портьеры и оказался в гостиной с плиточным полом.

Затем постоял, прислушиваясь. Дом был погружен в тишину.

Здесь было бы очень темно, если бы из гостиной не было прохода в небольшую столовую, а оттуда — в кухню, освещавшуюся через стекло незанавешенной двери, что вела в патио. Паркер прошел мимо камина и бильярдного стола — и замер: на стене был датчик движения. Он уже видел такой, когда устанавливал охранную систему для своего дома в Лагуне, и собрался было пуститься наутек, но тут вспомнил, что датчик должен светиться красным огоньком. А этот не светился. Уезжая, супруги явно не поставили дом на охрану.

Кухня была просторной, оборудование новехоньким. За ней находилась кладовая, а еще дальше — столовая. Свет из кухни сюда не доходил, так что Паркер решил рискнуть и стал зажигать свет на ходу.

В гостиной он снова остановился и замер, прислушиваясь.

Ничего. Тишина, глубокая и тяжелая, как в склепе.

Когда Брендан Кронин вошел на кухню Блоков после позднего подъема и долгого горячего душа, он увидел маленькую Марси, которая раскрашивала луны и бормотала что-то себе под нос. Выглядело это зловеще. Он вспомнил о том, как его руки вылечили Эммелайн Халбург, и подумал: не сможет ли он избавить Марси от ее мании с помощью этой способности? Но не осмелился. Сначала он должен научиться управлять своим стихийным даром, иначе нанесет непоправимый ущерб разуму девочки.

Джек и Д’жоржа, которые заканчивали завтракать омлетом с тостами, тепло с ним поздоровались. Д’жоржа предложила сделать завтрак и для Брендана, но тот отказался. Ему хотелось только чашечку кофе — черного и крепкого.

Джек ел, разглядывая пистолеты — четыре штуки, лежавшие на столе, рядом с его тарелкой. Два принадлежали Эрни, еще два он привез с востока. Ни Брендан, ни другие не говорили об оружии, потому что знали: враг может подслушивать их в этот самый момент. Не имеет смысла знакомить противника с размером своего арсенала.

При виде оружия Брендан начал нервничать. Может быть, его преследовало предчувствие, что до конца дня это оружие применят, и неоднократно.

Присущий Брендану оптимизм покинул его главным образом потому, что он почти не видел снов прошлой ночью. У него случился первый ничем не нарушенный сон за много недель, но для него это не стало улучшением. В отличие от других, Брендану каждую ночь снились хорошие сны, и это давало ему надежду. Теперь сновидения ушли, и он тревожился.

— Я ждал снега, — сказал он, сидя за столом с чашкой кофе.

— Скоро пойдет, — пообещал Джек.

Небо напоминало огромную плиту темно-серого гранита.

Нед и Сэнди Сарвер — вторая выездная группа — уехали в Элко на встречу с Джеком, Д’жоржей и Бренданом в минимаркете «Арко». До половины восьмого они ездили по городу: к этому времени часть людей из «Транквилити» уже должны были уехать на задания. Вернувшись в восемь, они позавтракали на скорую руку и легли спать, чтобы отдохнуть еще несколько часов и быть в форме: их ждал трудный день.

Нед проснулся, проспав чуть больше двух часов, но вставать не стал — лежал в полумраке комнаты мотеля, глядя на спящую Сэнди. Любовь, которую он чувствовал к ней, была глубокой и ровной, она текла, как огромная река, которая может унести их обоих в лучшие места и времена, в мир, где нет тревог и забот.

Нед жалел, что не умеет говорить так же ловко, как мастерить. Иногда его беспокоило: вдруг он никогда не сможет как следует рассказать Сэнди о своих чувствах к ней? Когда он пытался перевести свои чувства в слова, у него немел язык или же получались совершенно нечленораздельные предложения и тяжеловесные образы. Хорошо быть мастером на все руки, умеющим отремонтировать что угодно — от сломанного тостера до сломанного автомобиля или человека. Но иногда Нед променял бы свои таланты ремонтника на способность сочинить и произнести одну идеальную фразу, которая передаст его самые глубокие чувства к жене.

Посмотрев на нее, он понял, что она уже не спит.

— Притворяешься? — спросил он.

Она открыла глаза и улыбнулась:

— Ты так смотрел на меня… Я испугалась, что ты съешь меня заживо, поэтому притворилась мертвой.

— Вид у тебя такой, что и вправду съесть хочется, тут ты права.

Она сбросила с себя одеяло и, нагая, открыла ему объятия. Их сразу же захватил привычный ритм любовной страсти, в которой они так поднаторели за последний год, отмеченный сексуальным пробуждением Сэнди.

Приходя в себя, они лежали бок о бок и держались за руки.

— Я, наверное, счастливейшая женщина на земле, Нед, — сказала она. — Какое счастье, что мы познакомились в Аризоне и ты взял меня под свое крыло! Ты сделал меня такой счастливой. Нед, правда, я теперь счастлива до безумия, и, если бог поразит меня насмерть в эту минуту, я не стану жаловаться.

— Не говори так! — резко оборвал ее Нед, затем приподнялся на локте и обвел взглядом ее тело. — Мне не нравится, когда ты говоришь такие слова… Я становлюсь суеверным. Эта переделка, в которую мы попали… может, не все мы выйдем из нее живыми. И я не хочу, чтобы ты искушала судьбу. Не хочу, чтобы ты говорила такие вещи.

— Нед, ты самый суеверный человек из всех, кого я знаю.

— Ну, я другого мнения на сей счет. Не надо говорить, что ты безумно счастлива и не прочь умереть. Не хочу этого слышать. Ты поняла? Я не хочу даже, чтобы ты так думала.

Нед снова обнял Сэнди и крепко прижал к себе — ему необходимо было почувствовать в ней пульсацию жизни. Он так крепко прижимал ее к себе, что через некоторое время даже перестал слышать сильный и размеренный стук ее сердца, потому что оно стало биться в унисон с его сердцем.

В доме Салко Паркера Фейна интересовали в основном две вещи. Обнаружив что-нибудь одно, он мог считать свои обязательства перед Домиником выполненными. Во-первых, он надеялся найти подтверждение тому, что они и в самом деле уехали в Напу или Соному; если бы нашелся буклет отеля, он мог бы позвонить туда и убедиться, что Салко благополучно зарегистрировались. Если же они регулярно ездили туда, где растут виноградники, в телефонной книге мог остаться номер места, где они останавливались. Но отчасти он ожидал увидеть другое: перевернутую мебель, капли крови, прочие свидетельства того, что Салко отсутствуют дома не по доброй воле.

Доминик, конечно, просил поговорить с ними, и только. Он бы пришел в ужас, узнав, что Паркер перешагнул грань закона, когда не смог обнаружить семейство Салко. Но Паркер никогда не бросал дело на полпути и теперь получал удовольствие, хотя сердце начало биться быстрее и горло немного перехватывало.

За гостиной располагалась библиотека. А дальше — небольшая музыкальная комната с роялем, пюпитрами, стульями, двумя футлярами для кларнетов, балетным станком у стены. Близняшки явно любили музыку и танцы.

На первом этаже все было в порядке. Он медленно поднялся по лестнице, по ворсистому ковру, расстеленному на ступеньках. Свет с первого этажа доходил до верха. Там, в коридоре на втором этаже, было темно.

Он вступил на площадку.

Тишина.

Ладони Паркера взмокли.

Он не понимал, почему страх одолевает его. Может быть, что-то подсказывал инстинкт. Наверное, было бы благоразумно прислушаться к более примитивным чувствам. Но если бы ему хотели устроить засаду, на первом этаже хватало отличных мест. Однако все комнаты были пусты.

Он продолжил идти дальше и, когда добрался до коридора второго этажа, наконец услышал кое-что. Смесь электронных звуков, доносившихся из обоих концов коридора. На мгновение он подумал, что сработала охранная сигнализации, но та звучала бы в тысячу раз громче этих бипов — полифонических, ритмичных серий звуков.

Он нашел выключатель в конце лестницы, щелкнул им, наверху загорелся свет. Он снова замер и прислушался — нет ли других звуков, кроме электронных. Ничего. В электронных бипах слышалось что-то знакомое, но он не мог понять, что именно.

Любопытство оказалось сильнее страха. Паркера всегда вело по жизни хроническое любопытство, иногда переходившее в острое, и если бы он не позволял этому чувству увлекать себя, то никогда бы не стал успешным художником. Любопытство было основой творчества. Поэтому он посмотрел в один конец коридора, потом в другой, повернул направо и осторожно пошел на звуки.

В конце коридора отчетливо различались два набора электронных шумов, чуть отличавшихся по ритму; оба доносились из темной комнаты, дверь которой на четверть была приоткрыта. Готовый броситься наутек, Паркер распахнул дверь. Ничто не прыгнуло на него из темноты. Звук стал громче, но только потому, что больше не шел через дверь. В комнате стояла полная темнота. Бледно-серый свет на дальней стене говорил о том, что это не стена, а шторы на очень большом окне или на двух балконных дверях. В колониальном особняке было много балконов. Кроме того, за углом от двери находились два невидимых Паркеру источника призрачного мягкого зеленого света, который почти не рассеивал мрак.

Паркер вошел в комнату, щелкнул выключателем и увидел близняшек Салко. На мгновение ему показалось, что девочки мертвы. Они лежали лицом вверх на огромной кровати, укрытые до плеч, неподвижные, с открытыми глазами. Но тут Паркер понял, что электронные звуки и зеленый свет исходят от мониторов аппаратов ЭЭГ и ЭКГ, к которым были подключены обе девочки. Еще он увидел трубки капельниц с иглами, вставленными в вены, и тогда ему стало ясно, что близняшки не мертвы, а всего лишь проходят процесс промывки мозгов. Комната совсем не напоминала спальню девочек-подростков — ничего личного, ни намека на индивидуальность. Паркер предположил, что это гостевая комната, обеих перенесли сюда и положили рядом, чтобы за ними было проще наблюдать.

Но где их тюремщики и мучители? Неужели специалисты по промывке мозгов были настолько уверены в эффективности медикаментов и приборов, что позволили себе оставить семью в одиночестве и сбегать в «Макдоналдс»? Неужели не было риска, что кто-то из них в момент просветления может вырвать иглу из вены, встать и убежать?

Паркер подошел к той девочке, что лежала ближе к нему, заглянул в ее пустые глаза. Несколько секунд она смотрела, не шевеля ресницами, и вдруг неистово заморгала — десять, двадцать, тридцать раз, потом снова уставилась перед собой немигающим взглядом. Она не видела Паркера. Тот помахал рукой перед ее глазами — никакой реакции.

Паркер заметил у нее в ушах наушники, подсоединенные к магнитофону, который лежал на подушке рядом с ее головой. Он наклонился над ней, приподнял на дюйм один из наушников и услышал мягкий, мелодичный и очень успокаивающий женский голос: «Утром в понедельник я заспалась. Отель замечательный, так и хочется спать допоздна, потому что персонал ведет себя тихо, уважительно. Вообще-то, это еще и загородный клуб, поэтому он не похож на другие отели, где горничные сразу после восхода поднимают шум и гвалт. Нет, винодельческую страну мало только любить! Тут хочется когда-нибудь поселиться. В общем, когда мы с Крисси наконец встали, то отправились на долгую прогулку, вроде как собирались встретить хороших мальчиков. Но так никого и не встретили». Гипнотический ритм женского голоса испугал Паркера. Он вставил наушники обратно.

Ему стало ясно, что Салко — один человек или сразу несколько — вспомнили что-то из пережитого в мотеле «Транквилити» позапрошлым летом. И теперь эти воспоминания снова подавлялись. На нынешнем сеансе промывки мозгов им насаждались новые фальшивые воспоминания — с помощью многократного проигрывания записи, которая, видимо, не только содержала звуковое послание, но и оказывала подсознательное воздействие.

Доминик в нескольких словах объяснил это Паркеру, когда звонил ему вечером в субботу и воскресенье. Но Паркер в полной мере оценил всю чудовищность заговора, лишь когда услышал коварный шепот, лившийся в ухо одной из сестер Салко.

Он подошел к изножью кровати и посмотрел на другую сестру, чьи глаза, как у первой, то смотрели пустым взглядом, то принимались мигать с сумасшедшей скоростью. Не пострадают ли они физически или умственно, если он вытащит иглы из вен, отсоединит сестер от аппаратов и выведет из дому до возвращения похитителей? Нет, лучше найти телефон, вызвать полицию…

Неизвестно, как давно за Паркером наблюдали, но он вдруг почувствовал, что в доме есть еще кто-то — не только он и близнецы. Он вздрогнул и развернулся к двери, через которую в комнату вошли двое. На них были темные брюки, белые рубашки с закатанными рукавами и расстегнутыми верхними пуговицами, ослабленные галстуки. Позади них в дверях стоял еще один человек — в очках и костюме, с галстуком, затянутым на шее. Наверняка правительственные агенты: никто другой не стал бы облачаться в деловую одежду, занимаясь столь сомнительными делами.

Один из них сказал:

— Ты что еще за хрен?

Паркер не стал напускать туману, по-идиотски заявлять о своих правах гражданина США, вообще не стал отвечать. Он метнулся к задернутым шторам, молясь о том, чтобы за ними оказалось большое окно или раздвижная балконная дверь, чтобы стекло раскололось от удара, а штора защитила его от серьезных порезов, чтобы он оказался снаружи и успел уйти, прежде чем они сообразят, что случилось. Если же шторы гораздо шире окон и за ними по большей части стена, а не стекло, он крепко вляпался. Трое у него за спиной удивленно вскрикнули в тот момент, когда Паркер коснулся штор, потому что явно считали, что он уже у них в руках. Подобный набравшему ход локомотиву, Паркер ринулся сквозь шторы, со страшной силой врезался в стекло, его плечо и грудь сотряслись. Что-то подалось с громким треском и скрежетом, задребезжало стекло, и он оказался на дневном свету, смутно осознавая, что там были поставлены французские, а не раздвижные двери и что ему повезло — замок держался на соплях.

Он очутился на балконе второго этажа, где стояли два шезлонга красного дерева и столик со стеклянной столешницей, на который он и упал. Впрочем, он еще не успел толком упасть, ударившись коленями и ободрав икры, как уже стал подниматься, затем перевалился через перила балкона и прыгнул вниз, молясь о том, чтобы не попасть на какой-нибудь жесткий кустарник и не лишить себя мужского достоинства, напоровшись на острую, твердую ветку. Он пролетел футов двенадцать и очутился на голой земле, ушиб другое плечо и спину, но все кости остались целы. Он перекатился, поднялся на ноги и побежал. Неожиданно перед ним встрепенулась, затрепыхалась, сотряслась листва, потом — он продолжал бежать — от дерева отлетели кусочки коры, и он понял: в него стреляют. Звуков выстрелов не было слышно. Стреляли из пистолетов с глушителями. Он зигзагами побежал к границе участка, упал на клумбу с азалиями, поднялся, побежал дальше, добрался до живой изгороди, перелез через нее, снова побежал.

Эти трое были готовы его убить, лишь бы он никому не рассказал о том, что видел в доме Салко. Сейчас они, вероятно, поспешат перевезти близняшек в другое место. Если он найдет телефон и вызовет полицию, а убийцы окажутся правительственными агентами, на чью сторону встанет полиция? Кому они поверят? Эксцентричному художнику в нелепом наряде, с окладистой бородой и растрепанной гривой волос или трем аккуратно одетым агентам ФБР, которые заявят, что находились в доме Салко на законных основаниях, а преступником является он, Паркер Фейн, которого они пытались задержать? Если они потребуют его ареста, откажут ли им полицейские?

Господи Исусе!

Он побежал мимо «темпо», потом вниз по склону неглубокой лощины, между деревьями, через подлесок, поднялся на другой склон лощины, оказался в чьем-то заднем дворе, перебежал по газону в другой двор, пронесся вдоль стены дома, выскочил на улицу, поспешил с нее на другую. Он перешел на быструю ходьбу, чтобы не привлекать к себе внимания, но с каждым шагом, петляя, уходил все дальше от дома Салко.

Он знал, что ему делать. Весь этот ужас яснее, чем когда-либо, свидетельствовал о том, что жизнь Доминика висит на волоске. Паркер давно знал, что его друг в опасности, что он вляпался в историю гигантского масштаба, но одно дело — понимать это умом, другое — нутром. Оставалось только лететь в округ Элко. Доминик Корвейсис был его другом — наверное, лучшим другом, — а друзья так и должны поступать: разделять все беды, вместе давать отпор тьме. Он мог отступить, вернуться в Лагуна-Бич, продолжить работу над начатой вчера картиной. Но тогда он перестанет нравиться себе, и это будет невыносимо, ведь он всегда страшно нравился себе.

Нужно было добраться до аэропорта Монтерея, сесть на рейс до международного аэропорта Сан-Франциско, а оттуда лететь на восток, в Неваду. Он знал, что люди, которых он видел в доме Салко, не будут искать его в аэропорту. «Ты что еще за хрен?» — вот единственное, что он слышал от них. Если они не знают, кто он такой, то, скорее всего, решат, что встретили кого-то из местных. На ключах от «темпо» был ярлычок прокатной компании, но ключи лежали в его кармане. Через час-другой плохие парни, конечно, выяснят, что машину взяли в аэропорту, но он к тому времени уже будет лететь в Сан-Франциско.

Он шел не останавливаясь и на одной из тихих улочек увидел молодого человека лет девятнадцати-двадцати. Тот стоял на подъездной дорожке, что вела к дому гораздо более скромному, чем особняк Салко, и тщательно чистил белобокие покрышки скрупулезно восстановленного бананово-желтого «плимута-фьюри» 1958 года — одной из тех непомерно длинных машин с решеткой радиатора во весь передок и большими акульими плавниками. У парня были зализанные назад волосы и стрижка «утиный хвост», по моде тех времен, когда выпустили «плимут». Паркер подошел к нему и сказал:

— Слушай, у меня сломалась машина, а мне нужно в аэропорт. Я ужасно спешу — подвези меня за пятьдесят баксов?

Парнишка знал, как нужно поспешать. Если бы он не был первоклассным водителем, машину занесло бы на одном из крутых поворотов и оба оказались бы на деревьях или в канаве, — водитель выжимал из здоровенного «фьюри» все, на что тот был способен. Когда они остались в живых после третьего крутого поворота, Паркер понял, что он в надежных руках, и немного расслабился.

За десять минут до вылета Паркер купил билет до Сан-Франциско — в самолете компании «Вест эйр» оставалось всего два места. Он не удивился бы, если бы его задержали федеральные агенты. Но вскоре они взлетели, и теперь можно было думать о другом: как сесть на самолет до Рино, прежде чем его вычислят.

Джек Твист прошел по всему жилищу Блоков, от северного окна к западному, потом к южному и восточному — вглядывался в бескрайний ландшафт, искал посты наблюдения противника. Наблюдение за мотелем или кафе должна была вести как минимум одна группа, и как бы они ни маскировались, у Джека имелось устройство, позволявшее обнаружить их местонахождение.

Он привез его из Нью-Йорка вместе с остальными нужными вещами — тепловой анализатор HS101, как его называли в американской армии. Изящный, как футуристическая лучевая винтовка из фантастических фильмов, он имел вместо ствола линзу диаметром в два дюйма. Надо было прижать приклад к плечу и смотреть в окуляр, словно в телескоп. Перемещая видоискатель, наблюдатель видел две вещи: увеличенное изображение местности и наложенную на него проекцию расположения источников тепла. Растения, животные, нагретые солнцем камни излучали тепло. С помощью микропроцессоров компьютер отсеивал большинство природных источников тепла, показывая только живых существ весом более пятидесяти фунтов: животных крупнее домашней собаки и людей. Даже если человек надевал лыжный костюм, удерживающий тепло тела, оно все же просачивалось наружу в достаточном количестве, чтобы прибор обнаружил его.

Джек потратил немало времени, изучая местность к северу от мотеля (по которой пробирался прошлым вечером), решил, что наблюдателей там нет, после чего перешел к западному окну. На западе тоже не оказалось ничего подозрительного, и он перебрался к южному окну.

Марси раскрасила последнюю луну в своем альбоме и, когда Джек устроился у западного окна со своим HS101, подошла к нему и больше не отходила. Может быть, он понравился ей, потому что несколько часов провел с ней рядом и разговаривал, хотя она не сказала ни слова в ответ. А может быть, она боялась чего-то и поблизости от него чувствовала себя в относительной безопасности. Или же была другая причина, слишком необычная, чтобы о ней догадаться. Джек ничего не мог сделать для нее, разве что тихонько с ней разговаривать, занимаясь своим делом.

Д’жоржа, которая тоже присоединилась к Джеку, не мешала ему вопросами, но отвлекала его гораздо больше, чем ее дочь. Она была поразительно красивой женщиной, но главное — очень нравилась ему. Джек видел, что и он ей нравится, хотя и не очень надеялся, что ее тянет к нему как женщину к мужчине. Что может такая женщина увидеть в таком мужчине, как он? Он — преступник, в чем признался сам, к тому же с лицом, напоминающим поношенный ботинок, и косым глазом. Но по крайней мере дружбе их ничто не мешало, а Джек был согласен и на дружбу.

Наконец он нашел то, что искал: пятна тепла — живые существа — посреди холодной пустоши. На изображении, видном сквозь окуляр, — долина Невады и наложенные на нее тепловые точки — появились сведения о том, что к югу, приблизительно в четырех десятых мили, обнаружены два источника тепла. Судя по приблизительным размерам каждого источника излучения — эти цифры тоже появились в окуляре, — было ясно, что за ними наблюдают двое. Джек отключил функцию обнаружения тепла, увеличил вид, используя прибор как простой телескоп, и принялся рассматривать местность. Поиск продолжался несколько минут, потому что на наблюдателях были камуфляжные костюмы.

— Есть, — сказал он наконец.

Д’жоржа не стала спрашивать, что увидел Джек, потому что усвоила урок, который он преподал им вчера вечером: все сказанное здесь немедленно попадает в электронные уши противника.

Посреди пустоши, на холодной земле, лежали два наблюдателя. У одного был бинокль, но наблюдатель в этот момент не мог видеть Джека, смотревшего на него из окна, потому что бинокль лежал без дела.

Он перешел к восточным окнам, обследовал местность и там, но ничего не обнаружил. За ними наблюдали только с юга — враг решил, что этого достаточно, потому что фасад мотеля и единственный подъезд к нему просматривались с одного поста.

Они недооценивали Джека. Они знали его прошлое, знали, что он разбирается в таких делах, но не догадывались, насколько хорошо.

В час сорок упала первая снежинка. Некоторое время снег был негустым и слабым.

В два часа, когда Доминик и Эрни вернулись из разведывательной поездки в Тэндер-хилл, Джек сказал:

— Знаете, Эрни, когда начнется настоящая буря, кто-нибудь с федеральной может увидеть наши машины и вырулить сюда, чтобы переждать снегопад, даже если мы не включим рекламу и освещение. Лучше поставить мой «чероки» и все остальные машины с другой стороны. Мы же не хотим, чтобы в вашу дверь стучались и спрашивали, почему одним вы сдаете номера, а другим — нет.

Джек хитрил. Уверенный, что противник даже сейчас подслушивает их, он заговорил об уставших водителях, застигнутых снегопадом, чтобы под благовидным предлогом переместить «чероки» и пикап, две полноприводные машины, туда, где их не будет видно с восьмидесятого шоссе. Позднее, когда снежная буря разгуляется в полную силу и на землю опустится темнота, вся «семья „Транквилити“» незаметно выйдет с другой стороны мотеля и уедет в этих двух автомобилях.

Эрни, прекрасно осознававший опасность подслушивания, понял истинный смысл слов Джека и вышел вместе с Домиником, чтобы перегнать машины.

Нед и Сэнди на кухне почти закончили готовить и упаковывать сэндвичи, которые собирались раздать всем на обед.

Оставалось только дождаться Фей и Джинджер.

Снежная круговерть время от времени сменялась яростными, но кратковременными шквальными порывами. День померк. В два сорок порывы перешли в устойчивый снегопад, который, несмотря на полное безветрие, уменьшил видимость до нескольких сот футов. Замаскированные наблюдатели в пустоши, вероятно, снялись со своих мест и переместились поближе к мотелю.

Джек стал чаще поглядывать на часы. Он знал, что время летит, но не мог знать, как стремительно оно улетает.

Лейтенант Хорнер ремонтировал сломанный полиграф в кабинете службы безопасности, а Фалкерк устраивал выволочку шефу службы безопасности хранилища и его помощнику — майору Фугате и лейтенанту Хелмсу, — не скрывая от них, что они включены в список возможных предателей. У него появились два новых врага, но его это не волновало. Ему не нужна была их любовь — только страх и уважение.

Фалкерк еще продолжал распекать Фугату и Хелмса, когда появился генерал Альварадо — весьма дородный человек с пальцами-сосисками. Он ворвался в кабинет службы безопасности, красный от ярости после разговора с доктором Майлсом Беннеллом:

— Это правда, полковник Фалкерк? Скажите, бога ради, это правда? Вы и в самом деле внесли изменения в Бдительный и превратили всех нас в заключенных?

Твердым голосом, в котором, впрочем, не слышалось ни малейшего неуважения, Лиленд сообщил Альварадо, что у него имеются полномочия на ввод секретной программы в компьютер службы безопасности и ее активации по своему усмотрению. Альварадо спросил, кто дал ему такие полномочия. Лиленд ответил:

— Генерал Максвелл Ридденаур, начальник штаба армии и председатель Объединенного комитета начальников штабов.

Альварадо сказал, что прекрасно знает, кто такой Ридденаур, но сомневается: вряд ли сам председатель Комитета начальников штабов дал полковнику такие полномочия.

— Сэр, почему бы вам не позвонить ему и не спросить его лично? — Лиленд вытащил карточку из бумажника и протянул Альварадо. — Вот телефон генерала Ридденаура.

— У меня есть номер штаба, — презрительно сказал Альварадо.

— Сэр, это не номер штаба, а домашний телефон генерала, и номера этого нет в справочниках. Он просит звонить по этому телефону, когда его нет на рабочем месте. В конце концов, сэр, вопрос чертовски серьезный.

Лицо Альварадо покраснело еще сильнее. Он вышел, зажав карточку между большим и указательным пальцем и отведя руку в сторону, словно в той было нечто оскорбительное. Через пятнадцать минут генерал вернулся, уже не пунцовый, а белый.

— Да, полковник, у вас есть полномочия, о которых вы говорите. Значит… я полагаю, вы теперь командуете хранилищем.

— Ни в коей мере, — ответил Лиленд. — Вы по-прежнему начальник хранилища.

— Но я — заключенный…

— Сэр, ваши приказы имеют приоритет во всем, если только они не противоречат моим полномочиям: гарантировать, чтобы ни одно опасное лицо — ни одно опасное существо — не покинуло Тэндер-хилл.

Альварадо недоуменно покачал головой:

— Как сказал мне Майлс Беннелл, вы прониклись безумной идеей, будто все мы здесь стали… вырожденцами.

Генерал использовал самое театральное слово, какое пришло ему в голову, рассчитывая уязвить Лиленда.

— Сэр, как вы знаете, кто-то из работающих здесь, один человек или несколько, пытался, не называя вещи своими именами, заманить в «Транквилити» некоторых свидетелей — явно в надежде, что те вспомнят события, заблокированные в их памяти, поднимут шумиху в СМИ и вынудят нас открыть то, что мы прячем. Предатели, которые, возможно, руководствуются самыми благими намерениями, скорее всего, входят в команду Беннелла и просто считают, что общество должно знать обо всем. Но есть вероятность, что они руководствовались и другими, более темными мотивами.

— Вырожденцы, — горько повторил Альварадо.

Когда полиграф был отремонтирован, Лиленд поручил майору Фугате и лейтенанту Хелмсу допросить в Тэндер-хилле всех, знавших о невероятной тайне, которую уже полтора года скрывало хранилище.

— Если вы еще раз провалите это, — сказал Лиленд, — я вам головы оторву.

Если они опять не сумеют найти человека, который отправлял поляроидные снимки свидетелям, это станет еще одним доказательством того, что гниль широко распространилась среди персонала Тэндер-хилла — не обычная человеческая гниль, а последствие необычной, ужасающей инфекции. Их неудача будет стоить им жизни.

В час сорок пять Лиленд и лейтенант Хорнер вернулись в Шенкфилд, оставив весь персонал хранилища запертым глубоко под землей. По возвращении в подземный кабинет без окон полковник получил несколько порций плохих новостей, источником которых стал Фостер Полничев, глава чикагского отделения ФБР.

Во-первых, Шаркл из Эванстона, штат Иллинойс, был мертв: это можно было бы счесть хорошей новостью, но он забрал с собой свою сестру, зятя и целую команду спецназа. Осада дома Шаркла стала общенациональной новостью из-за кровавого финала. Жадная до крови пресса будет без конца пережевывать подробности кошмара на О’Бэннон-лейн, пока тот не перестанет производить впечатления на общество. Хуже того, среди безумного бреда Шаркла было достаточно правды, чтобы привести умного и агрессивного репортера в Неваду, в «Транквилити», а может быть, и в Тэндер-хилл.

Хуже всего то, что Фостер Полничев сообщил: «Здесь происходит что-то… как бы сказать… почти сверхъестественное». Перерезанное горло и стрельба в Аптауне, в квартире некоего семейства Мендоса, вызвали такое потрясение у городской полиции, что репортеры и телевизионные команды уже несколько часов фактически держали в осаде дом, где жили Мендосы. Судя по всему, Уинтон Толк, полицейский, жизнь которого спас Брендан Кронин, воскресил практически мертвого мальчика.

Брендан Кронин передал свои поразительные способности Толку. Невероятно! Что еще он передал чернокожему полицейскому? Может быть, Уинтон Толк стал лишь обладателем новой чудодейственной силы, а может быть, в нем поселилось что-то еще, темное и опасное, живое и нечеловеческое.

Значит, все шло по худшему из сценариев. Лиленд слушал Полничева, и ему становилось нехорошо от дурных предчувствий.

По словам агента ФБР, Толк не давал никаких интервью и скрывался в собственном доме, у которого тоже собралась толпа репортеров и телевизионщиков. Но рано или поздно Толк согласится поговорить с журналистами и назовет имя Брендана Кронина, через которого они выйдут на девочку Халбург.

Девочка Халбург. Еще один кошмар. Получив утром сообщение о неожиданном целительском даре Толка, Полничев поехал к Халбургам — узнать, не приобрела ли и девочка необычные способности после своего чудесного выздоровления. То, что он увидел, не поддавалось никакому описанию, и он немедленно изолировал семью, чтобы ее тайна не стала достоянием общественности.

Теперь Халбурги, все пятеро, находились на секретном объекте под присмотром шести агентов, знавших, что это семейство нужно защищать и в то же время опасаться его: никто из агентов не должен оставаться один на один с кем-либо из Халбургов. Если те начнут совершать угрожающие или необычные действия, их следует немедленно убить.

— Думаю, теперь это все бессмысленно, — сказал Полничев по телефону из Чикаго. — По-моему, ситуация вышла из-под контроля. Сведения о ней распространяются, и нет никакой надежды прекратить это. Сейчас мы вполне можем закончить операцию прикрытия и выступить с официальным заявлением.

— Вы с ума сошли? — сказал Лиленд.

— Если придется убить людей, много людей, таких как Халбурги, Толк и всех свидетелей, которые сейчас в Неваде, за сохранение тайны придется, черт возьми, заплатить слишком высокую цену.

Лиленд Фалкерк пришел в ярость:

— Вы забыли о том, что́ здесь поставлено на карту! Господи боже, старина, мы теперь не просто пытаемся не допустить распространения этой информации. Теперь это почти не имеет значения. Мы теперь пытаемся защитить от уничтожения наш биологический вид. Если мы сделаем официальное заявление, а потом решим применить насилие, чтобы не допустить распространения заразы, каждый треклятый политик и прекраснодушный идиот будет предвосхищать наши действия, вмешиваться, и мы проиграем эту войну. Вы даже моргнуть не успеете!

— Мне кажется, здешние события доказали, что опасность не так уж велика, — сказал Полничев. — Я, конечно, велел людям, охраняющим Халбургов, быть настороже, но не считаю, что Халбурги опасны. Эта малютка Эмми просто лапочка и никакая не вырожденка, конечно. Я не знаю, как Кронин получил свои способности, как передал их девочке, но я почти готов поклясться своей жизнью, что других способностей у нее нет. Ни у кого из них нет других способностей. Если бы вы могли встретиться с Эмми и понаблюдать за ней, полковник! Чудесный ребенок. Все указывает на то, что мы должны видеть в происходящем величайшее событие в истории человечества.

— Конечно, — холодно сказал Лиленд, — враг хочет, чтобы именно в это мы и верили. Если нас можно убедить, что приспособленчество и капитуляция — это великая благодать, нас победят без всякого сражения.

— Но, полковник, если Кронин, Корвейсис, Толк и Эмми инфицированы, если они больше не люди — или, по крайней мере, не похожи на вас и на меня, — они не стали бы рекламировать себя чудесными исцелениями и сеансами телекинеза. Они держали бы свои чудесные способности в тайне, чтобы распространять заразу, не давая себя обнаружить.

Лиленда этот аргумент не тронул.

— Мы не знаем точно, как действует эта штука. Может быть, зараженный сдается населившим его паразитам, становится их рабом. Что касается вашего последнего соображения, то, может быть, между хозяином и паразитом устанавливаются хорошие отношения и они защищают друг друга или хозяин даже не знает о паразите. Вот вам и объяснение, почему девочка Халбург и другие не понимают, откуда у них взялись эти способности. Но в любом случае зараженного, строго говоря, нельзя больше считать человеком. Думаю, Полничев, ему больше нельзя доверять. Ни на секунду. А теперь, бога ради, я вас прошу изолировать всю семью Толка. Немедленно!

— Я уже сказал вам, полковник: вокруг дома Толка — толпа журналистов. Если я войду туда с агентами и арестую Толка перед десятком репортеров, нашу операцию прикрытия можно завершать. И хотя я в нее больше не верю, саботировать ее я не собираюсь. Свой долг я знаю.

— Ваши агенты, по крайней мере, наблюдают за домом?

— Да.

— А что насчет семьи Мендоса? Если Толк заразил мальчика так, как Кронин, судя по всему, заразил его самого…

— Мы ведем наблюдение за семьей Мендоса, — сказал Полничев. — Опять же мы и шагу не можем сделать из-за прессы.

Еще одной проблемой стал отец Вайкезик. Священник побывал в квартире Мендосов, а потом в доме Халбургов до того, как Фостеру Полничеву стало известно о происходящем в одном и в другом месте. Потом агент ФБР видел Вайкезика у полицейского оцепления близ дома Шаркла в Эванстоне, в тот самый момент, когда Шаркл взорвал бомбу. Но никто не знал, куда он отправился, его не видели уже шесть часов.

— Он явно пытается во всем разобраться. Еще одна причина, по которой следует приостановить операцию прикрытия и проинформировать общественность, иначе нас поймают на месте преступления.

Лиленд Фалкерк почувствовал вдруг, как все распадается на части, выходит из-под контроля, ему стало трудно дышать, потому что он посвятил жизнь контролю, его философии и принципам, неустанному, железному контролю надо всем. Контроль значил больше, чем все остальное, вместе взятое. На первом месте стоял самоконтроль. Ты должен постоянно контролировать свои желания и низменные позывы, иначе рискуешь пасть жертвой одного из своих порочных пристрастий: к алкоголю, наркотикам, сексу. Ультрарелигиозные родители Лиленда начали вдалбливать это в голову сыну, когда тому не исполнилось еще и семи и он не понимал, что ему говорят. Затем ты должен контролировать свой интеллект, заставлять себя руководствоваться логикой и разумом, потому что человек по природе склонен к суевериям, к поведению, основанному на иррациональных допущениях. Это он усвоил вопреки родителям, которые брали его с собой на богослужения пятидесятников: потрясенный и испуганный, Лиленд видел, как те падают на пол в церкви или шатре, кричат и трясутся в диком остервенении, в экстатическом восторге, будто бы от вселения духа Господня, хотя на самом деле это была истерия в духе последователей Движения святости. Ты должен контролировать и свой страх, иначе обречен потерять разум. Он научился побеждать страх перед родителями, которые чуть ли не каждый день били и наказывали его, заявляя, что это делается ради его же блага, потому что в нем сидит дьявол и их долг — изгнать дьявола. Один из способов победить страх состоял в причинении себе боли для повышения болевого порога: ты можешь ничего не бояться, если уверен, что в состоянии вынести боль. Контроль. Лиленд Фалкерк контролировал себя, свою жизнь, своих подчиненных и любую задачу, которую перед ним ставили, но сейчас чувствовал, что контроль над ситуацией быстро ускользает от него, и был близок к панике, как никогда за последние сорок лет.

— Полничев, — сказал он, — я сейчас повешу трубку, но вы оставайтесь у телефона. Мой человек организует телефонное совещание: я, вы, ваш директор, Ридденаур в Вашингтоне и наш человек в Белом доме. Мы должны выработать жесткую политику и наилучший способ ее реализации. Черт меня побери, если я позволю вам, бесхарактерным созерцателям, сдаться. Мы будем сохранять контроль. А если будет нужно, уничтожим инфицированных, даже если среди них есть хорошенькие девочки и священники, и спасем свои задницы. Богом клянусь, я постараюсь, чтобы так оно и было!

В два сорок пять Фей и Джинджер возвращались в мотельном фургоне из Элко. Зелено-коричневая машина следовала за ними до съезда с восьмидесятой. Джинджер не сомневалась, что преследователи свернут на парковку мотеля, но они остановились в сотне футов от «Транквилити», под косым снегопадом.

Фей поставила машину перед входом в конторку мотеля. Доминик и Эрни вышли, чтобы помочь им выгрузить покупки, сделанные в Элко: лыжные костюмы и маски, ботинки, термоперчатки для тех, у кого их не было (свой размер каждый назвал накануне вечером), два полуавтоматических дробовика двадцатого калибра, патроны для дробовиков и другого оружия, рюкзаки, фонарики, два компаса, маленькая ацетиленовая горелка, два баллончика с газом и еще всякие мелочи.

Эрни обнял Фей, а Доминик — Джинджер. Оба одновременно сказали:

— Я беспокоился.

Джинджер услышала, как она отвечает одновременно с Фей:

— И я беспокоилась.

Эрни и Фей поцеловались. Доминик, со снежинками на бровях и бисеринками воды на ресницах, наклонился к Джинджер, и они тоже поцеловались: нежный, теплый, долгий поцелуй. Почему-то вдруг оба сочли это таким же правильным, как Эрни и Фей, муж и жена. И все, что чувствовала Джинджер по отношению к Доминику после приезда в Элко два дня назад, тоже стало правильным.

Когда вещи выгрузили из фургона и перенесли в жилище Блоков, все десять членов «семьи „Транквилити“» собрались в кафе. Джек, Эрни, Доминик, Нед и Фей пришли с оружием.

Пододвинув несколько стульев к столу, за которым Доминик и Брендан вчера проверяли свои способности, Джинджер заметила, что священник посматривает на оружие со смесью неудовольствия и страха и выглядит менее оптимистичным, чем вчера, когда обнаружил в себе удивительный дар и пришел в прекрасное настроение.

— Ночью ничего не снилось, — объяснил он, когда она спросила о причине его дурного настроения. — Ни золотого света, ни зовущих меня голосов. Знаете, Джинджер, я все время говорил себе, что не верю, будто меня позвал сюда Бог. Но в глубине души я все же верил. Отец Вайкезик был прав: где-то там, в сердце, вера сохранялась. В последнее время я приближался к признанию Бога. И не только к признанию: Он снова стал мне нужен. А теперь нет сновидений, нет золотого света… словно Бог меня оставил.

— Вы ошибаетесь, — сказала Джинджер, беря его за руку, как будто она могла, словно осмосом, вытянуть из него горечь, поднять настроение. — Если вы верите в Бога, он никогда вас не бросает. Верно? Вы можете бросить Бога, но не наоборот. Он всегда прощает, всегда любит. Разве не это вы говорите прихожанам?

Брендан слабо улыбнулся:

— Вы говорите так, словно в семинарии учились вы, а не я.

— Этот ваш сон, — сказала она, — вероятно, всего лишь воспоминание, прорывающееся наружу через блок, который удерживает его в подсознании. Но если это действительно был Бог, призывающий вас сюда, то причина, по которой вам больше не снится этот сон, заключается в том, что вы прибыли. Вы прибыли туда, куда Он звал, так что Ему больше нет нужды посылать вам этот сон. Верно?

Лицо священника немного посветлело.

Все расселись за столом.

Джинджер с тревогой отметила, что состояние Марси со вчерашнего вечера ухудшилось. Девочка сидела наклонив голову. Лицо ее было полускрыто за густыми темно-каштановыми волосами, она разглядывала свои крохотные ручки, которые безжизненно лежали на коленях, и бормотала: «Луна, луна, луна, луна…» Всем своим существом она пыталась проникнуть в дразнящие воспоминания о 6 июля, которые маячили на краю сознания и своей дразнящей недоступностью вовлекли ее в навязчивое созерцание их полузабытых форм.

— Она выйдет из этого состояния, — обратилась Джинджер к Д’жорже, понимая, что говорит пустые и глупые слова. Но ей не приходило в голову ничего другого.

— Да, — сказала Д’жоржа, находя эти слова не пустыми и глупыми, а, напротив, ободряющими. — Должна выйти. Обязательно.

Джек и Нед поставили фанерную панель к двери и снова прижали ее столом, отгородившись таким образом от чужих ушей.

Фей и Джинджер в нескольких словах рассказали о поездке на ранчо Джеймисонов, о двух преследователях в «плимуте». За Эрни и Домиником тоже велась слежка.

Эти новости обеспокоили Джека.

— Если слежка ведется в открытую, значит они почти готовы снова задержать нас.

— Может быть, мне лучше вести наблюдение за подъездной дорожкой, чтобы они не захватили нас врасплох?

Джек согласился. Нед отправился к двери и прижался глазом к щелочке между фанерой и дверным косяком, через которую была видна занесенная снегом парковка.

Доминик и Эрни по просьбе Джека рассказали о своих находках у ограждения Тэндер-хилла.

Джек внимательно слушал и задавал вопросы, цель которых нередко ускользала от Джинджер. Не заметили ли они вплетенных в сетку оголенных проводов? Что представляют собой столбики ограждения? Под конец он спросил:

— Сторожевых собак или пеших патрулей не заметили?

— Нет, — ответил Доминик. — В снегу у забора были бы следы. Вероятно, у них там плотное электронное наблюдение. Я надеялся, что нам удастся проникнуть на территорию, но эти надежды растаяли, когда я побывал там.

— Ну, на территорию мы так или иначе проникнем, — сказал Джек. — Вот попасть внутрь хранилища будет труднее.

Доминик и Эрни посмотрели на него с таким удивлением, что Джинджер сразу же поняла: Тэндер-хилл — неприступная крепость.

— Внутрь? — переспросил Доминик.

— Это невозможно, — сказал Эрни.

— Если периметр охраняется многоконтурными электронными системами, — произнес Джек, — велика вероятность того, что на входе тоже работает электроника. Теперь все делают так. Всех прельщают высокие технологии. Да, у входа наверняка есть часовой, но он настолько уверен в компьютерах, камерах наблюдения и всяких других штуках, что пребывает в расслабленном состоянии. Возможно, нам удастся застать его врасплох и проскользнуть на территорию незамеченными. А вот внутри… Даже не знаю, как далеко нам удастся пройти, что мы сможем увидеть, прежде чем спалимся.

— Откуда вы знаете… — начала было Джинджер, но Джек оборвал ее:

— Восемь лет моя работа состояла в том, чтобы попадать в охраняемые места и покидать их. Начальную подготовку мне дало правительство, поэтому я знаю их методы и хитрости. — Он подмигнул ей косящим глазом. — Кое-какие хитрости есть и у меня.

— Но вы фактически сказали, что нас так или иначе поймают, — сказала Д’жоржа, явно расстроенная.

— Это да, — подтвердил Джек.

— Тогда какой смысл идти? — спросила Д’жоржа.

У Джека все было спланировано, и Д’жоржа слушала его сначала с недоумением, а потом с растущим восхищением перед его стратегическим чутьем.

Джек изложил подробности своего плана, словно девять остальных членов команды заранее согласились действовать так, как он скажет, не считаясь ни с какими рисками. Он использовал все известные ему методы принуждения и лидерства — не потому, что не желал рассматривать альтернативные стратегии или усовершенствованные варианты своей, а потому, что на рассмотрение других планов времени не оставалось. Интеллект и инстинкт говорили ему об одном и том же: время на исходе. А потому он объяснил остальным, что́ они будут делать.

В течение следующего часа все, кроме Доминика, Неда и самого Джека, сядут в «чероки» и отправятся по бездорожью, объездным путем, в Элко — наблюдатели, которые их поджидают, останутся с носом. В Элко группа разделится: Эрни, Фей и Джинджер поедут дальше, в Туин-Фоллс, штат Айдахо, а потом в Покателло. Оттуда они самолетом доберутся до Бостона — поздно вечером в четверг или рано утром в пятницу. Там они остановятся у Ханнаби, друзей Джинджер, и сразу же расскажут им обо всем, что обнаружилось здесь. В течение часа или двух Джинджер созовет столько коллег по Мемориальному госпиталю, сколько удастся, и вместе с Блоками поведает врачам, что́ сделали с группой ни в чем не повинных людей позапрошлым летом в Неваде. Тем временем Джордж и Рита Ханнаби свяжутся с влиятельными друзьями и организуют встречу, на которой Джинджер и Блоки еще раз расскажут все. Только после этого Джинджер, Фей и Эрни обратятся к прессе. И только после обращения к прессе они отправятся в полицию с заявлением, оспаривающим общепринятую версию, будто Пабло Джексон восемь дней назад был убит обычным грабителем.

— Суть в том, — продолжил Джек, — чтобы об этой истории узнало как можно больше важных людей, имеющих вес. Если с вами произойдет «несчастный случай» до того, как вы убедите прессу в своей правоте, найдется немало влиятельных персон, которые пожелают знать, кто вас убил и почему. Поэтому, Джинджер, вы особенно ценны для нас, так как знакомы со многими важными людьми в одном из самых влиятельных городов страны. Если ваша история потрясет их, у вас появится внушительная группа защитников. И помните: когда доберетесь до Бостона, надо действовать быстро, прежде чем заговорщики обнаружат, что вы вернулись домой, и схватят вас или уничтожат.

За стенами кафе внезапно поднялся ветер, засвистев в забитых фанерой окнах. Хорошо. Если буря усилится, видимость уменьшится еще больше, и шансы незаметно покинуть мотель возрастут.

— После того как Джинджер, Фей и Эрни отправятся на «чероки» в Покателло, Брендан, Сэнди, Д’жоржа и Марси пойдут к местному автодилеру и купят у него еще один полноприводной автомобиль на деньги, которые я дам, прежде чем вы покинете «Транквилити», — сказал Джек таким тоном, что стало ясно: это не предложения, а распоряжения. — Совершив покупку, вы сразу же уедете из Элко, не вслед за Джинджер и Блоками, а в Солт-Лейк-Сити, Юта. Конечно, снег не даст вам двигаться быстро. В Солт-Лейк-Сити, как только позволит погода, вы сядете на самолет и в четверг, днем или вечером, будете в Чикаго. — Он повернулся к Брендану. — Когда приземлитесь в О’Харе, сразу звоните вашему настоятелю отцу Вайкезику, о котором вы рассказывали. Он должен использовать свои возможности, чтобы немедленно встретиться с чикагским архиепископом.

— С кардиналом Ричардом О’Каллаханом, — уточнил Брендан. — Но я не уверен, что даже отец Вайкезик сможет немедленно устроить встречу с ним.

— Пусть постарается, — твердо сказал Джек. — Брендан, вы должны действовать быстро, как и Джинджер в Бостоне. Мы должны исходить из того, что противник обнаружит вас вскоре после вашего появления в Чикаго. Как бы то ни было, на встрече с кардиналом О’Каллаханом вы вместе с Д’жоржей и Сэнди объясните ему, что произошло в Элко, и в придачу продемонстрируете свой новообретенный телекинетический дар. Старайтесь изо всех сил. Кардиналы носят трусы под мантией?

Брендан удивленно моргнул:

— Что? Конечно носят.

— Сделайте так, чтобы он от страха намочил трусы. Устройте представление, важнее которого ничего не случалось после того, как они откатили камень от входа в ту гробницу, две тысячи лет назад. Здесь нет никакого богохульства, Брендан. Я и в самом деле думаю, что ничего важнее с тех пор не случалось.

— И я тоже, — сказал Брендан.

С самого утра он был мрачен, но теперь, казалось, приободрился под влиянием властного и уверенного голоса Джека.

Разбушевавшийся ветер дребезжал фанерными листами в окнах, кафе наполнилось низким, зловещим гулом.

Эрни Блок наклонил седеющую, коротко стриженную голову и сказал:

— А ведь это самое начало снегопада. Скоро крыши начнет срывать.

Джека не устраивало такое быстрое ухудшение погоды: он строил планы, исходя из того, что противник нанесет удар лишь через несколько часов. Но если бы метель пустилась во все тяжкие, Фалкерк мог начать и раньше, чтобы избежать ненужных осложнений при проведении операции.

— Ладно, Брендан, — сказал Джек, — убедите кардинала, что он должен немедленно встретиться с мэром, членами муниципального совета, видными общественными деятелями, финансистами. Вы должны распространить эту новость в течение суток, иначе вам будет грозить смертельная опасность. Чем шире она распространится, тем меньшей будет опасность. Но в любом случае вы не должны рисковать и откладывать организацию пресс-коференции больше чем на двенадцать часов, после того как заручитесь поддержкой этих влиятельных персон. Только вообразите: самые известные люди города сидят позади вас, репортеры недоумевают — что тут, черт побери, происходит, — а вы устраиваете сеанс телекинеза, подняв стул и отправив его в приятную неторопливую прогулку по залу!

Брендан широко улыбнулся:

— Операции прикрытия конец. После такого они не смогут продолжать.

— Будем надеяться, — сказал Джек. — Ведь пока вы будете выполнять свои задания, Доминик, Нед и я будем находиться внутри Тэндер-хилла, может быть, под арестом. У нас будет шанс выйти оттуда в целости и сохранности, только если вы как следует раструбите обо всем этом.

— Мне не нравится то, что вы должны идти в хранилище, — сказала Д’жоржа. — Есть ли в этом необходимость? Я задала вам этот вопрос пятнадцать минут назад, Джек, и вы мне все еще не ответили. Если мы можем ускользнуть отсюда в Бостон и Чикаго, использовать связи Джинджер и Брендана, чтобы распространить новость как можно шире, какой смысл проникать в хранилище? Как только мы задействуем прессу, военным и вовлеченным в это правительственным ведомствам придется во всем признаться. Им придется сказать нам, что случилось тем летом и чем они занимаются в Тэндер-хилле.

Джек глубоко вздохнул: эта часть плана могла вызвать сопротивление, в особенности со стороны Неда и Доминика.

— Извините, Д’жоржа, но вы рассуждаете наивно. Если мы все разделимся и каждый расскажет свою историю, общество будет оказывать огромное давление на армию и правительство, требовать, чтобы они рассказали правду, а те станут всячески противиться этому. Будут тянуть время, неделями, месяцами распространять противоречивые сведения. И успеют изобрести убедительную ложь, так чтобы все объяснить, но ничего не раскрыть. Наша единственная надежда выяснить правду — заставить их раскрыться как можно быстрее. А чтобы ускорить развитие событий, вы должны иметь возможность сообщить миру, что троих ваших друзей — Доминика, Неда и меня — удерживают против их воли внутри горы. Как заложников. Тот факт, что в качестве террористов выступают правительство и его агенты, станет окончательным доводом, и армия будет сопротивляться максимум день-два.

Джек видел, что его слова напугали всех. Эрни и Фей смотрели на него потрясенно и печально, словно он уже умер или подвергся прочистке мозгов.

Страх, словно темная луна, взошел на лице Д’жоржи.

— Нет, вы не можете так поступать, — сказала она. — Нет-нет-нет! Вы просто не можете принести себя в жертву.

— Если вы, то есть все остальные, как следует выполните свою часть работы, — быстро возразил Джек, — никаких жертв не будет. Вы извлечете нас из Тэндер-хилла, это поможет сделать общественный протест, который вы сами же и вызовете. Поэтому каждый должен делать именно то, что ему сказали. Это очень важно.

— Но если вам удастся проникнуть в гору, — сказала Д’жоржа, — и увидеть то, что объясняет июльские события, если вам удастся сделать несколько фотографий и остаться в живых, вы ведь попытаетесь бежать? Захват заложников не является обязательной частью плана, да?

— Конечно не является, — ответил Джек.

Он лгал. Шанс проникнуть в хранилище, пусть и небольшой, существовал, но Джек знал, что глупо надеяться выйти оттуда незамеченными. А на обнаружение того, что немедленно объяснило бы виденное ими позапрошлым летом, не было ни малейшего шанса. Скорее всего, они прошли бы мимо предмета своих поисков, не обратив на него внимания. Более того, если в Тэндер-хилле проводились опасные эксперименты и один из них вышел из-под контроля в тот июльский вечер, разгадка, по всей вероятности, содержалась в лабораторных отчетах, бумажных или микрофильмированных. Даже если они смогут попасть в лабораторию, ни у кого не будет времени, чтобы неторопливо просмотреть тысячи бумаг в поисках нескольких листов, имеющих отношение к делу. Об этом Джек не сказал — ни Д’жорже, ни кому бы то ни было еще.

Снаружи завывал ветер.

— Если вы категорически настаиваете на том, чтобы отправиться туда, почему нам не остаться как можно ближе к вам? — спросила Д’жоржа. — Мы всемером можем отправиться в Элко, в редакцию «Сентинел», Брендан продемонстрирует им свои способности. Начнем разоблачать заговор здесь, а не в Чикаго и Бостоне.

— Нет. — Ее тревога за него трогала, но в то же время тревожила Джека. (Бога ради! Минуты, казалось, не шли, а летели.) — Общенациональные массмедиа не скоро обратят внимание на статью в газете провинциального городка, сообщающей о находке человека с паранормальными способностями и раскрытии крупного правительственного заговора. Решат, что это еще одна дурацкая история, вроде сообщений о снежном человеке или НЛО. Наши враги найдут вас и раздавят, как и любого местного репортера, с которым вы говорили, задолго до того, как из Нью-Йорка или Вашингтона пришлют кого-нибудь для проверки. Вы должны уехать, Д’жоржа. Мой план — лучшее, что можно придумать в этих обстоятельствах.

Д’жоржа ссутулилась на стуле с видом побежденной.

— Доминик, — спросил Джек, — вы со мной?

— Да, я, пожалуй, с вами, — подтвердил тот, как и предполагал Джек.

Корвейсис был из породы надежных парней, тех, на кого можно рассчитывать. Он иронически улыбнулся и спросил:

— Но скажите, Джек, почему я удостоился такой чести?

— Конечно скажу. Эрни еще не полностью избавился от своей никтофобии, ему и вечерняя поездка в Покателло дастся нелегко. Он не готов к ночному штурму хранилища. Остаетесь вы с Недом. И, откровенно говоря, Доминик, нашему делу не повредит, если одним из заложников в Тэндер-хилле будет писатель, своего рода знаменитость. Это добавит нотку сенсационности, которую так любит пресса.

Джинджер Вайс хмурилась, пока Джек выкладывал свой план, и теперь заговорила:

— Вы великий стратег, Джек, но еще и шовинист. Выбрали для экспедиции в Тэндер-хилл одних мужчин. Я думаю, туда должны пойти вы, Доминик и я.

— Но…

— Дослушайте меня.

Она встала и обошла стол, приковав к себе всеобщее внимание. Джек понимал, что она старается воздействовать на него с помощью своего острого ума, воли и красоты: ее методы мало чем отличались от его собственных.

— Нед и Сэнди полетят в Чикаго, с Бренданом будут двое, которые подтвердят его рассказ. Д’жоржа и Марси отправятся в Бостон вместе с Фей и Эрни, я напишу для них записку. Джордж и Рита отнесутся к ним серьезно, соберут слушателей. Моя записка будет гарантией того, что их примут тепло и выслушают. Тем более что Рита через десять минут узнает в Фей себя саму, они станут как сестры, и Рита ради нее горы свернет. Мое присутствие там необязательно. Я гораздо нужнее здесь. Во-первых, проникновение в хранилище — опасная затея, кого-нибудь из вас могут ранить, понадобится срочная медицинская помощь. Мы не знаем наверняка, обладает ли Доминик теми же целительными способностями, что и Брендан, но даже если так, возможно, он не умеет ими управлять. Врач может принести пользу, разве нет? Во-вторых, если знаменитый писатель — хорошо-хорошо, Доминик, «умеренно знаменитый», — взятый в заложники, будет плюсом для нас, то мы привлечем внимание прессы еще сильнее, если среди заложников окажется еще и женщина. Черт побери, Джек, я вам просто необходима!

— Вы правы, — сказал он, и это быстрое согласие напугало Джинджер. Но в том, что она сказала, был немалый резон, и тратить время на дискуссию не имело смысла. — Нед, отправляйтесь с Сэнди и Бренданом в Чикаго.

— Я готов идти с вами в хранилище, если вы считаете, что так будет лучше, — ответил ему Нед.

— Знаю, — сказал Джек. — Я и в самом деле думал, что так будет лучше, но больше не думаю. Д’жоржа, вы и Марси летите в Бостон с Эрни и Фей. А теперь… если мы через минуту не уберемся отсюда к чертям, уже не будет иметь значения, кто куда летит. Мы снова окажемся в руках тех людей, которые позапрошлым летом накачали нас наркотиками.

Нед оттащил стол от двери. Эрни убрал фанерный лист — мир за стеклом превратился в вихрящуюся белую стену из ветра и снега.

— Потрясающе, — сказал Джек. — Великолепное прикрытие.

Они вышли из кафе под летящий снег, видя не дальше того места на дороге, где прежде стоял коричнево-зеленый «плимут». Теперь машины не было. Джеку стало не по себе. Он предпочел бы, чтобы наблюдатели находились там, где он мог их видеть.

Конференция пошла не так, как предполагал полковник Лиленд Фалкерк, который надеялся получить согласие на немедленный захват свидетелей в мотеле и перемещение их в Тэндер-хилл. Он предполагал, что на пару с генералом Ридденауром сумеет убедить других в реальной и близкой опасности распространения инфекции и ему разрешат уничтожить всю группу из «Транквилити» и весь персонал Тэндер-хилла, если он получит доказательства того, что эти лица больше не являются людьми. Раздобыть доказательства он рассчитывал без труда. Но с той секунды, как он взял телефонную трубку, все пошло против его ожиданий. Ситуация ухудшилась.

Эмил Фоксуорт, директор Федерального бюро расследований, получил сообщение еще об одной катастрофе. Команда, посланная для очередной коррекции памяти у семьи Салко в Монтерее, Калифорния, встретила там назойливого гостя. Они уже решили, что загнали его — бородатого человека крепкого сложения — в угол, но тот бежал от них самым театральным способом. Салко, все четверо, были немедленно перенесены в медицинский фургон и перевезены на секретный объект для продолжения коррекции. Проверка машины, брошенной бородатым гостем, показала, что она взята напрокат в аэропорту не кем иным, как Паркером Фейном, другом Корвейсиса.

— Далее, — продолжил директор, — нам удалось установить, что Фейн улетел в Сан-Франциско, но там мы его потеряли. Мы понятия не имеем, где он был и чем занимался, после того как его самолет приземлился в Сан-Франциско.

Фостер Полничев из чикагского отделения ФБР уже считал, что продолжать операцию прикрытия невозможно, а известие о бегстве Фейна укрепило его в этом мнении. Два политических назначенца — Фоксуорт из ФБР и Джеймс Хертон, советник президента по национальной безопасности, — поддержали его.

Более того, Фостер Полничев с елейным коварством сказал, что все новые обстоятельства — чудесные исцеления, проделанные Кронином и Толком, чудесные телекинетические способности Корвейсиса и Эмми Халбург — указывают на то, что конечный результат событий 6 июля будет для человечества благоприятным, а не разрушительным.

— Доктор Беннелл и большинство работающих с ним придерживаются мнения, что никакой угрозы не существует и не существовало. Они уже несколько месяцев не сомневаются в этом. Их аргументы весьма резонны.

Лиленд пытался убедить их в том, что Беннелл и его люди, вероятно, заражены и верить им не следует. Никому из Тэндер-хилла больше нельзя доверять. Но он был военным, а не спорщиком и в дискуссии с Фостером Полничевым выглядел бредящим параноиком, в чем отдавал себе отчет.

Лиленд не получил поддержки даже от того, на кого больше всего рассчитывал: от генерала Максвелла Ридденаура. Председатель Объединенного комитета начальников штабов поначалу выступал уклончиво, выслушивал всех, играл роль посредника, будучи чем-то средним между политическим назначенцем и профессиональным солдатом. Но вскоре стало ясно, что ему ближе точка зрения Полничева, Фоксуорта и Хертона, чем Лиленда Фалкерка.

— Я понимаю, что́ подсказывает ваша интуиция, полковник, и восхищаюсь ею, — сказал генерал Ридденаур. — Но я считаю, что дело вышло далеко за рамки нашей компетенции. Прежде чем предпринимать какие-либо опрометчивые действия, нужно выслушать не только солдат, но и невропатологов, биологов, философов и других профессионалов. Если обнаружатся признаки неизбежной угрозы, я, конечно, изменю свое мнение. Я выскажусь в пользу задержания свидетелей из мотеля, наложу бессрочный карантин на Тэндер-хилл и приму другие крутые меры, которые вы предлагаете сейчас. Но пока, в отсутствие серьезной и очевидной угрозы, мы должны действовать более осторожно, чтобы при необходимости отменить операцию прикрытия в ближайшем будущем.

— При всем уважении к вам, — сказал Лиленд, едва скрывая ярость, — угроза представляется мне серьезной и очевидной. Я не верю, что пришло время невропатологов или философов. А тем более — время для жалких двусмысленностей, изрекаемых группкой бесхарактерных политиков.

Эта честная оценка вызвала бурную реакцию Фоксуорта и Хертона — холуйского отродья. Когда они принялись кричать на Лиленда, того покинула обычная сдержанность, и он тоже стал орать на них. В мгновение ока конференция перешла в шумную перебранку, которая закончилась, лишь когда Ридденаур взял бразды правления в свои руки. Все быстро пришли к соглашению о том, что никаких мер против свидетелей не примут, а операция прикрытия не будет ни усиливаться, ни ослабляться.

— Я запрошу о немедленной встрече с президентом, как только мы закончим конференцию, — сказал Ридденаур. — В течение суток, максимум двух, мы постараемся выработать план, который удовлетворит всех, от главнокомандующего до Беннелла и ребят в Тэндер-хилле.

«Это невозможно», — горько подумал Лиленд.

Лиленд повесил трубку — злополучная конференция завершилась для него непредвиденным унижением. Он не меньше минуты стоял у стола в своей комнате без окон, кипя такой яростью, что сомневался, в состоянии ли он позвать лейтенанта Хорнера. Он не хотел, чтобы Хорнер знал о поражении своего начальника и получил хоть какие-то основания подозревать, что операция, которую собирается осуществить полковник, категорически противоречит приказу генерала Ридденаура.

Задача была ясна. Мрачная, страшная, но вполне ясная задача.

Под предлогом разлива токсичного вещества он прикажет перекрыть восьмидесятую трассу, чтобы изолировать мотель «Транквилити», потом задержит свидетелей и переведет их непосредственно в Тэндер-хилл. Когда все, вместе с доктором Майлсом Беннеллом и другими подозреваемыми сотрудниками, окажутся под землей, за массивными взрывостойкими дверями, Лиленд уничтожит их — и себя самого, — взорвав две пятимегатонные бомбы, хранившиеся на подземных складах вместе с другими боеприпасами. Это уничтожит главный источник отвратительной заразы, гнездо врага. Конечно, останутся другие источники: семья Толк, семья Халбург, остальные свидетели с трещинами в блоках, которые не вернулись в Неваду, кто-то еще… Но Лиленд был уверен, что, когда он доблестно устранит главный источник загрязнения, Ридденаур, пристыженный таким примером самопожертвования, найдет в себе силы довершить начатое, чтобы стереть с лица земли все следы загрязнения.

Лиленда Фалкерка трясло. Но не от страха. От гордости. Он был бесконечно горд — его избрали, чтобы сразиться и победить в величайшей битве всех времен, спасти не только свою страну, но и весь мир от угрозы, равной которой еще не было в истории. Он знал, что способен принести себя в жертву. Страха он не испытывал. Порой он размышлял о том, что́ почувствует в те доли секунды, когда станет умирать от последствий ядерного взрыва, тело его восторженно трепетало в предвкушении того, что он подвергнет себя самой сильной боли, какую может представить себе человеческий разум. Да, он испытает жесточайшую, но чрезвычайно краткую боль и, несомненно, вынесет ее так же мужественно, как любую боль, которую причинял себе сам.

Теперь он был спокоен. Абсолютно спокоен. Безмятежен.

Лиленд наслаждался приятным предвкушением грядущей обжигающей боли. Эта краткая атомная агония будет такой запредельно чистой, что его стойкость, несомненно, будет вознаграждена на небесах — куда он ни за что не должен был попасть, как клялись его родители-пятидесятники, видевшие руку дьявола во всех поступках сына.

Выйдя из «Транквилити» следом за Джинджер, Доминик Корвейсис поднял голову, посмотрел в коловерть пляшущих, кружащихся, бушующих снежинок и на мгновение увидел, услышал и почувствовал то, чего здесь не было.

У него за спиной раздавался атональный музыкальный звон разбитого стекла, все еще сыплющегося из разбитых взрывом окон, впереди виднелся свет фонарей — на парковке, погруженной в жаркую летнюю темноту, повсюду вокруг звучал громоподобный рокот и по непонятным причинам сотрясалась земля; его сердце колотилось, дыхание стало как конфета-тянучка, застрявшая в горле, и он, припустив прочь от кафе, посмотрел вокруг, а потом вверх…

— Что случилось? — спросила Джинджер.

Доминик понял, что едва плетется по заснеженной дорожке, скользя не по поверхности, а по склизким воспоминаниям, которые просочились через блок в его памяти. Он оглядел остальных — все они тоже вышли из кафе:

— Я видел… я словно опять был там… в тот июльский вечер…

Два дня назад в кафе, подойдя близко к воспоминанию, он подсознательно воссоздал гром и сотрясение, свидетелем которых стал 6 июля. На сей раз подобных проявлений не случилось — может быть, потому, что память его больше не была подавлена и, вырвавшись на свободу, не нуждалась в помощи. Не в силах как следует передать интенсивность тех воспоминаний, он отвернулся от остальных, уставился на падающий снег и…

Рев был таким громким, что стало больно ушам, сильнейшие вибрации отдавались в костях и зубах, как гром иногда отдается дребезжанием стекла в раме, и он побрел по щебенчатой дорожке, глядя в темное небо, и — вот он! — самолет, летевший всего в нескольких сотнях футов над землей, красные и белые габаритные огни мелькали во тьме, самолет летел так низко, что он видел свет, исходивший из кабины; судя по скорости, самолет был реактивным, судя по мощному реву двигателей — истребителем, и — вот он! — появился еще один, он пронесся, набирая высоту по полю звезд, которые заполняли ясное черное небо, образуя панораму из светящихся точек; но рев и вибрации, которые сотрясли окна кафе и погнали небольшие предметы по столу, стали еще сильнее, хотя он и предполагал, что все ослабнет после пролета самолетов, и поэтому он повернулся, ощущая источник этого у себя за спиной, и вскрикнул от ужаса, когда над гриль-кафе пронесся третий самолет, на высоте не более сорока футов, так низко, что в свете огней парковки, отраженных щебнем, он разглядел опознавательные знаки — серийные номера и американский флаг — на одном из крыльев; господи боже, самолет летел так низко, что Доминик в панике распростерся на земле, уверенный в неминуемой катастрофе, ожидая обломков, которые полетят над ним через секунду-другую, может быть, даже ливня горящего топлива…

— Доминик!

Он лежал лицом в снег, вцепившись в землю, испытывая тот же ужас, что и 6 июля, когда ждал падения обломков на себя.

— Доминик, что случилось? — спросила Сэнди Сарвер, которая стояла рядом с ним на коленях, положив руку ему на плечо.

Джинджер опустилась на колени по другую сторону от него:

— Доминик, что с вами?

Он поднялся с их помощью.

— Блок памяти разрушается.

Он снова обратил лицо к небу, он надеялся, что белоснежный день уплывет, как уплывал только что, и на смену ему придет темный вечер, надеялся, что воспоминания прорвутся наружу. Ничего. Завывания ветра. Снег, залепляющий лицо. Остальные смотрели на него.

— Я вспомнил самолеты, истребители… сначала два, они пролетели на высоте в несколько сот футов… потом третий. Так низко, что чуть ли не снес крышу кафе.

— Самолеты! — сказала Марси.

Все удивленно посмотрели на нее, даже Доминик, потому что она произнесла первое слово — отличное от слова «луна» — после вчерашнего обеда. Услышав слова Доминика, девочка подняла лицо к затянутому тучами небу и теперь оглядывала его в поисках давно улетевших самолетов.

— Самолеты, — сказал Эрни, тоже подняв голову. — Я… я не помню.

— Самолеты! Самолеты! — Марси подняла руку к небу.

Доминик понял, что он делает то же самое, только двумя руками, словно может вытянуть их за пределы снежной бури, достать до черного неба прошлого и вытащить оттуда воспоминание. Но, как он ни напрягался, ничего не выходило.

Другие не помнили того, о чем он говорил, и через несколько секунд их робкие ожидания снова сменились разочарованием.

Марси опустила голову, сунула в рот большой палец и принялась обсасывать его с серьезным видом. Ее взгляд снова обратился внутрь.

— Идем, — сказал Джек. — Надо убираться отсюда к чертям.

Они поспешили к мотелю, чтобы одеться и вооружиться, — их ждали дорога и сражения. Ощущая запах июльской жары в ноздрях и рев реактивных самолетов в костях, Доминик Корвейсис неохотно последовал за остальными.

Часть третья. Ночь над Тэндер-хиллом

Мужество, любовь, дружба,

Сострадание и участие

Возвышают нас над животными

И делают людьми.

Книга сочтенных печалей

В гроб тебя уложили…

Не свои оплакали, а чужие.

Александр Поуп (перевод А. Етоева)

Глава 6

Вечер вторника, 14 января

1

Раздор

Отец Стефан Вайкезик прилетел «дельтой» из Чикаго в Солт-Лейк-Сити, потом местным рейсом добрался до аэропорта округа Элко. Он приземлился уже после начала снегопада, но до того, как резко снизилась видимость и преждевременные — из-за бури — сумерки остановили полеты.

В маленьком терминале он подошел к таксофону, нашел номер мотеля «Транквилити», набрал, но в ответ не услышал ничего. Даже гудка. Только шум помех. Он попробовал еще раз — безуспешно.

Священник попросил девушку-оператора помочь ему, но и та не смогла дозвониться до мотеля.

— Извините, сэр, похоже, проблемы на линии.

Отец Вайкезик воспринял это как дурную новость:

— Проблемы? Какие проблемы? Что случилось?

— Думаю, снежная буря, сэр. Очень сильные порывы ветра.

Но Стефан не был настолько в этом уверен. Буря только начиналась. Он не мог поверить, что телефонные линии начали рваться при первых порывах ветра, которые он ощутил, идя от самолета к терминалу. Отсутствие связи с «Транквилити» было зловещим предзнаменованием и больше походило на дело рук человеческих, а не разбушевавшейся стихии.

Он позвонил в дом настоятеля при церкви святой Бернадетты. Отец Джеррано ответил после второго гудка.

— Майкл, я без происшествий добрался до Элко. Но не могу связаться с Бренданом. Их телефон не работает.

— Да, — сказал Майкл Джеррано. — Я знаю.

— Знаешь? Откуда?

— Несколько минут назад мне позвонил человек, который отказался себя назвать, но заявил, что он друг некоей Джинджер Вайс, одной из тех, кто находится там с Бренданом. Та позвонила ему сегодня утром и попросила найти кое-какую информацию. Он сделал это, но не может дозвониться до «Транквилити». Она явно предвидела такую вероятность, а потому дала ему наш телефон и телефон ее друзей в Бостоне, попросила сообщить о результатах его розысков и сказала, что позвонит нам, как только сможет.

— Отказался назвать себя? — недоуменно повторил отец Вайкезик. — Говоришь, она просила его найти кое-какую информацию?

— Да, — сказал Майкл. — Во-первых, об этом месте — хранилище в Тэндер-хилле. Он передает, что, насколько ему удалось установить, хранилище остается тем, чем было всегда: оборудованным по последнему слову техники взрывостойким складом, одним из восьми практически одинаковых подземных хранилищ, разбросанных по разным концам страны, причем не самым большим из них. Еще она просила найти что-нибудь на одного армейского офицера — полковника Лиленда Фалкерка, он сотрудничает в какой-то службе реагирования на внутренние чрезвычайные ситуации…

Отец Вайкезик смотрел на всполохи бури за окном терминала и слушал, как Майкл в быстром темпе пересказывает послужной список полковника. Стефан уже вспотел от напряжения, пытаясь запомнить все подробности, а его викарий не сообщал ничего важного.

— Мистер Икс, похоже, считает, что только один факт в биографии полковника Фалкерка может быть связан с событиями в мотеле «Транквилити».

— Мистер Икс? — переспросил отец Вайкезик.

— Поскольку он не представился, приходится называть его так.

— Продолжай.

— Так вот, мистер Икс считает: дело в том, что полковник Фалкерк являлся военным представителем в одном из правительственных комитетов ГИПКа. Этот комитет около девяти лет назад запустил какую-то важную научно-исследовательскую программу. Мистер Икс считает, что ГИПК — ключ к разгадке, потому что в ходе своих розысков он установил две странные особенности. Первая: многие из тех ученых, которые работали в этом комитете, находятся сейчас — или находились недавно — в длительных и необычных или необъяснимых отпусках. И вторая: для всех документов ГИПКа установили повышенный уровень секретности — позапрошлым летом, восьмого июля, именно в те дни, когда у Брендана и других случились проблемы в Неваде.

— А что такое ГИПК? Чем занимается эта организация?

Майкл Джеррано рассказал.

— Боже мой, я так и предполагал!

— Предполагали? Отец, вас трудно удивить. Но вряд ли вы предполагали именно это! Вы наверняка не могли предвидеть, что в этом причины проблем Брендана. И… вы хотите сказать… это и в самом деле… то, что там произошло?

— Возможно, все еще происходит, но я должен признать, что прозрел не только благодаря своему могучему интеллекту. Отчасти это связано с тем, что́ Кэлвин Шаркл прокричал полиции сегодня утром, перед тем как разорвать себя в клочья.

— Боже мой! — воскликнул Майкл.

— Может быть, завтра мы будем жить в совсем другом мире, Майкл. Ты готов к этому?

— Я… я не знаю, — сказал Майкл. — А вы готовы, отец?

— О да! — ответил Стефан. — О да, вполне готов. Но путь к нему, возможно, полон опасностей.

Джинджер видела, как с течением времени внутри Джека Твиста растет напряжение. Он действовал, исходя из предчувствия, что через горловину песочных часов сыплются последние песчинки. Помогая остальным готовиться к отъезду, Джек все время поглядывал на окна и двери, словно предполагал увидеть враждебные лица.

Им потребовалось почти полчаса, чтобы одеться в расчете на холодную зимнюю ночь и погрузить оружие и боеприпасы в пикап Сарверов и «чероки» Джека, стоявшие за мотелем. Они не молчали во время работы: молчание могло насторожить подслушивающих, навести их на мысль о скором отъезде свидетелей. Поэтому они, спеша с приготовлениями, болтали о всяких пустяках.

Наконец в четыре часа десять минут они включили радио на полную громкость — в надежде, что на какое-то время это скроет их отсутствие, — вышли через заднюю дверь служебного помещения, затем потолклись на ветру, под снегом, обнимая друг друга со словами «до свидания», и «берегите себя», и «я буду молиться за вас», и «все будет хорошо», и «мы победим этих ублюдков». Джинджер заметила, что Джек и Д’жоржа дольше других стояли вместе обнявшись, а Джек к тому же поцеловал Марси и обнял, как собственного ребенка. Все выглядело куда мрачнее обычного расставания после встречи родственников: невзирая на заверения в противоположном, члены этой семьи были убеждены, что не все доживут до следующей встречи.

Сдерживая слезы, Джинджер сказала:

— Ну все, хватит, давайте скорее отсюда.

Первым уехал «чероки», за рулем которого сидел Нед, — шестеро пассажиров отправлялись кто в Чикаго, кто в Бостон. Мелкий снег валил с такой силой, что меньше чем через сто футов «чероки» превратился в призрачный контур, а через сто пятьдесят и вовсе исчез из виду. Нед не поехал к холмам, опасаясь, что его увидят наблюдатели, которых с помощью термоискателя обнаружил Джек. «Чероки» направился по узкой долине со множеством пологих склонов и подъемов. Нед и дальше старался держаться узких мест, лощин и оврагов. Вой ветра заглушил более тихий звук двигателя еще до того, как «джип» стал исчезать за снежной пеленой.

Джинджер, Доминик и Джек забрались в салон пикапа Сарверов и двинулись по следам «чероки». Но джип, имевший преимущество на старте, вскоре исчез в белом вихре, накрывшем землю. Машина подпрыгивала, тряслась, наклонялась. Джинджер сидела между Домиником и Джеком, смотрела вперед через лобовое стекло, за которым мельтешили дворники, и думала о том, увидит ли она вновь тех, кто уехал в джипе. За несколько дней Джинджер полюбила их всех и теперь боялась за них.

Нам не безразлично — вот что отличает нас от диких животных. Так всегда говорил Джейкоб. Мужество, любовь, дружба, сострадание и участие — каждое из этих качеств одинаково важно для рода человеческого, утверждал Джейкоб. Некоторые считали, что важен только интеллект: умение решать проблемы, умение довольствоваться малым, умение почувствовать благоприятную ситуацию и воспользоваться ею. Да, все это были важные факторы, которые определяли развитие и превосходство человека, но интеллекта часто недостаточно, нужны мужество, любовь, дружба, сострадание и участие. Нам не безразлично. Это наше проклятие. Это наше благословение.

Поначалу Паркер Фейн опасался, что пилот десятиместного самолета не решится нырять сквозь тучи и идти на посадку, а вместо этого полетит на другой невадский аэродром, еще южнее. Но когда самолет все же нырнул, чтобы пройти ниже надвигающейся бури, Паркер едва не пожалел, что они не отправились искать другое место для приземления. Ветер, сотрясавший самолет, и снег, снижавший видимость до нуля, казались слишком опасными даже для опытного пилота, привычного к посадке по приборам. Наконец они сели — один из последних рейсов, принятых аэропортом округа Элко перед закрытием.

Закрытого трапа для высадки в маленьком аэропорту не было, и Паркер поспешил по заснеженной дорожке к дверям маленького терминала, морщась от ветра, щипавшего голое лицо, швырявшего в него тысячи крохотных снежных иголок.

После посадки самолета авиакомпании «Вест эйр» в Сан-Франциско, несколькими часами ранее, он купил в магазине сувениров аэропорта ножницы и электрическую бритву — и быстро сбрил бороду в мужском туалете. Десять лет он не видел своей физиономии без этого украшения. Оказалось лучше, чем он ожидал. Еще он подстриг себе волосы. Посредине этой трансформации другой посетитель, мывший в этот момент руки, шутливо спросил:

— Спасаемся от копов?

— Нет, от жены, — ответил Паркер.

А человек сказал серьезным тоном:

— Смотрите-ка, и я тоже.

Чтобы не светить банковскую карту, он расплатился наличными за билет на самолет авиакомпании «Эйр кэл» до Рино. Оказавшись в «самом большом маленьком городе мира» после сорокапятиминутного полета над Сьерра-Невадой, он смог купить последний билет на отправлявшийся через двадцать минут самолет до Элко, опять отдав наличные, — в его бумажнике осталось только двадцать долларов. Последовали два часа и пятнадцать минут периодической тряски во время полета над Большим бассейном к высокогорью в северо-восточной Неваде, где, как подсказывало Паркеру чутье, его другу грозила смертельная опасность.

Наконец после кошмарного приключения в Монтерее и сумасшедших перелетов Паркер вошел в дверь скромного, но чистого здания, служившего терминалом и офисом аэропорта. По идее он должен был чувствовать себя как выжатый лимон. Но как ни странно, его переполняла кипучая энергия, требовавшая решительных действий. Он представлял себя быком, в ярости несущимся по полю, чтобы задать жару лисе, пугающей стадо.

Он нашел два таксофона, из которых работал только один, набрал номер «Транквилити», но телефоны мотеля не работали. Конечно, буря могла оборвать провода, но Паркер подозревал, что дело в другом, и забеспокоился. Он должен был добраться туда как можно скорее.

Всего за две минуты он узнал, что прокатной компании в аэропорту нет, а такси в городе всего три штуки, но сейчас, во время бури, все заняты, и ему придется ждать не менее полутора часов. Окинув взглядом терминал, он увидел двух человек со своего рейса и нескольких других, явно прилетевших на частном самолете перед самым закрытием аэропорта, подошел к одному, другому, третьему — безуспешно. В какой-то момент Паркер столкнулся с почтенным седовласым человеком, взволнованным не меньше его самого. Под распахнутым пальто виднелась сутана католического священника.

— Извините меня, пожалуйста, — сказал он Паркеру, — я священник, у меня срочное дело, вопрос жизни и смерти, мне непременно нужно попасть в мотель «Транквилити». У вас нет машины?

Доминик Корвейсис, натянутый как струна, сидел в машине Сарверов. Справа от него находилась пассажирская дверца, слева сидела Джинджер Вайс; он щурился, вглядываясь через лобовое стекло в снегопад, такой сильный, что казалось, будто они едут через бессчетное число белых марлевых занавесов. Доминик сверлил их взглядом так, словно за каждым его ждало какое-то невероятное откровение. Но когда очередной занавес расходился перед ними без всякого сопротивления, за ним оказывалось бесконечное число новых, раздувающихся, трепещущих, порхающих.

Спустя какое-то время Доминик понял, чего ожидает с таким напряжением: повторения вспышки, которая заставила его упасть на снег, когда он вышел из «Транквилити». Реактивные самолеты… Что случилось после того, как над ними пролетел третий, заставив его в ужасе упасть на землю?

Летящие снежинки превращали зимний день в гобелен, сотканный из миллионов идущих вкривь и вкось белых нитей, но в лощине не становилось светлее. Снежная буря принесла темно-серый мрак на землю за три четверти часа до окончания светового дня. Корявые зубчатые скалы и порой тополя неожиданно возникали из полутьмы, как доисторические животные — из первобытного тумана, каждый раз пугая своим появлением. Однако Доминик понимал, почему Джек пока не решается включать фары. Хотя снег и крутые стены лощины, в которой они находились, надежно скрывали их, но падающие мегатриллионы кристалликов льда отражали бы свет фар и направляли вверх: наблюдатели внизу наверняка заметили бы это свечение.

Они подъехали к месту, где едва видимые следы «чероки», словно следы двух громадных змей-близнецов, поворачивали на восток и вели в распадок, который выходил в главную ложбину. Следуя плану, Джек не последовал за Недом Сарвером и другими, а повернул на север, полагаясь на показания компаса Доминика.

Еще через сотню ярдов они достигли верхней части лощины, где та сужалась и заканчивалась крутым подъемом. Доминик думал, что им все же придется развернуться и последовать за Недом, но Джек переключил передачу, нажал на газ, и полноприводной пикап стал подниматься по крутому склону, каменистому и щербатому, — с множеством ям и взгорок. Джинджер Вайс все время падала на Доминика, что приводило к многочисленным, не лишенным приятности соприкосновениям.

В безотрадном сером свете уходящего дня, внутри серой потрепанной кабины пикапа Джинджер по контрасту казалась еще красивее, чем всегда. Белый снег в сравнении с ее ослепительными серебристыми волосами казался грязным.

Подпрыгнув и приземлившись так, что Доминик стукнулся головой о крышу, пикап перевалил через вершину, проехал по короткому спуску, потом по горизонтальному участку. Когда они вновь пошли на подъем, Джек вдруг ударил по тормозам и вскрикнул:

— Самолеты!

Доминик охнул и посмотрел вверх, сквозь мельтешение снежной бури, предполагая увидеть летящий на них самолет, но тут же понял, что Джек говорит о самолетах из прошлого. Он вспомнил то же, что менее часа назад вспомнил Доминик. Но, судя по тому, как уверенно сидел за рулем Джек, видение его не было таким же ярким, как у Доминика, — лишь беглый проблеск в памяти.

— Самолеты, — повторил Джек, держа одну ногу на тормозе, а другую на сцеплении и руками крепко сжимая руль; он смотрел на снег перед машиной и в то же время пытался припомнить прошлое. — Один-два пролетают с ревом, высоко, как ты и сказал. А потом еще один — совсем низко, прямо над кафе, а сразу же следом… четвертый…

— Четвертого я не вспомнил! — возбужденно сказал Доминик.

Ссутулившись над рулевым колесом, Джек сказал:

— Четвертый пролетел, как только я выскочил из мотеля. Вы все были в кафе, но не я. Я услышал ужасающий рев, дом задрожал, я выбежал из своего номера на улицу и увидел третий истребитель, кажется F-16. Он и в самом деле появился словно из ниоткуда. Ты прав. Летел в сорока футах над землей, не больше. И пока я осознавал все это, появился четвертый, пролетев ниже других, — появился из-за мотеля и промчался прямо над ним. Может, на десять футов ниже предыдущего. У меня за спиной треснуло стекло, когда он пролетал.

— А потом? — шепотом спросила Джинджер, словно более громкий голос мог спугнуть воспоминание Джека, так что оно ушло бы обратно в подсознание.

— Третий и четвертый истребители, которые летели низко, с ревом пронеслись к восьмидесятой, футах в двадцати над чертовыми высоковольтными линиями, можно было видеть огненно-красные воздухозаборники. Один взмыл вверх и свернул на восток, другой — на запад, потом оба развернулись и вернулись… и я побежал к вам… к тем, кто вышел из кафе… подумал, вы знаете, что происходит…

Снег молотил по лобовому стеклу.

Ветер, шурша, нашептывал свои тайны плотно закрытым окнам.

Наконец Джек Твист сказал:

— Это все. Больше я ничего не помню.

— Ты вспомнишь, — сказал Доминик. — Мы все вспомним. Блоки разрушаются.

Джек снова включил передачу и двинулся по следующему склону. Путешествие в Тэндер-хилл по обходному пути продолжилось.

Полковник Лиленд Фалкерк и лейтенант Хорнер, сопровождаемые двумя капралами СРВЧС в полном боевом вооружении, доехали в одном из шенкфилдских джипов «вэгониров» до блокпоста в западной части карантинной зоны. Поперек широких полос восьмидесятой стояли два армейских грузовика, полностью перегораживая путь на восток. (Путь на запад был перекрыт в десяти милях от этого места, по другую сторону от «Транквилити».) Ярко мигали аварийные маячки, установленные на ограждениях. Поблизости находилось с полдесятка солдат СРВЧС в теплой одежде. Трое из них, склонившись к окнам остановленных машин, разговаривали с водителями, вежливо объясняя, в чем дело.

Лиленд, приказав Хорнеру и двум капралам ждать в машине, подошел к сержанту Винсу Бидакьяну, отвечавшему за эту часть операции.

— Как дела? — спросил Лиленд.

— Хорошо, сэр, — ответил Бидакьян, чуть повышая голос, чтобы полковник слышал его за воем ветра. — Машин на дороге мало. Буря началась к западу отсюда, поэтому те водители, у кого есть хоть капля здравого смысла, остановились в Бэттл-Маунтине или даже в Виннемукке. Будут ждать, когда кончится снегопад. А все дальнобойщики, похоже, решили спрятаться и не пробиваться в Элко. Голову даю на отсечение: прежде чем тут накопится очередь в две сотни машин, пройдет не меньше часа.

Они не заворачивали водителей назад в Бэттл-Маунтин, говоря, что операция продлится всего час и ожидание не будет слишком утомительным.

Более длительное перекрытие привело бы к скоплению большого числа машин даже при таком редком трафике, как в этот день во время снежной бури. Чтобы разбираться со столькими недовольными водителями, Лиленду нужно было немедленно поставить в известность полицейское управление Невады и шерифа округа. Но он не хотел втягивать в это дело полицию — разве что в самом крайнем случае: те быстро запросили бы подтверждения его полномочий от армейского начальства, и вскоре выяснилось бы, что полковник взбунтовался. Если копов не ставить в известность о перекрытии в течение всего получаса, а потом, когда они обнаружат блокировку, еще несколько минут морочить им голову, о выходе Лиленда из повиновения станет известно, когда остановить его будет уже невозможно. Ему требовался всего час, чтобы захватить всех свидетелей в мотеле и перевезти их в пещеры Тэндер-хилла.

— Сержант, — сказал он Бидакьяну, — позаботься, чтобы у всех водителей было достаточно бензина. Каждому, у кого бензин на исходе, закачивайте по десять галлонов из неприкосновенного запаса, что ты взял.

— Да, сэр. Я так и думал, сэр.

— Ни копов, ни снегоуборщиков пока не видно?

— Пока нет, сэр, — ответил Бидакьян, оглядывая короткий хвост скопившихся машин, к которому в заснеженных сумерках приближались еще две пары фар. — Но кто-нибудь появится в течение десяти минут.

— Знаешь, что им надо говорить?

— Да, сэр. Из машины, направлявшейся в Шенкфилд, случилась небольшая утечка. В машине были как безопасные, так и токсичные жидкости, так что мы не…

— Полковник! — лейтенант Хорнер вышел из «вэгонира» и быстрым шагом направился к Лиленду. На нем было столько объемной одежды, что он казался в два раза толще обычного. — Сообщение от сержанта Фикса из Шенкфилда, сэр. В мотеле что-то не так. Вот уже пятнадцать минут не слышно ни одного голоса. Только радио. Очень громко работает. Он считает, что там никого нет.

— Они перешли в это чертово кафе?

— Нет, сэр. Фикс считает, что их там просто нет, сэр.

— Нет? И куда же они могли деться? — спросил Лиленд.

На ответ он не надеялся и ждать его не стал. Он бросился к «вэгониру», чувствуя, как колотится сердце.

Ее звали Талия Эрви, и она походила на Мари Дресслер, которая играла буксирщицу Анни в тех замечательных старых фильмах с Уоллесом Бири[34]. Талия была еще крупнее далеко не миниатюрной Дресслер: крупнокостная, широколицая, с большим ртом и тяжелым подбородком. Но это была самая красивая женщина из всех, что Паркер Фейн видел в последнее время: она не только предложила подвезти его и отца Вайкезика из аэропорта до мотеля «Транквилити», но и отказалась брать за это деньги.

— Да мне все равно, черт побери, — сказала она голосом, тоже немного похожим на голос Мари Дресслер. — Я никуда особенно и не собиралась. Домой только, приготовить себе обед. Если откровенно, повар из меня никакой, так что пытка откладывается. По правде говоря, когда я думаю о своем мясном рулете, то понимаю, что вы оказываете мне огромную услугу.

У Талии был десятилетней давности «кадиллак» размером со средний корабль, с зимними покрышками и цепями для езды по снегу. Она утверждала, что на этой машине можно ехать куда угодно в любую погоду, и называла ее Старая кляча. Паркер сел спереди, рядом с ней, отец Вайкезик — сзади.

Они проехали менее четверти мили, когда услышали экстренное сообщение о предполагаемом разливе токсичного вещества и перекрытии восьмидесятой федеральной магистрали к западу от Элко.

— Ах эти тупоголовые, безрукие, проклятые кретины! — Талия сделала звук громче, но одновременно повысила голос, чтобы перекрикивать радио. — Если ты возишь такую опасную дрянь, так делай это так, будто у тебя тут младенцы в стеклянных колясках. Нет же — вот вам, второй раз за два года.

Паркер и отец Вайкезик ни слова не могли сказать. Оба знали, что сбываются их худшие опасения за жизнь друзей.

— Ну, джентльмены, что будем делать?

— Здесь можно взять машину в аренду? Полноприводную — вот что нам нужно. Джип или что-нибудь в этом роде.

— Тут есть один дилер, — сказала Талия.

— Можете нас к нему отвезти? — спросил Паркер.

— Мы со Старой клячей отвезем вас куда угодно, даже если с небес начнут падать снежинки размером с собаку.

Феликс Шелленхоф, продавец в автосалоне, выглядел куда менее колоритно, чем Талия Эрви. На Шелленхофе были серый костюм, серый галстук и бледно-серая рубашка, и говорил он серым голосом. Нет, сказал он Паркеру, они не сдают машины на день. Да, есть много машин на продажу. Нет, они не могут заключить сделку за двадцать минут. Если Паркер намерен получить кредит, то раньше завтрашнего дня ничего не выйдет. Даже чек не позволит совершить сделку быстро, потому что Паркер из другого штата.

— Никаких чеков, — сказал Паркер. Шелленхоф вскинул брови, предвкушая получение наличных. — Я оплачу моей золотой картой «Американ экспресс».

На лице Шелленхофа появилось мрачновато-насмешливое выражение. Они принимают «Американ экспресс», сказал он, но только по платежам за детали и ремонт. Никто еще не покупал целый автомобиль по пластиковой карточке.

— Там нет ограничений по сумме платежа. Слушайте, я был в Париже, увидел там великолепного Дали в галерее, тридцать тысяч баксов, и они приняли мою карточку «Американ экспресс»!

Шелленхоф начал их выпроваживать, используя отточенные, выверенные дипломатические приемы.

— Да Бога ради, пошевелите вы уже задницей! — Отец Вайкезик грохнул кулаком по столу Шелленхофа и покраснел как рак от линии волос до воротничка. — Для нас это вопрос жизни и смерти. Позвоните в «Американ экспресс». — Он высоко поднял руку; глядя своими серыми глазами, потрясенный продавец проследил за этим быстрым движением. — Узнайте, одобрят ли они покупку. Бога ради, поспешите! — Священник, снова шарахнул кулаком по столу.

При виде пришедшего в ярость священника Шелленхоф зашевелился — взял карточку Паркера и чуть ли не бегом бросился из своего маленького кабинета к огражденным стеклом владениям менеджера.

— Господи помилуй, отец, — сказал Паркер, — будь вы протестантом, вы бы стали знаменитым евангелистом, от вашего голоса корчились бы черти в аду.

— Хоть я и католик, в свое время несколько грешников дрожали, завидев меня.

— Не сомневаюсь, — заверил его Паркер.

«Американ экспресс» одобрила покупку. С покаянной поспешностью Шелленхоф достал стопку бланков и показал Паркеру, где надо расписаться.

— Ну и неделька! — Продавец слегка оживился, но все же оставался мрачным. — Вечером в понедельник приходит человек и покупает новый «чероки», расплачиваясь перевязанными двадцатками. Наверное, в казино повезло. Теперь вот вы. А неделя только началась. Неплохо, да?

— Очаровательно, — сказал Паркер.

С телефона, стоявшего на столе Шелленхофа, отец Вайкезик позвонил Майклу Джеррано в Чикаго и рассказал ему о Паркере и о перекрытии восьмидесятой. А когда Шелленхоф снова вышел из комнаты, Вайкезик сказал то, от чего у Паркера глаза полезли на лоб:

— Майкл, с нами может случиться что угодно. Как только я повешу трубку, звони Саймону Зодерману в «Трибьюн» и расскажи ему обо всем. О том, как Брендан связан с Уинтоном Толком, с девочкой Халбург, с Кэлвином Шарклом. О том, что случилось в Неваде в позапрошлом году, что они видели. Если он не поверит, скажи ему, что я верю. А он знает, что я — твердолобый клиент.

Когда отец Вайкезик повесил трубку, Паркер спросил:

— Я вас правильно понял? Боже мой, вы знаете, что случилось с ними в тот июльский вечер?

— Почти уверен, что знаю, — ответил отец Вайкезик.

Больше священник ничего не успел сказать: вернулся Шелленхоф. Теперь сделка казалась ему реальностью, и он явно решил не тратить зря время Паркера.

— Вы должны мне все объяснить, — сказал Паркер священнику.

— Как только сядем в машину, — пообещал отец Вайкезик.

Нед вел «чероки» Джека на восток по занесенным снегом склонам, двигаясь с черепашьей скоростью. Сэнди и Фей сидели впереди рядом с ним, пристально глядя через лобовое стекло на дорогу, помогая Неду обнаруживать препятствия среди белого хаоса.

На заднем сиденье кое-как поместились Эрни, Брендан и Д’жоржа с Марси на коленях. Видя, как в сумерках снежной бури меркнет, сдаваясь темноте, последний свет, Эрни пытался убедить себя, что он не поддастся панике. Прошлым вечером, когда он устроился под одеялом, вглядываясь в тени, которые была не в силах рассеять прикроватная лампа, страх мучил его гораздо меньше, чем он ожидал. Его состояние улучшалось.

А еще надежду давали воскресшие в памяти Доминика самолеты над гриль-кафе. Если это случилось с Домиником, то случится и с Эрни. А когда блок в его памяти разрушится, когда он наконец вспомнит, что видел тем июльским вечером, он совсем перестанет бояться темноты.

— Окружная дорога, — сказала Фей, когда джип остановился.

Они добрались до дороги окружного значения — той, которая проходила мимо «Транквилити», ниже восьмидесятой. Мотель находился милях в двух к югу, Тэндер-хилл — в восьми милях к северу. Дорогу совсем недавно расчистили — федеральные власти платили округу за то, чтобы путь в хранилище был доступен в любое время.

— Быстро! — взволнованным голосом сказала Сэнди Неду.

Эрни знал, что́ ее беспокоит: их мог увидеть кто-нибудь, едущий в Тэндер-хилл или из него.

Нажав на педаль газа, Нед поспешно пересек пустую дорогу и оказался в предгорье с другой стороны, с такой скоростью проскочив по ряду рытвин, что Брендана и Д’жоржу несколько раз бросило на сидевшего между ними Эрни. Они снова нашли укрытие в снегу, который, словно пепел, валил с обжигающего холодом неба. Еще одна артерия, прорезавшая округ с севера на юг, — Виста-Вэлли-роуд — лежала в шести милях к востоку; туда они и направлялись. Добравшись до Виста-Вэлли, они свернут на третью дорогу окружного значения, параллельную восьмидесятой, и уже по ней доберутся до Элко.

Эрни вдруг понял, что тьма почти подкралась к ним. Она была недалеко, не в пространстве, а во времени, всего в нескольких минутах, но Эрни видел, что она наблюдает за ними в миллиарды глазков между миллиардами кружащихся снежинок, подбирается все ближе; стоит ему моргнуть в очередной раз, и тьма тут же выпрыгнет из-за снежных завес и схватит его…

Нет. Было слишком много других вещей, куда страшнее этой, и тратить энергию на идиотскую фобию не имело смысла. Даже с компасом они могли заблудиться в воющем вихре. При видимости в несколько ярдов они могли не заметить края обрыва, свалиться вниз и понять это, лишь когда пропасть поглотила бы их. Езда вслепую к собственной гибели была настолько реальной угрозой, что Нед двигался осторожно, со скоростью улитки.

«Я боюсь только того, чего стоит бояться, — твердо сказал себе Эрни. — Я не боюсь тебя, Тьма».

Фей на переднем сиденье оглянулась через плечо. Он улыбнулся и сделал жест «о’кей», соединив большой и указательный пальцы, которые подрагивали лишь самую малость.

Фей тоже начала складывать свои пальцы, и в этот момент закричала маленькая Марси.

В глубинах Тэндер-хилла, в своем кабинете у стены Узла, доктор Беннелл сидел в темноте, погруженный в беспокойные раздумья. Слабый свет лился из двух окон, выходивших в центральную пещеру второго уровня: явно недостаточно, чтобы разглядеть помещение в подробностях.

На столе перед доктором лежали шесть листов с текстом. За последние пятнадцать месяцев он перечитал его двадцать, а то и тридцать раз и теперь мог вспомнить его слово в слово. Это был психологический портрет Лиленда Фалкерка, украденный из компьютерной базы данных с личными делами персонала элитного подразделения Службы реагирования на внутренние чрезвычайные ситуации.

Майлс Беннелл — доктор биологических и химических наук, обладавший кое-какими познаниями в физике и антропологии, хороший гитарист и пианист, автор всевозможных книг, от труда по нейрогистологии до научной работы по творчеству Джона Макдональда, знаток вин, страстный поклонник фильмов Клинта Иствуда, почти что титан Возрождения, перенесшийся в конец двадцатого века, среди прочего был необыкновенно одаренным хакером. Он начал свои путешествия по сложной Всемирной сети, объединяющей системы электронной информации, еще будучи студентом. Полтора года назад, когда работа в Тэндер-хилле привела к необходимости часто контактировать с Лилендом Фалкерком, Майлс Беннелл пришел к выводу, что полковник психически неустойчив и был бы признан непригодным для военной службы даже в качестве рядового, если бы не одно обстоятельство: он явно принадлежал к тем редким параноикам, которые научились использовать свойственную им особую разновидность психопатии, чтобы превращать себя в идеальных роботов, на первый взгляд неотличимых от нормальных людей. Майлсу захотелось узнать о нем побольше. Чем жил Фалкерк? Какой раздражитель мог привести его к неожиданному взрыву?

Ответ можно было найти только в штабе СРВЧС. И вот шестнадцать месяцев назад, пользуясь личным компьютером и модемом, Майлс начал искать способ проникнуть в электронный архив СРВЧС в Вашингтоне.

Когда Майлс в первый раз прочел психологический профиль полковника, он испугался, хотя и придумал тысячу оправданий, чтобы остаться в Тэндер-хилле, даже если это означало работу с таким опасным и жестоким человеком, как полковник. Неприятностей будет меньше, если Майлс станет разговаривать с Фалкерком невозмутимо и сухо-уважительно: умеющий держать себя в руках параноик оценит это. Не стоит пытаться завести дружбу с таким человеком или льстить ему, поскольку он решит, что ты что-то скрываешь. Вежливое презрение — вот лучший способ общения.

Но теперь Майлс, заточенный в подземелье, оказался полностью во власти Фалкерка. Полковник будет судить о нем, сообразуясь с собственными искаженными представлениями о вине и невиновности. Майлс был перепуган до смерти.

Армейский психолог, составлявший психологический портрет Фалкерка, с одной стороны, получил плохую подготовку, а с другой — оказался не слишком догадливым. Он объявил, что полковник вполне подходит для работы в элитных подразделениях СРВЧС, но отметил личностные особенности этого человека, которые встревожили Майлса, умевшего читать не только то, что написано, но и то, что скрыто между строк.

Во-первых, Лиленд Фалкерк ненавидел все религии и боялся их. Но поскольку любовь к богу и стране ценилась в среде военных, Фалкерк пытался скрывать свои антирелигиозные чувства. Эта особенность явно уходила корнями в его детство — он вырос в семье религиозных фанатиков.

Майлс Беннелл решил, что этот изъян Фалкерка в данной ситуации может привести к самым непредсказуемым последствиям, — нынешний проект, в котором участвовали они оба, имел некое мистическое измерение. Очевидные религиозные обертоны и ассоциации наверняка должны были вызвать у полковника негативную реакцию.

Во-вторых, Лиленд Фалкерк был одержим идеей контроля. Он считал, что должен управлять всем, что находится вокруг него, и всеми, с кем имеет дело. Эта неотложная потребность контролировать внешний мир отражала постоянную внутреннюю борьбу за контроль над своим гневом и параноидальными страхами.

Майлса Беннелла пробрала дрожь, когда он подумал об ужасном напряжении, в котором пребывал полковник, получив это назначение, ведь спрятанное в Тэндер-хилле невозможно было контролировать вечно. Понимание этого могло привести Фалкерка к чему угодно — от простого упадка сил до взрыва психопатической ярости.

В-третьих, Лиленд Фалкерк страдал мягкой, но в то же время хронической клаустрофобией, которая в условиях подземелья только усиливалась. Этот страх, возможно, родился в детстве из-за постоянных запугиваний со стороны родителей, говоривших ему, что однажды он окажется в аду.

Фалкерк, который под землей чувствовал себя не в своей тарелке, автоматически начал бы подозревать всех в таком месте, как Тэндер-хилл. Задним числом Беннелл с пугающей очевидностью осознал, что растущие параноидальные подозрения полковника в отношении всех участников проекта были неизбежны с первого дня.

Четвертое — и это было самое худшее — Лиленд Фалкерк был умеренным мазохистом. Он подвергал себя испытаниям на физическую выносливость и сопротивляемость боли, делая вид, что это требуется для поддержания хорошей формы и быстрой реакции, необходимых офицеру СРВЧС. Его грязный маленький секрет, который он надежно прятал даже от себя самого, состоял в том, что он наслаждался болью.

Эта черта личности Фалкерка тревожила Майлса Беннелла сильнее, чем все остальное. Поскольку полковник любит боль, он будет готов страдать вместе со всеми остальными обитателями Тэндер-хилла, если решит, что их страдания необходимы для очищения мира. Возможно, он с нетерпением ждет приближения смерти.

Майлс Беннелл сидел в темноте, мрачный и встревоженный.

Доктора пугала не только и не столько собственная смерть и смерть его коллег. У него все сжималось внутри от страха при мысли о том, что, уничтожив всех сотрудников проекта, Фалкерк погубит и сам проект. Если он это сделает, человечество не узнает величайшей новости за всю свою историю. А еще он откажет роду человеческому в лучшей — и, вероятно, единственной — возможности достичь мира, бессмертия, бесконечного изобилия и перехода в иное качество.

Лиленд Фалкерк стоял на кухне Блоков и рассматривал лежавший на столе альбом. Открыв его, он увидел, что все фотографии и рисунки луны закрашены красным.

Снаружи, обыскивая прилегавшую к мотелю территорию, перекрикивались солдаты СРВЧС, чьи голоса искажал и приглушал бушующий ветер.

Проделывая дыхательные упражнения, призванные уменьшать напряжение с каждым выдохом, Лиленд переворачивал страницы альбома, разглядывая алые луны — странную коллекцию ребенка.

Звук моторов доносился теперь из кухонного окна с задней стороны мотеля — его люди перегнали туда наконец две машины, стоявшие со стороны фасада. Лиленд слышал характерное рычание форсированных двигателей внедорожников.

Он листал альбом, оставаясь спокойным, полностью контролируя себя, несмотря на передряги, не дававшие ему покоя. Он гордился умением контролировать себя. Ничто не могло его встревожить.

На лестнице, что вела из конторки наверх, послышались быстрые шаги лейтенанта Хорнера. Еще несколько секунд — и он прошел через гостиную на кухню.

— Сэр, мы проверили все номера. Никого. Они уехали по бездорожью от задней стороны мотеля. В снегу остались два еле видных следа. Далеко уйти они не могли. В такую погоду — никак не могли.

— Вы послали за ними людей?

— Нет, сэр. Но они уже перегнали пикап и «вэгонир» к задней стене мотеля. Они готовы.

— Отправляйте их, — сказал Лиленд тихим, спокойным голосом.

— Не беспокойтесь, сэр, мы их поймаем.

— Не сомневаюсь. — Полностью контролируя себя, Лиленд демонстрировал своему лейтенанту твердую и неколебимую уверенность. Хорнер развернулся, собираясь уходить, но Лиленд добавил: — Как только отправите людей, жду вас внизу с картой округа. Они собираются в каком-то месте выехать на дорогу округа или штата. Мы предвосхитим их следующий шаг и будем ждать их там.

— Да, сэр, — сказал Хорнер.

Оставшись один, Лиленд спокойно перевернул страницу альбома. Красные луны.

Громкие шаги Хорнера достигли конца лестницы. Потом за ним захлопнулась входная дверь, задрожали стены.

Лиленд спокойно перевернул еще одну страницу, потом еще одну.

Снаружи Хорнер выкрикивал команды.

Лиленд переворачивал страницы. Красные луны.

Снаружи взревели моторы. Восемь человек, разбившись на две группы, отправились по следам бежавших свидетелей.

Лиленд спокойно перевернул две, три, шесть страниц — красные луны, снова красные луны, — потом так же спокойно взял альбом и швырнул его через комнату. Альбом ударился о шкаф, отскочил от холодильника, упал. Несколько алых лун вывалились из него, пролетели, порхая, по комнате и тоже упали. На кухонном столе Лиленд увидел керамическую вазочку: сидящий медведь прижимал, улыбаясь, все четыре лапы к брюху. Он взял вазу, швырнул на пол — та разлетелась на сотню осколков. Обломки шоколадного печенья, попавшие на альбом, раскрошились на красных лунах. Лиленд столкнул на пол радиоприемник. Сахарницу, содержимое которой рассыпалось. Швырнул о стену хлебницу, затолкал в духовку кофеварку.

Он постоял несколько секунд, ровно, глубоко дыша. Потом развернулся, спокойно вышел из кухни, спокойно спустился по лестнице в конторку, чтобы спокойно исследовать карту округа и спокойно оценить ситуацию вместе с лейтенантом.

— Луна! — вскрикнула Марси. Потом пронзительно закричала снова: — Мама, смотри, смотри, луна! Почему, мама, почему? Смотри, луна!

Внезапно девочка попыталась вырваться из рук матери, выкручивалась, билась. Д’жоржа изо всех сил старалась удержать ее, но безуспешно.

Испуганный Нед остановил машину.

Марси закричала снова, высвободилась из объятий матери, перебралась к Эрни — насколько он понимал, без всякой цели, только чтобы убежать от того, что вспыхнуло в ее памяти. Она явно не осознавала, что находится в машине, считая, что оказалась в каком-то другом, пугающем месте.

Эрни схватил Марси, прежде чем она успела перебраться на колени Брендана, и своими большими руками крепко прижал девочку к груди. Та продолжала кричать, а он пытался успокоить ее, ворковал что-то.

Постепенно ужас, охвативший Марси, исчез. Она перестала сопротивляться и успокоилась на руках Эрни, перестала кричать, только тихо распевала:

— Луна, луна, луна… — А потом тихонько, но с жутким страхом: — Не отдавайте меня ей.

— Не волнуйся, детка, — сказал Эрни, лаская ее, гладя ее волосы. — Успокойся, ты в безопасности, я тебя никому не отдам.

— Она вспомнила что-то, — сказал Брендан, когда машина тронулась с места. — Щель приоткрылась на секунду.

— Что ты видела, детка? — спросила у дочери Д’жоржа.

Но девочка вновь замкнулась в себе, ничего не видя и не слыша… правда, немного погодя Эрни почувствовал, как ее ручки крепче обхватили его. Он тоже крепче обнял ее. Марси молчала. Она все еще не была с ними по-настоящему, плыла по своему темному внутреннему морю, но явно чувствовала себя в безопасности в медвежьих объятиях Эрни и цеплялась за него, а «чероки» подпрыгивал и нырял на камнях и рытвинах среди снежной тьмы.

После многих месяцев, прожитых в страхе перед каждой тенью, когда приближение вечера каждый раз погружало его в страх и отчаяние, Эрни чувствовал себя неописуемо хорошо, радуясь тому, что кто-то нуждается в его силе. Он прижимал девочку к себе, бормотал ей ласковые слова, гладил ее густые черные волосы, забыв о том, что ночь окружает «чероки» и прижимает свое лицо к окнам.

Наконец Джек свернул на восток и вывел машину на дорогу окружного значения, что вела к Тэндер-хиллу, — приблизительно в миле к северу от того места, где ее уже должен был пересечь Нед на «чероки». Джек повернул направо и поехал к хранилищу тем же путем, который утром избрали Эрни и Доминик.

На востоке он никогда не видел таких бурь. Чем выше они поднимались, тем гуще и быстрее падал снег. Он был плотным, как сильный ливень.

— Вход в хранилище будет примерно через милю, — предупредил Доминик.

Джек выключил фары и снизил скорость. Пока его глаза не приспособились к отсутствию света, мир, казалось, состоял только из круговерти белых хлопьев и темноты.

Он не всегда мог сказать, по своей полосе едет или по встречной, и опасался, что из темноты прямо на них выскочит другая машина.

Джинджер явно приходила в голову та же мысль — она сжалась на сиденье, словно защищаясь от удара, и нервно покусывала нижнюю губу.

— Этот свет впереди — въезд в хранилище, — сказал Доминик.

По обеим сторонам ворот, на фонарных столбах, горели две ртутные лампы. Из двух узких окон в караульной лился более теплый янтарный свет.

Но даже при свете Джек видел только приблизительные очертания небольшого сооружения по другую сторону сетчатой ограды — падающий снег скрывал все подробности. Он не сомневался, что, если выключить фары, охранники, которые могут случайно выглянуть в окно, не увидят проезжающего мимо пикапа. А шум двигателя поглотит ветер.

Они медленно поднялись по крутому склону, забираясь еще глубже в темень и в горы. Дворники на лобовом стекле с каждой секундой работали все хуже, так как снег налипал на резинки и превращался в лед.

Когда они отъехали около мили от ворот, Джинджер спросила:

— Может быть, включить фары?

— Нет. Мы поедем без света до самого конца, — сказал Джек, который сидел, наклонившись над рулем, и щурился, вглядываясь в темноту.

Лиленд Фалкерк и лейтенант Хорнер, склонившись над столиком регистрации в конторке мотеля, изучали карту округа. Через какое-то время машины, пустившиеся в погоню за свидетелями, вернулись ни с чем. Они проехали пару сотен ярдов по лощине, идущей в горы на север, дальше никаких следов не было — снег и ветер стерли их. Но были основания предполагать, что по крайней мере одна из машин свернула в другую лощину, на восток. Разделяться свидетелям, по всей видимости, было незачем, и люди Фалкерка решили, что в этом направлении поехали оба автомобиля — пикап Сарверов и «чероки».

Выслушав их, Лиленд снова обратился к карте и сказал:

— Это резонно. На запад им ни к чему. Там ничего нет, только Бэттл-Маунтин в сорока милях, а дальше, еще через пятьдесят миль, Виннемукка. Городки маленькие, долго скрываться там нельзя, и ни один не назовешь транспортным узлом — выездов оттуда раз-два и обчелся. Значит, они поедут на восток, в Элко.

Лейтенант Хорнер ткнул в карту пальцем размером с хорошую сигару:

— Вот дорога, которая идет мимо мотеля в Тэндер-хилл. Они уже пересекли ее и сейчас продолжают двигаться на восток.

— И на какую следующую дорогу они выйдут, чтобы поехать на юг?

Лейтенант Хорнер нагнулся, чтобы прочесть мелкие буквы названия:

— Виста-Вэлли. Это милях в шести к востоку от дороги на Тэндер-хилл.

Раздался стук в дверь, и Майлс Беннелл сказал:

— Войдите.

Дверь распахнулась, и в темный кабинет вошел генерал Роберт Альварадо, начальник хранилища в Тэндер-хилле. За ним в темноту проникла струя серебристого света, — казалось, часть помещения ненадолго покрыл иней.

— Сидите один, в темноте? — спросил генерал. — Только представьте, какие подозрения это вызовет у полковника Фалкерка.

— Он сумасшедший, Боб.

— Это с ним случилось недавно, — сказал Боб Альварадо. — Я мог бы возразить, что он был хорошим офицером, правда немного формалистом и чрезмерно воинственным. Но сейчас я соглашусь с вами. У него слегка едет крыша. А может, и не слегка. Несколько минут назад он позвонил мне и обратился с просьбой. Видимо, это называлось просьбой, но она прозвучала как приказ. Он хочет, чтобы все, гражданские и военные, разошлись по своим жилищам и оставались там до дальнейшего распоряжения. Вы услышите мое обращение по громкой связи через несколько минут.

— Но зачем ему это понадобилось? — спросил Майлс.

Альварадо сел на стул рядом с открытой дверью. Морозный луч света освещал его ноги и туловище до середины груди, лицо оставалось в темноте.

— Фалкерк везет сюда свидетелей и не хочет, чтобы их видели те, кто еще не знает о них. По крайней мере, так он объяснил свою просьбу.

Майлс удивленно возразил:

— Но если пришло время обновить их блоки памяти, лучше делать это в мотеле. Хотя, насколько мне известно, своих поганых мозгоправов он сюда не вызывал.

— Не вызывал, — подтвердил Боб Альварадо. — Говорил, что операция прикрытия, возможно, будет остановлена. И хочет, чтобы вы обследовали свидетелей, в особенности Кронина и Корвейсиса, — вдруг он прав и оба уже не люди? Но еще он сказал, что размышлял над разговором с вами, что, может, вы правы, а он слишком подозрителен. Если вы подтвердите, что они полноценные люди и их способности не свидетельствуют о присутствии чего-то нечеловеческого, он поверит вам на слово и пощадит их. В таком случае он, возможно, откажется от новой очистки памяти и даже порекомендует своему начальству проинформировать общественность.

Майлс помолчал несколько секунд, потом шевельнулся на стуле, обеспокоенный, как никогда:

— Похоже, он проявил наконец здравый смысл. Только почему я никак не могу поверить в это? Вы ему верите?

Альварадо протянул руку и захлопнул дверь. Кабинет погрузился в темноту. Поняв, что Майлс тянется к выключателю, он сказал:

— Давайте так и оставим, а? Говорить откровенно легче, когда не видишь собеседника. — (Майлс убрал руку, не став включать лампу.) — Скажите мне, Майлс, это вы послали фотографии Корвейсису и Блокам?

Майлс молчал.

— Мы с вами друзья, — продолжил Альварадо. — По крайней мере, так я всегда думал. Я не встречал другого человека, с которым мне так нравится играть в шахматы и покер. Поэтому я вам говорю… Джека Твиста вызвал сюда я.

— Зачем? — Майлс был явно поражен.

— Я знал, как и вы, что некоторые свидетели медленно освобождаются от блоков в памяти и у них возникают психологические проблемы. И поэтому я попытался обратить внимание свидетелей на мотель, прежде чем кто-нибудь опять решит уничтожить их память. Я надеялся, что подниму достаточно шума и сделаю продолжение операции прикрытия невозможным.

— Зачем? — повторил Майлс.

— Я пришел к выводу, что эта операция — ошибка.

— Но к чему саботировать ее втайне?

— Если бы я обратился к общественности, то нарушил бы приказ. Моя карьера пошла бы коту под хвост. А может, и пенсия. К тому же я опасался, что Фалкерк меня убьет.

То же самое беспокоило и Майлса.

— Я начал с Твиста, полагая, что с его рейнджерской подготовкой и склонностью бросать вызов властям он сможет сорганизовать других свидетелей. В ходе очистки памяти Твиста позапрошлым летом я узнал о его банковских ячейках. И вот я просмотрел его досье, записал названия банков, пароли. В досье также находились копии всех ключей к его ячейкам. Фалкерк сделал их на тот случай, если понадобятся улики против Твиста, чтобы шантажировать его или упрятать в тюрьму. Я сделал копии с копий. А когда в конце декабря на десять дней уехал в отпуск, прихватил с собой десяток открыток с изображением мотеля «Транквилити» и положил по одной в каждую ячейку. Он не часто ходит в эти банки, всего несколько раз в году. Тысячи клиентов арендуют ячейки, поэтому Твиста никто не помнил в лицо, и я сошел за него. Все прошло без сучка и задоринки.

— Гениально, — сказал Майлс, глядя с восхищением и теплотой на крупную, едва видимую в полутьме фигуру друга. — Эти открытки должны были заставить Твиста задуматься, а если бы о них пронюхал Фалкерк, то не знал бы, на кого свалить вину.

— Еще и потому, что я всегда прикасался к ним только в перчатках, — добавил Альварадо. — Ни одного отпечатка не оставил. Я планировал вернуться, подождать, пока Твист найдет открытки, а потом съездить в Элко, позвонить с таксофона другим свидетелям, дать им отсутствующий в телефонных книгах номер Твиста и сказать, что он знает причину их психических проблем. Ком покатился бы с горы. Но пока я собирался, кто-то отправил поляроидные снимки Корвейсису и Блокам, возник новый кризис. Я, как и Фалкерк, знаю: того, кто отправил снимки, нужно искать здесь, в Тэндер-хилле. Вы будете признаваться или исповедальное настроение посетило только меня?

Майлс помедлил, взглянул на туманно-серый отчет на столе. Психологический профиль Фалкерка. Его пробрала дрожь. Наконец он ответил:

— Да, Боб, это я послал те фотографии. Великие умы мыслят одинаково, да?

Альварадо сказал:

— Я вам объяснил, почему выбрал Твиста. И я могу понять, почему вы решили расшевелить Блоков, — они местные и как бы в эпицентре всего. Но почему вы выбрали Корвейсиса?

— Он писатель, значит у него живое воображение. Я предполагал, что он откликнется на анонимные письма и необычные фотографии быстрее и живее, чем другие. А его первый роман получил огромную известность еще до выхода в свет, и, если он накопает что-нибудь достоверное, пресса поверит скорее ему, чем кому-либо еще.

— Мы два умника.

— Слишком уж великих, это может не кончиться добром, — сказал Майлс. — Похоже, мы промедлили, с операцией прикрытия нужно было заканчивать раньше. Нам следовало нарушить подписку о неразглашении и известить общественность, даже рискуя вызвать ярость Фалкерка и преследования со стороны властей.

На несколько секунд воцарилось молчание. Наконец Альварадо нарушил его:

— Как вы считаете, почему я пришел к вам и рассказал обо всем, Майлс?

— Вам нужен союзник против полковника. Вы не верите ни одному слову из того, что он наговорил вам по телефону. Не можете поверить, что он поумнел в одночасье. И считаете, что он везет сюда свидетелей не для того, чтобы мы обследовали их.

— Я думаю, он намерен их убить, — сказал Альварадо. — И нас заодно. Всех нас.

— Потому что считает, что всеми нами завладели. Идиот.

В динамике системы громкой связи раздался треск, потом свист. Как и во всех помещениях хранилища, громкоговоритель был встроен в стену. За свистом последовало сообщение: все, военные и гражданские, должны явиться в арсенал, получить оружие, вернуться в свои помещения и ждать дальнейших инструкций.

Альварадо встал со стула, сказал:

— Когда они вернутся к себе, я скажу им, что Фалкерк собрался запереть всех в жилищах, а я решил вооружить их. Скажу, что по причинам, которые одним будут ясны, а другим — пока нет, нам всем угрожает опасность со стороны Фалкерка и его СРВЧС. И если полковник пришлет сюда своих людей, чтобы собрать персонал и перестрелять всех, мои люди смогут дать им отпор. Надеюсь, мы сможем его остановить, прежде чем дело зайдет настолько далеко.

— И я тоже получу пистолет?

Альварадо подошел к двери, но не открыл ее. Потом ответил из темноты:

— Вы — в первую очередь. Наденьте лабораторный халат, чтобы пистолет был под ним, — Фалкерк не увидит, что вы вооружены. Я собираюсь расстегнуть пуговицы на мундире, а небольшой пистолет заткнуть за пояс: тогда он не поймет, что и я при оружии. Если мне покажется, что он намерен дать команду об уничтожении нас, я вытащу пистолет и убью его. Но сначала предупрежу вас — скажу кодовое слово, чтобы вы могли убить Хорнера. Убить нужно обоих сразу: если у Хорнера будет возможность, он убьет меня, когда я открою огонь по Фалкерку. А мне очень нужно остаться в живых: не потому, что я так уж пекусь о своей шкуре, хотя, вообще-то, пекусь, а потому, что я генерал и должен иметь возможность подчинить себе людей Фалкерка, когда их командир будет убит. Вы сможете сделать это? Сможете убить человека, Майлс?

— Да, я смогу нажать на спусковой крючок, если это остановит Хорнера. Я тоже считаю вас своим близким другом, Боб. И не только из-за покера и шахмат. Я не могу забыть о том что вы прочитали всего Томаса Элиота.

— «Я думаю, что мы в крысином ходе, / Где мертвецы подрастеряли кости»[35], — процитировал Боб Альварадо. Он тихонько рассмеялся, открыл дверь и остановился в серебристом свете пещеры. — Какая ирония судьбы! Тысячу лет назад мой отец беспокоился, что из-за интереса к поэзии я вырасту девчонкой в юбчонке. А я стал однозвездным генералом, и в час крайней нужды именно поэзия убеждает вас совершить ради меня убийство и спасти мою задницу. Идете в арсенал, доктор Беннелл?

Майлс встал и присоединился к генералу в дверном проеме, где разлился морозный свет.

— Вы понимаете, что Фалкерк, по существу, действует от имени председателя Объединенного комитета начальников штабов и еще более высокопоставленных лиц? Когда вы убьете его, на вас набросится генерал Ридденаур и, может, даже президент.

— В жопу Ридденаура! — Боб Альварадо положил руку на плечо Майлса. — В жопу всех политиканов и холуев-генералов вроде Ридденаура! Допустим, Фалкерк унесет с собой новые коды компьютера системы безопасности, когда мы его убьем. Через несколько дней мы выйдем отсюда, даже если придется разобрать этот чертов выход. А потом… вы понимаете, что когда мы донесем нашу новость до остального мира, то станем самыми знаменитыми людьми на этой горемычной планете? Может быть, и в истории. Откровенно говоря, я не могу вспомнить никого другого, кто сообщил бы миру такую важную новость… разве что Мария Магдалина в пасхальное утро.

Отец Стефан Вайкезик сел за руль «чероки» — он водил полноприводные машины, когда служил с отцом Биллом Нейдером во Вьетнаме. Конечно, там были болота и джунгли, а не снежная равнина и метель. Но он обнаружил, что джип повсюду ведет себя почти одинаково. Хотя отец Стефан давным-давно не был прежним сорвиголовой, он вел джип с тем же безрассудным пренебрежением к опасности и с уверенностью, которые выказывал в молодые годы, под огнем. Когда они выехали из освещенного Элко в метельную тьму, отец Вайкезик понял: Господь призвал его к священническому служению, потому что время от времени церкви требуются люди, в чьей душе таится неутолимая страсть к приключениям.

Восьмидесятая федеральная была закрыта, и они поехали на север по пятьдесят первой дороге штата, потом на запад, по дорогам окружного значения — щебенчатым, гравийным, грунтовым; все были под покровом снега. Обочины дорог обозначались желтыми, как кошачий глаз, светоотражателями на редких столбиках, и только блеск этих нечастых ориентиров, отражавших свет автомобильных фар, позволял не сбиться с пути. Иногда приходилось съезжать на бездорожье, чтобы перебраться с одной дороги на другую. К счастью, они купили компас, который установили на приборной панели, и карту округа. Несмотря на все это петляние, они неуклонно приближались к мотелю «Транквилити».

По пути Стефан рассказал о ГИПКе, о котором узнал от Майкла Джеррано, а тот — от мистера Икс, друга Джинджер Вайс.

— Полковник Фалкерк был единственным военным в организации. Похоже, ГИПК придумали для разбазаривания денег налогоплательщиков: эта исследовательская группа должна анализировать социальную проблему, которая, вероятнее всего, никогда не возникнет. В нее входят биологи, физики, специалисты по культурной антропологии, врачи, социологи, психологи. Аббревиатура ГИПК расшифровывается как Группа изучения последствий контакта. Это означает, что они пытаются определить позитивные и негативные последствия контакта человечества с разумными инопланетными видами.

Не отрывая глаз от заснеженной дороги, Стефан помолчал, чтобы его попутчик осознал услышанное, и чуть улыбнулся, когда раздался неожиданный резкий вдох.

— Вы же не хотите сказать… — проговорил Паркер, — не имеете же вы в виду…

— Имею, — сказал Стефан.

— Что-то прилетело… вы хотите сказать… что-то…

В первый раз за время их недолгого знакомства Паркер Фейн потерял дар речи.

— Да, — сказал Стефан. Для него случившееся уже перестало быть новостью, но он все еще содрогался при мысли об этом и понимал, что чувствует Паркер. — В ту ночь что-то спустилось на землю. Что-то спустилось с неба шестого июля.

— Господи Исусе! — воскликнул Паркер. — Ой, извините, отец, не хотел поминать всуе. Спустилось. Ни хрена себе! Простите. Нет, правда. Но… господи боже!

Они ориентировались на желтоглазые отражатели, следуя по очень извилистой гравийной дороге, которая жалась к основаниям складчатых холмов.

— С учетом обстоятельств, — сказал отец Вайкезик, — не думаю, что Господь налагает на вас языковые ограничения. Основная цель ГИПКа состояла в том, чтобы выработать общее представление о том, какое влияние непосредственный контакт с неземной цивилизацией окажет на нашу культуру и, шире, на человечество.

— Но ведь все очень просто. Какая радость, какое чудо — узнать, что мы не одни! — сказал Паркер. — Мы с вами знаем, как реагировали бы люди. Посмотрите, сколько десятилетий они увлекаются фильмами о других мирах и инопланетянах!

— Да, — сказал отец Стефан. — Но есть разница между тем, как они реагируют на вымысел и как могут отреагировать на реальность. По крайней мере, так считают многие ученые, особенно представители общественных наук — социологии, психологии. А антропологи говорят нам, что когда продвинутая культура взаимодействует с менее продвинутой, последняя теряет веру в свои традиции и институты, иногда полностью. Примитивная культура утрачивает уважение к религии и системам управления. Ухудшается сексуальное поведение, размываются социальные ценности, разрушаются семейные устои. Посмотрите, что случилось с эскимосами после соприкосновения с западной цивилизацией: алкоголизм, губительный для семьи конфликт поколений, рост самоубийств… И дело не в том, что западная культура — опасная или вредоносная. Вовсе нет. Но наша культура была гораздо более развитой и сложной, чем эскимосская, контакт привел к серьезному падению самооценки эскимосов, теперь они уже не смогут ее поднять.

Стефану пришлось прервать свои излияния — гравийная дорога, по которой они ехали, кончилась.

Паркер принялся изучать карту в тусклом свете лампочки из бардачка. Потом посмотрел на компас, закрепленный на приборной панели.

— Сюда, — сказал он, показывая налево. — Три мили на запад, по бездорожью. Там мы выйдем к окружной дороге направлением север-юг — Виста-Вэлли-роуд и пересечем ее. Оттуда до «Транквилити» восемь-девять миль, опять по бездорожью. Мы должны подъехать к мотелю с задней стороны.

— Поглядывайте на компас, чтобы я не сбился с курса на запад.

Стефан повел машину по засыпанной снегом местности.

— То, что вы сказали про эскимосов, — начал Паркер, — и о том, как смотрит на проблему ГИПК… Мистер Икс ведь не сообщил отцу Джеррано все эти подробности по телефону?

— Что-то сообщил, что-то нет.

— Как я понимаю, вы размышляли об этом прежде.

— О межпланетном контакте я не думал, — сказал отец Вайкезик. — Но иезуитов учат трезво смотреть на положительные и отрицательные последствия усилий церкви по насаждению веры среди отсталых народов. Похоже, мы не только принесли им просвещение, но и причинили огромный ущерб. Как бы то ни было, мы проводим много антропологических исследований, и озабоченность ГИПКа мне понятна.

— Вы отклонились на север. Берите влево, как только местность позволит, — сказал Паркер, посмотрев на компас. — Послушайте, я все еще не понимаю озабоченности ГИПКа.

— Возьмите американских индейцев. Их уничтожили не столько ружья белого человека, сколько столкновение культур. Приток новых идей заставил индейцев по-другому посмотреть на свои относительно примитивные сообщества, что привело к потере самооценки, утрате культурных ценностей и вектора развития. Судя по словам мистера Икс, переданным мне отцом Джеррано, ГИПК решил, что контакт человечества и куда более развитых инопланетян может иметь для нас такие же последствия: разрушение религиозной веры, потеря веры во все государственные институты и светские традиции, комплекс неполноценности, самоубийства.

Паркер Фейн издал резкий горловой звук, прозвучавший насмешливо.

— Отец, ваша вера разрушилась бы из-за этого?

— Нет! Напротив! — возбужденно ответил Стефан. — Если бы эта огромная вселенная не содержала никакой другой жизни, если бы триллионы звезд и миллиарды планет были лишены жизни, это навело бы меня на мысль, что Бога нет, что эволюция нашего вида — всего лишь счастливая случайность. Ведь если Бог есть, Он любит жизнь, холит ее и всех существ, которых создал, и Он никогда не оставил бы вселенную такой пустой.

— Многие люди — большинство — думают так же, — сказал Паркер.

— И даже если вид, с которым мы столкнулись, пугающе не похож на нас физически, меня это не отвратит. Когда Господь сказал нам, что создал нас по своему образу и подобию, Он вовсе не имел в виду внешнее сходство. Он имел в виду душу и разум, способность рассуждать, сострадать, любить, дружить. Этим человек подобен Ему. Вот какое послание я везу Брендану. Я считаю, что его кризис веры связан с воспоминанием о встрече с цивилизацией, совершенно не похожей на нашу и неизмеримо нас превосходящей. Он подсознательно решил: это опровергает учение церкви о том, что Бог создал нас по своему подобию. Я хочу сказать ему вот что. Важно не то, как они выглядят, и не их цивилизационное превосходство над нами. На их Божественное происхождение указывает данная Им способность любить, сочувствовать и использовать полученный от Бога разум, чтобы справляться с вызовами, которые бросает вселенная.

— Это им и пришлось сделать, чтобы покрыть такое расстояние, — сказал Паркер.

— Именно! Не сомневаюсь: когда блок памяти Брендана разрушится, когда он вспомнит, что́ случилось, и у него будет время все обдумать, он придет к тому же выводу. Но я на всякий случай хочу быть рядом с ним, чтобы помочь ему, направить его.

— Вы его очень любите, — сказал Паркер.

Несколько секунд отец Вайкезик, прищурившись, смотрел на белый мир перед собой, в котором бушевала буря. Теперь он двигался медленнее и осторожнее, чем до того, когда ориентировался на отражатели вдоль дороги. Наконец он тихо произнес:

— Иногда я жалею, что выбрал священническую стезю. Прости меня, Господи, но это правда. Потому что иногда я думаю о семье, которая могла бы у меня быть: о жене, с которой я жил бы общей жизнью, о детях, которые росли бы на наших глазах… Семья, которая могла бы у меня быть, — вот чего мне не хватает. Больше ничего. Что касается Брендана… да, это сын, которого у меня никогда не было и не будет. Я люблю его так, что и передать не могу.

Немного спустя Паркер вздохнул и проговорил:

— Лично я считаю, что ГИПК — бочка с дерьмом. Первый контакт не уничтожил бы нас.

— Я согласен, — сказал Стефан. — Их ошибка в том, что они сравнивают нынешнюю ситуацию и наши контакты с примитивными культурами. Разница в том, что мы не примитивны. Это будет контакт между очень продвинутой культурой и суперпродвинутой. ГИПК решил, что в случае такого контакта его необходимо скрыть от общественности, если возможно, и рассказать обо всем только через десять или двадцать лет. Но это ошибка, серьезнейшая ошибка, Паркер. Мы в силах справиться с таким потрясением, потому что готовы к их появлению. Боже мой, мы готовы к встрече с ними, которую так отчаянно вожделели!

— Отчаянно готовы, — шепотом согласился Паркер.

Еще минуту они ехали, подпрыгивая и раскачиваясь, в тишине, не в состоянии говорить, не в состоянии выразить словами это невыносимо прекрасное знание: человечество не одно во вселенной.

Наконец Паркер откашлялся, посмотрел на компас и сказал:

— Вы идете точно по курсу, Стефан. До Виста-Вэлли-роуд, должно быть, меньше мили. Этот человек из Чикаго, о котором вы упомянули… Кэл Шаркл. Что он прокричал копам сегодня утром?

— Он уверял, что видел, как приземлились инопланетяне и что они враждебны нам. Боялся, что они уже начали завоевывать нас и вселились почти во всех его соседей. Инопланетяне будто бы захватили его в плен, привязали к кровати и с помощью капельницы проникли в него через вены. Поначалу я опасался, что так оно и есть и события в Неваде следует рассматривать как угрозу. Но в самолете из Чикаго у меня было время подумать. Шаркла схватили и подвергли промывке мозгов, а он принял это за действия инопланетян, чей корабль действительно видел. Решил, что это инопланетяне в скафандрах схватили его и натыкали в него иголок. Он стал свидетелем посадки космического корабля, а потом появились эти посланные властями люди в защитных костюмах, и к тому времени, когда они внедрили в его подсознание всю эту ерунду и дополнили блоком памяти, он был совершенно дезориентирован. Никакие инопланетяне к нему не прикасались. Все это сделали его соотечественники.

— Это посланные властями люди, которые надели защитные костюмы, так как не знали, не влечет ли контакт опасности бактериологического заражения?

— Именно, — сказал Стефан. — Некоторые постояльцы «Транквилити», вероятно, приближались к кораблю на глазах у других и поэтому считались зараженными, пока не будет доказано обратного. И мы знаем, что некоторые из постояльцев отчетливо помнили людей внутри мотеля в защитных костюмах: солдат, специалистов по промывке мозгов. Беднягу Кэлвина свела с ума путаница, возникшая из-за неспособности четко вспомнить о случившемся.

— До Виста-Вэлли-роуд меньше полумили, — сказал Паркер, разглядывая карту в свете лампочки в открытом бардачке.

Снег безостановочно сыпался сквозь желтые конусы света фар. Время от времени, когда ветер замирал или на короткое время изменял угол атаки, неустойчивые снежные формы начинали причудливую пляску, двигаясь то в одну, то в другую сторону, но всегда, словно танцоры-призраки, рассеивались и исчезали в тот миг, когда сила и направление ветра становились прежними.

Когда они начали двигаться вверх по крутому склону, Паркер тихо произнес:

— Что-то приземлилось… И если власти знали достаточно для того, чтобы заранее перекрыть восьмидесятую, то они, вероятно, давно следили за этим кораблем. И все равно я не понимаю, как они могли знать, где он сядет. Команда могла в любой момент изменить курс.

— Если только они не потерпели крушения, — сказал отец Вайкезик. — Может быть, спутник наблюдения давно засек корабль в космосе, вел несколько дней или недель. Если он шел прямым курсом, значит управление было потеряно, и властям хватило времени, чтобы рассчитать точку приземления.

— Нет-нет. Нет. И думать не хочу, что он потерпел крушение, — сказал Паркер.

— И я тоже.

— Я хочу думать, что они добрались сюда живыми.

Когда джип «чероки» поднялся до половины склона, покрышки забуксовали на образовавшемся льду, потом сцепление восстановилось, и машина рванулась вперед.

— Я хочу верить, что Доминик и другие видели не только корабль, но и тех, кто прилетел на нем, — сказал Паркер. — Вы представьте… Вы только представьте…

— Тем июльским вечером случилось что-то очень необычное. Они не просто увидели инопланетный корабль.

— Вы имеете в виду… из-за способностей Брендана и Доминика?

— Не просто контакт, а нечто большее.

Они перевалили через вершину холма и посмотрели вниз. Даже сквозь подвижные завесы бури Стефан увидел внизу, на Виста-Вэлли-роуд, фары четырех машин, стоявших под разными углами. Лучи света пересекались, как сверкающие мечи, в истекающей снегом темноте.

Он начал спускаться к машинам и сразу же понял, что впереди ждет беда.

— Автоматы! — сказал Паркер.

Стефан увидел, что внизу двое навели автоматы на группу из семи человек — шестеро взрослых и один ребенок, — стоявших у «чероки», который отличался от того, что недавно купил Паркер, только цветом. Рядом с ними стояли еще восемь или десять человек, довольно внушительная сила: явно военные, потому что на всех была арктическая форма. Стефан не сомневался: они из того же подразделения, что было задействовано в перекрытии восьмидесятой полтора года назад.

Они повернулись к ним и теперь смотрели вверх, удивленные посторонним вмешательством.

Стефану захотелось развернуть джип, нажать на педаль газа, скрыться, но, хотя он притормозил, было ясно: бежать нет смысла. Их догонят.

Он вдруг узнал одного из тех, кто стоял у «чероки». Знакомое ирландское лицо.

— Это он, Паркер! Вон там Брендан — стоит последним.

— Остальные, вероятно, из мотеля, — сказал Паркер, подавшись вперед, чтобы лучше видеть через лобовое стекло. — Но я не вижу Доминика.

Теперь, когда они увидели Брендана, отец Вайкезик не мог бежать, даже если бы Господь раздвинул для него горы, как некогда — воды Красного моря для Моисея, и продлил автомагистраль до самой Канады. Кроме того, Стефан не был вооружен, но если бы и был — оружие в руках священника все равно не стреляет. Не имея ни средств, ни желания атаковать, лишенный возможности бежать, он осторожно повел «чероки» вниз, лихорадочно прокручивая в голове варианты действий, которые позволили бы им поменяться ролями с солдатами внизу.

Те же мысли одолевали и Паркера, потому что он сказал:

— Что будем делать, черт побери?

Их дилемму разрешили солдаты. К удивлению Стефана, один из них открыл по ним огонь из автомата.

Доминик смотрел на Джека Твиста — тот направил луч фонарика на сетку, потом на колючую проволоку, которая нависала над их головами. Они были у длинной стороны периметра Тэндер-хилла: ограждение спускалось по открытому лугу к ложу долины. Нанесенный ветром снег большими пластами налип на прочные стальные петли сетки, но часть ее оставалась свободной от снега, и именно эти участки Джек разглядывал самым внимательным образом.

— Сама сетка не под напряжением, — сказал Джек, перекрикивая вой ветра. — В нее не вплетены провода, по которым подается ток, а сама по себе она не может быть проводником. Никоим образом. Сопротивление было бы слишком велико, к тому же концы кое-где плохо контактируют друг с другом.

— Тогда зачем предупредительная надпись? — спросила Джинджер.

— Отчасти для того, чтобы отпугнуть непрофессионалов, — ответил Джек и снова навел луч фонарика на колючую проволоку. — Но в колючке, в ее середине, есть аккуратно натянутые провода под напряжением, и если кто надумает перебраться через верх, он зажарится. Мы разрежем сетку внизу.

Джинджер держала фонарик, пока Доминик копался в полотняном рюкзаке. Он вытащил ацетиленовую горелку и передал ее Джеку.

Джек надел затененные высокогорные очки, зажег горелку и начал прорезать в сетке проход. Свирепое шипение горящего газа было слышно даже за воем и стонами ветра. В свете неистового сине-белого пламени сверкали тысячи снежных бриллиантов.

В этом месте они могли не опасаться, что их увидят от главного входа: тот располагался за гребнем холма, с другой стороны от них. Но Доминик был уверен, что призрачный свет ацетиленового пламени поднимается достаточно высоко и его видно с той стороны. Если так, охранники могут наведаться сюда. Но если Джек прав, если система охраны основана на электронике, в этот день обходов территории не предвидится, а видеокамеры в такую погоду бесполезны — объективы покрываются льдом или залепляются снегом.

Конечно, они хотели проникнуть на территорию хранилища и на скорую руку обследовать ее, но если бы их задержали здесь — ничего страшного. В конечном счете их задержание входило в план Джека, имевший целью привлечь внимание к Тэндер-хиллу.

Доминик, Джинджер и Джек пришли сюда без оружия. Все, что у них имелось, они отдали тем, кто уехал в «чероки», потому что их бегство имело первостепенную важность. Если они попадутся, все будет потеряно. Доминик надеялся, что второй группе не понадобится оружие, — вероятно, они уже добрались до Элко без приключений.

Джек продолжал прорезать лаз в сетке. Внимание Доминика все сильнее привлекал зловещий цвет ацетиленового пламени, которое вдруг открыло канал в прошлое и снова пробудило в нем воспоминания.

Третий самолет с ревом пролетел над крышей кафе, так низко, что Доминик распластался на парковке, уверенный, что самолет вот-вот упадет на него, но тот пролетел мимо, оставив за собой расколотый воздух и горячий выхлоп двигателя. Доминик начал подниматься, когда над крышей мотеля пронесся четвертый самолет — громадная, еле видимая темная масса. Самолет, белые и красные габаритные огни которого казались ранами на теле ночи, с ревом унесся на юг, потом свернул на восток, пролетел над пустошью за восьмидесятой, направляясь вслед за третьим, а в это время два первых, которые немногим ранее промчались над ними на большей высоте, развернулись вдали, один — через правое крыло, другой — через левое. Но земля все еще сотрясалась, воздух полнился оглушающим ревом, словно от продолжающегося бесконечного взрыва, и Доминик подумал, что, наверное, будут и новые самолеты, хотя странные электронные пульсации, звучавшие на фоне рева, становились все громче, пронзительнее и необычнее, отличаясь от любых звуков, какие может производить самолет. Он поднялся на ноги, увидел Джинджер Вайс, Д’жоржу с Марси, Джека, бегущих из мотеля, Эрни и Фей, появившихся из конторки, остальных, всех остальных, Неда и Сэнди. Грохот стал сравним с ревом Ниагарского водопада, сопровождаемого боем тысяч барабанов. От плачущих завываний электронного свиста возникло ощущение, будто у него срезают пилой затылочную часть черепа. Он увидел необыкновенный морозно-серебристый свет, поднял голову, посмотрел не в сторону самолетов, которые давно исчезли за крышей кафе, а в сторону света, показал туда и произнес: «Луна! Луна!» Все посмотрели туда; внезапный ужас переполнил его, он воскликнул: «Луна! Луна!» — и в страхе и удивлении сделал несколько неуверенных шагов назад, кто-то вскрикнул…

— Луна! — выдохнул он.

Он стоял на коленях, в снегу, сбитый с ног воспоминанием. Джинджер опустилась рядом с ним и ухватила его за плечи:

— Доминик? Доминик, что с вами?

— Я вспомнил, — оцепенелыми губами проговорил он, ветер проносился между их лицами, отгонял пар дыхания от их ртов. — Что-то… луну… но я не видел всего.

За спиной у них Джек прорезал лаз в ограждении и выключил горелку. Темнота сомкнулась над ними, как крылья огромной летучей мыши.

— Ну, идем, — сказал Джек, поворачиваясь к Доминику и Джинджер. — Пошли. Теперь быстро.

— Вы сможете? — спросила Джинджер у Доминика.

— Да, — ответил он, хотя ледяной спазм сжал его желудок и сердцу стало тесно в груди. — Но мне вдруг стало страшно.

— Нам всем страшно, — сказала она.

— Я не говорю о страхе перед тем, что нас поймают. Нет. Это что-то другое. Что-то такое… я его почти вспомнил. И я дрожу как лист, черт возьми.

Брендан недоуменно охнул, когда полковник Фалкерк приказал одному из своих подчиненных открыть огонь по джипу, спускавшемуся к Виста-Вэлли-роуд по склону холма. Этот сумасшедший даже не знал, кто в машине. Солдат, получивший приказ, тоже счел его незаконным и не спешил поднять оружие. Но Фалкерк с угрожающим видом шагнул к нему и прокричал:

— Я приказал стрелять, капрал! Речь идет о национальной безопасности. Кто бы ни находился в этой машине, он враг — твой, мой, нашей страны. Думаешь, ни в чем не повинные гражданские будут ездить по бездорожью, чтобы миновать блок-пост, да еще в такую метель? Стреляй! Убей их!

Капрал подчинился. Звук очереди распорол тьму, ненадолго перекрыв голос бушующего ветра. Наверху, на склоне холма, погасли фары джипа. К двум сотням громких хлопков двухсот пуль, вырвавшихся убийственным потоком из ствола автомата, прибавился звук ударов по металлу — пули прошивали корпус и отскакивали от препятствий посерьезнее. Под градом свинца взорвалось лобовое стекло, и джип, который затормозил сразу же за гребнем холма, после чего медленно спускался к подножию, вдруг резко набрал скорость и устремился на стоявших внизу, потом ушел влево, когда его колеса развернулись на протянувшемся почти через весь склон бугре. Машиной явно никто не управлял, она снова стала замедляться, попала еще на одну кочку, свалилась набок, чуть не перевернулась, чуть не полетела кувырком, но в конце концов остановилась в сорока футах от них, и ее тут же начал заметать снег.

Пять минут назад, когда Нед перевалил через гребень холма по другую сторону Виста-Вэлли-роуд и свернул на юг только для того, чтобы через полмили столкнуться с полковником и его людьми, поджидавшими их, стало ясно, что дробовики, пистолет и даже «узи», которыми снабдил их Джек, бесполезны. Все понимали, что выбраться из округа Элко — вопрос жизни и смерти, и при более благоприятном раскладе они оказали бы сопротивление. Но у Фалкерка было слишком много людей, и все они были хорошо вооружены. Сопротивление стало бы чистым безумием.

Брендан был в отчаянии, потому что не осмелился использовать свои способности, чтобы сохранить им свободу. Он понимал, что его телекинетические таланты могли бы спасти их. Если бы он хорошо сосредоточился, то, наверное, смог бы выбить оружие из рук солдат. Он чувствовал, что в нем хватит сил для этого и даже для большего. Но он не знал, как умело использовать эти силы. Он помнил, что вчера вечером, в кафе, эксперимент вышел из-под контроля; им повезло, что никого не ушибло летающей солонкой или перечницей. Или разбушевавшимися стульями. Неизвестно, сумел бы он выбить оружие из рук сразу всех солдат или нет: в этом случае остальные могли открыть огонь в целях самозащиты. Или же оружие по его наущению могло вырваться и устроить неконтролируемый танец со стрельбой в воздухе, пока не расстреляло бы все патроны, всаживая пули во всех и вся. Да, он, конечно, исцелил бы раненых. А самого себя? Вероятно. Но что, если пуля убила бы его? Он бы не смог воскресить себя. И никого другого, застреленного насмерть. Что толку быть наделенным Божественной силой, если у тебя нет четкой инструкции по ее применению?

И теперь, глядя, как десятки пуль вонзаются в джип, глядя, как машина, словно взбесившееся и ослепшее животное, несется вниз по склону холма и останавливается, содрогнувшись в свете фар других машин на Виста-Вэлли-роуд, Брендан чувствовал, как его ярость начинает бить через край. Пассажиры джипа были ранены. Он мог им помочь. Знал, что может. В этом состоял его долг, и не только священнический, но и элементарный человеческий долг. Он не знал толком, как пользоваться своими целительскими способностями, но попытка применить их (в отличие от попытки использовать телекинез) не была чревата каким-то особенным риском. Поэтому он оттолкнулся от «чероки», у которого стоял, пробежал через группу солдат, чье внимание отвлекла драма, разыгрывавшаяся на склоне холма, и понесся к раскуроченному джипу, едва тот замер.

За его спиной раздались крики. Он отчетливо слышал голос Фалкерка, который предупреждал, что по нему откроют огонь.

Брендан бежал, поскальзываясь на снежном одеяле. Он свалился в ложбинку, поднялся, побежал дальше, к истерзанному пулями джипу.

Никто не стрелял, но он чувствовал, что за ним бегут.

Пассажирская дверца джипа, освещенная фарами одной из военных машин, оказалась ближайшей к нему, поэтому первой он открыл ее. Плотный человек лет пятидесяти во флотском полупальто сидел, привалившись к дверце, и теперь упал Брендану на руки. Брендан увидел кровь, но ее было немного. Незнакомец был в сознании, хотя и в опасном предобморочном состоянии, взгляд был мутным. Брендан вытащил его из машины и осторожно положил лицом вверх на занесенную снегом землю.

Подбежавший солдат положил руку на его плечо. Брендан резко развернулся и закричал ему в лицо:

— Убирайся вон, сумасшедший сукин сын! Я его исцелю! Исцелю!

После этого он выкрикнул проклятие, такое злобное, яростное и грязное, что сам удивился. Он и не знал, что способен так браниться. Солдат, мгновенно пришедший в ярость, замахнулся автоматом, намереваясь ударить Брендана прикладом в лицо.

— Постой! — Фалкерк остановил занесенную для удара руку. Полковник подошел к Брендану и посмотрел на него глазами, похожими на полированный кремень. — Давай. Я хочу увидеть это. Хочу увидеть, как ты изобличишь себя на моих глазах.

— Изобличу? Вы о чем?

— Давай, — сказал полковник.

Брендан не стал ждать других понуканий, опустился на колени рядом с раненым, распахнул на нем полупальто. Кровь просачивалась через свитер в двух местах: ниже левого плеча и справа, в двух-трех дюймах над талией. Он закатал вверх свитер, разорвал рубашку и первым делом приложил руки к ране на животе, потому что она казалась самой серьезной. Он не знал, что делать дальше, не мог вспомнить, что думал или чувствовал, когда исцелял Эмми и Уинтона. Что привело в действие его целительские способности? Он стоял на коленях в снегу, чувствуя, как кровь незнакомца сочится между его пальцами, остро осознавая, что из человека уходит жизнь, но не понимал, как направить на исцеление свои чудесные способности, а они были в нем, он знал. Недовольство собой снова переполнило его и перешло в злость, а та — в ярость на свое бессилие и свою глупость, на несправедливость смерти, этой смерти в особенности и всякой смерти вообще…

Покалывание. В обеих ладонях.

Он знал, что красные круги появились снова, но не стал отрывать руки от раненого, не стал проверять, есть ли стигмы.

«Пожалуйста, — в отчаянии думал он, — пусть это случится, пусть случится исцеление, пожалуйста!»

Удивительно, но Брендан впервые почувствовал, как таинственная энергия переходит из него в раненого. Она обрела внутри Брендана форму и вырвалась из него, словно он был прялкой, а чудесная сила — нитью, которую он сотворял. Энергия возникала точно так же, как под крутящимся колесом прялки из бесформенной массы получается прочное волокно, а раненый был шпинделем, на который наматывалась его чудодейственная сила. Но Брендан чувствовал себя не просто одиночной машиной, выдающей единственную жалкую ниточку. Он ощущал внутри себя миллиард колес, вращавшихся с такой скоростью, что в воздухе стояли свист и шипение, когда они производили на свет миллиард иллюзорных и невидимых — но прочных, очень прочных — волокон.

И еще он был ткацким станком, потому что использовал эти бесчисленные нити божественной силы, чтобы сплетать из них целительную материю. Имея дело с Эмми Халбург и Уинтоном Толком, он не знал, что обладает целительной силой, но сейчас остро ощущал, как латаются порванные ткани раненого незнакомца. Он почти что слышал стук педального привода, хлопки рейки, вбивающей нити на место, бёрда, загоняющего уто́к в плетение, ремизов, направляющих основу ткани, челнока, мельтешащего, мельтешащего, мельтешащего…

Он не только начал осознавать свою власть над смертью, но и чувствовал, как в нем растет магическая сила, понимая, что его целительные способности теперь в десять раз сильнее, чем в то время, когда он спас Уинтона, а завтра будут еще вдвое сильнее. И действительно, глаза незнакомца через несколько секунд обрели осмысленное выражение и моргнули. Подняв руки над раной, Брендан был вознагражден зрелищем, от которого у него перехватило дыхание и возрадовалось сердце: кровотечение прекратилось. Еще больше его поразила пуля, которая появилась из тела человека, словно выдавленная изнутри, — вышла из входной раны, освободилась от плоти с всасывающим звуком. Сияя влажно-тусклым глянцем, пуля вывалилась из живота, и рваное отверстие тут же начало зарастать. Казалось, Брендан видит не процесс исцеления реальной раны, а ускоренную перемотку видеозаписи с исцелением.

Он быстро прикоснулся к ране поменьше, на плече, и сразу же почувствовал вторую пулю: та вошла не так глубоко, как первая, и торчала из разорванной плоти. Пуля давила на его ладонь, выворачивалась.

Победная дрожь прошла по телу Брендана. Он почувствовал желание поднять голову и рассмеяться посреди хаотической ярости бури, посреди темноты, потому что хаос и мрак смерти потерпели поражение.

Взгляд раненого полностью прояснился, он посмотрел на Брендана сначала с изумлением, потом с узнаванием, потом с ужасом.

— Стефан… — сказал он. — Отец Вайкезик…

Знакомое и любимое имя на устах совершенно постороннего человека испугало Брендана, наполнило необъяснимым ужасом за своего настоятеля и наставника.

— Что? Что такое с отцом Вайкезиком?

— Ему нужна ваша помощь, больше, чем мне. Скорей!

Несколько секунд Брендан не мог понять, что говорит ему этот человек. Потом, неожиданно пронзенный страхом, он вдруг понял, что за рулем обстрелянного из автомата джипа, вероятно, сидел его настоятель. Но как? Как он мог попасть сюда? Когда? Зачем? Что собирался здесь делать?

— Скорей! — проговорил незнакомец.

Брендан вскочил, развернулся к солдату и полковнику Фалкерку, наблюдавшими за ним, протиснулся между ними, поскользнулся на снегу, ударился о передний бампер джипа. Держась за машину одной рукой, он быстро, как только мог, обогнул ее, оказавшись у водительской дверцы с другой стороны, дернул ручку. Дверца не открывалась. Казалось, она была заперта. Или повреждена огнем. Он в панике дернул ручку сильнее, та не поддавалась, еще сильнее — по-прежнему ничего. И тогда Брендан приказал ей открыться; послышались визги и скрежет искалеченного металла, и дверца повернулась на перекошенных петлях. Тело, лежавшее на рулевом колесе, заскользило наружу.

Брендан ухватил отца Вайкезика, стащил его с водительского сиденья, положил на холодное снежное одеяло. С этой стороны машины света было меньше. Несмотря на темноту, он видел глаза настоятеля и будто услышал — будто издалека — собственный голос, полный невыносимой боли: «Боже мой, Господи, нет! Нет!» У настоятеля церкви святой Бернадетты были пустые, невидящие, неподвижные глаза, не способные разглядеть ничего в этом мире, прозревавшие что-то далекое и потустороннее. «Нет, пожалуйста!» Брендан увидел входное отверстие от пули, вошедшей в голову близ угла правого глаза и вышедшей где-то за ухом. Эта рана не была смертельной — умер он от другой: жуткая дыра у основания горла, полная растерзанной плоти и застывшей крови.

Брендан положил дрожащие руки на искалеченное горло Стефана Вайкезика и почувствовал, как внутри его снова протягиваются силовые нити, миллиард волокон разного цвета и разной прочности, невидимые, но способные создать уто́к и основу прочной и гибкой ткани, настоящей ткани жизни. А потом он погрузил свои руки в холодеющее тело человека, которого так сильно любил и уважал, и попытался при помощи своего таинственного дара сплести из этих нитей материю для восстановления ткани жизни.

Но очень скоро он понял, что чудесное действо требует совместной работы целителя и исцеляемого. Ему стало ясно, что он неправильно понимал этот процесс, считая себя и прялкой, дающей нити силы, и станком, который сплетает их в материю жизни. Пациент должен был сам стать станком, ткущим нити, которые дает Брендан. Исцеление, как ни странно, было двусторонним процессом. А в Стефане Вайкезике больше не было станка жизни: священник умер в считаные секунды, был уже мертв, когда Брендан подбежал к джипу, поэтому его многочисленные нити, имеющие целительную силу, путались и без пользы связывались в узлы, не способные соединить поврежденную плоть. Брендан мог исцелять раненых и лечить больных, но не мог сделать того, что было сделано с Лазарем.

Громкое, глухое рыдание сотрясло его, потом еще раз. Но он отказывался сдаваться отчаянию. Он упрямо замотал головой, отрицая свою потерю, проглотил очередное рыдание и удвоил усилия, исполненный решимости оживить мертвого, хотя и знал, что это невозможно.

Он смутно осознавал, что какие-то слова слетают с его губ, но прошла минута или две, прежде чем он понял, что молится, как молился много раз в прошлом, но не в последнее время: «Мария, Матерь Божия, молись о нас; Матерь Пречистая, молись о нас, Матерь Пренепорочная, молись о нас…»

Он молился не рефлекторно, не бессознательно, а горячо, с глубокой сладостной уверенностью, что Матерь Божия услышит его отчаянные крики и его новообретенные способности вместе с вмешательством Непорочной воскресят отца Вайкезика. Если он и потерял веру, то в этот темный миг она вернулась к нему. Он верил всем своим сердцем и разумом. Если отца Вайкезика забрали по ошибке, раньше срока, и если Дева передаст эту мольбу, орошенную собственными слезами, Тому, кто никогда не может отказать своей Матери, если Она попросит о чем-то во имя любви, разрушенная плоть станет целой, и настоятель вернется в этот мир для завершения своей миссии.

Держа руки на влажной ужасной ране, стоя на коленях (никакого священнического облачения на нем не было, если не считать чистого снега, падающего на плечи), Брендан пел литанию Пресвятой Деве Марии. Он умолял Марию, царицу ангелов, царицу апостолов, царицу мучеников. Но нежно любимый настоятель все так же неподвижно лежал на земле. Он молил о милосердии Деву Марию, Таинственную розу, Утреннюю звезду, Башню из слоновой кости, ту, что несла болящим исцеление, а скорбящим — утешение. Но мертвые глаза, когда-то такие теплые, и умные, и любящие, смотрели не мигая, и снежинки, кружась, падали на них. «Зерцало справедливости, молись о нас. Источник нашей радости, молись о нас…»

В конце концов Брендан признал, что отец Вайкезик покинул этот мир по воле Господа.

Он завершил литанию — голос его с каждым словом становился все тише, — убрал ладони с чудовищной раны, взял одну из безвольных мертвых рук Стефана Вайкезика в свои и прижался к ней, как потерянный ребенок. Его сердце стало глубоким сосудом скорби.

Полковник Фалкерк стоял над ним:

— Значит, у твоих способностей все же есть пределы, да? Хорошо. Рад об этом узнать. Ну все, идем. Возвращайся к другим.

Брендан поднял голову, увидел жесткое лицо, глаза цвета полированного кремня и не почувствовал страха, который прежде вызывал у него полковник.

— Он умер, не имея возможности исповедоваться в последний раз. Я священник, я останусь здесь и буду делать то, что обязан делать священник. Когда закончу, вернусь к остальным. Единственный способ убрать меня отсюда — это убить и оттащить прочь. Если вы не можете ждать, вам придется выстрелить мне в спину.

Брендан отвернулся от полковника. Его лицо было мокрым от слез и тающего снега. Он глубоко вздохнул и вдруг понял, что латинские фразы легко срываются с его языка.

Лаз, проделанный в сетке Джеком, был невелик, но ни сам Джек, ни Доминик, ни Джинджер не отличались крупными размерами и поэтому без труда проникли на территорию Тэндер-хилла, затолкав туда сначала рюкзаки с нужными инструментами.

По указанию Джека Доминик и Джинджер оставались около ограждения, пока он изучал территорию с помощью «Стартрона», прибора ночного видения. Он осматривал ландшафт в поисках постов, на которых могли быть установлены камеры наблюдения и фотоэлектрические системы сигнализации. Бушующая пурга делала задачу более трудной, чем это было бы при хорошей погоде, но ему все же удалось найти два столба с камерами, установленными под разными углами: вместе они позволяли следить за той частью территории у периметра, куда проникли Джек и его товарищи. Он предполагал, что объективы на обеих камерах залеплены снегом, хотя и не был в этом уверен. Фотоэлементов для обнаружения движения в этой части территории, судя по всему, не было.

Из кармана на молнии Джек вытащил прибор размером с бумажник — сверхсовременный вольтметр. Прибор обнаруживал прохождение электрического тока по линии без контакта с ней, хотя и не мог определять его силу.

Джек повернулся лицом к открытому пространству, спиной к ограждению, пригнулся, держа прибор в вытянутой руке, футах в двух над землей, и быстро двинулся вперед. Детектор напряжения должен был зарегистрировать ток, идущий по проводам, на глубине до восемнадцати дюймов, если только провода не были экранированы. Даже снег высотой в фут, старый и свежевыпавший, не оказывал заметного влияния на работу прибора. Джек прошел всего ярда три, и детектор начал негромко бибикать и мигать янтарным светом.

Он тут же остановился, отступил на два-три фута, подозвал к себе Доминика и Джинджер и сказал:

— Под землей, в дюйме или двух от поверхности, имеется решетка системы сигнализации, реагирующая на давление. Она начинается футах в десяти от сетки и, наверное, проходит параллельно всему периметру. Это сеть проводов в тонкой герметичной пластиковой оболочке, по которой пропущен низковольтный ток. Часть проводов рвется и контакт нарушается при воздействии на систему предмета весом, скажем, в пятьдесят фунтов. Вес снега не оказывает никакого воздействия, потому что он распределен ровно. Сеть реагирует на локальное воздействие — например, давление, которое оказывает человек при ходьбе.

— Даже я вешу больше пятидесяти фунтов, — заметила Джинджер. — И какова ширина решетки?

— Не менее восьми или десяти футов, — ответил Джек. — Они хотят быть уверены, что, если страшный умник, вроде меня, обнаружит решетку, он не сможет перепрыгнуть через нее.

— Не знаю, как вы, но я бы не смог перелететь, — сказал Доминик.

— Ну, не знаю, — возразил Джек. — Хочу сказать, если бы у тебя было время исследовать свои способности… если ты поднимаешь стулья, то почему бы не поднять себя? — Он увидел, что это предложение испугало Доминика. — Но у тебя не было времени, чтобы научиться управлять своими способностями, а потому нам придется положиться на то, что довело нас до этого места.

— И что же это? — спросила Джинджер.

— Мой гений, — ухмыляясь, сказал Джек. — Вот что мы сделаем. Пойдем по периметру, держась безопасного прохода между ограждением и сеткой, пока не найдем высокое, крепкое дерево в двадцати-тридцати футах от ограждения, далеко за сеткой.

— И что дальше? — спросил Доминик.

— Увидишь.

— А если мы не найдем дерева? — спросила Джинджер.

— Док, — ответил Джек, — я принимал вас за неисправимого оптимиста. Если я говорю, что нам нужно дерево, то жду такой реакции: «Мы найдем лес, и у нас будет выбор из тысячи деревьев».

Они нашли дерево, пройдя всего три сотни ярдов вниз по склону, к ложу долины. Это была громадная сосна нужного возраста, с густыми, далеко отстоящими друг от друга ветвями: то, чего хотел Джек. Дерево высотой в восемьдесят или больше футов — присыпанный снегом монолит, возвышавшийся посреди снежной бури, — находилось в тридцати или тридцати пяти футах от сетки, далеко от края решетки системы сигнализации.

Джек снова достал «Стартрон», изучил массивную сосну и нашел устраивающую его ветку. Та должна была быть прочной, торчащей чуть выше сетки: вместе они образовали бы две опоры для веревочного моста.

Убрав «Стартрон», Джек открыл один из рюкзаков и достал крюк с четырьмя зацепами, один из множества предметов, которые купили в Элко Джинджер и Фей. К крюку был привязан нейлоновый канат тросового спуска диаметром пять шестнадцатых дюйма, рассчитанный на серьезных альпинистов и способный удержать не только человека, но и весь его груз.

Джек проверил узел там, где леска привязывалась к крючку, хотя проверял его уже дюжину раз, положил бухту веревки у своих ног, наступил на свободный конец, чтобы, когда он бросит крюк, веревка не улетела прочь, но бо́льшая часть ее при этом размоталась.

— Отойдите! — велел он, ухватил веревку в двух футах от крюка и принялся раскручивать ее все быстрее и быстрее, пока свист крюка, рассекающего воздух, стал чуть ли не громче воя ветра.

Когда Джек почувствовал, что крюк набрал достаточную скорость, он перестал крепко сжимать веревку, так чтобы она скользила между пальцами его левой руки, влекомая крюком; тот полетел вверх, в круговерть снежинок. Крюк имел достаточную массу и инерцию для того, чтобы его не сдул ветер, но все же не долетел до цели фута три.

Джек смотал веревку, нарушив девственно-ровный снежный покров. Пришлось терпеливо дергать крюк несколько раз, когда тот за что-то зацеплялся. Протаскивая его по решетке ненадежной системы, Джек не волновался: веса крюка не хватало, чтобы привести в действие сигнализацию. Через минуту или две крюк снова был в его руке. Доминик, не ожидая приказа, нагнулся и свернул трос в бухту. Джек приготовился сделать вторую попытку.

Во второй раз крюк попал туда, куда требовалось, крепко вцепившись в ветвь.

Убедившись, что крюк надежно закреплен на дереве, Джек взял другой конец троса, потащил его к ближайшему столбу ограждения, пропустил через петлю сетки футах в семи над землей, обернул вокруг столба, пропустил через еще одну петлю, с другой стороны сетки, снова обернул вокруг столба и потянул изо всех сил, пока трос между столбом и деревом вдалеке не натянулся. Затем попросил Доминика и Джинджер держать трос натянутым, а сам принялся привязывать его к столбу.

Получился канатный мост, закрепленный в семи футах над землей на столбе и примерно в девяти — на дереве. Небольшой уклон, даже при немалой длине переправы — тридцать пять футов, — затруднял передвижение, но это было максимально возможное приближение к горизонтали.

Джек высоко подпрыгнул, ухватил трос обеими руками, несколько раз качнулся, набирая инерцию, потом подбросил ноги — его лодыжки легли на трос. Так коала весело повисает на горизонтальной ветке, спиной вниз. Он висел, обратив лицо к небу, параллельно земле. Закинув руки за голову, он принялся подтягиваться, одновременно перебирая ногами и чуть вытягивая их, при этом лодыжки оставались сомкнутыми. Доминик и Джинджер увидели, как можно двигаться дюйм за дюймом, не опасаясь коснуться земли. Неподалеку от края чувствительной к давлению решетки Джек расцепил ноги, потом отпустил руки и спрыгнул на землю.

Доминик попытался проделать то же самое и ухватился за трос руками с первой попытки. Чтобы закинуть на веревку ноги, ему понадобилась целая минута, но он все же сделал это, после чего спрыгнул на снег.

Джинджер с ее ростом — пять футов и два дюйма — пришлось придать ускорение, чтобы она крепко ухватилась за трос. Но, к удивлению Джека, в дальнейшем помощь ей не понадобилась — она подбросила ноги и сразу обхватила ими трос.

— Вы в прекрасной форме, — сказал Джек.

— О да, — сказала та, спрыгнув на землю. — А знаете почему? Каждый вторник, в мой выходной, я съедаю гору вареников, несколько фунтов крекеров из пшеничной муки, а блинчиков столько, что корабль можно утопить. Диета, Джек. Вот ключ к хорошей форме.

Надев на руки ремни одного из рюкзаков и застегнув его на спине, Джек сказал:

— Значит, так. Я пересекаю мост с двумя самыми тяжелыми рюкзаками, у вас остается по одному на брата. Джинджер идет за мной, Доминик — последним. Запомните: чем ближе вы к центру моста, тем больше проседает веревка, хотя мы натянули ее очень сильно. Но она не просядет настолько, чтобы вы коснулись земли и привели в действие сигнализацию. Все время обхватывайте трос ногами и, бога ради, подтягивая тело руками, не разожмите их случайно. Для гарантии постарайтесь добраться до дерева. Но если руки или ноги не выдержат, можете спуститься футах в десяти-двенадцати от дерева, — вероятно, это будет уже за решеткой.

— Мы доберемся до дерева, — уверенно сказала Джинджер. — Здесь всего футов тридцать — тридцать пять.

— Через десять футов вам покажется, что кости рук сейчас выскочат из суставов, — сказал Джек, застегивая на груди второй рюкзак. — А через пятнадцать футов — что уже выскочили.

Кое-что в реакции Брендана Кронина на смерть настоятеля потрясло Лиленда Фалкерка. Когда молодой священник потребовал дать ему время и оставить его одного, чтобы он мог отдать последний долг Стефану Вайкезику, в его глазах горел такой яростный огонь негодования, а в голосе слышалась такая скорбь, что его принадлежность к роду человеческому не вызывала сомнений.

Страх Лиленда перед инопланетным вторжением превратился в прожорливого хищника, который заживо пожирал полковника. Он, как и другие, видел внутри звездного корабля странные вещи, достаточные, чтобы оправдать его страх, если не полную паранойю. Но даже он не мог поверить, что ярость Кронина — всего лишь умелое притворство, вызванное работой замаскированного нечеловеческого разума.

И в то же время Кронин с его необыкновенными способностями был одним из двух главных подозреваемых, одним из двух свидетелей, которыми, вероятнее всего, кто-то завладел. Вторым был Доминик Корвейсис. Откуда взялись эти целительские и телекинетические способности, если не от инопланетного кукловода, поселившегося в человеческом теле?

Мысли Лиленда смешались.

Он пошел прочь от стоящего на коленях священника — вокруг его ног падал снег, — потом остановился и тряхнул головой, пытаясь прогнать туман из головы. Посмотрел на шестерых других свидетелей у «чероки» Джека Твиста, которые все еще стояли под прицелом. Он видел, что его солдаты разрываются между обязанностью исполнять приказ и путаницей в голове почище, чем у самого Лиленда. Он видел, что незнакомый человек, приехавший с Вайкезиком, поднялся и теперь, живой и здоровый, чудесным образом двигается. Это возвращение к жизни казалось чудом, событием, поводом для празднества, а не для страха, благодатью, а не проклятием. Но Лиленд знал, что́ находится внутри Тэндер-хилла, и это мрачное знание заставляло его по-иному смотреть на вещи. Исцеление было уловкой, хитростью, уводящей в сторону: его побуждали прийти к выводу, будто выгоды от сотрудничества с врагом слишком велики и оказывать сопротивление не следует. Они предлагали покончить с болью, может быть, даже со смертью, исключая несчастные случаи. Но Лиленд знал: боль — это суть жизни. Опасно верить в возможность избавления от страданий. А боль после разбитых надежд гораздо сильнее той, которую ты мог бы испытать с самого начала, не предаваясь надеждам. Лиленд считал, что боль (физическое, умственное, эмоциональное страдание) есть основа человеческого существования. Твое выживание и здравомыслие зависят от того, можешь ли ты принять боль, вместо того чтобы противиться ей или мечтать о бегстве от нее. Ты должен извлекать пользу из боли, не позволять ей побеждать тебя; а любого, кто предлагает уход от нее, следует встречать с сомнением, презрением и недоверием.

Мысли Лиленда прояснились.

В большом армейском фургоне — Д’жоржа решила, что он служил для перевозки солдат, — по обеим сторонам, а также вдоль стенки, которая отделяла водительскую кабину от пассажирского отделения, располагались жесткие металлические скамьи. При сильной тряске или на крутом склоне пассажиры могли держаться за кожаные петли, закрепленные на стенках через одинаковые интервалы. Тело отца Вайкезика положили на переднюю скамью и закрепили веревками, пропустив их под сиденье и привязав к ремням в стене: получилось что-то вроде веревочной корзины, ограничивающей перемещение тела. Все остальные — Д’жоржа, Марси, Брендан, Эрни, Фей, Сэнди, Нед и Паркер — сели на боковые сиденья. Обычно задние дверцы закрывались только на внутреннюю защелку, что позволяло солдатам быстро выйти наружу в случае аварии или чрезвычайных обстоятельств. Но на сей раз сам полковник Фалкерк запер дверцу на наружный засов. Этот скрежет навел Д’жоржу на мысль о тюремной камере или подземелье и наполнил отчаянием. В потолке имелся флуоресцентный светильник, но Фалкерк не дал команды включить его, и им пришлось ехать в темноте.

До этого момента Эрни Блок удивительно хорошо выносил ночной мрак, однако все опасались, что он потеряет самообладание, оказавшись взаперти в черном, как смоль, отсеке грузовика. Но он сел рядом с Фей, взял ее за руку и поборол страх. Приступы тревоги периодически накатывали на него, но об этом свидетельствовало только учащенное дыхание, и он быстро преодолевал страх.

— Я начинаю вспоминать самолеты, о которых говорил Доминик, — сказал Эрни, когда они сели в машину и еще не начали двигаться. — Как минимум четыре, они летели низко, два — очень низко… потом то, чего я не помню… потом мы садимся в фургон мотеля и несемся как угорелые к восьмидесятой… туда, к особому месту у хайвея, которое так много значит и для Сэнди. Пока все. Но чем больше я вспоминаю, тем меньше боюсь темноты.

Полковник не подсадил к ним охрану. Похоже, он считал, что солдатам в обществе свидетелей может грозить опасность, даже если бойцов будет двое или трое.

Перед тем как загнать пленников в машину, полковник, казалось, был близок к тому, чтобы отдать приказ об их расстреле там же, у Виста-Вэлли-роуд. В животе Д’жоржи завязывались мучительные узлы страха. Наконец Фалкерк успокоился, но Д’жоржа почти не сомневалась в том, что он все-таки прикажет их убить, когда они доберутся до места назначения.

Фалкерк спросил, где Джинджер, Доминик и Джек. Сначала все молчали, и это привело его в ярость. Он положил руку на голову Марси и тихо объяснил, какую боль причинит ребенку, если они будут упорствовать. Эрни заговорил сразу же — сказал, что Фалкерк позорит свою форму, а потом неохотно сообщил, что Джинджер, Доминик и Джек поехали из «Транквилити» на запад, на Бэттл-Маунтин и Виннемукку, надеясь добраться до Рино.

— Мы опасались, что все дороги в Элко будут под наблюдением, — сказал Эрни. — Не хотели складывать все яйца в одну корзину.

Он, конечно, врал, и Д’жоржа чуть не закричала на него — выдавая такую очевидную ложь, Эрни подвергал опасности ее дочь. Но потом поняла: Фалкерк никак не может знать наверняка, врет Эрни или нет. Полковник сомневался. Эрни подробно рассказал о маршруте, который якобы собирался выбрать Джек, и Фалкерк отправил четырех солдат для проверки.

Машина, рыча, катила сквозь ветреную тьму к месту назначения, о котором Фалкерк не сказал ни слова. Д’жоржа одной рукой ухватилась за петлю, а другой держала Марси. Девочка облегчала матери задачу, цепляясь за нее изо всех сил. Ее полубессознательное состояние сменилось насущной потребностью в любви и контакте, хотя к реальности она так и не вернулась. Но внезапная потребность обнимать и чувствовать объятия матери казалась Д’жорже благоприятным знаком, говорившим, что девочка найдет путь из своего темного царства.

Д’жоржа ни за что не поверила бы, что какие-то силы могут отвлечь ее от мыслей о дочери, но через две-три минуты после того, как грузовик тронулся, Паркер Фейн начал рассказывать им, почему они с отцом Вайкезиком отправились в опасную поездку по пересеченной местности в снежной ночи. Новости были настолько важными, что Д’жоржа забыла обо всем на свете и сидела как завороженная. Паркер поведал о Кэлвине Шаркле, о том, как Брендан передал свои способности Эмми Халбург и Уинтону Толку. «А теперь, может быть, и мне», — сказал Паркер с таким благоговением, что оно мгновенно передалось Д’жорже и по всему ее телу побежали мурашки. Еще Паркер рассказал о ГИПКе и о том, что́ они, вероятно, видели в тот давний июльский вечер. Что-то спустилось с неба, и мир уже никогда не будет прежним.

Что-то спустилось.

Когда он сообщил эту поразительную новость, машина наполнилась возбужденными голосами. Реакция была самой разнообразной — от первоначального ошеломления и недоверия у Фей до мгновенного и радостного принятия у Сэнди.

Сэнди не только с восторгом приняла новость, но и стала вспоминать большие фрагменты того запретного вечера, словно сообщение Паркера, как кувалда, шарахнуло по блоку в ее памяти.

— Пролетели самолеты, четвертый чуть ли не по крыше мотеля пролетел — так низко, едва не задел ее. Мы все к этому времени уже высыпали из кафе, люди выбегали из мотеля, но сотрясение продолжалось. Земля вибрировала, как при землетрясении. И воздух тоже вибрировал.

В голосе Сэнди слышалась какая-то особая смесь восторга и страха, радости и испуга. Все замолчали, слушая ее.

— Потом Доминик… я тогда не знала его имени, но это был Доминик, точно… он отвернулся от самолетов, посмотрел вдаль, поверх крыши кафе, и закричал: «Луна! Луна!» Мы все повернулись и увидели луну более яркую, чем обычно, жутко-яркую, и несколько мгновений казалось, будто она падает на нас. Ой, неужели вы не помните? Не помните, что это такое — чувствовать падение луны на тебя?

— Да, — тихо, чуть ли не благоговейно сказал Эрни. — Я помню.

— Я помню, — сказал Брендан.

В памяти Д’жоржи тоже вспыхнуло воспоминание: вид лучистой луны, нездешне яркой, летящей на них…

— Кто-то закричал, — продолжила Сэнди, — кто-то бросился бежать, мы были так испуганы, все мы. А мощное сотрясение земли и рев нарастали, отдаваясь у нас в костях: звуки, похожие на гром литавр и выстрелы дробовика, и эти звуки сопровождались самым что ни на есть жутким ветром, хотя никакого ветра не было. Но мы слышали и другие звуки: странный свист, трели — словно на фоне раскатов грома, усиливавшихся с каждой секундой, кто-то играл на флейте… Луна вдруг стала необыкновенно яркой. Ее лучи освещали парковку каким-то холодным светом… а потом цвет изменился. Луна побагровела, стала кроваво-красной! И тогда мы все поняли: это не луна, совсем не луна, а что-то другое.

Д’жоржа мысленно увидела лунный диск, который из снежно-белого превращается в алый. С приходом этого воспоминания барьеры, установленные манипуляторами, начали рушиться, как песчаные замки под натиском волны. Д’жоржа недоумевала: она столько раз заглядывала в альбом Марси — почему это не подтолкнуло ее к пониманию? Но теперь знание обрушилось на нее, и она задрожала от страха перед неизвестностью и от неописуемого ликования.

— Потом оно появилось из-за кафе, — сказала Сэнди с таким трепетом в голосе, будто прямо сейчас, своими глазами, в первый раз видела, как оно спускается: не в воспоминаниях, а в реальности. — Оно шло на такой же высоте, как самолет перед ним, но по скорости ему было далеко до самолета, оно двигалось медленно… медленно… вряд ли быстрее дирижабля. Это казалось невероятным, было видно, что оно тяжелое, какой уж тут дирижабль. Тяжелее не бывает. И все же оно двигалось над нами так медленно, так красиво и медленно, и мы сразу поняли, что это такое, чем это должно быть, потому что ничего подобного в нашем мире никогда не создавалось…

Дрожь Д’жоржи усиливалась, по мере того как воспоминания делались все более яркими. Она вспомнила, как стояла на парковке перед гриль-кафе «Транквилити», как Марси у нее на руках разглядывала аппарат. Он покачивался в теплой июльской темноте и мог бы навевать ощущение безмятежности, если бы его появление не сопровождалось громкими звуками и вибрациями земли. Все было так, как сказала Сэнди: когда ошибка восприятия рассеялась и они поняли, что никакая луна на них не падает, то сразу же догадались, что́ перед ними. Корабль ничуть не походил на летающее блюдце или ракету, какие они видели в тысячах фильмах и телевизионных шоу. В нем не было ничего сногсшибательного — кроме самого факта его существования! — ни сверкающих многоцветных световых полос, ни странных хребтов и узлов, ни непонятных выступов, ни неземного блеска неизвестного металла, ни по-особому расположенных иллюминаторов, ни ослепительного выхлопа, ни странного зловещего оружия. Окружающее корабль алое сияние явно было энергетическим полем, которое позволяло ему лететь и не падать. В остальном он выглядел просто: цилиндр немалых размеров, хотя и не больше фюзеляжа старого «Дугласа DC-3», — вероятно, всего пятьдесят футов в длину и двенадцать-пятнадцать в диаметре. Аппарат с округлыми концами напоминал два бывших в употреблении тюбика помады с основаниями, приваренными друг к другу; за сияющим энергетическим полем виднелся совсем не впечатляющий корпус (что-то на нем было, но удивления не вызывало), немного помятый, словно он был побит временем и суровыми стихиями. В памяти Д’жоржи всплыла сцена: аппарат спускается, пролетев над кафе на запад, к восьмидесятой, а сопровождающие его самолеты закладывают виражи, делают бочки, пикируют и резко устремляются на восток и запад. Сегодня, как и в тот чудесный вечер, у нее перехватило дыхание, сердце заколотилось, грудь расширилась от многочисленных, смешавшихся друг с другом эмоций, и ей показалось, что она стоит перед дверью, за которой спрятан смысл жизни, — дверью, ключ от которой ей внезапно вручили.

— Он сел на пустоши, за восьмидесятой, — сказала Сэнди. — В том месте, которое кое-кому из нас казалось особым, хотя мы и не понимали почему. Вокруг летали самолеты. Все, кто был в мотеле и кафе, не могли не броситься туда, ничто не смогло бы нас удержать, господи боже, ничто! И вот мы погрузились в машины и поехали…

— Мы с Фей поехали в фургоне мотеля, — сказал Эрни из черноты армейской машины; он уже дышал без труда, его никтофобия окончательно сгорела в огне воспоминаний. — Доминик и Джинджер поехали с нами. И этот картежник-профессионал тоже. Ломак. Зебедия Ломак из Рино. Вот почему он написал наши имена на постерах с луной в своем доме, как рассказывал Доминик. Какие-то смутные, но важные воспоминания о поездке с нами в фургоне к кораблю, вероятно, прорывались через его блок.

— И вот что, Д’жоржа… — продолжила Сэнди, — вы с мужем, Марси и еще кто-то устроились в нашем пикапе, сзади. Брендан, Джек и другие поехали в своих машинах. Чужие люди подсаживались к чужим людям, но по какой-то причине все вдруг перестали быть чужими. Когда мы приехали и остановились на обочине, там встали и несколько других машин, которые ехали из Элко на запад. Люди бросились через разделительную полосу, машины, направлявшиеся на восток, остановились прямо на шоссе, мы все собрались на обочине и постояли с минуту, разглядывая корабль. Мерцание вокруг него стало слабеть, хотя все еще оставалось какое-то свечение, теперь уже янтарное, а не красное. Корабль при посадке поджег заросли полыни и травы, но, когда мы добрались туда, они выгорели почти полностью. Забавно… как мы все встали на кромке дороги, не кричали, не разговаривали, совсем не шумели, стояли тихо, поначалу все стояли тихо. Сомневались. Мы знали, что стоим на… краю утеса, но если спрыгнем, то падения не случится, это будет похоже на подпрыгивание на месте. Не могу правильно объяснить это чувство, но вы знаете. Знаете.

Д’жоржа знала. Теперь, как и тогда, она испытывала это чувство, чудесное, почти невыносимое; ей представлялось, что человечество прежде жило в темном ящике, но теперь наконец с ящика сорвали крышку. Что ночь больше не будет казаться, как в прошлом, такой темной и зловещей, а будущее — таким пугающим.

— Когда я стояла там, — сказала Сэнди, — и смотрела на этот светящийся корабль, такой прекрасный, такой невероятный здесь, в долине, всё, что случилось со мной, когда я была маленькой девочкой, насилие, боль и ужас… все это перестало иметь значение. В один миг… — Она щелкнула в темноте пальцами. — И мой отец больше не наводил на меня страха. — Ее голос дрожал от эмоций. — Ну то есть я не видела его с четырнадцати лет, больше десятилетия, но продолжала жить в страхе — вдруг он придет снова, заберет меня, заставит идти с ним. Это было… глупо… но я продолжала жить в страхе, потому что жизнь оставалась для меня кошмаром, а в дурных снах такое случается. Но когда я стояла там, глядя на корабль, а все молчали, и темнота охватила полмира, и самолеты летали над головой, вот тогда я поняла: больше я никогда не испугаюсь отца, даже если он когда-нибудь появится в моем доме. Ведь он — ничто, ничто, просто маленький больной человек, пылинка, крохотная песчинка на самом большом берегу, какой можно себе представить…

Да, подумала Д’жоржа, которую открытие Сэнди наполнило радостью. Да, именно такой смысл и нес корабль, прилетевший из других миров: свободу от наших худших, самых гнетущих страхов. Хотя обитатели корабля, возможно, не знали, как решить проблемы человечества, их появление само по себе было неким решением.

Голос Сэнди стал еще более хриплым от переполнявших ее эмоций, она заплакала, но не от печали — от счастья.

— Глядя на тот корабль, — сказала она, — я вдруг почувствовала, что навсегда смогу оставить всю свою боль в прошлом… и словно стала кем-то. Всю свою жизнь я чувствовала себя ничем, меньше чем ничем, грязной и бесполезной, вещью, которую можно как-нибудь использовать, но ничем таким, что обладает… достоинством. А потом поняла, что все мы — песчинки на этом берегу и все одинаково важны. Но не только это. — Она издала тихий вздох разочарования. — Как бы я хотела найти нужные слова и правильно их использовать!

— Ты все хорошо говоришь, — тихо произнесла Фей. — Видит бог, девочка, ты все верно говоришь.

— Но хотя мы только песчинки, — сказала Сэнди, — мы еще… принадлежим к расе, которая в один прекрасный день может подняться туда, в ту темноту, откуда прилетели существа, находившиеся в корабле, да, пусть мы — песчинки, но у нас есть наш дом и наши устремления. Вы понимаете? Мы должны быть добры друг к другу, помогать ближним. И настанет день, когда все мы, миллиарды людей, кто был и кто есть, будут там, далеко, с теми, кто прилетит за нами… там, над всей этой темнотой, все пережитые нами трудности обретут смысл, потому что без них наш полет не состоялся бы. Все эти мысли промелькнули передо мной в одно мгновение, пока мы стояли там, на федеральной трассе. В тот вечер, на том месте, я вдруг начала плакать и смеяться одновременно…

— Я помню! — сказал Нед из своего угла. — Боже мой, я помню, помню, оно возвращается! Мы стояли там, на обочине дороги, и ты обняла меня, прижалась ко мне. Ты впервые сказала, что любишь меня, в первый раз, хотя я и знал, что ты меня любишь. Ты обняла меня, сказала, что любишь, и это было нечто — с ума сойти, прямо перед космическим кораблем, совершившим посадку! И знаешь что? Те несколько секунд, что ты обнимала меня, говорила, что любишь… корабль не имел значения. Имело значение только то, что ты говоришь, говоришь после стольких лет. — Его тоже переполняли эмоции, и Д’жоржа поняла, что он обнял Сэнди, сидя в темноте, на противоположной скамейке. — У меня это отобрали. Пришли со своими чертовыми наркотиками и промывкой мозгов и забрали у меня тот первый раз, когда ты сказала, что любишь меня. Но сегодня я вернул те минуты, и больше они никогда не отберут их у меня, никогда. Никогда больше.

— А я все еще ничего не вспоминаю, — жалобно проговорила Фей. — Я тоже хочу вспомнить. Хочу быть частью этого.

Все погрузились в молчание. Армейская машина урчала в ночи.

Д’жоржа знала: остальные, вероятно, размышляют над тем же самым, те же мысли не дают покоя и им. Одно только существование другого, более развитого интеллекта заставляло по-иному взглянуть на человеческие дрязги. Извечная жестокая борьба людей друг с другом за верховенство и порабощение, упорное навязывание целым народам той или иной философии, сколь бы кровавыми и мучительными они ни были, — все это казалось теперь жалким и бессмысленным. С ограниченными философиями господства и принуждения будет покончено. Будут, вероятно, процветать религии, проповедующие единство всех людей, а те, которые требуют насильственного обращения в веру, останутся в прошлом. Чутьем, не поддающимся объяснению, но совершенно безошибочным (как и у Сэнди), Д’жоржа вдруг поняла, что благодаря контакту с внеземной цивилизацией все человечество может стать одним народом, одной огромной семьей. Впервые в истории каждый человек сможет добиться уважения к себе, которое не в состоянии дать ни один король, ни одно правительство — только добрая, любящая семья.

Что-то спустилось с неба.

А все человечество может вознестись.

— Луна, — прошептала Марси в шею Д’жоржи. — Луна, луна.

«Все будет хорошо, детка, — хотела сказать Д’жоржа, — теперь мы поможем тебе вспомнить то, что ты забыла, а когда ты вспомнишь, ты поймешь: тебе нечего бояться, ты поймешь, как чудесна жизнь, детка, ты будешь смеяться». Но она ничего не сказала, не зная, что собирается сделать с ними Фалкерк. Пока они находились во власти полковника, Д’жоржа не питала особых надежд на счастливый исход.

— Я вспомнил еще кое-что, — сказал Брендан Кронин. — Мы спускались по насыпи с федеральной дороги. Шли к кораблю. Он лежал там, как сверкающий янтарный кристалл кварца. Я медленно шел к нему, а над головой летали самолеты, рядом шли другие люди… включая вас, Фей, и вас, Эрни… А еще Доминик и Джинджер. Но до корабля со мной дошли только Доминик и Джинджер, и когда мы поднялись туда, то увидели дверь… круглую дверь… открытую…

Д’жоржа помнила, как стояла на обочине восьмидесятой, боясь подойти к кораблю ближе и объясняя свое нежелание опасением за жизнь Марси. Она хотела предостеречь всех, но в то же время хотела и подстегнуть, она видела, как Брендан, Доминик и Джинджер приблизились к золотистому кораблю. Эти трое начали исчезать из вида за бортом корабля, и все, кто находился на обочине автомагистрали, бросились на восток, пробежали футов сто и остановились — с этого места трое смельчаков все еще были видны. Д’жоржа видела и дверь — круг ослепительного света на боковине сверкающего корпуса.

— Мы втроем остановились у двери, — тихо сказал Брендан, впрочем его голос перекрывал гул мотора. — Думали, оттуда появится что-нибудь. Но ничего не появилось. Но зато у света внутри было что-то такое… чудесный золотой свет, который я видел потом в сновидениях… утешительное, зовущее к себе тепло, которое притягивало нас. Нам было страшно, Боже мой, как нам было страшно! Но мы слышали, что подлетают вертолеты, и понимали, что военные, оказавшись здесь, начнут командовать, возьмут все в свои руки и прогонят нас, а мы хотели быть частью происходящего. И этот свет! Такой…

— И вы вошли внутрь, — сказала Д’жоржа.

— Да, — подтвердил Брендан.

— Я помню, — сказала Сэнди. — Да. Вы вошли внутрь. Вы втроем вошли внутрь.

Громадность воспоминания не шла ни в какое сравнение ни с чем. Момент, когда первые представители человеческой расы вошли в то, что не было создано ни земной природой, ни человеческими руками. Момент, который навсегда разделил историю на до и после. Они вспоминали, их блоки памяти разрушились полностью; какое-то время никто не мог произнести ни слова.

Машина рокотала, приближаясь к неизвестному пункту назначения.

Темнота внутри казалась бескрайней. Но эти восемь человек ощущали такую близость друг к другу, какую не чувствовал никто с начала времен.

Наконец Паркер спросил:

— И что случилось, Брендан? Что случилось с вами, со всеми троими, когда вы вошли внутрь?

По веревочному мосту они перебрались через чувствительную к давлению сигнальную решетку. Несколько раз останавливаясь, чтобы воспользоваться другими хитроумными устройствами из арсенала Джека, они прошли через тонко сплетенную сеть электронной защиты, охранявшую территорию Тэндер-хилла, и наконец оказались у главного входа.

Джинджер посмотрела на взрывостойкие двери. Налипший снег замерз на полированной стали так, что возникли загадочные узоры, наводящие на мысль о тайном послании.

От дверей вела двухполосная асфальтовая дорога, которая явно подогревалась: на асфальте не было ни пятнышка снега, над поверхностью поднимался пар. Дорога изгибалась и шла на запад, скрываясь в зарослях деревьев: там, вдали, мягко светили фонари у главных ворот. Караульного домика, мимо которого они проезжали в пикапе, отсюда не было видно. Если в следующие несколько минут на территорию впустят посетителей или произойдет смена караульных, их песенка спета. Можно разбежаться, думала Джинджер, залечь в снегу, спрятаться. Однако, очевидно, здесь проходило мало машин, так как снег возле маленькой двери был гладким, нетронутым, когда они прибыли, а значит, следы, оставленные ими, сработают не хуже тревожной сигнализации. Если они хотят проникнуть внутрь, делать это нужно как можно быстрее: промедление не оставит им надежды.

Одинарная дверь справа от взрывостойких дверей была не такой громадной, но выглядела не менее устрашающе. Однако Джек сохранял спокойствие. Он достал СЛИКС — компьютер размером с кейс. Джинджер не запомнила толком, что означает это сокращение, но знала от Джека, что такой компьютер позволяет открывать электронные замки разного типа и не поступает в свободную продажу. Она не стала спрашивать, откуда у него это устройство.

Работали они молча. Джинджер вела наблюдение за наружными воротами — не засветятся ли фары — и осматривала заснеженное пространство, на случай если появится патруль, хотя они почти не сомневались, что обходов территории не совершается. Доминик освещал фонариком десятизначную цифровую панель, которая, по сути, была эквивалентом скважины обычного замка, а Джек с помощью щупов СЛИКСа определял последовательность цифр, которая давала доступ внутрь.

Стоя одним коленом в снегу и настороженно вглядываясь в темноту, Джинджер чувствовала себя незащищенной и отдаленной от своей жизни в Бостоне куда больше чем на две с половиной тысячи миль. Ветер обжигал ее лицо. Снег таял на ресницах, вода попадала под веки. Какая абсурдная ситуация! Мешугге. Ни в чем не повинных людей доводят до такого вот состояния. Что думает о себе этот чертов полковник Фалкерк? Что думают о себе люди, которые отдают ему такие приказы? Это не настоящие американцы. Настоящие момсеры[36] — вот кто они, все до единого. Она вспомнила фотографию Фалкерка в газете: сразу же стало понятно, что он настоящий трейфняк[37], человек, которому нельзя доверять ни на минуту, никогда. И она знала еще кое-что: если она начинает в большом количестве приперчивать свои мысли еврейскими словечками, значит она попала в серьезную переделку или ей очень страшно.

Не прошло и четырех минут, как ее напугало шипение сжатого воздуха за спиной. Джинджер повернулась и увидела, что дверь уже ушла в паз. Доминик в удивлении сделал шаг назад. Джек упал. Когда Джинджер подошла, чтобы помочь ему, он сказал, что дверь открылась так неожиданно и с такой силой, что выдрала щуп, Джек не успел его вытащить.

Так или иначе, дверь открылась, тревожная сигнализация не зазвучала. Они увидели перед собой бетонный туннель длиной футов в двенадцать. Туннель сворачивал налево, заканчиваясь еще одной стальной дверью.

— Оставайтесь здесь, — велел Джек, затем вошел в туннель и огляделся.

Джинджер, стоявшая рядом с Домиником, знала, что, согласно плану, они должны стать заложниками, но инстинктивно чувствовала: при первых признаках опасности она бросится наутек. Доминик явно прочел мысли Джинджер и обнял ее, чтобы удержать от необдуманных поступков и одновременно успокоить: она не одна.

Прошла минута-другая, никакие звуки не раскололи тишину. Из туннеля в метель вышел Джек, присоединившись к Джинджер и Доминику, стоявшим в шести-восьми футах от двери.

— На потолке туннеля две камеры наблюдения…

— Они тебя засекли? — спросил Доминик.

— Не думаю, потому что они не отреагировали на мое появление. Подозреваю, что открыть вторую дверь, пока не закрыта первая, невозможно, а как только мы закроем наружную, активируются камеры. Еще я заметил скрытые газовые сопла около осветительных приборов. Насколько я понимаю, если закрыть наружную дверь, включаются камеры, и если ты им не понравился, то тебя вырубят усыпляющим газом либо чем-нибудь похуже.

— Мы готовы оказаться в плену, но не хотим быть отравлены, как тараканы, — сказал Доминик.

— Мы не закроем наружную дверь, пока не будет открыта внутренняя, — объявил Джек.

— Но ты говоришь, что она не…

— Может, найдется способ, — сказал Джек, подмигивая косящим глазом.

Первым делом они убрали с дороги рюкзаки и присыпали их снегом. Джек считал, что хитроумные устройства им больше не понадобятся, а тяжелые рюкзаки будут только мешать. Они вошли в туннель. Доминик по указанию Джека поднял Джинджер, чтобы та вывела из строя камеры наблюдения, перерезав идущие к ним провода. И снова она с опаской ожидала, что сработает тревожная сигнализация, но ничего такого не случилось.

Не закрывая наружной двери, Джек подвел их к внутренней:

— У этого замка нет скважины, так что поломка СЛИКСа не имеет значения.

— А нам стоит тут говорить? — нервно спросила Джинджер. — Ведь здесь, наверное, и микрофоны есть?

— Да, но я сомневаюсь, что они будут прослушивать, пока открыта наружная дверь, — ее закрытие запускает программу проверки того, кто пытается пройти. А если за этой дверью есть часовой, он не услышит нас через эту толщу стали. Даже если мы будем кричать, — сказал Джек. Впрочем, сам он говорил едва ли не шепотом. Он показал на стеклянную панель в стене справа от двери. — Вот единственный способ ее отпереть. Когда я оставил службу восемь лет назад, они только начали устанавливать такие системы на особо секретных объектах. Прикладываешь ладонь к стеклу, компьютер сканирует ее, и, если ты есть в базе, дверь открывается.

— А если нет? — шепотом спросил Доминик.

— Газовые сопла.

— И как же вы собираетесь ее открыть? — поинтересовалась Джинджер.

— Никак, — ответил Джек.

— Но вы сказали…

— Я сказал, что может найтись способ, — напомнил ей Джек. — Может, и найдется. — Он посмотрел на Доминика и улыбнулся. — Попробуй, вдруг тебе удастся.

Доминик уставился на Джека так, словно бывший вор сошел с ума:

— Я?! Ты серьезно? Что я могу знать о сложнейшей охранной системе?

— Ничего, — сказал Джек. — Но ты способен содрать тысячи бумажных лун со стены и отправить их в пляску по воздуху. А еще ты можешь поднять с десяток стульев и проделывать с ними всякие трюки. И я считаю, что тебе вполне по силам проникнуть в механизм этой двери и открыть ее.

— Но я же не могу. Я не знаю как.

— Подумай об этом, сосредоточься, делай все то, что делал, когда перемещал солонки и перечницы вчера вечером.

Доминик яростно помотал головой:

— Я не умею управлять этой моей способностью. Ты видел, как она вышла из-под контроля. Что, если она и здесь учудит что-нибудь? Я могу поранить тебя или Джинджер. Могу активировать газовые сопла и убить нас всех. Нет-нет. Слишком рискованно.

Несколько секунд они стояли молча, ветер завывал и свистел за открытой наружной дверью.

— Доминик, если ты не попытаешься, мы сможем попасть внутрь только в качестве пленников.

Но Доминик оставался тверд.

Джек пошел к наружной двери. Джинджер направилась было следом, решив, что он уходит. Но Джек остановился у входа в туннель и поднял руку, показывая кнопку на стене.

— Доминик, это теплочувствительный выключатель, — сказал Джек. — Если ты не попытаешься открыть внутреннюю дверь, я прикоснусь к выключателю и тем самым закрою наружную. Мы будем заперты здесь. Стартует программа проверки, и, когда компьютер обнаружит, что камеры наблюдения выведены из строя, включится тревожная сигнализация, сюда отправят группу быстрого реагирования.

— Так мы и пришли сюда для того, чтобы нас поймали, — сказал Доминик.

— Мы пришли, чтобы разобраться во всем и только потом уже попасться, если ничего лучшего не придумаем.

— Значит, придется ограничиться нашей поимкой.

Тепло из туннеля уходило в темноту. Дыхание снова вырывалось из их ртов облачками тумана. При виде этих клубов еще сильнее казалось, что Доминик и Джек сошлись в схватке, но не физической — в поединке участвовала воля каждого.

Джинджер, стоявшая между ними, не сомневалась в том, кто одержит победу. Ей нравился Доминик Корвейсис, она восхищалась им сильнее, чем кем-либо за долгое время: он отличался напористостью и решительностью, как Анна Вайс, и одновременно — скромностью и застенчивостью, как Джейкоб. Он был добросердечен и на свой манер — мудр. Джинджер готова была доверить ему свою жизнь. Впрочем, это уже произошло. Но она знала: верх возьмет Джек Твист, так как он привык побеждать, а Доминик, по его собственному признанию, только с позапрошлого лета начал становиться победителем.

— Если они не увидят нас, — сказал Джек, — то наверняка подадут газ. Может, усыпляющий, а может, цианид или нервно-паралитический, который проникнет в нас через одежду, — ведь у них нет уверенности, что мы не в противогазах.

— Ты блефуешь, — сказал Доминик.

— Думаешь?

— Ты нас не убьешь.

— Ты имеешь дело с профессиональным преступником, не забыл?

— В прошлом. Но не в настоящем.

— И все равно сердце у меня черное, — сказал Джек, ухмыляясь.

На сей раз в его юморе проскользнула тревожная маниакальная нотка, а смотрящие в разные стороны глаза загорелись холодным блеском. Джинджер задумалась: не убьет ли он их всех, если не сможет добиться своего?

— Наша смерть не входит в наши планы, — возразил Доминик. — Она все погубит.

— А твой отказ помочь тоже не входит в планы, — парировал Джек. — Ради бога, Доминик, сделай это.

Доминик помедлил и посмотрел на Джинджер:

— Отойди как можно дальше.

Та отошла и встала рядом с Джеком.

— Доминик, если она откроется, — сказал Джек, по-прежнему держа руку у теплочувствительного выключателя, закрывавшего наружную дверь, — мигом лети внутрь. Где-то там находится часовой. Он очень удивится, когда дверь откроется, потому что программа пропуска не была запущена. Если ты его уложишь, я тут же окажусь рядом и попрошу его помолчать. Это увеличит наши шансы проникнуть еще глубже и увидеть то, что можно увидеть, прежде чем нас схватят.

Доминик кивнул, снова посмотрел на внутреннюю дверь, оглядел раму, приложил руку к стали, пробежал по ней пальцами, как делали в старину медвежатники, прощупывая характерные вибрации отходящих сувальд. Потом принялся изучать стеклянную панель, которая считывала отпечатки ладони и пальцев.

Джек убрал руку от выключателя, посмотрел на пургу за наружной дверью и прошептал, обращаясь к Джинджер, — тихо, чтобы Доминик в противоположном конце туннеля не услышал его:

— У меня такое неприятное чувство, что в любую минуту может появиться великан из бобового стебля и растоптать нас всех.

В этот момент она поняла, что Джек не стал бы рисковать их жизнями, — вероятно, он вывел бы их к караулке у главных ворот и попросил бы арестовать всех. Но при виде блеска в его глазах приходили противоположные мысли.

Вдруг внутренняя дверь открылась, издав пневматическое шипение. И хотя Доминик сам ее и открыл, от неожиданности он отпрыгнул назад, вместо того чтобы немедленно броситься вперед, как велел Джек. Он тут же осознал свою ошибку и метнулся вперед, в подземный мир.

Джек нажал кнопку, чтобы закрыть наружную дверь, еще до того, как Доминик пересек порог, потом бросился следом за писателем.

За ним пустилась и Джинджер. Она ожидала, что вот-вот раздадутся звуки борьбы или стрельбы, но ничего такого не услышала. Выйдя из-под бетонных сводов, они оказались в другом туннеле, громадном, со скальными стенами, где с балок свисали осветительные приборы. Проход имел около шестидесяти футов в поперечнике и не менее ста ярдов в длину; начинался он за массивными взрывостойкими стальными дверями, а заканчивался далеко впереди, — вероятно, там были лифты. В трех ярдах от двери стоял столик, вделанный в бетонный пол. К столу был прикреплен цепочкой журнал часового, рядом с ним лежало несколько свежих газет. Тут же стоял и компьютер. Но охраны они не увидели.

Туннель был абсолютно пуст. Здесь стояла кладбищенская тишина. Не слышно было ни капанья воды со сталактитов, ни шороха крыльев летучих мышей. Но Джинджер подумала, что сооружение, в котором хранится оборудование стоимостью в несколько миллиардов долларов, способное пережить третью мировую, должно быть избавлено от протечек и летающих грызунов.

— Странно, охраны нет, — пробормотал Джек.

Его голос шуршащим эхом отразился от каменных стен.

— Что теперь? — спросил потрясенный Доминик.

Его явно удивила собственная способность так быстро концентрировать силы — вчера в кафе он чуть не устроил катастрофу.

— Что-то не так, — сказал Джек. — Не знаю что. Но если нет часового — значит что-то чрезвычайное. — Он скинул с головы капюшон лыжного костюма, расстегнул молнию на несколько дюймов. Остальные последовали его примеру. — Здесь зона приемки. Сюда заезжают фуры, чтобы разгрузиться. Главная часть хранилища должна находиться внизу. В общем, мне не нравится это пустое пространство, но мы, пожалуй, спустимся.

— Если идти, так идти, и нечего языком чесать, — сказала Джинджер и зашагала к дальнему концу туннеля.

Она услышала пневматическое шипение внутренней двери, которую закрыл Джек.

Все трое двинулись в глубины Тэндер-хилла.

2

Страх

Шуму они производили не больше, чем три мышки, обходящие спящего кота, но их шаги эхом отдавались от каменных сводов.

Негромко. Эхо не походило на звук шагов — скорее, на шепоток и неразборчивые голоса заговорщиков, прятавшихся в темных нишах с каждой стороны.

Беспокойство Доминика нарастало.

Они прокрались мимо двух огромных лифтовых шахт шириной в семьдесят футов и почти такой же глубины. Открытые платформы внутри поднимались и опускались гидроцилиндрами, по одному в каждом углу — более чем достаточно, чтобы впускать истребители в чрево горы и извлекать их оттуда. Пройдя мимо грузового лифта меньших размеров, все трое наконец оказались перед двумя стандартными лифтами.

Прежде чем Джек успел нажать кнопку вызова, в голове Доминика вспыхнуло новое воспоминание. Как и прежнее, оно было достаточно ярким и вытеснило из его сознания существующую реальность. На сей раз он вспомнил главное событие 6 июля: превращение луны (которая оказалась вовсе не луной, а округлым носом спускающегося корабля) из белой в алую. Корабль представлял собой простой цилиндр, почти лишенный чего-нибудь приметного, но Доминик тут же понял, что его путешествие, завершающееся здесь, началось в другой части Вселенной.

Когда яркость воспоминания ослабла и реальность снова навалилась на Доминика, он обнаружил, что обеими руками опирается на закрытую дверь лифта, а его голова повисла между руками. Он почувствовал ладонь на своем плече, повернулся и увидел Джинджер. За ее спиной стоял Джек.

— Что случилось? — спросила она.

— Я вспомнил… еще.

— Что? — спросил Джек.

Доминик рассказал.

Ему не потребовалось убеждать их в том, что июльским вечером состоялся контакт с инопланетным кораблем. Когда он напомнил им об увиденном, их блоки памяти разрушились так же быстро, как и его собственный. На их лицах отразилась необыкновенная смесь чувств — благоговение, ужас, радость и надежда, — порожденных этим событием.

— Мы вошли внутрь, — недоуменно произнесла Джинджер.

— Да, — подтвердил Джек. — Вы, Доминик и Брендан.

— Но я, — сказала Джинджер, — не могу… не могу вспомнить, что случилось с нами на корабле.

— И я тоже, — ответил ей Доминик. — Эта часть воспоминаний еще не вернулась ко мне. Я помню все вплоть до той минуты, когда мы вошли в люк, в золотой свет… потом ничего.

Они на мгновение забыли о своем опасном положении.

Красивое, изящное лицо Джинджер стало мертвенно-бледным. Кровь отхлынула от ее лица, отчасти из-за страха. Но не только.

Доминик, как и Джинджер, понял теперь, почему их так потянуло друг к другу в то мгновение, когда она сошла с самолета в аэропорту округа Элко. В ту летнюю ночь они вместе вошли в корабль и вместе испытали то, что связало их навсегда.

— Корабль здесь, внутри Тэндер-хилла, — сказала она. — Должен быть здесь.

Доминик согласился:

— Вот почему правительство отобрало землю у тех скотоводов. Они расширили территорию хранилища, чтобы труднее было заметить грузовик, который вез туда корабль.

— Вероятно, груз был дьявольски громадным, — отметил Джек.

— Потребовался грузовик вроде тех, на которых перевозят шаттлы, — подтвердил Доминик.

— Хорошо, но зачем им скрывать то, что случилось? — спросил Джек.

— Не знаю, — сказал Доминик. Он нажал кнопку вызова лифта. — Но может, нам удастся выяснить.

Вызванная кабина лифта остановилась с тихим гулом, и они отправились на второй уровень. Судя по времени спуска, два верхних этажа сооружения были разделены внушительной толщей сплошной породы.

Наконец дверь открылась, и они вышли в гигантскую шарообразную пещеру диаметром в три сотни футов. Светильники, укрепленные на балках, бросали ледяные лучи на странный ряд строений из листового металла, которые стояли почти по всему периметру пещеры. Из маленьких окон двух сооружений исходил свет более теплый, чем тот, что лился сверху, остальные же были темными и казались необитаемыми. Доминик подумал, что все это немного похоже на съемочную группу в экспедиции — куча трейлеров, используемых как грим-уборные. К центральной пещере примыкали четыре других, одна была отгорожена от центральной большими деревянными воротами, которые выглядели до смешного примитивными внутри весьма современного сооружения. В трех открытых пещерах горели огни, и Доминик увидел хранившееся там оборудование: джипы, бронетранспортеры, грузовики, вертолеты и даже реактивный самолет. А еще — трейлероподобные сооружения, как и в центральной пещере, правда освещенных окон было гораздо больше. Тэндер-хилл представлял собой огромный арсенал и автономный подземный город. Доминик знал об этом, но о его размерах даже не догадывался.

Но удивительнее всего были не многочисленные чудеса хранилища, а его заброшенный вид. Второй уровень оказался таким же пустым и тихим, как первый. Ни охраны, ни занятого своими делами персонала, ни голосов, ни шума от работы. Да, в пещерах было холодновато, и, кроме того, в это время суток большинство сотрудников сидели в обогреваемых жилых помещениях. Но все равно — кто-нибудь должен был им попасться? А если почти все уже закончили работу, почему не слышно музыки, телевизоров, болтовни игроков в покер, других звуков, обычно раздающихся после трудового дня? Почему они не доносятся из дальних помещений?

Тихим, почти неслышным шепотом Джинджер проговорила:

— Они все мертвы?

— Я вам сказал, — ответил Джек таким же тихим голосом, — что-то здесь не так…

Доминик почувствовал, как его тянет к огромным деревянным воротам (высотой почти в три этажа и не менее шестидесяти футов в ширину), закрывавшим вход в четвертую пещеру, и он отдался на волю своих чувств. Сопровождаемый Джинджер и Джеком, он шел как можно тише к малой — в человеческий рост — двери в нижней части громадных деревянных ворот. Малая дверь была приоткрыта, из щели на каменный пол падал клинышек света более яркого, чем в главной пещере. Он прикоснулся пальцами к ручке двери, но остановился, когда услышал гул голосов. Наконец он убедился, что это разговаривают двое мужчин — слишком тихо, чтобы можно было разобрать слова. Доминик хотел было вернуться, но тут его осенило: если есть возможность заглянуть в одно из закрытых помещений, прежде чем их задержат, лучше всего заглянуть сюда. Он открыл маленькую дверь в громадных воротах и вошел внутрь.

Корабль находился там.

Джинджер стояла, прижав руку к груди, словно для того, чтобы сердце не выскочило наружу.

Пещера за деревянными дверями была громадной — добрых двести футов в длину и от восьмидесяти до ста двадцати в ширину, с высоким куполообразным потолком. Каменный пол был обтесан, выровнен и отполирован от стены до стены, все глубокие щербины и щели залили бетоном. Виднелись пятна масла и смазки и торчащие рым-болты, — видимо, раньше пещера использовалась для хранения или обслуживания машин. Справа от входа, вдоль стены, тянулся — чуть ли не до конца пещеры — ряд трейлеров с маленькими окошками и металлическими дверями, числом примерно с дюжину. Прежде, вероятно, эти трейлеры использовались как кабинеты или жилища, теперь их переоборудовали в исследовательские лаборатории. На некоторых дверях были приклеены написанные от руки названия: ХИМ. ЛАБ., ХИМ. БИБЛИОТЕКА, ПАТОЛОГИЯ, БИОЛ. ЛАБ., БИОЛ. БИБЛИОТЕКА, ФИЗИКА 1, ФИЗИКА 2, АНТРОПОЛОГИЯ и другие, которые Джинджер не смогла прочесть из-за большого расстояния. Кроме того, рабочие столы и большие аппараты (обычная рентгеновская установка, большой звуковой спектрограф, точно такой же, что и в бостонском Мемориальном госпитале, и другие аппараты, незнакомые Джинджер) стояли здесь на открытом пространстве, рядами или группами, словно кто-то выставил на продажу лабораторное оборудование. Из-за огромного объема исследований они не помещались внутри: неудивительно, если вспомнить об объекте изучения.

Слева от входа находился инопланетный корабль — точно такой, каким он всплыл в памяти Джинджер несколько минут назад, когда запретное воспоминание прорвалось наконец на поверхность, вернулось к ней: цилиндр длиной пятьдесят-шестьдесят футов и диаметром пятнадцать футов, со скруглениями на обоих концах. Чтобы он не лежал на полу, под него подложили стальные козлы — несколько штук, — и он напоминал подводную лодку, поставленную в сухой док на ремонт. Единственным, что отличало его от корабля, который они видели 6 июля, было отсутствие призрачного сияния, цвет которого тогда сменился с лунно-белого на алый и янтарный. Не было видно никакой энергетической установки, ракетных двигателей. Корпус, лишенный приметных черт, соответствовал ее воспоминаниям, но в одном месте, на участке длиной около десяти футов, она увидела ряд непонятных неглубоких выемок, каждая из которых могла вместить ее кулак; в другом месте торчали четыре полусферы, напоминающие половинки дынь; еще на корпусе было с полдюжины таинственных круглых выступов, некоторые — с крышку мусорного бачка, некоторые — не больше горлышка майонезной банки, и ни один не выше трех дюймов. В целом же поверхность длинного округлого корпуса на девяносто восемь процентов была ровной, если не считать следов возраста и износа. Но, несмотря на непримечательную внешность, корабль впечатлял ее гораздо больше, чем все виденное прежде. Джинджер испытывала одновременно ужас и восторг, ее переполняли страх перед неизвестным и вместе с тем — ликование.

За столом перед стремянкой, которая вела в открытый люк на борту стоявшего на козлах корабля, сидели двое мужчин. Один выглядел довольно выразительно: тощий, лет сорока пяти, с вьющимися черными волосами и бородой, в темных брюках, темной рубашке и белом лабораторном халате. Другой, полноватый, лет на десять старше первого, был в расстегнутом армейском мундире. Увидев трех визитеров, они замолчали и поднялись со стульев, но не стали звать охрану или бежать к тумблеру, включавшему сигнализацию. Оба с интересом разглядывали Доминика, Джека и Джинджер: какой будет их первая реакция на возвышающийся над ними корабль?

Они ждали нас, подумала Джинджер.

Эта мысль должна была обеспокоить ее, но не обеспокоила. Ее интересовал только корабль.

Она приблизилась к концу цилиндрического корабля. Доминик шел справа от нее, Джек — слева. Сердце ее начало биться громко и учащенно уже в тот момент, когда она вошла сюда, но этот стук не шел ни в какое сравнение с барабанным боем, который сейчас раздавался в ее груди. Они остановились на расстоянии вытянутой руки от корпуса и принялись разглядывать его с удивлением, почти с благоговением.

По всему округлому корпусу тянулись хаотичные следы мелкого абразивного износа, словно корабль прорывался сюда через тучи космической пыли или частиц, тип и происхождение которых еще не были известны человеку. На поверхности виднелись мелкие царапины и впадинки, которые определенно не являлись частью конструкции, появившись после столкновения со стихиями гораздо более враждебными, чем ветры и штормы, трепавшие корабли в земных морях и на воздушных просторах. Серо-черно-янтарно-коричневый корпус, казалось, побывал в сотне разных кислотных ванн и прошел через тысячу пожаров.

Больше всего Джинджер была впечатлена не очевидной, бьющей в глаза инопланетностью корабля, а его огромным, по ощущению, возрастом. Конечно, его могли построить всего несколько лет назад, а при скорости, превышающей световую, он мог приземлиться в округе Элко вечером 6 июля всего через несколько месяцев или лет после старта. Но Джинджер так не считала. Она не могла сказать, откуда исходит эта уверенность — зовите ее интуицией, — но не сомневалась, что стоит близ древнего корабля. Протянув руку и прикоснувшись к холодному металлу, пройдясь пальцами по исцарапанной, словно отпескоструенной, поверхности, она еще больше прониклась убеждением, что перед ней — почтенный предмет старины.

Они проделали такой долгий путь. Отчаянно долгий.

Следуя ее примеру, Доминик и Джек тоже прикоснулись к корпусу. Глубокий вдох Доминика сопровождался прерывистым звуком — его «о-о-о!» было красноречивее любых слов.

— Как горько, что мой отец не дожил до этого дня! — сказала Джинджер, вспомнив своего дорогого Джейкоба, фантазера, неисправимого мечтателя, который всегда любил истории о других мирах и далеких временах.

— Жаль, что Дженни не прожила чуть дольше… хоть немного дольше… — сказал Джек.

И Джинджер вдруг поняла, что имеет в виду Джек (совсем не то, что она): если бы Дженни дожила до этих событий, после контакта с инопланетянами Брендан и Доминик могли бы исцелить ее. Если бы она не умерла на Рождество, они могли бы отправиться к ней (при условии, что вышли бы из Тэндер-хилла живыми) и, кто знает, восстановить ее поврежденный мозг, вывести ее из комы, вернуть в объятия любящего мужа. Осознание этого потрясло Джинджер: стало ясно, что она только начинает понимать все последствия невероятного события.

Дородный мужчина в военной форме и бородач в халате встали из-за стола и подошли к ним. Штатский положил руку на корпус корабля, от которого все еще не могли оторваться Джинджер, Доминик и Джек.

— Это какой-то сплав, — сказал он. — Прочнее любой стали, когда-либо изготовлявшейся на нашей планете. Прочнее алмаза, но необыкновенно легкий и удивительно гибкий. Вы — Доминик Корвейсис.

— Да, — сказал Доминик, протягивая руку незнакомцу: такая вежливость удивила бы Джинджер, если бы она тоже не чувствовала, что военный и скромный ученый — не враги им.

— Меня зовут Майлс Беннелл, я — глава группы, которая изучает это… замечательное событие. А это — генерал Альварадо, начальник Тэндер-хилла. Не могу вам передать, как сильно я сожалею о том, что сделали с вами. Случившееся не должно оставаться тайной, о которой известно лишь избранным. Оно принадлежит миру. Будь моя воля, мир узнал бы об этом завтра.

Беннелл пожал руки Джинджер и Джеку.

— У нас есть вопросы… — начала Джинджер.

— И вы имеете право получить ответы, — сказал Беннелл. — Я расскажу обо всем, что нам удалось установить. Но мы можем подождать, пока не соберутся все. Где остальные?

— Какие «остальные»? — спросил Доминик.

— Вы имеете в виду, те, кто из мотеля? — спросила Джинджер. — Они не с нами.

Беннелл удивленно моргнул:

— Вы хотите сказать, что большинству удалось ускользнуть от полковника Фалкерка?

— Фалкерка? — спросил Джек. — Вы считаете, что это он привез нас сюда?

— Если не Фалкерк, то кто?

— Мы пришли сами, — сказал Доминик.

Джинджер увидела, что это сообщение потрясло обоих — Беннелла и Альварадо. Они удивленно переглянулись, свет надежды загорелся на их лицах.

— Вы же не хотите сказать, что обманули систему безопасности хранилища? — поинтересовался Альварадо. — Это невозможно.

— Вы читали личное дело Джека? — спросил своего друга Беннелл. — Читали? Тогда вспомните о его рейнджерской подготовке и о том, чем он занимался в последние восемь лет.

Джек отрицательно покачал головой:

— Не могу приписать все заслуги себе. Да, проникновение через периметр, преодоление охранных систем на территории, взлом первой двери — это моя работа. Но внутри мы оказались благодаря Доминику.

— Благодаря Доминику? — удивленно повторил Беннелл, обращаясь к писателю. — Но что вы знаете о системах безопасности? Если только… ну конечно же! Эта ваша необыкновенная способность, черт побери! После приключения в доме Ломака и после того, как вы сгенерировали свет при первом появлении Кронина в «Транквилити», вы, вероятно, поняли, что эта сила — не посторонняя, что она внутри вас.

Услышав это, Джинджер поняла, что все их разговоры в мотеле действительно прослушивались. А еще — что после появления Джека им удалось защититься от прослушки и сохранить в тайне обсуждение плана дальнейших действий. Иначе Беннеллу стало бы известно о вчерашнем эксперименте, в ходе которого Доминик и Брендан узнали, что они сами вызвали все эти мистические с виду явления.

— Да, — сказал Доминик. — Мы, Брендан и я, знаем, что наделены этой способностью. Но где ее источник, доктор Беннелл?

— Вы не знаете?

— Думаю, это связано с тем, что случилось с нами, когда мы поднялись на корабль, вот только я ничего не помню. Вы можете рассказать?

— Нет, не могу, — сказал Майлс Беннелл. — Не знаю в точности. Нам известно, что вы трое вошли внутрь, но мы не знали, что там с вами случилось нечто… особенное. Вы вышли оттуда, когда начали прибывать вертолеты с солдатами СРВЧС и учеными. Никому не пришло в голову, что вы провели там много времени, совсем не пару минут. Когда вас задержали, вы никому не сообщили о том, что на борту с вами произошло нечто важное. Я думаю, вы просто сказали, что обошли корабль и осмотрели его изнутри. Чтобы упростить работу, вас сразу же после задержания напичкали снотворными и доставили в «Транквилити». Если бы вы даже передумали и решили сообщить нам о случившемся, то не смогли бы. — Долговязый ученый, придя в возбуждение, начал рассеянно поглаживать длинными пальцами черную кудрявую бороду. — А когда власти приняли решение засекретить события, поставить блоки памяти всем гражданским, кто видел корабль, времени для обстоятельного разговора со всеми свидетелями не осталось. На самом деле вас даже не вывели из состояния сна — сразу же перевели на медикаментозную программу, которая была частью блокировки памяти. Вот одна из причин, по которой я противился операции прикрытия. Я считал, что подвергать вас промывке мозгов, не дав нам достаточно времени для беседы с вами… в общем, это было не только несправедливо и жестоко по отношению к вам, но еще и глупо — мы неэкономно обращались с потенциальными источниками информации.

Джинджер посмотрела на открытый вход в корабль и легкий трап, приставленный к его борту:

— Если мы сейчас войдем внутрь, может быть, это поспособствует окончательному разрушению блока.

— Возможно, — согласился Беннелл.

Снова посмотрев на корабль, Джек спросил:

— Откуда вы узнали, что он сядет близ восьмидесятой?

— Да, — добавил Доминик. — И почему они решили засекретить все случившееся?

— А существа, которые находились внутри… — сказал Джек.

— Господи боже! — воскликнула Джинджер. — Где они? Что с ними случилось?

Но тут вмешался генерал Альварадо:

— Майлс уже говорил, что вы получите все ответы, потому что имеете право их получить. Но сначала займемся безотлагательными делами. — Он посмотрел на Доминика. — Я полагаю, если вы можете поднимать предметы силой воли и создавать свет из ничего, для вас не составит труда проникнуть в электронную систему безопасности. А если вы проникнете в нее, то сможете преградить доступ сюда другим людям. Как по-вашему, сможете? Заблокировать входные ворота и дверь, пока мы сами не будем готовы их открыть?

Доминик, как и Джинджер, явно пришел в недоумение от вопросов генерала.

— Не знаю. Может быть, — ответил Доминик.

Беннелл посмотрел на генерала:

— Боб, если вы не впустите сюда полковника, это будет похоже на поджог бикфордова шнура. Он знает, что Бдительным не может управлять никто, кроме него. Если он не сможет войти, то решит, что произошло нечто сверхъестественное. Он уверится, что мы все заражены.

— Заражены? — встревоженно спросила Джинджер.

— Полковник убежден, — сказал Альварадо, — что во всех нас — в вас, Майлса, меня, во всех — вселились инопланетяне, что нами завладели и теперь мы — группка марионеток, переставших быть людьми.

— Это безумие, — сказал Джек.

Джинджер с еще большей тревогой сказала:

— Конечно же, мы знаем, что в нас никто не вселялся. Но неужели есть основания предполагать обратное?

— Поначалу некоторые основания имелись, — произнес Майлс Беннелл. — Но ничего подобного не случилось. Это все выдумки. И теперь мы понимаем, что такой вероятности никогда не существовало. Просто это в природе человека… истолковывать все наихудшим образом. Я объясню позже.

Джинджер хотела потребовать немедленного объяснения, но генерал Альварадо сказал:

— Пожалуйста, оставьте вопросы на потом. У нас мало времени. Сейчас, как мы полагаем, полковник Фалкерк возвращается сюда, задержав ваших друзей…

— Нет, — возразил Доминик. — Они уехали раньше нас. Они уже далеко.

— Никогда не надо недооценивать полковника, — сказал Альварадо. — Дело вот в чем: если Доминик сумеет заблокировать входы и не впустит сюда Фалкерка, может быть, у нас будет время рассказать всем об этом. Потому что если Фалкерк попадет сюда… боюсь, без кровопролития не обойдется.

Какое-то движение у входа привлекло внимание Джинджер, и она огорченно охнула, когда увидела Д’жоржу, Марси, Брендана и всех остальных, вошедших через малую дверь.

— Слишком поздно, — сказал Майлс Беннелл. — Слишком поздно.

У входа в Тэндер-хилл семерых свидетелей и Паркера Фейна выпустили из машины и поставили в снег перед стальной дверью рядом с основным входом. Автомат в руках лейтенанта Хорнера не оставлял надежды на успешное бегство или сопротивление.

Лиленд приказал остальным людям СРВЧС ехать в Шенкфилд, похоронить там в безымянной могиле отца Вайкезика и ждать дальнейших распоряжений. Правда, никаких распоряжений от Лиленда ждать не следовало, потому что он собирался умереть. Приносить в жертву всю роту не было необходимости: двоих, включая его самого, вполне хватило бы, чтобы контролировать и уничтожить все хранилище. Лейтенанту Хорнеру просто не повезло, что он был заместителем Фалкерка и эта обязанность легла на его плечи.

У входа в туннель Лиленд с тревогой отметил, что видеокамеры не функционируют. Потом понял, что новая чрезвычайная программа, по которой теперь работал Бдительный, не потребовала визуальной идентификации при входе, удовольствовавшись рисунком ладони и подушечек всех пальцев левой руки Лиленда. Когда он приложил ладонь к стеклянной панели у внутренней двери, Бдительный тут же признал его.

Лиленд и Хорнер спустили восьмерых пленников на второй уровень и провели по Узлу к пещере, где ждали Альварадо и Беннелл. Стоя чуть сбоку, Лиленд смотрел, как они проходят через небольшую дверь в громадной деревянной стене, потом заглянул внутрь и увидел других свидетелей — Корвейсиса, Вайс и Твиста. Хотя он и не знал, как те попали сюда, настроение у него улучшилось: вопреки его ожиданиям вся группа оказалась именно там, где он хотел.

Полковник оставил Хорнера с пленниками, а сам поспешил к лифтам. Он больше никогда не сможет доверять бедняге Тому, потому что лейтенант остался один с людьми, которые, вероятно, заражены.

Держа автомат наготове, Лиленд вошел в кабину малого лифта и спустился на третий уровень. Он намеревался убить любого, кто попытается к нему подойти. А если на него бросится сразу много людей, он направит автомат на себя. Он не позволит себя изменить. На протяжении всего детства и юности родители пытались изменить его, сделать похожим на одного из них: крикуном-плакальщиком в церкви, самобичевателем, богобоязненным толмачом. Он противился изменениям, которым его пытались подвергнуть родители, не допустит их и теперь. Они всю жизнь преследовали его, в том или ином обличье, и сейчас, когда он зашел так далеко, не потеряв своего лица и достоинства, они с ним ничего не смогут сделать.

Нижний уровень хранилища полностью был отдан под хранение провизии, боеприпасов и взрывчатых веществ. Обитатели Тэндер-хилла жили на втором уровне, большинство там и работали. Однако на третьем, нижнем уровне обычно находились несколько сотрудников и охранник — в любое время. Когда Лиленд вышел из лифта в центральную пещеру, к которой примыкали другие (почти такая же планировка, что и на втором этаже), он с радостью понял, что сегодня этот уровень пуст. Генерал Альварадо подчинился приказу Лиленда и отправил всех по домам.

Генерал, видимо, считал, что, сотрудничая с Лилендом, сможет его убедить, будто он сам и все его подчиненные — люди, и в этом нет сомнений. Но Лиленд — не наивный ребенок, его такими уловками не проведешь. Его родители тоже умели вести себя как нормальные человеческие существа — да-да, улыбки, куча разговоров ни о чем, клятвенные признания в любви и преданности, но стоило подумать, что ты им и в самом деле небезразличен, что они хотят для тебя только лучшего, как тут же проявлялось их истинное нутро. Они доставали кожаный ремень или ракетку от пинг-понга, в которой старик насверлил дырок, и начиналось избиение во имя Господа. Полковника было не обмануть маскарадом человечности, потому что он с молодости научился отыскивать в каждом — и даже предполагать — нечеловеческую сущность, скрытую под человеческим обличьем.

Пройдя по главной пещере к массивной стальной взрывостойкой двери, за которой находился склад боеприпасов, Лиленд нервно посмотрел направо-налево, наверх, в темноту между осветительными приборами. Одним из наказаний, которым его подвергали родители, было долгое заточение в угольном подвале без окон.

Лиленд прижал левую руку к стеклянной панели рядом с дверью, и та мгновенно откатилась в сторону. Автоматически включились ряды светильников, что тянулись по всей длине склада, заполненного на высоту в двадцать футов ящиками, барабанами и стеллажами, в которых находились боеприпасы — мины, гранаты, артиллерийские снаряды — и прочие орудия уничтожения.

В конце длинного помещения была ниша площадью в двадцать квадратных футов, для входа в которую тоже требовалось приложить ладонь. Оружие, хранившееся здесь, имело такую разрушительную силу, что только восемь человек из нескольких сот, находившихся в Тэндер-хилле, имели разрешение на вход. При этом никто не мог войти один. Система требовала, чтобы трое из восьми обладателей допуска приложили ладонь к стеклянной панели, один за другим, в течение минуты, после чего дверь открывалась. Но контролировал систему доступа тот же Бдительный, а новая программа, созданная Лилендом, делала его единственным смотрителем тактического ядерного арсенала хранилища. Он приложил ладонь к прохладному стеклу, и пятнадцать секунд спустя многослойная стальная дверь «Макгрудер» медленно открылась, гудя электромоторами.

Справа от двери, на крючках, висели двадцать рюкзаков с ядерными бомбами, не было только первичных детонаторов и пакетов с компонентами бинарной взрывчатки. Детонаторы хранились в ящиках, стоявших вдоль дальней стены. Слева от двери, в шкафах со свинцовой изоляцией, в ожидании Армагеддона лежали пакеты.

Подготовка СРВЧС включала знакомство с разнообразными ядерными устройствами, которые могли быть заложены террористами в американских городах, поэтому Лиленд мог собрать, вооружить и разоружить атомные бомбы практически любой конструкции. Он достал компоненты из шкафов, снял с крюков два рюкзака и собрал обе бомбы всего за восемь минут, нервно поглядывая на дверь. Он вздохнул с облегчением, только когда поставил таймеры обоих детонаторов на пятнадцать минут и включил часы.

Лиленд набросил автомат на плечо, просунул одну руку в ремни одного рюкзака, другую — в ремни другого. Каждое устройство весило шестьдесят девять фунтов. Он оторвал от пола оба и вышел из ниши, согнувшись, как горбун, крякая под тяжестью страшного груза.

Любой другой остановился бы два-три раза на пути через огромный склад. Любой другой вынужден был бы передохнуть, поставить бомбы на пол, перевести дыхание, потянуть мышцы, прежде чем продолжить. Но не полковник Фалкерк. Огромный груз ломал его спину, тянул вниз плечи, вызывал боль в руках, но он становился тем счастливее, чем сильнее была боль.

Один из рюкзаков он оставил на полу в центре главной пещеры того уровня, куда выходили лифты. Затем оглядел с чувством удовлетворения мощные стены и гранитный потолок. Если где-то в скальной породе имеются трещины — а они наверняка имеются, — то стены обрушатся и увлекут за собой все, что есть наверху. Но даже если эти могучие камни выдержат силу взрыва, ни один из тех, кто попытается найти убежище на этом уровне, не выживет. Даже инопланетные жизнеформы с огромной приспособляемостью не смогут восстановиться после того, как сгорят в ядерном пекле и будут сведены к случайным атомам.

Ядерная боль.

Он не сможет ее пережить, но докажет, что ему хватило силы воли созерцать ее и вынести. Ослепительная агония будет длиться всего долю секунды. Не так уж и плохо. Не так плохо и не так мучительно, как сильные и длительные побои, наносимые кожаным ремнем или ракеткой для пинг-понга, в которой для усиления боли насверлена куча дырок.

Продолжая держать вторую бомбу за ремни, Лиленд улыбнулся, глядя на то, как дисплей отсчитывает секунды, оставшиеся до Рагнарёка. Портативные бомбы хороши прежде всего тем, что после приведения в боевое положение их невозможно разоружить. Он мог не беспокоиться — теперь уже никто не сорвет его планы.

Он вошел в кабину лифта и нажал кнопку второго уровня.

Д’жоржа с Марси направилась прямо к Джеку Твисту, встала рядом с ним и уставилась на корабль, поднятый на козлы. Хотя разрушение блока памяти и нахлынувшие воспоминания в большей или меньшей мере подготовили Д’жоржу к этому зрелищу, ее переполнил трепет не менее сильный, чем то чувство, которое охватило ее в военном транспортнике, когда перед ней впервые открылась потрясающая правда. Она протянула руку, чтобы прикоснуться к пятнистому корпусу, и, когда кончики пальцев дотронулись до поцарапанного и потертого металла, ее охватила дрожь — отчасти от страха, отчасти от ощущения чуда, отчасти от радости.

То ли в подражание матери, то ли действуя по собственному побуждению, Марси тоже протянула руку к кораблю. Когда ее пальчики осторожно прикоснулись к корпусу, она сказала:

— Луна. Луна.

— Да, — тут же подтвердила Д’жоржа. — Да, детка. Ты видела его спуск. Помнишь? Это не луна падала. Это он: сначала был белым, как луна, потом красным, потом янтарным.

— Луна, — тихо повторила девочка, гладя крохотной ручкой борт корабля, словно пыталась снять пятнистую пленку времени и действий, чтобы заодно очистить загрязненную поверхность собственной памяти. — Луна упала.

— Не луна, детка. Корабль. Особенный корабль. Космический корабль, как в кино, детка.

Марси повернула голову и посмотрела на Д’жоржу — по-настоящему, не мутным, направленным внутрь себя взглядом.

— Как капитан Кирк и мистер Спок?

Д’жоржа улыбнулась, крепче обняла дочь:

— Да, детка, как капитан Кирк и мистер Спок.

— Как Люк Скайуокер, — сказал Джек, подаваясь вперед и убирая прядь волос с глаз девочки.

— Люк, — повторила Марси.

— И Хан Соло, — добавил Джек.

Глаза девочки снова смотрели в никуда. Она вернулась в свой уголок и начала обдумывать только что услышанную новость.

Джек улыбнулся Д’жорже и сказал:

— С ней все будет в порядке. Может быть, на это уйдет время, но она вернется в норму, потому что ее одержимость — это борьба за то, чтобы вспомнить. Сейчас она начала вспоминать, и ей уже не нужно бороться.

Д’жоржу, как и обычно, успокаивало одно присутствие Джека, создававшего вокруг себя атмосферу спокойствия и надежности.

— С ней все будет в порядке, если мы сумеем выбраться отсюда живыми и с нетронутыми воспоминаниями.

— Выберемся, — произнес Джек. — Как-нибудь выберемся.

Стоило Доминику увидеть Паркера, как он испытал прилив теплоты. Он обнял коренастого художника и спросил:

— Черт побери, как ты здесь оказался, мой друг?

— Долгая история, — ответил Паркер.

Печаль на его лице и в глазах лучше всяких слов говорила о том, что по крайней мере часть его истории была безрадостной.

— Я совсем не хотел, чтобы ты настолько увязал в этом, — сказал Доминик.

Паркер, глядя на корабль, ответил:

— А я бы ни за что не хотел пропустить такое.

— Что случилось с твоей бородой?

— Когда тебя ждет встреча с такой компанией, — проговорил Паркер, показывая на корабль, — не мешает побриться.

Эрни подошел к борту корабля и теперь смотрел во все глаза, прикасался к нему.

Фей осталась с Бренданом, так как беспокоилась за него. Несколько месяцев назад он потерял веру — или решил, что потерял, что было для него не лучше. И вот сегодня он потерял отца Вайкезика — сокрушительный удар.

— Фей, — сказал Брендан, глядя на корабль, — он воистину замечателен, правда?

— Да. Я никогда не увлекалась историями про другие миры, никогда не задумывалась о том, что они значат… Но это конец всего и начало чего-то нового. Замечательного и нового.

— Но это не бог, а я всем сердцем надеялся, что это бог.

Она взяла его за руку:

— Помните послание отца Вайкезика, которое Паркер доставил вам? В машине? Отец Вайкезик знал, что случилось, что снизошло на землю тем вечером, и для него это стало еще одним доводом в пользу его веры.

Брендан грустно улыбнулся:

— Для него все было доводом в пользу веры.

— Значит, это должно быть доводом и для вас, — сказала она. — Вам нужно только время, немного времени, чтобы подумать о случившемся. И тогда вы увидите все глазами отца Вайкезика. Хотя вы этого и не чувствуете, вы очень на него похожи.

Он удивленно посмотрел на нее:

— Нет. Вы его не знали. Я вообще не стою его как священника… и как человека.

Фей улыбнулась и дружески ущипнула его за щеку:

— Брендан, когда вы рассказывали о своем настоятеле, все понимали, как вы им восхищаетесь. А прошел еще день, и стало ясно, что вы похожи на него больше, чем отдаете себе в этом отчет. Вы молоды, Брендан. Вам еще многому предстоит научиться. Но когда вам будет столько же лет, сколько отцу Вайкезику, вы станете таким же замечательным священником и человеком, каким был он. И каждый день вашей жизни будет живой памятью ему.

В глазах Брендана теперь читалась робкая надежда, а не отчаяние.

— Вы… вы правда так думаете?

— Я знаю, — сказала Фей.

Брендан обнял ее, и она прижала его к себе.

Нед и Сэнди стояли, обняв друг друга за талии, и смотрели на корабль. Они молчали — говорить было уже нечего. По крайней мере так казалось Неду.

И тогда Сэнди сказала нечто такое, что непременно нужно было сказать:

— Нед, если мы выйдем отсюда живыми… я хочу пойти к доктору. Ну, к одному из специалистов по деторождению. Хочу сделать все возможное, чтобы принести в этот мир ребенка.

— Но… ты же всегда… ты никогда…

— Прежде мне не нравился этот мир, — тихо сказала она. — Но теперь… Я хочу, чтобы часть нас осталась здесь, когда наш биологический вид отправится сквозь тьму, в иные миры, может быть, на встречу с чужими, с замечательными чужими, которые прилетели вот на этом. Я буду хорошей матерью, Нед.

— Я знаю.

Когда Майлс Беннелл увидел в пещере последнего из свидетелей и с ними — Паркера Фейна, он отказался от надежды использовать новые способности Доминика Корвейсиса, чтобы не впустить Фалкерка в Тэндер-хилл. Теперь, понял он, ему придется полагаться на «магнум», засунутый за пояс. Пистолет, спрятанный под свободным белым лабораторным халатом, ощутимо давил на живот.

Майлс предполагал, что Лиленд приведет с собой как минимум двадцать человек, а возможно, и вдвое больше. Он думал, что вслед за последним свидетелем в пещеру войдут полковник, Хорнер и с полдюжины солдат. Но появился только Хорнер с автоматом, готовый применить его.

Блоков, Сарверов, Брендана Кронина и других мгновенно и неумолимо повлекло к кораблю. Хорнер сказал:

— Доктор Беннелл! Генерал Альварадо! Полковник Фалкерк будет здесь через минуту.

— Как вы посмели войти сюда с автоматом на изготовку?! — вскричал Боб, и Майлс восхитился его самообладанием. — Господи боже, лейтенант, вы не понимаете, что, если ваш палец соскользнет и вы дадите очередь, пули будут рикошетить от каменных стен и поубивают всех, включая вас!

— Мой палец никогда не соскальзывает, сэр, — сказал Хорнер, приглашая Боба сделать вывод из его слов.

Но вместо этого Боб резко спросил:

— Где Фалкерк?

— Сэр, у полковника срочные дела, — ответил Хорнер. — Он просит прощения, что заставляет вас ждать. Он скоро будет.

— Какие дела? — спросил Боб Альварадо.

— Сэр, полковник не сообщает мне о каждом своем шаге.

Майлс отчасти опасался, что Фалкерк взял с собой солдат СРВЧС для ликвидации персонала. Но с каждой секундой, не отмеченной звуком автоматных очередей, такая вероятность становилось все более призрачной.

Майлс был вооружен и искал случая повернуть ситуацию в свою пользу, но не хотел, чтоб Хорнер догадался об этом, а потому решил сделать самый естественный в такой ситуации шаг — поговорить со свидетелями и начать отвечать на множество их вопросов. Он обнаружил, что большинство уже знают о ГИПК, и поэтому вкратце объяснил остальным, почему было решено начать операцию прикрытия.

Корабль, по словам Майлса, сначала был обнаружен военными спутниками дальнего позиционирования, на орбите, отстоявшей от Земли на двадцать две тысячи миль. Они увидели корабль, когда тот появился из-за Луны. Советы, военные спутники которых куда менее совершенны, увидели гостя гораздо позже и так и не смогли его идентифицировать.

Поначалу наблюдатели приняли инопланетянина за большой метеорит или малый астероид, держащий курс на столкновение с Землей. Если бы он состоял из мягкого пористого материала, то сгорел бы при входе в атмосферу. Даже если бы Земле повезло меньше и космический обломок состоял бы из более твердых материалов, он мог распасться на множество малых и относительно безобидных метеоритов. А если бы Земле совсем не повезло, если бы блуждающий метеорит содержал много железа и никеля, что понижало вероятность дробления, он определенно представлял бы угрозу. Конечно, он почти наверняка упал бы в воду, поскольку океаны покрывают восемьдесят процентов поверхности Земли. Падение в воду не нанесло бы серьезного ущерба, если бы произошло вдали от берега, в противном же случае оно могло вызвать цунами, способное уничтожить близлежащий порт. Худшим вариантом было падение в густонаселенной области.

— Представьте себе: штука из железа и никеля, размером с автобус, попадает в самый центр Манхэттена на скорости две тысячи миль в час, — сказал Майлс. — Картина была настолько ужасающей, что мы начали обдумывать способ уничтожения объекта или изменения его курса.

Приблизительно за полгода до этого на орбиту были тайно запущены первые спутники Стратегического оборонительного щита — менее десяти процентов от запланированного. Сами по себе они мало что могли сделать для предотвращения ядерной войны. Но благодаря усилиям нескольких прозорливых конструкторов каждый спутник обладал высокой маневренностью, которая позволяла ему обращать свое оружие вовне и защищать планету от взбесившихся кусков космического мусора. Согласно новейшим теориям, упавшие на Землю кометы или астероиды некогда уничтожили динозавров, и предусмотрительные создатели системы решили, что будет разумно, если Стратегический оборонительный щит сможет сбивать не только советские ракеты, но и посланные судьбой снаряды из вселенной. Поэтому, когда метеорит приближался к Земле, у них была возможность вывести один из спутников на новую позицию и придумать, как использовать противоракетное оружие для уничтожения незваного гостя. Хотя ни одна из противоракет не имела ядерных зарядов, считалось, что и обычные боеголовки могут раздробить метеорит на достаточно мелкие части, не способные причинить разрушений при столкновении с Землей.

— Снимки, сделанные за несколько часов до атаки на метеорит, — продолжил Майлс, — показали, что объект подозрительно симметричен. Спектрографические данные, полученные со спутника, начали подтверждать, что речь, вероятно, идет не о метеорите, а о чем-то необычном. Анализ показал, что объект не обладает стандартными свойствами метеорита.

Не переставая рассказывать, Майлс прошел между свидетелями и положил руку на корпус корабля — даже по прошествии полутора лет он не переставал им восхищаться.

— Каждые десять минут на спутник посылали запрос о новых фотографиях. В течение следующего часа объект стал виден еще отчетливее, и наконец вероятность того, что это корабль, стала настолько велика, что никто не рискнул бы отдать приказ о его уничтожении. Мы не информировали Советы о космическом объекте или о нашем намерении его уничтожить — это дало бы им информацию об оборонительных возможностях наших спутников. Вместо этого мы стали целенаправленно глушить советские радары дальнего действия, забрасывали их ложными целями и электронными тенями, чтобы скрыть приближение корабля и сохранить в тайне наш контакт с инопланетянами. Поначалу мы считали, что корабль выйдет на орбиту вокруг Земли. Но потом, с большим запозданием, поняли, что он продолжит лететь своим курсом — словно метеорит, не имеющий двигателя, но в то же время управляемый. Компьютеры системы обороны за тридцать восемь минут до посадки определили, что местом приземления будет округ Элко.

— Достаточно, чтобы перекрыть восьмидесятую, — вставил Эрни Блок, — и вызвать полковника Фалкерка с бойцами СРВЧС, где бы они ни находились.

— В Айдахо, — сказал Майлс. — Они находились на учениях в южном Айдахо. К счастью, довольно близко. Или к несчастью — зависит от вашей точки зрения.

— Ваша точка зрения, доктор Беннелл, мне, конечно, известна, — сказал Лиленд Фалкерк от двери, через которую он наконец вошел.

Мощный, как пушка, «магнум», прижатый ремнем к животу Майлса Беннелла, внезапно показался ему таким же бесполезным, как детское духовое ружье для стрельбы горошинами.

Впервые увидев Лиленда Фалкерка, Джинджер поняла, что газетная фотография была к нему несправедлива. Он оказался куда красивее, импозантнее… и страшнее, чем на снимке в «Сентинел». Автомат он держал не на изготовку, в отличие от Хорнера, а небрежно, в одной руке. Однако его мнимая расслабленность представлялась более угрожающей, чем готовность Хорнера. У Джинджер создалось впечатление, что полковник своей кажущейся беззаботностью провоцирует их на что-то. Когда Фалкерк подошел поближе, Джинджер поняла, что он окружен почти физически ощутимой аурой ненависти и безумия, чуть ли не переходящей в зловоние.

— Где ваши люди, полковник? — спросил доктор Беннелл.

— Я без людей, — мягко ответил Фалкерк. — Только лейтенант Хорнер и я. Никакой нужды в демонстрации силы нет. Уверен, когда мы найдем время вдумчиво обсудить ситуацию, то придем к решению, которое удовлетворит всех.

У Джинджер возникло сильное ощущение, что полковник издевается над ними. Он казался ей ребенком, который, зная некую тайну, получает громадное удовольствие от своего знания и в еще большей степени наслаждается неведением других. Похоже, у доктора это поведение также вызвало недоумение и опаску.

— Беседуйте, беседуйте, — продолжил полковник, посмотрев на часы. — Бога ради, не позволяйте мне прерывать вас. У вас наверняка есть тысяча вопросов, и вы хотите, чтобы доктор Беннелл ответил на них.

— У меня только один, — сказала Сэнди. — Доктор, где те… люди, которые прилетели на корабле?

— Мертвы, — сказал Беннелл. — Их было восемь, но все умерли еще до посадки.

Боль сожаления пронзила сердце Джинджер. По лицам остальных было понятно, что они тоже потрясены и разочарованы. Паркер и Д’жоржа тихо застонали, словно им сообщили о смерти близкого друга.

— Как они умерли? — спросил Нед. — От чего?

Поглядывая время от времени на полковника Фалкерка, Беннелл сказал:

— Сначала вы должны немного узнать о них, о том, почему они вообще прилетели сюда. В корабле мы нашли виртуальную энциклопедию их вида — краткий курс культуры, биологии, психологии, — записанную на чем-то вроде видеодисков. Нам потребовалось недели две, чтобы найти проигрыватель, и еще месяц, чтобы научиться с ним обращаться. Устройство оказалось в рабочем состоянии, что удивительно, с учетом… Нет, пожалуй, не буду забегать вперед. Достаточно сказать, что мы все еще изучаем эти ценнейшие сведения. Материалы в высшей степени наглядные, объясняют очень многое, несмотря на языковой барьер, хотя диски понемногу обучают нас и языку. Те, кто работает над проектом, почти что чувствуют себя… братьями тех, кто построил этот корабль.

Полковник Фалкерк горько рассмеялся и насмешливо повторил:

— Братьями!

Доктор Беннелл недовольно посмотрел на него, потом продолжил:

— На перечисление того, что нам удалось узнать о них, уйдут недели. Достаточно сказать, что это невероятно древний вид исследователей космоса. К тому времени, как этот корабль покинул родной космодром, они уже нашли пять других разумных видов в других системах — не в своей.

— Пять! — Джинджер была поражена. — Даже если галактика полна жизни, это невероятно, с учетом огромных расстояний, которые нужно преодолеть, бескрайних просторов, которые нужно обследовать.

Доктор Беннелл кивнул:

— Но после создания аппарата для межзвездных полетов они явно решили, что их священный долг состоит в поисках других разумных существ. Это стало у них чем-то вроде религии. — Он покачал головой и вздохнул. — Нельзя быть уверенными, что мы поняли правильно, поскольку их великолепная энциклопедия дает более ясное представление о физических вещах, чем о философских теориях. Как мы полагаем, они считают себя слугами некоей верховной силы, сотворившей вселенную…

— Бога? — прервал его Брендан. — Вы хотите сказать, они считают себя слугами бога?

— Что-то вроде того, — подтвердил Беннелл. — Но они не распространяют никаких религиозных идей. Просто решили, что их священный долг — помогать разумным видам отыскивать друг друга, устанавливать связь между мыслящими существами, рассеянными на просторах вселенной.

— Связь, — зловеще проговорил Фалкерк и посмотрел на часы.

Генерал Альварадо, который медленно приближался к полковнику с правой стороны, оказался там, где Фалкерк мог краем глаза заметить его. Он сделал еще шаг.

Джинджер все острее ощущала подспудный антагонизм между Фалкерком, Беннеллом и Альварадо, хотя и не понимала до конца, в чем дело. Она подошла к Доминику и обняла его за талию.

— У них есть еще один дар для нас, — сказал Беннелл, хмуро поглядывая на полковника. — Это настолько древний вид, что они развили в себе некоторые способности, которые мы называем сверхъестественными. Способность исцелять. Телекинез. Кое-что еще. И научились… внедрять их в представителей разумных видов, которые не обладают ничем подобным.

— Внедрять? — спросил Доминик. — Каким образом?

— Мы не совсем понимаем, — ответил Беннелл. — Но они каким-то образом могут передавать эти способности другим и явно сделали это с вами. Теперь и вы можете делиться своими новообретенными способностями.

— Делиться способностями? — недоуменно проговорил Джек. — Вы хотите сказать, что Доминик и Брендан могут поделиться с нами… с кем угодно… тем, что имеют?

— Со мной это уже случилось, — сказал Брендан. — Джинджер, Доминик, Джек, вы пока не знаете об известии, которое отец Вайкезик сообщил Паркеру. Те двое, которых я исцелил в Чикаго, — Эмми и Уинтон — теперь обладают такими же способностями.

— Новые источники заразы, — мрачно произнес Фалкерк.

— Раз Брендан исцелил меня, — сказал Паркер, — у меня, видимо, тоже появятся эти способности, рано или поздно.

— Не думаю, что передача происходит только при исцелении, — заметил Брендан. — Просто при таком тесном контакте это проявляется сильнее. Вы не только восстанавливаете поврежденные ткани человека, которого исцеляете, но и передаете ему свои способности.

Мысли Джинджер метались. Эта новость потрясала все основы бытия в не меньшей степени, чем существование космического корабля.

— Вы хотите сказать… Боже мой… хотите сказать, они прилетели, чтобы помочь нам эволюционировать в новый вид? И эволюция уже началась?

— Да, похоже, так и есть, — согласился Беннелл.

Лиленд Фалкерк посмотрел на часы и сказал:

— Прошу вас… Этот маскарад становится утомительным.

— Какой маскарад? — спросила Фей Блок. — Что за глупости, полковник? Нам сказали, что вы считаете, будто в нас кто-то вселился. Бред какой-то. Как такая безумная мысль могла прийти вам в голову?

— Избавьте меня от этого спектакля, — сказал Фалкерк. — Вы все делаете вид, будто ничего не знаете. А на самом деле знаете всё. Ни один из вас больше не является человеком. Вами овладели другие существа, а эта демонстрация невинности — сплошное представление, устроенное, чтобы я пощадил вас. Но ничего не выйдет. Слишком поздно.

Испытывая отвращение к ауре безумия, которую излучал Фалкерк, Джинджер снова обратилась к Беннеллу:

— А что это за разговоры о заразе и завладении?

— Это заблуждение, — сказал Беннелл, отходя влево.

Джинджер поняла, что он отвлекает внимание полковника от Альварадо, — у генерала появлялось больше шансов не попасть в поле зрения Фалкерка.

— Заблуждение, — повторил Беннелл. — Или, скорее, пример типичной для человечества ксенофобии — ненависти и подозрительности к чужим, ко всем, кто не похож на нас. Когда мы стали просматривать те видеодиски, когда узнали о желании этих инопланетян передать свои способности другим видам, то, похоже, неправильно истолковали увиденное. Поначалу мы решили, что они вселяются в тех, кого изменили, загружают инопланетное сознание в мозг человека. Думаю, эта паранойя вполне объяснима после стольких романов и фильмов ужасов. Мы подумали, что имеем дело с цивилизацией паразитов. Но эта ошибка быстро развеялась, когда мы просмотрели другие диски и смогли разобраться в разных тонкостях. Теперь мы знаем, что ошибались.

— Мне это неизвестно, — произнес Фалкерк. — Я считаю, вы все заразились, а потом по наущению этих существ начали преуменьшать опасность. Или… или диски были всего лишь орудием пропаганды. Содержали ложь.

— Нет, — возразил Беннелл. — Во-первых, я не думаю, что эти существа способны лгать. Во-вторых, если они так легко могли нас захватить, им не потребовалась бы никакая пропаганда. И уж совершенно точно они не привезли бы с собой энциклопедию, где сказано, что они хотят нас изменить.

Джинджер обратила внимание, что Брендан Кронин следит за разговором с гораздо большим интересом, чем остальные. Теперь он сказал:

— Я знаю, религиозная метафора, может быть, не совсем уместна… Но если они считают, что прибыли сюда как слуги Господа… и пришли, чтобы вручить нам такие чудесные дары, то это почти что ангелы и архангелы, посланные к нам с особым благословением.

Фалкерк резко рассмеялся:

— Это же абсурд, Кронин! Неужели ты думаешь, что меня проберет религиозная чепуха? Меня? Даже будь я религиозным фанатиком, как мои родители, гниющие в земле, я бы не принял этих существ за ангелов. Ангел, чье лицо напоминает ведро с червями?

— С червями? О чем это он? — спросил Брендан у Беннелла.

— Они сильно отличаются от нас, — объяснил ученый. — Да, у них по две руки и ноги, как у нас. Шесть пальцев на руке, а не пять. Но на этом внешнее сходство заканчивается. Поначалу они вызывают отвращение, и это еще мягко сказано. Но со временем начинаешь понимать, что в них есть своя, особенная красота.

— Особенная красота! — Фалкерк презрительно фыркнул. — Монстры — вот кто они такие, и могут быть красивыми только в глазах других монстров. А значит, я прав, Беннелл.

Разозлившись, Джинджер сделала несколько шагов к Фалкерку, хотя тот держал в руках автомат.

— Вы идиот! — сказала она. — Разве важно, как они выглядят? Главное — что они собой представляют. Это явно существа, глубоко преданные своей цели, благородной цели. Хотя у них совсем другая внешность, сходство между нами сильнее различий. Мой отец всегда говорил, что от животных мы отличаемся не только наличием разума — нам свойственны мужество, любовь, дружба, сострадание и участие. Вы понимаете, какое мужество потребовалось от них, чтобы отправиться в бог знает какую даль, за миллиарды миль? Им, как и нам, присуще мужество. А любовь, дружба? И это у них наверняка есть. Иначе они не смогли бы построить цивилизацию, которая дотянулась до звезд. Без любви и дружбы нет причин что-то строить. Сочувствие? Они решили поднять другие разумные виды на более высокую ступень развития. Конечно, для этого необходимо сочувствие. А сострадание? Да разве это не очевидно? Они сострадают нашему страху и одиночеству, тому ужасу, который мы испытываем, думая, что блуждаем в лишенной смысла вселенной. Их сострадание настолько сильно, что они отправляются в эти невероятные путешествия с одной только надеждой встретить нас, принести нам известие, что мы не одни. — Она вдруг поняла, что ее гнев направлен не столько против Фалкерка, сколько против жуткой слепоты человечества, нередко пускавшей его по спирали самоуничтожения. — Посмотрите на меня, — сказала она полковнику. — Я еврейка. Некоторые говорят, что я не такая, как они, что я хуже их, даже опасна. Распускают истории о том, что евреи пьют кровь христианских младенцев, — находятся невежды, которые верят в эту чушь. Есть ли разница между этим болезненным антисемитизмом и вашей упрямой верой в то, что эти существа собрались выпить нашу кровь, несмотря на все свидетельства обратного? Отпустите уже нас, бога ради. Избавьтесь от своей бесконечной ненависти. Избавьтесь сейчас. В нашей судьбе нет места для ненависти.

— Браво! — язвительно похвалил ее Фалкерк. — Замечательная речь. — С этими словами полковник навел автомат на генерала Альварадо. — Не вздумайте доставать пистолет, генерал. Насколько я понимаю, он при вас. Я не позволю себя пристрелить. Я хочу умереть в славном пламени.

— В пламени? — переспросил Беннелл.

Фалкерк ухмыльнулся:

— Именно, доктор. В славном пламени, которое поглотит нас всех и спасет мир от этой заразы.

— Боже милостивый! — воскликнул Беннелл. — Поэтому вы и не привели своих бойцов. Хотели принести в жертву ровно столько людей, сколько нужно. Боб, — обратился он к Альварадо, — этот сумасшедший урод взял ядерные бомбы.

Джинджер поняла, что они с Альварадо испытывают одни и те же чувства: его лицо мгновенно перекосилось и посерело.

— Две портативные бомбы, — сказал Фалкерк. — Одна прямо здесь, за дверью. Другая — в главной пещере, этажом ниже. — Он посмотрел на часы. — Не пройдет и трех минут, как мы превратимся в пар. У вас даже нет времени, чтобы изменить меня. Как долго один из нас будет превращаться в одного из вас? Уж не три минуты, думаю.

Вдруг какая-то сила отобрала автомат у Фалкерка, словно оружие ожило и отправилось в полет, освободившись от его хватки так энергично, что порезало ему пальцы и сорвало несколько ногтей. В тот же миг вскрикнул лейтенант Хорнер — автомат вырвался из его рук так же внезапно и с такой же силой. Джинджер увидела, что оба автомата закружились в воздухе, а потом упали на пол — один у ног Эрни Блока, другой рядом с Джеком Твистом. Тот и другой мгновенно подняли оружие и взяли под прицел Фалкерка и Хорнера.

— Ты? — недоуменно спросила Джинджер у Доминика.

— Я… Думаю, это я, — сказал он. — Я… я не знал, что смогу, пока не сделал. Так же, как с исцелениями Брендана.

— Но это не имеет значения. Фалкерк сказал, три минуты, — ошарашенно проговорил доктор Беннелл.

— Две, — сказал Фалкерк. Он счастливо улыбался, нежно держа одну кровоточащую руку в другой. — Теперь уже две.

— Портативные бомбы невозможно обезвредить, — сказал Альварадо.

Доминик рванулся с места и крикнул на бегу:

— Брендан, займись той, которая за дверью! Я лечу вниз!

— Их невозможно обезвредить! — повторил Альварадо.

Брендан опустился на колени рядом с ядерным устройством и поморщился, увидев, сколько времени осталось. Одна минута тридцать три секунды. 1:33.

Он не знал, что делать. Он исцелил троих, всё так, поднял со стола несколько перечниц, и те крутились в воздухе, а еще он создал свет из ничего. Но он помнил, как перечницы отказались его слушаться, как стулья подскочили к потолку кафе. Брендан понимал: одно неверное движение при обращении с детонатором — и его не спасут никакие сверхчеловеческие силы.

1:26.

Остальные вышли из пещеры, где покоился корабль, и окружили его. Фалкерк и Хорнер остались под охраной, хотя у них не было причин возвращать себе оружие. Они верили в то, что бомба сработает.

1:11.

— Если я разобью детонатор, — обратился Брендан к Альварадо, — растолку его в крошку, это…

— Нет, — сказал генерал. — Если вы попытаетесь уничтожить детонатор, когда механизм приведен в действие, бомба взорвется автоматически.

1:03.

Фей опустилась на колени рядом с Бренданом:

— Заставь его просто выскочить из этой чертовой бомбы, Брендан. Так же, как Доминик вырвал оружие из их рук.

На часах детонатора мелькали цифры. Брендан попытался представить себе, как тот — в собранном виде — выскакивает из бомбы.

Ничего не случилось.

Пятьдесят четыре секунды.

Проклиная неспешно идущий лифт, Доминик вылетел из кабинки, когда двери открылись; Джинджер не отставала от него. Он бросился к портативной бомбе в центре главной пещеры нижнего уровня. Сердце его колотилось как сумасшедшее, желудок завязывался узлом; он присел рядом с бомбой и сказал «господи Исусе», когда увидел цифровые часы.

Пятьдесят секунд.

— Ты сможешь, — сказала Джинджер, наклонившись над ненавистным устройством с другой стороны. — У тебя есть миссия, которую ты должен исполнить.

— Постараюсь.

— Я тебя люблю, — сказала она.

— И я тебя, — сказал он, удивляясь этим своим словам не меньше, чем она.

Сорок две секунды.

Он поднял руки над ядерным устройством и почувствовал, как на ладонях появляются кольца.

Сорок секунд.

Тело Брендана истекало потом.

Тридцать девять секунд.

Брендан напрягся, пытаясь пустить в дело свои чудодейственные способности. Но хотя на его ладонях горели стигмы, а внутри поднималась сила, он не мог сосредоточиться на неотложной задаче, думая о том, что́ может пойти не так. И чем больше он отвлекался, тем меньше подчинялась ему чудесная энергия внутри его.

Тридцать четыре секунды.

Паркер Фейн протолкался между двумя наблюдателями и опустился на колени рядом с Бренданом:

— Без обид, отец, но, может, проблема в том, что вы — иезуит и слишком склонны все обдумывать. Вдруг надо полагаться на чутье? Вдруг здесь требуется спонтанная, необузданная, сумасшедшая, яростная самоотверженность готового на все художника? — Он протянул свои большие руки к детонатору и прокричал: — А ну, вылезай оттуда!

Детонатор, разрывая провода, выпрыгнул из отделения в рюкзаке — прямо в руки Паркера.

Раздались радостные крики, поздравления, но Брендан сказал:

— Часы продолжают отсчет.

Одиннадцать секунд.

— Но он больше не подключен к бомбе, — широко улыбаясь, сказал Паркер.

— В этом чертовом детонаторе есть обычная взрывчатка, — объяснил Альварадо.

Детонатор выскочил из бомбы прямо в руки Доминика. Он увидел, что часы продолжают отсчет времени, и почувствовал, что их следует остановить, хотя опасности ядерного взрыва уже нет. А потому он просто остановил их усилием воли. Подсвеченные цифры замерли на 0:03.

0:03.

Паркер, не привыкший к роли волшебника, запаниковал с наступлением нового, хоть и не такого серьезного кризиса. Будучи уверен, что его волшебная способность истощилась, он выбрал образ действий, точно отвечающий его характеру. Издав боевой клич, наподобие крика Джона Уэйна в одном из его ранних фильмов, Паркер развернулся и бросил детонатор, словно гранату, к дальнему концу пещеры. Он знал, что не добросит его до стены, но надеялся, что тот улетит достаточно далеко. Отпустив детонатор, он тут же плюхнулся на пол; другие уже сделали это.

Доминик целовал Джинджер, когда сверху до них донесся звук взрыва, от которого оба подпрыгнули. На миг он подумал, что Брендану не удалось разоружить бомбу, потом понял, что ядерный взрыв обрушил бы на них потолок.

— Детонатор, — сказала Джинджер.

— Идем, — сказал он. — Посмотрим, все ли целы.

Лифт неторопливо полз вверх. Когда они поднялись на второй уровень, сотрудники хранилища уже заполнили главное помещение; услышав взрывы, все пришли с оружием.

Держа Джинджер за руку, Доминик протиснулся сквозь толпу к тому месту, где оставил Брендана с первой бомбой, и увидел Фей, Сэнди и Неда. Потом Брендана. Живого и невредимого. Д’жоржу, Марси. Паркер появился справа и обнял по-медвежьи его и Джинджер:

— Видели бы вы меня, ребятки. Если бы у них были я и Оди Мёрфи, Вторая мировая закончилась бы через полгода.

— Начинаю понимать, почему Доминик в восторге от вас, — сказала Джинджер.

Паркер вскинул брови:

— Конечно же, моя дорогая! Знать меня — значит любить меня.

Неожиданно раздался тревожный крик, испугавший Доминика: он считал, что все опасности уже позади. Посмотрев в ту сторону, он увидел, что Фалкерк, воспользовавшись суматохой, увернулся от Джека и Эрни и выхватил револьвер у одного из сотрудников хранилища. Все отпрянули от него.

— Бога ради, полковник! — крикнул Джек. — Все кончено. Кончено, черт вас побери!

Но Фалкерк намеревался продолжать свою личную войну. Его серые прозрачные глаза горели безумием.

— Да, — сказал он. — Все кончено, и я не буду изменен, как вы. Вы меня не достанете.

Прежде чем кто-либо успел остановить полковника или догадался вырвать оружие из его рук силой телекинеза, он сунул ствол себе в рот и нажал на спусковой крючок.

Вскрикнув от ужаса, Джинджер отвернулась от падающего тела. Доминик сделал то же самое. Отталкивала не сама эта чертова смерть, а отсутствие в ней смысла, ведь человечеству оставалось сделать всего один шаг, чтобы раскрыть тайну бессмертия.

3

Переход

Когда сотрудники Тэндер-хилла заполнили пещеру и окружили корабль — большинство их никогда его не видели, — Джинджер, Доминик и другие свидетели, вслед за Майлсом Беннеллом, вступили на его борт.

Внутри, как и снаружи, ничто не поражало взгляд, не было никаких сложных и мощных машин, которые рассчитываешь увидеть на корабле, отправляющемся в такое путешествие. Майлс Беннелл объяснил, что в этой области инопланетяне продвинулись далеко за рамки земных представлений — вероятно, даже вышли за пределы физики в земном понимании. Внутри находилось одно длинное помещение, почти все было серым, унылым, безликим. Теплого золотистого свечения, наполнявшего корабль вечером 6 июля и посещавшего Брендана в его снах, не было. Только ряд обычных рабочих ламп, повешенных учеными для удобства.

Несмотря на простоту помещения, ему были свойственны теплота, притягательность и волшебство, которые странным образом напомнили Джинджер кабинет отца на задах его первого ювелирного магазина в Бруклине — тот самый, который всегда служил его штабом. Стены святилища украшал только календарь, мебель была недорогая, старая, сильно подержанная. Простая. Даже унылая. Но Джинджер эта комната всегда казалась великолепной и волшебной — Джейкоб редко работал в ней, зато часто усаживался там с какой-нибудь книгой и нередко читал дочери вслух. Иногда это был детектив, иногда — фэнтези про гномов и ведьм или про другие миры, иногда — шпионский триллер. Когда Джейкоб читал, тембр его голоса становился гулким, зачаровывающим. Маленький серый кабинет куда-то исчезал, Джинджер целыми часами представляла, как расследует странное дело на туманных болотах с Шерлоком Холмсом, отмечает с хоббитом Бильбо Бэггинсом его день рождения в Торбе-на-Круче, внутри горы, или присутствует вместе с Джимом и Уиллом на таинственном карнавале из замечательного романа Брэдбери. Кабинет Джейкоба был не только тем, чем казался. И хотя этот корабль ничем его не напоминал, он тоже представлял собой нечто большее, чем могло показаться на первый взгляд: под непримечательной оболочкой таились чудеса, великие тайны.

Вдоль каждой из длинных стен располагалось по четыре гробоподобных контейнера, казавшиеся высеченными из полупрозрачного, молочно-голубого вещества, вроде кварца. Майлс Беннелл сказал, что это устройства, в которых путешественники совершали долгие перелеты: жизнь их почти останавливалась и они старели в пятьдесят раз медленнее обычного — пятьдесят земных лет проходили для них как один год. Пока они спали, полностью автоматизированный корабль мчался сквозь пустоту, с помощью сенсоров и датчиков прощупывая пространство — не обнаружится ли признаков жизни в сотнях тысяч солнечных систем, мимо которых он пролетает.

Мимо внимания Джинджер не прошли два выпуклых кольца на каждом контейнере — точно такого же размера, как и те, что появлялись на ладонях Доминика и Брендана.

— Вы сказали, что они были мертвы, когда корабль приземлился, — напомнил Нед Беннеллу. — Но не ответили на мой вопрос: от чего они умерли?

— От времени, — сказал Беннелл. — Хотя корабль и все его приборы во время спуска и посадки там, за восьмидесятой, продолжали функционировать нормально, экипаж корабля умер от старости задолго до приземления.

— Но вы сказали, что они старели в пятьдесят раз медленнее обычного, — заметила Фей.

— Да, — ответил Беннелл. — При этом мы выяснили, что они — долгожители по нашим меркам. Средняя продолжительность жизни — пятьсот лет.

Джек Твист, который стоял с Марси на руках, сказал:

— Но боже мой, если один год считается за пятьдесят, чтобы умереть от старости, им нужно было путешествовать двадцать пять тысяч лет!

— Больше, — уточнил Беннелл. — Несмотря на их огромные знания и развитые технологии, они не открыли способа превысить скорость света — сто восемьдесят шесть тысяч миль в секунду. Скорость их кораблей равна девяноста восьми процентам от световой, около ста восьмидесяти двух тысяч миль в секунду. Быстро, но недостаточно быстро, если подумать о расстояниях. Наша галактика — а они обитают в соседней — имеет диаметр в восемьдесят тысяч световых лет, или около двухсот сорока тысяч триллионов миль. Они создали для нас трехмерные изображения галактик и указали, где находится их планета. Мы считаем, что она расположена более чем в тридцати одной тысяче световых лет от края соседней галактики. А поскольку корабль летит почти со скоростью света, это означает, что они покинули свой дом немногим менее тридцати двух тысяч лет назад. И хотя приостановка жизнедеятельности позволила им прожить дольше, они, вероятно, умерли почти десять тысяч лет назад.

Джинджер снова почувствовала, что ее трясет, как и тогда, когда она впервые увидела древний корабль. Она прикоснулась к ближайшему из молочно-голубых контейнеров, воплощению жертвенности, которая потрясала ум и смиряла сердце. Сознательно отказаться от домашнего уюта, оставить свою планету и своих сородичей, преодолеть такое расстояние — лишь для того, чтобы встретить отсталый вид в самом дальнем конце вселенной…

Беннелл говорил все тише, и наконец голос его стал совсем неслышным, словно он выступал в церкви.

— Они умерли в двадцати пяти тысячах световых лет от дома. Они были мертвы, когда человечество жило в пещерах и только начинало заниматься сельским хозяйством. Когда эти… немыслимые путешественники умерли, все население нашей планеты составляло около пяти миллионов человек. Меньше, чем живет сейчас в одном Нью-Йорке. За последние десять тысяч лет, пока мы выбирались из грязи и ломали спины, чтобы построить непрочную цивилизацию, вечно балансирующую на грани уничтожения, эти восемь мертвых искателей настойчиво продвигались к нам через бесконечные просторы окраинной области галактики.

Джинджер увидела, как Брендан прикасается к другому концу гроба, на котором уже лежали ее руки. В его глазах сверкали слезы. Джинджер знала, о чем он думает. Он принес обеты бедности и безбрачия, отказался от многих радостей светской жизни в качестве подношения Богу. Брендан знал, что такое жертва, но ни одна из его жертв не шла ни в какое сравнение с тем, чем пожертвовали ради своего дела эти существа.

— Чтобы найти пять других разумных видов на таких бескрайних просторах и при таких ничтожных шансах, они должны были отправить много кораблей, — сказал Паркер.

— Мы думаем, они ежегодно отправляли сотни, может быть, даже тысячи звездолетов на протяжении более ста тысяч лет к тому моменту, как этот корабль покинул свой порт. Как я сказал, это их религия и цель как вида. Остальные пять видов, найденные ими, находились в пределах пятнадцати тысяч световых лет от их планеты. Имейте в виду: даже когда они обнаруживают разум на таком расстоянии, об этом становится известно только пятнадцать тысяч лет спустя, когда сигнал доходит до планеты. Вы начинаете представлять себе глубину и масштаб их деятельности?

— Большинство исследователей, — пояснил Эрни, — отправляются в путь, зная, что никогда не вернутся и не достигнут никаких результатов. Большинство кораблей летят по бесконечному космосу, и больше ничего, а их экипажи умирают, как умерли эти.

— Да, — подтвердил Беннелл.

— И все же они отправляются в путь, — сказал Доминик.

— И все же они отправляются в путь, — повторил Беннелл.

— Возможно, мы никогда не увидим других посланцев оттуда, — добавил Нед.

— Дайте человечеству сто лет, чтобы освоить и применить все знания и технологии, которые они доставили сюда, — сказал Беннелл. — Потом дайте нам еще по меньшей мере тысячу лет, чтобы мы созрели и стали способны на такие же свершения. Тогда будет отправлен корабль с человеческим экипажем, погруженным в сон. Может быть, мы найдем способ усовершенствовать процесс, чтобы экипаж не старел вовсе или старел гораздо медленнее. Никто из нас не доживет до этого, но старт состоится, я чувствую сердцем. А потом… тридцать две тысячи лет спустя наши далекие потомки прилетят туда, ответят на зов и восстановят контакт, об установлении которого эти существа даже не знали.

Все стояли молча, ошеломленные, пытаясь осознать всю важность предсказаний Беннелла.

Джинджер ощущала легкий озноб, восхитительный и неописуемый.

— Это масштаб, в котором творит Господь, — произнес Брендан. — Мы говорим о том, чтобы мыслить, планировать и действовать в масштабах Бога, а не человека.

— И уже не так важно, кто выиграет бейсбольный чемпионат в этом году, правда? — сказал Паркер.

Доминик приложил руки к кольцам на крышке странной анабиозной камеры — вокруг нее теперь собрались все.

— Я думаю, доктор Беннелл, только шестеро были мертвы, полностью мертвы в тот вечер шестого июля, — проговорил он. — Я начинаю вспоминать, что случилось, когда мы ступили на корабль. Нас повлекло к двум контейнерам, повлекло нечто, еще жившее в них. Они были едва живыми, но пока еще не мертвыми.

— Да, — подтвердил Брендан, и слезы потекли по его щекам. — Я даже помню, что из двух ящиков струился золотистый свет, звал к себе не только явным образом, но и воздействуя на подсознание. Я чувствовал настоятельный призыв подойти и положить руки на эти кольца. И когда я положил их, то понял: под крышкой что-то отчаянно цепляется за жизнь, но не ради себя, а ради того, чтобы передать некий дар. Я приложил руки к внутренней стороне проводящих колец, и это существо передало мне то, ради чего проделало весь этот громадный путь. А потом умерло. Тогда я не знал в точности, что́ оно передало мне. Думаю, мне потребовалось бы время, чтобы понять, чтобы научиться пользоваться этой способностью. Но я не успел — нас арестовали.

— Живые… — подтвердил Беннелл, потрясенный и очарованный. — Что касается состояния тел, то два из восьми, можно сказать, превратились в прах, а два других подверглись сильному разложению… явно потому, что после их смерти контейнеры для приостановки жизнедеятельности отключились. Четыре оставшихся выглядели гораздо лучше, два из которых были чуть ли не в идеальном состоянии. Но мы не осмеливались даже думать…

— Да, — сказал Доминик, отчетливо вспоминая новые подробности. — Они держались из последних сил, чтобы передать нам свой дар. Я, конечно, предполагал, что меня будут расспрашивать и я получу шанс рассказать о случившемся на корабле. Но власти думали, что известие о контакте вызовет у людей потрясение, и к тому же боялись неизвестности… У меня так и не появилось возможности рассказать.

— Скоро мы сможем обо всем рассказать миру, — добавил Беннелл.

— И изменить его, — добавил Брендан.

Джинджер посмотрела на лица членов «семьи „Транквилити“», на Паркера и Беннелла, ощущая связь, которая скоро установится между всеми мужчинами и женщинами: невероятная близость, которая возникнет во время неожиданного совместного прыжка по эволюционной лестнице к лучшему миру. Люди больше не будут чужими друг другу, никогда. Вся история человечества проходила во тьме, а теперь они стояли на пороге нового рассвета. Она посмотрела на свои маленькие руки — руки хирурга, подумала о десяти годах учебы, которой отдавалась с такой страстью в надежде на то, что будет спасать людей. Теперь все это, возможно, становилось бессмысленным. Не важно: ее наполняла радость при мысли о мире, которому будет не нужна медицина, хирургия. Вскоре Доминик поделится с ней своим даром (она попросит его об этом), и она сможет исцелять прикосновением, будет сообщать другим людям способность исцелять самих себя. Продолжительность человеческой жизни сразу немыслимо возрастет — до трех, четырех, а потом и пяти сотен лет. Призрак смерти отодвинется далеко за горизонт, если не считать несчастных случаев. Никогда больше у любящих детей не отберут Анну и Джейкоба. Никогда больше муж не будет сидеть в трауре у смертного одра молодой жены. Никогда больше, Барух ха-Шем, да будет благословенно имя Господа, никогда больше.

Примечания

1

Бубеле — детка, дорогая (идиш).

2

Шнук — балбеска (идиш).

3

Мешуггене — чокнутая, придурочная (идиш).

4

Фарфуфкет — здесь: идиотка (идиш).

5

Фармиште — помешанная (идиш).

6

Шиккер — пьяница (идиш).

7

«Tranquility» в переводе с английского означает «спокойствие», «безмятежность».

8

«Дай, Господи» (лат.).

9

«И подхожу к престолу Господню» (лат.).

10

Уэйн Ньютон (р. 1942) — американский поп-певец.

11

Одна (исп.).

12

Пиво (исп.).

13

Поль Баньян — дровосек, персонаж американского фольклора.

14

Фрателланца (от ит. Fratellanza) — братство.

15

Эдвард Робинсон (1893–1973) — американский актер, игравший главным образом в криминальных драмах.

16

«Старшие братья Америки» — общественная организация по оказанию помощи детям из неблагополучных семей.

17

Хороший вкус (фр.).

18

Не имел равных (фр.).

19

Здесь: упрямый характер (фр.).

20

«Los huevos» (исп.) — яйца.

21

Энтони Перкинс (1932–1992) — американский актер, известный прежде всего по роли маньяка Нормана Бейтса в фильме Альфреда Хичкока «Психо» и его сиквелах.

22

В переносном смысле: «Будь что будет» (фр.).

23

Бетт Мидлер (р. 1945) — американская актриса и певица.

24

Гевалт — в переводе с идиш, выражение паники.

25

Без спешки, спокойно (фр.).

26

Алав ха-шолем — мир его праху (идиш).

27

Большое Яблоко (The Big Apple) — неофициальное название Нью-Йорка.

28

Девяносто градусов по Фаренгейту, то есть тридцать два градуса по Цельсию. Шестьдесят четыре градуса по Фаренгейту соответственно восемнадцать по Цельсию.

29

Thunder hill (англ.) — Громовой холм.

30

Пятьдесят пять градусов по Фаренгейту — около тринадцати градусов по Цельсию.

31

Ричард Джекел (1926–1997) — американский актер, игравший ковбоев, наемных убийц и т. п.

32

Shark (англ.) — акула.

33

С. Т. Кольридж. Поэма о старом моряке. Перевод Н. Гумилева.

34

Имеются в виду комедийные фильмы «Буксирщица Анни» (1933) и «Буксирщица Анни вновь пускается в плавание» (1940) о чете буксирщиков, главные роли в которых играли упомянутые в тексте актеры.

35

Из поэмы Т. С. Элиота «Бесплодная земля». Перевод С. Степанова.

36

Момсер — подонок (идиш).

37

Трейфняк — здесь: нехороший человек, сукин сын (идиш).

Content

Дин Кунц
Чужие

Часть первая. Смутное время

Глава 1 7 ноября — 2 декабря

1 Лагуна-Бич, Калифорния

2 Бостон, Массачусетс

3 Округ Элко, Невада

4 Лагуна-Бич, Калифорния

5 Бостон, Массачусетс

6 Чикаго, Иллинойс

7 Лагуна-Бич, Калифорния

Глава 2 2 декабря — 16 декабря

1 Бостон, Массачусетс

2 Трентон, Нью-Джерси

3 Чикаго, Иллинойс

4 Бостон, Массачусетс

5 Лагуна-Бич, Калифорния

6 Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

7 Округ Элко, Невада

8 Чикаго, Иллинойс

9 Лагуна-Бич, Калифорния

10 Округ Элко, Невада

11 Бостон, Массачусетс

Глава 3 Канун Рождества — Рождество

1 Лагуна-Бич, Калифорния

2 Бостон, Массачусетс

3 Чикаго, Иллинойс

4 Лас-Вегас, Невада

5 Лагуна-Бич, Калифорния

6 Округ Нью-Хейвен, Коннектикут

7 Рождество

Часть вторая. Дни открытия

Глава 4 26 декабря — 11 января

1 Бостон, Массачусетс

2 Портленд, Орегон

3 Лас-Вегас, Невада

4 Бостон, Массачусетс

5 На дороге

6 Чикаго, Иллинойс

7 Лас-Вегас, Невада

8 Суббота, 11 января

Глава 5 12 января — 14 января

1 Воскресенье, 12 января

2 Понедельник, 13 января

3 Вторник, 14 января

Часть третья. Ночь над Тэндер-хиллом

Глава 6 Вечер вторника, 14 января

1 Раздор

2 Страх

3 Переход

Примечания