К. Дж. Сэнсом

Стенание

C. J. Sansom LAMENTATION

Copyright © C. J. Sansom, 2014

All rights reserved

Перевод с английского Михаила Кононова

Оформление обложки Владимира Гусакова

Карта и изображение генеалогического древа изготовлены Владимиром Гусаковым

Ранее книга выходила под названием «Плач».

© М. В. Кононов, перевод, 2016, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается моим стойким соратникам-литераторам:

Роз Броди, Майклу Холмсу, Йену Кингу и Уильяму Шоу —

с благодарностью за все их замечания и предложения по поводу последних семи книг

От автора

Хотя современному читателю отдельные детали религиозных разногласий, о которых говорится в этом романе, и могут показаться несущественными, однако в Англии в 40-х годах четырнадцатого столетия это было буквально вопросом жизни и смерти. В 1532–1533 годах Генрих VIII отверг верховенство папы римского над английской Церковью, но позже, вплоть до конца своего правления, он постоянно колебался между сохранением старых католических обычаев и переходом к новым, протестантским. Тех, кто предпочитал традиционные устои — или даже мечтал вернуться в лоно Рима, — именовали по-разному: консерваторами, традиционалистами и даже папистами. Те же, кто желал перехода к лютеранским, а позже к кальвинистским порядкам, стали называться радикалами или протестантами. Термины «консерваторы» и «радикалы» имели тогда совершенно иной смысл; в привычном нам значении, связанном с социальными реформами, они стали употребляться значительно позже.

В 1532–1538 годах многие люди переходили из одного лагеря в другой: кто по искреннему убеждению, а кто и просто чтобы спасти свою шкуру — приспособленцев всегда хватало. Некоторые, хотя и не все, религиозные радикалы считали, что государство должно бороться с бедностью, однако и радикалы, и консерваторы в равной мере ужасались идеям анабаптистов. Представители этого немногочисленного религиозного движения всегда были настоящим пугалом для политической элиты, поскольку верили, что истинное христианство зиждется на принципах общности имущества и социального равенства.

В 1546 году одним из ключевых моментов стала приверженность традиционной католической доктрине о пресуществлении: предполагается, что когда священник во время мессы освящает хлеб и вино, они преображаются в истинные тело и кровь Христовы, и это дает христианину возможность соединиться с Богом. Это было традиционное верование, от которого Генрих VIII никогда не отклонялся. Мало того, в 1539 году он издал Акт о шести статьях, согласно которому отрицание пресуществления объявлялось изменой и наказывалось сожжением у позорного столба. Это был второй важнейший документ после Акта о супрематии — принятого в 1534 году закона, провозгласившего короля (а вовсе не папу римского) единственным верховным земным главой Церкви Англии.

Политическая жизнь Англии летом 1546 года была полна драматических событий. Так, протестантская проповедница Энн Аскью была действительно сожжена на костре по обвинению в ереси. Перед этим ее жестоко пытали в Тауэре, и она оставила документальный отчет о своих страданиях, ухитрившись передать на волю рукопись книги «Испытания». Празднования по случаю прибытия в Лондон французского адмирала д’Аннебо и впрямь имели место, причем сохранились описания этого визита. История про Бертано также не выдумана. Кроме того, существовал заговор традиционалистов с целью сместить королеву Екатерину Парр. Она действительно написала книгу под названием «Стенание грешницы», которая была опубликована только после смерти Генриха VIII. Впрочем, история о краже рукописи является авторским вымыслом.

Дворец Уайтхолл, отобранный Генрихом у опального кардинала Томаса Уолси и значительно расширенный им, занимал примерно то место, где сейчас располагаются Скотленд-Ярд и Даунинг-стрит. Это было воистину грандиозное сооружение, одно из крупнейших в Европе. К сожалению, после двух случайных опустошительных пожаров в 1691 и 1698 годах дворец сгорел до основания. До наших дней из всего комплекса сохранилась лишь одна-единственная постройка — Пиршественный зал, однако во времена Тюдоров ее еще не было.

Действующие лица и их место в спектре политической и религиозной жизни Англии

В романе присутствует великое множество персонажей, прототипы которых действительно жили в то время, однако, разумеется, описывая личности этих людей, автор дал волю своему творческому воображению. Итак:

КОРОЛЕВСКОЕ СЕМЕЙСТВО

Король Генрих VIII

Королева Екатерина Парр

Принц Эдуард (8 лет, наследник трона)

Леди Мария (30 лет, горячая сторонница традиционализма)

Леди Елизавета (12–13 лет)

СЕМЕЙСТВО ЕКАТЕРИНЫ ПАРР (ВСЕ РЕФОРМАТОРЫ)

Лорд Уильям Парр, ее дядя

Сэр Уильям Парр, ее брат

Леди Анна Герберт, ее сестра

Сэр Уильям Герберт, ее зять, муж Анны

ЧЛЕНЫ КОРОЛЕВСКОГО ТАЙНОГО СОВЕТА

Джон Дадли, герцог Нортумберленд (реформатор)

Эдуард Сеймур, граф Хартфорд (реформатор)

Томас Кранмер, архиепископ Кентерберийский (реформатор)

Томас Ризли, лорд-канцлер (не имеет твердой религиозной приверженности)

Сэр Ричард Рич (не имеет твердой религиозной приверженности)

Сэр Уильям Пейджет, личный секретарь короля (не имеет твердой религиозной приверженности)

Стивен Гардинер, епископ Винчестерский (традиционалист)

Томас Говард, герцог Норфолк (традиционалист)

ПРОЧИЕ

Уильям Уилл Соммерс, шут короля

Джейн, шутиха королевы Екатерины и леди Марии

Мэри Оделл, фрейлина королевы Екатерины

Уильям Сесил, впоследствии главный министр и советник королевы Елизаветы I

Сэр Эдмунд Уолсингем

Джон Бойл

Энн Аскью (в замужестве Кайм)

Глава 1

Откровенно говоря, мне очень не хотелось присутствовать на казни. Я не любитель даже таких зрелищ, как травля медведя, а тут — за отрицание учения о превращении хлеба и вина в тело и кровь Христовы — собирались заживо сжечь у позорного столба четырех человек, в том числе и молодую женщину. Вот до чего докатились мы в Англии в 1546 году во время охоты за еретиками!

Меня вызвали прямо из конторы в Линкольнс-Инн[1] к нашему казначею, мастеру Роуленду. Несмотря на мой статус сержанта юриспруденции[2], самый высокий для барристеров[3], мастер Роуленд не слишком меня жаловал. Думаю, его самолюбие так и осталось уязвленным с тех самых пор, как три года назад я — совершенно заслуженно — продемонстрировал ему свое неуважение. Сейчас, здороваясь со снующими туда-сюда юристами в черной одежде, я перешел мощенную красным кирпичом площадь, залитую ярким солнечным светом, и посмотрел на окна Стивена Билкнэпа. Это был мой старый враг, как в суде, так и вне его стен. Окна были плотно закрыты ставнями. Билкнэп болел с начала года, и уже много недель его никто не видел. Говорили, что он якобы при смерти.

Подойдя к кабинету казначея, я постучал в дверь, и резкий голос пригласил меня войти. Роуленд сидел за столом в своей просторной резиденции — все полки вдоль стен помещения были сплошь уставлены тяжеленными юридическими фолиантами, демонстрируя статус его хозяина. Роуленд был уже старым, разменявшим седьмой десяток человеком, тощим как щепка, но твердым как дуб, с узким лицом, морщинистым и вечно нахмуренным. Он щеголял седой бородой, длинной и раздвоенной по нынешней моде, тщательно расчесанной и доходящей до середины его шелкового камзола. Казначей очинивал гусиное перо и, когда я вошел, поднял на посетителя глаза. Пальцы у него, как и у меня, были в пятнах чернил от многолетней бумажной работы.

— Дай вам Бог доброго утра, сержант Шардлейк, — проговорил он своим пронзительным голосом и отложил ножик.

Я поклонился:

— И вам тоже, мастер казначей.

Роуленд махнул рукой в сторону табурета и сурово посмотрел на меня:

— Ну что, как поживаете? Много ли разбирательств внесено в список Михайловской судебной сессии, которая состоится в сентябре?

— Довольно много, сэр.

— Я слышал, что вы больше не получаете никаких дел от Роберта Уорнера, адвоката королевы, — как бы невзначай заметил казначей. — Вот уже целый год.

— У меня куча других дел, сэр. Все время занимает работа с гражданскими исками.

Мой собеседник наклонил голову:

— Я также слышал, что некоторых придворных королевы Екатерины допрашивали в Тайном совете. За еретические воззрения.

— Да, ходят такие слухи. Но в последние месяцы кого только не допрашивали!

— В последнее время я частенько видел вас на мессе в церкви нашего инна. — Роуленд сардонически улыбнулся. — Проявляете должное благочестие? Что ж, сие разумно в наше бурное время. Посещать богослужения, избегать нежелательных дискуссий, следовать желаниям короля…

— Совершенно верно, сэр.

Казначей взял очиненное перо, поплевал на него, чтобы размягчить, и вытер о тряпочку, а потом снова пронзительно взглянул на меня:

— Вы слышали, что миссис Энн Аскью приговорена к сожжению вместе с тремя прочими еретиками? Казнь состоится в пятницу, шестнадцатого июля.

— В Лондоне только об этом и говорят. Некоторые утверждают, что после вынесения приговора ее якобы пытали в Тауэре. Вот уж странно…

Роуленд пожал плечами:

— Уличные сплетни. В любом случае эта женщина получит по заслугам! Это же надо: бросить мужа и явиться в Лондон, чтобы читать проповеди, явно противоречащие «Акту о шести статьях»… Отказаться переменить веру, публично спорить с уважаемыми судьями… — Он покачал головой, а потом подался вперед. — Сожжение станет грандиозным зрелищем. Ничего подобного не случалось вот уже много лет. Его величество хочет показать, к чему приводит ересь. На казни будет присутствовать половина Тайного совета.

— Но не сам король? — уточнил я.

— Нет.

Я вспомнил, что весной Генрих серьезно заболел и с тех пор редко появлялся на публике.

— Его величество желает, чтобы там были представители от всех лондонских гильдий, — заметил Роуленд, после чего сделал паузу и добавил: — И от всех судебных корпораций. Решено послать от Линкольнс-Инн вас.

Я в изумлении уставился на него:

— Меня, сэр? Но почему?

— У вас меньше социальных и церемониальных обязанностей, чем полагается человеку вашего ранга, сержант Шардлейк. Похоже, на это дело нет охотников, поэтому решать приходится мне. Думаю, пришла ваша очередь.

Я вздохнул:

— Знаете, я всегда был слабоват для таких поручений. Если хотите, я готов выполнить какое-нибудь более сложное дело, но иного характера. — Я глубоко вдохнул. — Прошу вас, не посылайте меня туда. Это будет ужасно. Я никогда не видел казни через сожжение, и у меня нет ни малейшего желания на это смотреть.

Роуленд пренебрежительно махнул рукой:

— Вы слишком привередливы. Это странно для фермерского сына… Вы же видели экзекуции, я знаю. Когда вы работали у лорда Кромвеля, он заставил вас присутствовать при отсечении головы Анны Болейн. Так ведь?

— Да. И это было ужасно. А теперь будет еще хуже.

Казначей похлопал по бумагам на столе:

— Мне прислали официальный запрос с требованием отправить на казнь представителя от нашего инна. Подписано, между прочим, самим Уильямом Пейджетом, личным секретарем короля. Я должен сообщить ему имя сегодня же вечером. Мне очень жаль, сержант Шардлейк, но я решил, что пойдете вы. — Он встал, давая понять, что разговор закончен.

Я тоже встал и снова поклонился.

— Благодарю вас за желание глубже погрузиться в деятельность инна, — сказал Роуленд снова спокойным голосом. — Я посмотрю, какие еще… э-э-э… — он замялся, подыскивая подходящее слово, и наконец неуверенно произнес: —…мероприятия планируются на ближайшее время.

В день казни я проснулся рано. Сожжение было назначено на середину дня, но я находился в столь удрученном состоянии, что решил не ходить с утра в Линкольнс-Инн. Мой эконом Мартин Броккет, пунктуальный как всегда, ровно в семь принес мне в спальню льняные полотенца и кувшин с горячей водой и, пожелав доброго утра, выложил рубашку, камзол и летнюю мантию. Как обычно, его манеры были безупречны: управляющий держался серьезно, спокойно и почтительно. С тех пор как он со своей женой Агнессой начал работать у меня зимой, мое домашнее хозяйство стало функционировать словно часовой механизм. Через приоткрытую дверь я слышал, как Агнесса беседует с моими слугами: напоминает мальчику Тимоти, что нужно принести свежей воды, и просит девушку Джозефину побыстрее позавтракать, чтобы успеть накрыть стол для меня. Она говорила с обоими очень дружелюбным тоном.

— С добрым утром, сэр, — рискнул поприветствовать меня Броккет. Это был человек лет сорока пяти, с уже начавшими редеть волосами и невыразительным, незапоминающимся лицом. — Похоже, день нынче будет прекрасный.

Я не говорил никому из домашних, что иду на казнь.

— Спасибо, Мартин, — поблагодарил я эконома. — Погода сегодня и впрямь хоть куда. Пожалуй, утром я поработаю у себя в кабинете, а после полудня мне нужно будет уйти.

— Хорошо, сэр. Ваш завтрак вот-вот будет готов. — Броккет поклонился и вышел.

Я встал, поморщившись от спазма в спине. К счастью, теперь это случалось реже — после того как я стал прилежно делать упражнения, которые прописал мне мой друг доктор Гай Малтон.

Мне бы хотелось чувствовать себя с экономом свободнее. Мне нравилась его жена, но в холодной, скованной чопорности самого Мартина сквозило что-то такое, отчего общаться с ним всегда было нелегко. Умыв лицо и облачившись в чистую, благоухающую розмарином льняную рубашку, я подумал, что надо бы установить с Броккетом менее формальные отношения, и здесь я, как хозяин дома, должен проявить инициативу.

Затем я посмотрелся в стальное зеркало. И понял, что морщин прибавилось. Весной мне исполнилось сорок четыре. Морщины на лице, седина в волосах, сгорбленная спина… В соответствии с последней модой мой помощник Джек Барак недавно отрастил себе опрятную русую бородку — пару месяцев назад я попытался отпустить такую же, но потом сбрил ее: в бороде тоже пробивалась седина, и я считал, что это мне не к лицу.

Через окно с тонким переплетом я посмотрел на сад, где разрешил Агнессе установить несколько ульев и посадить цветы. Последние улучшили вид и, кроме приятного запаха, приносили еще и практическую пользу. Вокруг них жужжали пчелы, пели птички, и все было ярким и полным цвета. Подумать только, в такой прекрасный летний день молодую женщину и троих мужчин, которых объявили еретиками, ожидает ужасная смерть!

Мои глаза обратились к письму на столике у кровати. Оно пришло из Антверпена, из Испанских Нидерландов, где жил мой девятнадцатилетний подопечный Хью Кертис, который работал там у английских купцов. Теперь Хью был счастлив. Первоначально он собирался учиться в Германии, но вместо этого остался в Антверпене и обнаружил неожиданный интерес к торговле тканями, особенно увлекшись поисками и оценкой редких сортов шелка и новых материй — например, хлопка, поступающего из Нового Света. Письма Хью было приятно читать: он явно получал удовольствие от своей работы, а также от интеллектуальной и социальной свободы большого города, от посещения рынков, участия в дискуссиях и чтениях в палатах риторики — так назывались местные общества любителей литературы и театра. Хотя формально Антверпен являлся частью Священной Римской империи, католический император Карл V Габсбург не вмешивался в дела живших там протестантов — он не смел ставить под удар банкиров Фландрии, которые финансировали его войны.

Хью никогда не упоминал о мрачной тайне, которую мы хранили после нашей встречи в прошлом году[4], и все его послания были насквозь пропитаны оптимизмом. Впрочем, в этом письме содержались новости о прибытии в Антверпен множества английских беженцев: «Все они, увы, находятся в плачевном состоянии и обращаются за помощью к местным купцам. Это реформаторы и радикалы, боящиеся попасть в сеть преследований, которую, по их словам, епископ Гардинер накинул на всю Англию».

Тяжело вздохнув, я оделся и спустился к завтраку: дальше оттягивать было уже просто нельзя, какие бы страшные перспективы и ни сулил нынешний день.

Охота на еретиков началась весной. Что касается религии, то здесь нашему королю всегда была присуща переменчивая политика, и зимой чаша весов словно бы склонилась в пользу реформаторов: Генрих убедил парламент дать ему право уничтожить часовни, где священники получали деньги по завещанию жертвователей, желавших, чтобы те отслужили мессу за упокой их души. Правда, как и многие другие, я подозревал, что монарх в данном случае руководствовался вовсе не религиозными, а финансовыми мотивами: война с Францией обходилась очень дорого, а англичане по-прежнему оставались осажденными в Булони. Генрих VIII продолжал добавлять в монеты все больше меди, и в результате цены взлетели до небес. Самые новые шиллинги были покрыты лишь тонким слоем серебра, который быстро изнашивался. Король получил в народе прозвище Старый Медный Нос. Деньги невероятно обесценились: хотя в шиллинге традиционно было двенадцать пенсов, за новые монеты торговцы не давали и шести.

А потом, в марте, вернулся с переговоров с императором Священной Римской империи епископ Стивен Гардинер — самый консервативный из королевских советников, когда дело касалось религии. В апреле пошли слухи, что людей высокого и низкого звания хватают и допрашивают за отрицание пресуществления и за обладание запрещенными книгами. Допросы коснулись даже придворных короля и королевы, а на улицах поговаривали, что якобы Энн Аскью, самая известная из протестантов, приговоренных за ересь, была связана с двором ее величества, где проповедовала свои взгляды среди фрейлин. Я не встречался с королевой Екатериной с тех пор, как год назад расследовал по ее поручению одно довольно опасное дело, и знал, к огромному своему сожалению, что вряд ли снова увижу ее впредь. Но я часто думал об этой милой и благородной женщине и очень боялся за нее, поскольку обстановка все накалялась: только на прошлой неделе был издан указ с подробным списком книг, которые категорически запрещалось иметь, и вскоре придворный Джордж Блэгг, до этого пользовавшийся покровительством короля, был объявлен еретиком и приговорен к сожжению на костре.

Я давно уже не симпатизировал в этой религиозной сваре ни той, ни другой стороне и иногда сомневался в самом существовании Бога, но исторически сложилось так, что я оказался связан с реформаторами, и потому, как и большинство людей в этом году, старался лишний раз не высовываться и держать рот на замке.

Из дома я вышел в одиннадцать. Тимоти вывел моего доброго коня по кличке Бытие к входной двери и установил специальную лесенку, чтобы я мог сесть верхом. Мальчику уже было тринадцать лет, он сильно вытянулся и превратился в худого и нескладного подростка. Весной я отдал своего предыдущего слугу, Саймона, в ученики к торговцу и планировал сделать то же самое и для Тимоти, когда ему исполнится четырнадцать: надо же мальчику как-то устраивать свою жизнь.

— Доброе утро, сэр. — Юный слуга улыбнулся мне своей застенчивой улыбкой, продемонстрировав отсутствие двух передних зубов, и убрал со лба спутанные волосы.

— Доброе утро, молодой человек, — поприветствовал я его. — Как твои дела?

— Хорошо, сэр.

— Наверное, скучаешь по Саймону?

— Да, сэр. — Парнишка потупился, передвигая ногой камешек на земле. — Но ничего, я справляюсь.

— Ты хорошо справляешься, — поощрил я его. — Но, возможно, пора поговорить и о твоем обучении ремеслу. Ты задумывался, чем хотел бы заниматься в будущем?

Слуга уставился на меня, и внезапно в его карих глазах вспыхнула тревога.

— Нет, сэр… Я… я предпочел бы остаться здесь. — Он отвел глаза и теперь смотрел на мостовую.

Тимоти всегда был тихоней, в нем не было уверенности Саймона, и я понял, что перспектива выхода в большой мир пугает его.

— Что ж, — успокоил я своего подопечного, — торопиться некуда. — (Мальчик как будто воспринял это с облегчением.) — А теперь мне пора. — Я вздохнул. — Дела.

Я проехал через ворота Темпл-Бар и свернул на Гиффорд-стрит, которая вела к Смитфилдской площади. Многие направлялись в ту сторону по пыльной дороге: некоторые верхом, большинство пешком, богатые и бедные, мужчины и женщины… Я даже заметил нескольких детей. Часть людей, особенно те, кто были одеты в темные одежды, которые предпочитали радикалы, шли с серьезным видом, другие демонстрировали безразличие, а у третьих на лицах читалось предвкушение, словно бы они направлялись на некое увеселительное мероприятие. Я надел под черную шляпу свою белую сержантскую шапочку и уже начал потеть от жары. К тому же я с раздражением вспомнил, что во второй половине дня у меня назначена встреча с самой трудной моей клиенткой, миссис Изабель Слэннинг, чье дело — спор с братом о наследстве, доставшемся им от матери, — было наиболее глупым и затратным из всех, с какими я когда-либо сталкивался.

Я обогнал двух молодых подмастерьев в синих камзолах и шапках.

— Зачем устраивать это в полдень? — ворчал один из них. — Там ведь даже тени никакой не будет.

— Не знаю. Наверное, есть какое-то правило. Жарче для доброй госпожи Аскью. Она нагреет себе задницу до исхода дня, — посмеивался второй.

На Смитфилдской площади уже собралась толпа. Открытое пространство, где дважды в неделю продавали коров и быков, было заполнено народом. Все смотрели на огороженное место в центре, которое охраняли солдаты в железных шлемах и белых плащах с крестом святого Георгия. В руках они держали алебарды, и вид у них был суровый: в случае какого-либо протеста солдаты были готовы решительно расправиться с мятежниками. Я с грустью посмотрел на них, невольно вспомнив о своих погибших друзьях-лучниках: я и сам чуть-чуть не отправился на тот свет, когда огромный корабль «Мэри Роуз», готовившийся отразить вторжение французов, трагически затонул в Соленте. А ведь прошел уже год, подумалось мне, почти день в день. В минувшем месяце стало известно, что война практически закончена, — переговоры с Францией и Шотландией были почти завершены, и осталось лишь уладить несколько формальностей. Вспомнив, как падали в воду молодые солдаты, я закрыл глаза. Для них мир настал слишком поздно.

Поскольку я сидел верхом, то обзор был очень хороший, даже лучше, чем мне хотелось бы. Я оказался рядом с ограждением, потому что толпа напирала и толкала всадников вперед. В центре огороженного пространства виднелись три дубовых столба семи футов высотой, вбитые в пыльную землю. У каждого сбоку было металлическое кольцо, через которое лондонские констебли продевали железные цепи. Они повесили на эти цепи замки и проверили, работают ли ключи. Все делалось спокойно и деловито. Чуть в стороне другие констебли стояли вокруг огромной кучи хвороста — увесистых вязанок из тонких веток. Я был рад, что нынче выдалась сухая погода, так как слышал, что если дрова сырые, то огонь разгорается дольше и мучения жертв ужасно затягиваются. Напротив столбов высилась окрашенная в белый цвет деревянная кафедра. Перед сожжением непременно полагается проповедь — последний призыв к еретикам раскаяться. Читать ее должен был Николас Шекстон, бывший епископ Солсберийский, радикальный реформатор, приговоренный к сожжению вместе с другими, но публично отрекшийся от своих заблуждений ради спасения собственной жизни.

На восточной стороне площади, за рядом изящных, ярко раскрашенных новых домов, я увидел высокую старинную колокольню церкви Святого Варфоломея. Когда семь лет назад монастырь был ликвидирован, его земли перешли к члену Тайного совета сэру Ричарду Ричу, который и построил эти новые здания. Сейчас к их окнам припало множество зрителей. Перед монастырской сторожкой был воздвигнут высокий деревянный помост с навесом, выкрашенным в зеленый и белый — цвета правящей королевской династии, а на длинную скамью уложили яркие толстые подушки. Отсюда лорд-мэр и члены Тайного совета будут наблюдать за сожжением. Среди верховых в толпе я узнал многих городских чиновников и кивнул тем, с кем был знаком лично. Чуть поодаль собралась группа людей среднего возраста: они смотрели на происходящее серьезно и встревоженно. Услышав несколько слов на иностранном языке, я понял, что это фламандские купцы.

Вокруг меня стоял гул голосов, а также резкая вонь лондонской толпы, какая бывает жарким летом.

Люди оживленно переговаривались:

— Говорят, Энн Аскью пытали на дыбе, пока не порвались сухожилия на руках и ногах…

— По правилам никого нельзя пытать после вынесения приговора…

— И Джона Лэсселса тоже сожгут. Это он в свое время донес королю о флирте Екатерины Говард…[5]

— Я слыхал, Екатерина Парр тоже попала в беду. Ох, как бы в скором времени наш король не завел себе седьмую жену…

— А их отпустят, если они отрекутся от своей веры и раскаются?..

— Поздно…

Рядом с навесом возникло какое-то движение, и все головы повернулись к группе людей в шелковых камзолах и шапках. У многих из них на шее были золотые цепи. Они вышли из здания у ворот в сопровождении солдат и медленно поднялись на помост. Потом перед ними выстроились солдаты, и пришедшие сели длинным рядом, поправляя свои шапки и цепи и глядя на толпу оценивающим суровым взглядом. Многих из них я узнал: там были лондонский мэр Боуз в красных одеждах и герцог Норфолк, постаревший и похудевший за шесть лет, что прошли с тех пор, как мы с ним виделись в последний раз, — его надменное суровое лицо выражало высокомерие. Рядом с герцогом сидел священнослужитель в белой шелковой сутане и черном стихаре поверх нее. Его я не знал, но догадался, что этот коренастый смуглый человек лет шестидесяти, с напоминающим клюв носом и большими темными глазами, которые то и дело обегали толпу, должно быть, и есть епископ Гардинер. Он наклонился и что-то тихо сказал герцогу Норфолку, а тот в ответ кивнул и сардонически улыбнулся. Многие говорили, что эти двое, будь их воля, вернули бы Англию в лоно Рима.

Рядом с ними сидели еще три знатные особы, возвысившиеся на службе Томасу Кромвелю, но после его падения переметнувшиеся в Консервативную партию Тайного совета: есть такие двуличные беспринципные люди, которые вечно сгибаются и крутятся подобно флюгерам под дуновениями переменчивого ветра. Одним из них был Уильям Пейджет, личный секретарь короля, пославший письмо Роуленду. У него было широкое и плоское, как кирпич, лицо над кустистой темно-русой бородой, а его тонкие губы резко изогнулись и скривились вбок, образовав узкую прорезь. Говорили, что Пейджет близок к Генриху как никто другой, и этому хитроумному царедворцу дали прозвище Мастер Интриг.

Рядом с Пейджетом сидел лорд-канцлер Томас Ризли, которому подчинялось все юридическое сословие, высокий и худой, с торчащей рыжеватой бородкой, а чуть дальше — сэр Ричард Рич, все еще старший тайный советник, несмотря на то что два года назад против него были выдвинуты серьезные обвинения в казнокрадстве. В последние пятнадцать лет этот человек делал для короля самую грязную работу; про Рича рассказывали всякие ужасы, и я точно знал, что на его совести есть убийства. Это был мой старый враг, довольно опасный. Пока меня спасало от его происков только то, что я до сих пор еще оставался под защитой королевы. Однако теперь я с тяжелым чувством гадал, чего эта защита стоит в нынешние неспокойные времена. Я взглянул на Рича. Несмотря на жару, на нем был зеленый камзол с меховым воротником, и, к своему удивлению, я прочел на его изящном аристократическом лице тревогу. А также заметил, что его длинные волосы под расшитой драгоценностями шапкой совершенно поседели. Поигрывая золотой цепью, сэр Ричард оглядел толпу и вдруг поймал мой взгляд. Его лицо вспыхнуло, а губы сжались. Какое-то мгновение он смотрел на меня, но потом Ризли наклонился что-то сказать ему, и он отвел глаза. Меня пробрала дрожь, и моя тревога передалась Бытию, который стал перебирать копытами, — пришлось ласково похлопать коня, чтобы успокоить его.

Какой-то солдат осторожно пронес мимо меня корзину:

— Дорогу, дорогу! Это порох!

Услышав это, я обрадовался. По крайней мере, хоть какое-то проявление милосердия. Обвиненных в ереси предписывалось сжигать заживо, но в некоторых случаях власть имущие разрешали привязывать к шее приговоренного к казни мешочек с порохом: тот взрывался, когда до него добиралось пламя, и мгновенно убивал несчастного.

— Не надо пороха, пусть горят до конца! — запротестовал кто-то в толпе.

— Да, — согласился другой зевака. — Огненный поцелуй, такой легкий и мучительный…

Раздалось жуткое хихиканье.

Я посмотрел на второго всадника, тоже юриста в шелковом одеянии и темной шапке, который, пробравшись сквозь толпу, остановился рядом со мной. Он был на несколько лет моложе меня, с короткой темной бородкой и красивым, хотя и несколько угрюмым лицом, с которого честно и прямо смотрели проницательные голубые глаза.

— Добрый день, сержант Шардлейк, — поприветствовал меня коллега.

— Здравствуйте, брат Коулсвин, — отозвался я.

Филипп Коулсвин был барристером из Грейс-Инн и моим оппонентом в злополучном деле о завещании миссис Коттерстоук, матери миссис Слэннинг. Он представлял интересы брата моей клиентки, который был таким же вздорным и неприятным, как и его сестра. И тем не менее, хотя нам, как их доверенным лицам, приходилось скрещивать мечи, я находил самого Коулсвина вежливым и честным человеком: Филипп явно был не из тех адвокатов, которые, если посулить им хорошие деньги, с энтузиазмом берутся за любые, самые грязные дела. Я догадывался, что собственный клиент так же раздражает его, как и меня миссис Слэннинг, а кроме того, слышал, что сам он — закоренелый протестант. В общем-то, мне было все равно, каких взглядов он придерживается, но в те дни религиозные убеждения каждого были очень важны.

— Вы представляете здесь Линкольнс-Инн? — спросил Коулсвин.

— Да. А вас, наверное, избрали от Грейс-Инн?

— Угадали. Я очень не хотел идти.

— Как и я.

— До чего же все это жестоко. — Филипп прямо взглянул на меня.

— Согласен. Жестоко и ужасно.

— Скоро они объявят противозаконным почитание Бога, — с легкой дрожью в голосе проговорил мой коллега.

Я ответил уклончивой фразой, но сардоническим тоном:

— Наш долг почитать Бога так, как предписывает король.

— Да уж, и сегодня нам преподадут наглядный урок, — тихо произнес Коулсвин, после чего покачал головой и добавил: — Прошу прощения, брат, я должен выбирать слова.

— Да уж, нынче осторожность не повредит.

Солдат уже поставил корзину с порохом в угол площадки, перешагнул через ограждение и теперь стоял с другими солдатами лицом к толпе совсем рядом с нами. Потом я увидел, как Томас Ризли наклонился и поманил его пальцем. Солдат побежал на помост под навесом, и я заметил, как Ризли сделал жест в сторону корзины с порохом. Молодой человек что-то ответил и вернулся на свое место, а Томас откинулся назад, как будто бы удовлетворенный.

— Что случилось? — спросил у солдата его товарищ.

— Милорд поинтересовался, сколько там пороху, — услышал я ответ. — Боялся, что когда он взорвется, то горящие хворостины полетят на помост. Я объяснил, что мешочки будут привязаны к шее, на достаточной высоте над хворостом.

Его приятель рассмеялся:

— Представляешь, в какой восторг пришли бы протестанты, если бы Гардинер и половина Тайного совета тоже сгорели? Джон Бойл мог бы написать про это пьесу.

Я ощутил на себе чей-то взгляд. Чуть слева от меня, между двумя молодыми джентльменами в ярких дорогих камзолах и украшенных жемчугом шапках, стоял юрист в черном одеянии. Он был совсем молодой, лет двадцати пяти, невысокий и худенький, с узким умным лицом, глазами навыкате и реденькой бородкой. Незнакомец пристально смотрел на меня, а поймав мой взгляд, отвел глаза.

Я повернулся к Коулсвину:

— Вы знаете этого парня, что стоит с двумя молодыми попугаями?

Филипп покачал головой:

— Пожалуй, видел его пару раз в судах, но лично незнаком. А почему вы спрашиваете?

— Да так, не важно.

По толпе пробежала очередная волна возбуждения, когда со стороны Литтл-Бритн-стрит появилась процессия. Новая партия солдат окружала троих мужчин в длинных белых рубахах: одного молодого и двоих средних лет. У всех были застывшие лица с дикими, испуганными глазами. А за ними двое солдат несли стул с привлекательной светловолосой молодой женщиной лет двадцати пяти. Стул покачивался, и она вцепилась в его края, а лицо ее дергалось от боли. Это и была Энн Аскью, которая бросила в Линкольншире мужа и отправилась в Лондон проповедовать. Эта женщина утверждала, что Святое причастие — не более чем кусок хлеба, который заплесневеет, как и любой другой, если оставить его в коробке.

— Я и не знал, что она так молода, — прошептал Коулсвин.

Несколько констеблей подбежали к горе хвороста и сложили из вязанок кучу высотой примерно около фута. Затем все мы увидели, как туда повели троих мужчин. Ветки трещали под ногами констеблей, когда они привязывали двоих приговоренных — спина к спине — к одному столбу, а третьего к другому. Послышалось звяканье цепей, когда ими закрепляли руки и ноги несчастных. Потом к третьему столбу поднесли Энн Аскью. Солдаты поставили стул, и констебли приковали ее цепями за шею и талию.

— Значит, это правда, — сказал Коулсвин. — Бедняжку пытали в Тауэре. Видите, она даже не может сама стоять.

— Но зачем пытать того, кто уже приговорен к смерти? — вырвалось у меня.

— Одному Богу известно.

Солдат вынул из корзины четыре коричневых мешочка, каждый размером с кулак, и аккуратно привязал их к шее каждой жертвы. Приговоренные инстинктивно отшатнулись. Из старой сторожки у ворот вышел констебль с зажженным факелом и бесстрастно встал у ограждения. Все глаза обратились к нему. Люди в ужасе замерли.

А тем временем пожилой мужчина в сутане священника уже поднимался на кафедру. У него были седые волосы и красное, искаженное страхом лицо, и он отчаянно старался взять себя в руки. Николас Шекстон. Если бы не его отступничество, этого человека тоже приковали бы сегодня к позорному столбу. В толпе послышался ропот, а потом кто-то воскликнул:

— Позор тебе, что сжигаешь последователей Христа!

Возникло временное смятение, и кто-то ударил выкрикнувшего это. Завязалась драка, и двое солдат поспешили разнять сцепившихся.

Шекстон начал проповедь — долгие рассуждения, оправдывающие древнюю доктрину мессы. Трое осужденных мужчин слушали молча, не в силах унять дрожь. Пот выступил у них на лицах и на белых рубахах. А вот Энн Аскью периодически перебивала проповедника возмущенными замечаниями:

— Он пропускает, говорит не по книге!

Ее лицо теперь казалось радостным и спокойным: эта женщина чуть ли не наслаждалась представлением. Я грешным делом подумал, уж не сошла ли бедняжка с ума. Кто-то в толпе выкрикнул:

— Хватит! Поджигайте!

Николас наконец закончил. Он медленно спустился, и его повели обратно в здание у ворот. После этого проповедник хотел уйти, но солдаты схватили его за руки и насильно вытолкнули в дверной проем. Его заставят смотреть на казнь.

Вокруг осужденных разложили еще хвороста — теперь он уже доходил им до икр. Подошел констебль с факелом и стал одну за другой поджигать вязанки. Послышалось потрескивание, все затаили дыхание, а когда пламя охватило ноги еретиков, раздались испуганные вопли. Один из приговоренных мужчин снова и снова выкрикивал: «Христос, прими меня! Христос, прими меня!» Я услышал скорбный стон Энн Аскью и закрыл глаза. Толпа вокруг молча наблюдала.

Казалось, что весь этот кошмар — крики, треск хвороста — продолжался целую вечность. Бытие опять начал тревожно перебирать копытами, и в какой-то момент я испытал то ужасное чувство, которое преследовало меня несколько месяцев подряд после гибели «Мэри Роуз» — как будто земля подо мной качалась и наклонялась из стороны в сторону, — и мне пришлось волей-неволей открыть глаза. Коулсвин мрачно смотрел перед собой, и я, не удержавшись, проследил за его взглядом. Огненные языки быстро поднимались, легкие и прозрачные среди ясного июльского дня. Трое мужчин еще вопили и корчились от боли: пламя добралось до их рук и нижней части туловища и сожгло кожу, кровь капала в огонь. Двое из них наклонились вперед в безумной попытке воспламенить порох, но пламя было еще недостаточно высоким. Энн Аскью сгорбилась на своем стуле, словно бы потеряв сознание. Мне стало плохо. Я обернулся на бесконечный ряд лиц под навесом — все взирали на происходившее сурово, нахмурив брови. Потом я увидел в толпе того худенького молодого юриста, снова глядевшего на меня в упор, и с беспокойством подумал: «Да кто он такой? Что ему нужно?»

Коулсвин застонал и поник в седле. Я протянул руку, чтобы поддержать его. Он глубоко вдохнул и выпрямился.

— Мужайтесь, брат, — тихо сказал я.

Лицо Филиппа было бледным, на нем бусинами выступил пот.

— Вы понимаете, что теперь каждого из нас может в любой момент постигнуть такая же участь? — прошептал он.

Я увидел, что некоторые в толпе отворачиваются. Несколько детей заплакали, потрясенные страшным зрелищем. Я заметил, что один из голландских купцов вытащил маленький молитвенник и, держа его раскрытым перед собой, тихо читал молитву. Но большинство зевак смеялись и шутили как ни в чем не бывало. Теперь, кроме вони толпы, над Смитфилдом стоял запах дыма, смешанный с другим, хорошо знакомым по кухне, — запахом жареного мяса. Я невольно взглянул на позорные столбы. Пламя поднялось выше, тела жертв почернели снизу, тут и там показались белые кости, а сверху все было красным от крови, и пламя лизало ее. С ужасом я увидел, что к Энн Аскью вернулось сознание и она жалобно застонала, когда сгорела ее рубаха.

Бедняжка начала что-то кричать, но потом пламя добралось до мешочка с порохом, и ей разнесло голову — кровь, кости и мозги взлетели в воздух и с шипением упали в огонь.

Глава 2

Как только все закончилось, я поехал прочь вместе с Коулсвином. Трое мужчин у столбов умирали дольше, чем Энн Аскью: они были прикованы стоя, а не сидя, и прошло еще с полчаса, прежде чем пламя добралось до мешочка с порохом на шее у последней жертвы. На протяжении всего этого времени я держал глаза закрытыми. Если бы я мог также заткнуть уши!

Двигаясь по Чик-лейн по направлению к судебным иннам, мы сперва не разговаривали, но потом Филипп все же прервал тягостное молчание:

— Я слишком откровенно говорил о своих тайных думах, брат Шардлейк. Я знаю, что следует соблюдать осторожность.

— Ничего, — ответил я. — Трудно сдержаться, когда видишь подобное. — Тут я вспомнил его замечание, что теперь каждого из нас может в любой момент постигнуть такая же участь, и, подумав, уж не связан ли он с радикалами, сменил тему: — Сегодня я встречаюсь со своей клиенткой миссис Слэннинг. Нам обоим нужно многое сделать, прежде чем процесс продолжится в сентябре.

Коулсвин иронически рассмеялся, и смех его больше смахивал на лай.

— Действительно. — Взгляд коллеги ясно говорил, что его мнение об этом деле совпадает с моим.

Мы доехали до Саффрон-Хилл, где наши пути разошлись: Филиппу нужно было в Грейс-Инн, а мне — в Линкольнс-Инн. Я еще не был готов взяться за работу и поэтому предложил:

— Может быть, по кружке пива, брат?

Мой коллега покачал головой:

— Спасибо, но не могу. Вернусь в инн, попытаюсь отвлечься, занявшись каким-нибудь делом. Дай вам Бог доброго дня.

— И вам того же, брат.

Я смотрел, как адвокат, ссутулившись в седле, поехал прочь, но сам был еще не в силах вернуться в Линкольнс-Инн, а потому, сняв шляпу и белую сержантскую шапочку, поехал в Холборн.

Я нашел тихий постоялый двор у церкви Святого Эндрю. Наверное, он будет переполнен, когда толпа пойдет со Смитфилдской площади, но сейчас за столами сидели всего несколько стариков. Я взял кружку пива и устроился в тихом уголке. Пиво оказалось мутной бурдой, на поверхности которой плавала какая-то пленка.

Мои мысли, как это часто бывало, вернулись к королеве Екатерине Парр. Я вспоминал, как впервые встретился с нею, когда она была еще леди Латимер. С тех пор мои чувства к ней не ослабли, хотя я и говорил себе, что это смешные, глупые фантазии, что мне нужно найти себе женщину своего положения, пока я еще не состарился. Я надеялся, что у Екатерины нет никаких книг из нового запретного списка. А список этот был длинный: Лютер, Тиндейл, Ковердейл и, конечно, Джон Бойл, чье непристойное новое сочинение о монахах и монахинях пользовалось большой популярностью среди лондонских подмастерьев. У меня самого хранились старые экземпляры Тиндейла и Ковердейла. В случае добровольной сдачи этих книг была обещана амнистия, срок которой истекал через три недели, но я подумал, что безопаснее будет тихо сжечь их в саду.

В трактир вошла небольшая компания.

— Хорошо скрыться наконец от этого запаха, — сказал один из посетителей.

— Это лучше, чем смрад лютеранства! — прорычал другой.

— Лютер умер, и его похоронили, и теперь Аскью с остальными тоже закопают.

— В сумерках шныряет множество других.

— Брось, давай лучше выпьем! У них тут есть пироги?

Решив, что пора уходить, я допил пиво и вышел на улицу. Мне не удалось сегодня пообедать, но мысль о еде вызывала у меня тошноту.

Я поехал назад через арку Линкольнс-Инн, снова в своем одеянии юриста, черной шляпе и белой сержантской шапочке. Оставив Бытия в конюшне, прошел к себе в кабинет. К моему удивлению, контора кипела активностью. Все трое сотрудников — давний помощник Джек Барак, клерк Джон Скелли и новый ученик Николас Овертон — развили бешеную деятельность, разыскивая что-то среди бумаг на столах и полках.

— Вот же Божье наказание! — сердито кричал Барак на Николаса, развязывая ленту очередной стопки документов и начиная быстро просматривать листы. — Вспоминай уже давай, когда ты видел его в последний раз! Ну?

Овертон, отвлекшись от изучения другой стопки бумаг, поднял голову, откинув с веснушчатого лица свою светло-рыжую шевелюру:

— Дня два назад… может быть, три. Мне дали просмотреть столько документов… Никак не думал, что это принципиально…

Скелли внимательно взглянул на Николаса через очки. Взгляд у него был снисходительным, но голос прозвучал строго:

— На будущее постарайтесь запоминать такие вещи, мастер Овертон. Сейчас это немного сузило бы нам область поисков.

— Что тут происходит? — спросил я, остановившись в дверях.

Мои подручные были так заняты, что даже не видели, как я вошел. Барак повернулся ко мне, разгладив бороду. Лицо его было красным и рассерженным.

— Мастер Николас потерял свидетельство о передаче собственности Карлингфорду! Ну и как мы теперь докажем, что Карлингфорд владеет землей на законных основаниях? А документ, между прочим, нужно представить суду в первый же день сессии… Тупая дубина! — пробормотал он. — Безмозглый идиот!

Овертон, покраснев, посмотрел на меня:

— Простите, я нечаянно.

Я вздохнул. Два месяца назад я взял этого молодого человека на работу по просьбе одного друга, барристера, перед которым был в долгу, и сейчас уже почти жалел о том, что сделал это. Николас был родом из Линкольншира, происходил из уважаемой дворянской семьи и на двадцать втором году жизни, очевидно так и не решив, к чему у него лежит сердце, согласился поработать год-другой в Линкольнс-Инн, чтобы понять, как закон поможет ему управлять отцовским поместьем. Мой друг намекал, что между Николасом и его родными произошел какой-то разлад, но уверял меня, что он славный парень. И в самом деле, Овертон оказался вполне симпатичным и добродушным, но, увы, безответственным. Как и большинство других джентльменов его возраста, он проводил много времени, исследуя лондонские злачные места, и уже имел неприятности из-за драки на мечах с другим студентом, с которым они не поделили какую-то шлюху. Этой весной король закрыл в Саутуарке бордели, но в результате через реку в город стало шастать еще больше проституток. Большинство молодых дворян учились фехтованию, а общественный статус позволял им носить меч в городе, однако таверны — неподходящее место, чтобы демонстрировать свою ловкость в этом искусстве. А острый меч — смертоносное оружие, особенно в неосторожных руках.

Посмотрев на высокую поджарую фигуру Овертона, я заметил под его ученической блузой зеленый камзол с разрезами, из-под которых виднелась подкладка из тонкого желтого дамаста, в нарушение всех правил инна, предписывающих ученикам носить скромное платье.

— Продолжайте искать, но делайте это спокойнее, — сказал я и спросил напрямик: — Николас, а ты не выносил этот документ из конторы?

— Нет, мастер Шардлейк, — возразил парень. — Я знаю, что это запрещено.

У него был изысканный выговор с легкой линкольнширской картавинкой, а его лицо с длинным носом и округлым подбородком выглядело теперь невероятно расстроенным.

— Так же как и ношение шелковых камзолов с разрезами. Ты хочешь неприятностей от казначея? Как только найдешь документ, ступай домой и переоденься, — велел я ему.

— Хорошо, сэр, — смиренно ответил молодой человек.

— И вот еще что. Когда сегодня придет миссис Слэннинг, я хочу, чтобы ты присутствовал при нашем разговоре и вел записи, — добавил я.

— Да, сэр.

— А если документ так и не обнаружится, останься допоздна и найди его.

— А казнь уже закончилась? — рискнул спросить Скелли. Голос его звучал неуверенно.

— Да. Но я не хочу об этом говорить, — отрезал я.

Барак взглянул на меня:

— У меня для вас есть две новости. Обе хорошие, но я бы хотел сообщить их вам конфиденциально.

— Хорошие новости мне сегодня определенно не помешают.

— Я думаю, — с сочувствием ответил Джек.

— Давай в мой кабинет.

Помощник прошел за мной в кабинет, где из окна с тонким переплетом виднелся внутренний двор. Я снял мантию и шапочку и сел за стол, а Барак устроился напротив. Я заметил проблески седины в его темно-русой бороде, хотя в волосах ее пока еще не было. Джеку исполнилось тридцать четыре года, на десять лет меньше, чем мне, но его некогда худое лицо уже начало расплываться.

— Этот придурок, молодой Овертон, в гроб меня вгонит. Присматривать за ним — все равно что надзирать за обезьяной, — проворчал он. — Вот же безмозглое создание!

Я улыбнулся:

— Да нет, он не так уж и глуп. На прошлой неделе Николас неплохо подготовил для меня краткое изложение дела Беннетта. Ему просто нужно стать более организованным.

Барак хмыкнул:

— Я рад, что вы сказали этому типу про одежду. Было бы неплохо, если бы я мог позволить себе носить шелка.

— Овертон еще молодой, немного безответственный, — криво улыбнулся я. — Таким же был и ты сам, когда мы еще только-только встретились. Николас, по крайней мере, не сквернословит, как пьяный матрос.

Мой помощник опять хмыкнул, а потом посмотрел на меня серьезным взглядом:

— Как там было? На сожжении?

— Ужасно, просто неописуемое зрелище. Но каждый исполнял свою роль, — горько добавил я. — Толпа, городские власти и сидевшие на помосте члены Тайного совета. На каком-то этапе случилась небольшая стычка, однако солдаты быстро ее прекратили. Те несчастные умерли ужасной смертью, но достойно.

Барак покачал головой:

— Ну почему они не могли просто отречься от своих заблуждений?

— Наверное, искренне думали, что отречение навлечет на них проклятье, — вздохнул я. — Ну ладно, выкладывай. Что за хорошие новости?

— Во-первых, вот: это нам прислали сегодня утром.

Джек поднес руку к кошельку на поясе, вытащил три блестящих, словно бы намазанных маслом, золотых соверена и положил их на стол вместе со сложенным листом бумаги.

Я посмотрел на монеты и предположил:

— Просроченный гонорар?

— Можно и так сказать. Прочтите-ка записку.

Я взял листок и развернул его. Там было послание, написанное трясущейся рукой:

Вот деньги, которые я должен Вам за содержание с тех пор, как жил у миссис Эллиард. Я тяжело болен и прошу навестить меня.

Ваш собрат по профессии, Стивен Билкнэп.

Барак улыбнулся:

— Вы даже рот разинули от изумления. Неудивительно, я точно так же отреагировал, когда увидел деньги.

Я взял соверены и внимательно рассмотрел их: не шутка ли? Но это были настоящие золотые монеты, старого образца, выпущенные еще до снижения качества чеканки, с изображением короля на одной стороне и тюдоровской розы на другой. Просто невероятно! Стивен Билкнэп был известен не только своей полнейшей беспринципностью — как в личной, так и в профессиональной жизни, — но также и скупостью: говорили, что он якобы держит дома сундук с сокровищами и по ночам любуется ими. За долгие годы Билкнэп скопил свое богатство путем всевозможных грязных сделок, отчасти заключенных во вред мне, а кроме того, предметом его особой гордости была невыплата долгов, и он всячески стремился уклониться от выполнения финансовых обязательств. Три года назад в приливе неуместного великодушия я заплатил одному своему другу, чтобы тот присмотрел за ним, когда он заболел, и Билкнэп до сих пор так не возместил мне расходы.

— В это почти невозможно поверить, — стал рассуждать я вслух. — И все же, помнится, прошлой осенью, как раз перед тем как заболеть, Билкнэп какое-то время был со мной подозрительно приветлив. Однажды пришел ко мне и спросил, как я поживаю, как идут дела, словно был моим другом или собирался им стать.

Я вспомнил, как в один прекрасный осенний день Стивен подошел ко мне через четырехугольник двора: его черный камзол болтался на тощей фигуре, а на измученном лице застыла болезненная заискивающая улыбка. Жесткие светлые волосы, как обычно, клочками торчали во все стороны из-под шапки. «Мастер Шардлейк, как поживаете?» — спросил он в тот раз. Я изумленно покачал головой:

— Однако я тогда быстренько закруглил беседу. Разумеется, я не доверял этому типу ни на грош и был уверен, что за этим что-то кроется. И Билкнэп никогда не упоминал о деньгах, которые задолжал мне. А через некоторое время, видать, сообразил, что́ я о нем думаю, — и опять стал меня игнорировать.

— Может быть, Билкнэп раскаивается в своих грехах, если он действительно заболел так тяжело, как говорят…

— Опухоль в кишках? Он хворает уже несколько месяцев, верно? Я не видел, чтобы он выходил. А кто принес записку?

— Какая-то старуха. Сказала, что якобы ухаживает за ним.

— Святая Мария! — воскликнул я. — Ну и чудеса! Билкнэп возвращает долг и просит меня навестить его?!

— Вы пойдете?

— Полагаю, милосердие этого требует. — Я удивленно покачал головой. — А какая вторая новость? Учитывая первую, если ты теперь скажешь, что над Лондоном летают лягушки, я, наверное, даже не удивлюсь.

Джек опять улыбнулся счастливой улыбкой, которая смягчила его черты:

— Нет, это сюрприз, но не чудо. Тамазин снова ждет ребенка.

Я склонился над столом и схватил помощника за руку:

— Какая замечательная новость! Я знал, что вы хотите еще детей.

— Да. Братишку или сестренку для Джорджи. Если все будет хорошо, ждем пополнения семейства в январе.

— Чудесно, Джек, мои поздравления. Мы должны это отпраздновать.

— Мы пока еще никому не говорили об этом. Но приходите на небольшую вечеринку, которую мы устроим на первый день рождения Джорджи, двадцать седьмого числа. Там и объявим всем новость. И не могли бы вы попросить доктора Гая тоже заглянуть к нам? Он так помог Тамазин, когда та носила Джорджи.

— Гай сегодня вечером как раз придет ко мне на обед. Я непременно передам ему твое приглашение.

— Вот и хорошо. — Барак откинулся на спинку стула и с довольным видом сложил руки на животе.

Их с Тамазин первенец умер, и одно время я боялся, что трагедия эта полностью разрушит их семью, но в прошлом году у супругов, к счастью, родился здоровый мальчик. И вот теперь Тамазин уже ждет второго ребенка, так скоро… Я подумал, как изменился в последнее время Барак: он остепенился и стал совершенно не похож на того отчаянного безрассудного парня, выполнявшего сомнительные поручения Томаса Кромвеля, каким был, когда я познакомился с ним шесть лет назад.

— Ну, Джек, ты меня порадовал. Чувствую, я воспрянул духом, — сказал я. — Как ни странно, но, похоже, в этом мире может происходить и что-то хорошее.

— Вам надлежит доложить казначею Роуленду о том, что вы честно выполнили свою миссию?

— Да. Я заверю его, что мое присутствие в качестве представителя от Линкольнс-Инн было замечено. Среди прочих и Ричардом Ричем.

Джек приподнял брови:

— Этот негодяй тоже был там?

— Да. Я не видел его целый год. Но он, конечно, меня не забыл. И бросил на меня злобный взгляд.

— На большее он теперь и не способен. Вы слишком многое о нем знаете.

— У него был обеспокоенный вид. Уж не знаю почему. Я думал, что нынче сэр Ричард высоко взлетел, считает себя ровней Гардинеру и консерваторам. — Я посмотрел на Барака. — Ты поддерживаешь связь со своими друзьями, с которыми вместе служил Кромвелю? Не слышал какие-нибудь сплетни?

— Я иногда захожу в старые таверны, когда Тамазин позволяет. Но новостей слышал мало. И, предваряя очередной вопрос, сразу скажу, что о королеве — вообще ничего.

— Слухи о том, что Энн Аскью жестоко пытали в Тауэре, оказались правдой, — заметил я. — Ее пришлось нести к столбу на стуле.

— Бедняга… — Барак задумчиво погладил бороду. — Не знаю, каким образом просочилась эта информация. Должно быть, в Тауэре служит кто-нибудь из сочувствующих радикалам. Но я лишь слышал от своих друзей, что епископ Гардинер сейчас имеет большое влияние на Генриха, но это и так все знают. Не думаю, что архиепископ Кранмер присутствовал при сожжении, а?

— Его и впрямь там не было. Наверное, он сидит от греха подальше у себя в Кентербери, не покидает свою резиденцию. — Я покачал головой. — Удивительно, что он вообще так долго продержался. Кстати, на казни был один молодой юрист в компании каких-то разряженных джентльменов, и он, уж не знаю почему, буквально не отрывал от меня глаз. Невысокий такой, худенький, с русыми волосами и бородкой. Я все гадал, кто это может быть.

— Вероятно, кто-нибудь из ваших оппонентов на следующей сессии — составлял мнение о противной стороне.

— Возможно. — Я потрогал монеты на столе.

— Вам постоянно мерещится, что за вами кто-то следит, — тихо и неодобрительно проговорил Барак.

— Да, есть немного. Но стоит ли этому удивляться после всего, что было в последние годы? — вздохнул я. — Кстати, на сожжении я встретил нашего коллегу Коулсвина: его отправили туда в качестве представителя от Грейс-Инн. Весьма достойный человек.

— В отличие от его клиента. И от вашей собственной клиентки. Поделом этому долговязому Николасу, придется ему сегодня посидеть со старой каргой Слэннинг!

Я улыбнулся:

— Да, хорошее наказание я придумал для Овертона. Что ж, пойду посмотрю, не нашел ли он еще пропавший документ.

Джек встал:

— Я пну этого придурка в задницу, если не нашел, и не посмотрю, что он у нас джентльмен…

С этими словами Барак оставил меня в одиночестве любоваться золотыми монетами. Снова посмотрев на записку, я не удержался от мысли: «Какую очередную пакость задумал Билкнэп?»

Миссис Изабель Слэннинг прибыла ровно в три, продемонстрировав удивительную пунктуальность. Николас, уже в более скромном камзоле из тонкой черной шерсти, сидел рядом со мной, приготовив перо и бумагу. К счастью для него, он нашел пропавший документ, пока мы с Бараком разговаривали в кабинете.

Скелли с некоторой опаской пригласил миссис Слэннинг войти. Это была высокая худая женщина, вдова пятидесяти с лишним лет, хотя тонкие, вечно поджатые губы и постоянно нахмуренное лицо старили ее еще больше. Мне уже доводилось видеть ее брата Эдварда Коттерстоука на слушаниях в суде на прошлой сессии, и меня тогда удивило, как он похож на сестру: ну просто одно лицо, разве что у него была маленькая седая бородка. Сегодня Изабель облачилась в фиолетовое платье из тонкой шерсти с модным стоячим воротником, прикрывающим ее тощую шею, и бесцветный капор, расшитый мелким жемчугом. Она была состоятельной женщиной: ее покойный муж был процветающим купцом, и во всем облике ее сквозила характерная для вдов многих богатых торговцев властность, которая выглядела бы совершенно нелепой у представительницы низшего сословия. Миссис Слэннинг холодно поздоровалась со мной, а на Николаса и вовсе не обратила внимания.

И, как всегда, сразу перешла к делу:

— Ну, мастер Шардлейк, что у нас нового? Я полагаю, что этот негодяй Эдвард снова пытается затянуть дело? — Ее большие голубые глаза смотрели с осуждением.

— Нет, мадам, наше дело включено в список для рассмотрения Королевской коллегией в сентябре.

Я предложил клиентке сесть, снова задавшись про себя вопросом, почему они с братом так ненавидят друг друга. Их отцом был купец, преуспевающий галантерейщик, который умер совсем молодым. Когда мать снова вышла замуж, то его дело перешло к их отчиму, однако через год и он тоже скончался, после чего миссис Дебора Коттерстоук продала предприятие и всю оставшуюся жизнь жила на вырученные деньги — а сумма оказалась весьма существенной. Более в брак она не вступала и умерла в прошлом году в возрасте восьмидесяти лет от апоплексического удара, составив на смертном одре завещание, которое было засвидетельствовано честь по чести. По большей части все в нем было ясно: деньги должны были унаследовать в равных долях ее дети; большой дом близ Чандлерс-Холл, в котором она жила, надлежало продать, а вырученные деньги опять же разделить поровну между сыном и дочерью. Эдвард, как и Изабель, обладал средним достатком — он служил старшим клерком в лондонской ратуше, — и для обоих состояние матери явилось существенным подспорьем. Загвоздка возникла, когда речь зашла о распоряжении домашним имуществом. Мебель должна была целиком достаться Эдварду, однако все гобелены, ковры и — цитирую — «всякого рода картины внутри дома, любой природы, где бы и как бы они ни были закреплены» переходили к Изабель. Это была весьма необычная формулировка, но я получил показания священника, который записывал завещание, и он со всей определенностью заявил, что престарелая леди, которая до самой смерти оставалась в здравом уме, настаивала именно на таких словах.

Эта странная формулировка и довела нас до нынешнего положения дел. Первый муж старой миссис Коттерстоук, отец обоих детей, интересовался живописью, и их дом был полон произведениями искусства: здесь имелось множество гобеленов, несколько портретов, и, самое главное, в столовой целую стену занимала огромная фреска. Я посетил этот дом, ныне пустующий, если не считать старого слуги, оставленного в качестве сторожа, и осмотрел роспись по штукатурке. Я умею ценить живопись — в молодые годы сам рисовал и писал красками, — и эта фреска показалась мне особенно изысканной. Созданная примерно пятьдесят лет назад, еще в правление старого короля Генриха VII, она изображала семейную сцену: молодая миссис Коттерстоук и ее муж в наряде, соответствующем его сословию, и высокой шляпе тех времен запечатлены вместе с маленькими детьми Эдвардом и Изабель в этой самой комнате. Лица всех четверых, как и летние цветы на столе и лондонский пейзаж за окнами, были прорисованы в мельчайших деталях: старая хозяйка следила, чтобы роспись регулярно освежалась и краски не теряли своей яркости. Поскольку фреска была написана прямо на стене, по закону она считалась частью недвижимости, но особая формулировка в завещании старой леди позволяла Изабель заявить, что роспись по праву принадлежит ей и должна быть удалена из дома — если понадобится, вместе со стеной, которая хотя и не была несущей, но не могла быть снесена без повреждения фрески. Эдвард наотрез отказался отдать картину сестре. Дополнительную сложность составляло то, что споры о наследовании недвижимого имущества — каковым являлся дом — разбирались Королевской судебной коллегией, а движимого — Епископским судом. Таким образом, мы с беднягой Коулсвином, прежде чем рассматривать завещание по существу, погрязли в спорах о том, к юрисдикции какого суда относится это дело. Месяц назад Епископский суд вынес решение, что роспись является движимым имуществом. Изабель вынудила меня обратиться в Королевскую коллегию, которая, всегда стремясь заявить свое верховенство над церковными судами, постановила, что вопрос попадает под ее юрисдикцию, и назначила отдельное слушание на осень. В общем, дело перебрасывали туда-сюда, словно дети мячик, и невозможно было угадать, чем вообще закончится эта тяжба.

— Мой братец попытается снова затянуть дело, вот увидите, — сказала моя клиентка своим обычным самоуверенным тоном. — Он надеется взять меня измором, но ничего у него не выйдет. Хотя этот его адвокат просто из кожи вон лезет. Это ужасный человек, хитрый и коварный тип. — Она возмущенно возвысила голос, как это всегда случалось после пары произнесенных фраз.

— Мастер Коулсвин вел себя в этом деле вполне достойно, — решительно возразил я. — Да, он пытался отложить слушания, но это обычная тактика адвокатов ответчика. Он должен следовать инструкциям своего клиента, так же как и я — вашим.

Николас, сидевший рядом со мною, записывал каждое наше слово, и перо в его длинных тонких пальцах быстро скользило по бумаге. По крайней мере, этот юноша получил хорошее образование и писал типичным секретарским почерком, четким и разборчивым.

Миссис Слэннинг возмутилась:

— Этот Коулсвин — еретик, как и мой брат! Они оба ходят в протестантскую церковь Святого Иуды, где сняты образа, а священник отправляет службу за пустым столом. — Это был еще один камень преткновения между сестрой и братом: Изабель оставалась твердой традиционалисткой, в то время как Эдвард оказался реформатором. — Этого священника следует сжечь на костре, — продолжила она, — как мятежницу Аскью и ее сторонников.

— Вы были на казни сегодня утром, миссис Слэннинг? — спокойным тоном спросил я. Сам я ее там нынче не видел.

Женщина наморщила нос:

— Я не хожу на такие ужасные зрелища. Но те четверо заслужили это.

Я заметил, как Николас сжал губы. Он никогда не говорил о религии, — по крайней мере, в этом отношении парень держался осмотрительно.

— Миссис Слэннинг, — сказал я, меняя тему разговора, — вынужден вас предупредить, что, когда мы пойдем в суд, результат будет совершенно непредсказуем. Это весьма необычное дело.

Изабель задрала подбородок:

— Справедливость восторжествует. И мне известно ваше мастерство, мастер Шардлейк. Потому я и наняла сержанта юстиции, дабы он представлял в суде мои интересы. Я всегда любила эту картину. — В ее голосе проскользнуло какое-то чувство. — Это единственная память о моем дорогом отце.

— С моей стороны было бы нечестно, если бы я оценил наши шансы выше, чем пятьдесят на пятьдесят, — откровенно заявил я. — Обычно допрашивают свидетелей, но в данном случае многое будет зависеть от показаний экспертов. — По крайней мере, было достигнуто соглашение, что каждая сторона выберет из списка членов гильдии архитекторов специалиста, который и сообщит суду свое мнение относительно того, можно ли переместить роспись, а если можно, то как именно это следует осуществить. — Вы посмотрели список, который я вам дал?

Клиентка досадливо отмахнулась:

— Я никого из них не знаю. Вы должны порекомендовать мне надежного человека, который скажет, что картину можно легко перенести. Наверняка кто-то сделает это за хорошее вознаграждение. Сколько бы это ни стоило, я заплачу.

— Стало быть, вам нужен так называемый наемный меч, — уныло проговорил я.

Так на юридическом жаргоне именовались беспринципные эксперты, которые за приличные деньги поклянутся, что черное — это белое и наоборот. Разумеется, таких всегда хватало.

— Вот именно.

— Проблема в том, миссис Слэннинг, что в судах хорошо знают подобных, с позволения сказать, экспертов, и их слова не вызовут особого доверия. Нам лучше выбрать специалиста, который славится своей честностью.

— А что, если его оценка окажется не в нашу пользу?

— Тогда, миссис Слэннинг, нам придется снова подумать, как лучше поступить.

Изабель нахмурилась, и ее глаза превратились в узкие щелочки.

— Нет уж, я предпочитаю, как вы выразились, наемный меч. Ну и странное название!

И клиентка посмотрела на меня высокомерно и с осуждением, словно бы это я, а вовсе не она сама предложил обмануть суд.

Я взял со стола свой экземпляр списка:

— Я бы посоветовал выбрать мастера Флетчера. Я имел с ним дело раньше, он уважаемый человек.

— Нет, — возразила женщина. — Первым в списке значится мастер Адам, он глава гильдии, и если есть способ снять картину — а я уверена, что есть, — то он его непременно найдет.

— Я думаю, мастер Флетчер подошел бы лучше. Он имеет опыт в судебных тяжбах.

— Нет, — решительно повторила моя подопечная. — Я сказала: мастер Адам. Я помолилась Господу и полагаю, что это и есть тот самый человек, который склонит справедливость на мою сторону.

Я посмотрел на нее. Серьезно? Помолилась Господу? Неужели эта женщина думает, что сам Бог вмешивается в разбирательства сомнительных судебных исков? Но высокомерный тон и твердо сжатые губы клиентки сказали мне, что ее не переубедить.

— Очень хорошо, — сдался я, и она надменно кивнула. — Но помните, миссис Слэннинг: это ваш выбор. Я ничего не знаю о мастере Адаме. Я назначу день, когда два эксперта смогут встретиться в доме. Постараюсь, чтобы это произошло как можно скорее.

— А они не могут осмотреть стену каждый по отдельности?

— Судьям это не понравится.

Дама вновь нахмурилась:

— Вечно эти ваши отговорки!.. Вы должны в первую очередь учитывать мои пожелания. — Она глубоко вздохнула. — Что ж, если я проиграю в Королевской коллегии, то обращусь в Канцлерский суд.

— По всей вероятности, то же самое сделает и мастер Коттерстоук, если решение вынесут не в его пользу.

Я невольно задумался о странных отношениях брата и сестры. Мне было известно, что эта их взаимная враждебность зародилась давно: до смерти матери они несколько лет не разговаривали. Изабель с презрением отзывалась о деловых качествах Эдварда и о том, что он упустил свой шанс стать олдерменом[6], поскольку не желает совершать ни малейших усилий. И снова, в который уже раз, мне пришло на ум: а почему их мать, составляя завещание, настояла на такой странной формулировке? Мне в голову даже закралась мысль, что старая дама по какой-то причине хотела еще больше поссорить детей.

— Вы видели последний счет по делу, который я вам выставил, миссис Слэннинг? — спросил я.

— Да, и немедленно оплатила его, сержант Шардлейк. — Клиентка снова заносчиво подняла подбородок. — Как обычно.

И правда, она всегда расплачивалась сразу и без вопросов. Это вам не скряга Билкнэп.

— Я знаю, мадам, и весьма ценю это. Но если дело перейдет на следующий год в Канцлерский суд, издержки будут расти и расти.

— Тогда вы должны заставить Эдварда заплатить за все.

— Обычно в делах о завещании издержки покрываются из стоимости унаследованного имущества. И помните, с обесцениванием монет дом и деньги вашей матери тоже дешевеют. Не будет ли разумнее, практичнее попытаться заключить мировое соглашение прямо сейчас?

— Сэр, вы же мой адвокат! — возмутилась Изабель. — Ваш долг придумать, как выиграть дело, а не советовать мне смириться с поражением.

Она опять перешла на повышенные тона, в то время как я намеренно продолжал говорить тихо:

— Многие договариваются по-хорошему, когда результат под большим вопросом, а расходы велики. Как в нашем случае. Я думал об этом. Вы не рассматривали такой вариант: выкупить у Эдварда его долю, а собственное жилье продать? Тогда вы могли бы поселиться в доме матери и оставить стену с росписью нетронутой, в том же виде, что и сейчас.

Миссис Слэннинг издала неприятный смешок:

— Я бездетная вдова, сэр, и дом матери слишком велик для меня. Я знаю, что она жила в нем одна, если не считать слуг, но она была глупа: он не годится для одинокой женщины. Эти огромные комнаты… Нет уж, пусть лучше у меня в собственности будет картина. Ее снимут лучшие лондонские мастера. Чего бы это ни стоило. А уж потом я заставлю Эдварда за все заплатить.

Я опять посмотрел на даму. У меня в свое время было немало трудных, безрассудных клиентов, но упрямство Изабель Слэннинг и злоба ее брата были чем-то выдающимся, из ряда вон выходящим. А ведь она явно была умной женщиной, не какой-нибудь глупой курицей, хотя и выставляла себя таковой в этой тяжбе.

Что ж, я сделал все, что было в моих силах.

— Очень хорошо, — кивнул я. — Думаю, теперь нам следует вернуться к вашему последнему иску. Кое-что из ваших утверждений, я думаю, лучше исправить. Мы должны показать суду, что вы женщина рассудительная. И вовсе ни к чему называть брата в заявлении упрямцем и мошенником.

— Но судьи должны знать, кто он такой.

— Поверьте, это не принесет вам пользы.

Миссис Слэннинг пожала плечами, но потом кивнула и поправила капор на седой голове. Я взял заявление. Внезапно Николас подался ко мне и спросил:

— С вашего позволения, сэр, могу я задать почтенной леди один вопрос?

Я секунду колебался в нерешительности, но в конце концов согласился: надо же парню учиться и набираться опыта.

— Да, спрашивай.

Овертон посмотрел на Изабель:

— Вы сказали, мадам, что ваш дом намного меньше, чем дом вашей матери?

Она кивнула:

— Да. Но для моих нужд его вполне хватает.

— То есть комнаты у вас не такие большие?

— Ну, естественно, молодой человек, — раздраженно ответила дама. — Когда дом меньше, то и комнаты меньше. Это всем известно.

— Однако, насколько я понимаю, картина находится в самой большой комнате дома вашей матери. И если вы сможете каким-то образом снять фреску, то куда вы ее поместите?

Изабель покраснела и возмутилась:

— Не забывайтесь, юноша! Ваше дело — вести записи для вашего хозяина.

Николас в свою очередь покраснел и склонился над бумагами. Однако, на мой взгляд, это был очень хороший вопрос.

Целый час мы занимались документами, и в конце концов мне все-таки удалось убедить миссис Слэннинг убрать из заявления разные оскорбительные комментарии относительно ее брата. К тому времени у меня уже все плыло перед глазами от усталости. Николас собрал свои записи и, поклонившись Изабель, вышел. Она встала, по-прежнему полная энергии, но нахмуренная, — похоже, ее рассердил вопрос Овертона. Я отправился проводить клиентку на улицу, где ее ждал слуга, чтобы отвести домой. Миссис Слэннинг выпрямилась в полный рост — она была высокой женщиной — и решительно посмотрела мне прямо в глаза:

— Признаюсь, мастер Шардлейк, иногда я не чувствую уверенности, что вы расположены к этому делу должным образом. А уж этот наглый юноша… — Она сердито покачала головой.

— Мадам, — ответил я, — вы можете быть уверены, что я буду отстаивать ваши интересы со всем рвением, на какое только способен. Но моя обязанность — рассмотреть для вас альтернативные варианты и предупредить об издержках. Конечно, если вы не удовлетворены мною и хотите передать дело другому барристеру…

Изабель непреклонно покачала головой:

— Нет, сэр, не бойтесь, я ни на кого вас не променяю.

Я уже не один раз делал ей подобное предложение, но вот же любопытный парадокс: самые неприятные и враждебно настроенные клиенты ни в какую не хотели уходить к другому адвокату, словно бы из чистой вредности стремились довести меня до ручки.

— Впрочем… — заколебалась вдруг моя собеседница.

— Да?

— Я думаю, вы не до конца понимаете моего брата. — На ее лице появилось выражение, какого я прежде еще не видел. Несомненно, это был страх — страх, который исказил ее черты. На секунду Изабель стала просто испуганной старой женщиной. — Если бы вы знали, сэр, — тихо продолжила она. — Если бы вы только знали, какие ужасные вещи совершил мой брат…

— Что вы имеете в виду? Он каким-то образом навредил вам?

— Да, и не только мне одной, — свирепо прошипела миссис Слэннинг, к которой вернулась ее злоба.

— А какие именно ужасные вещи он совершил, мадам? — настаивал я.

Но Изабель решительно замотала головой, будто пытаясь вытряхнуть из нее неприятные мысли, и глубоко вздохнула:

— Это не важно. Они не имеют отношения к данному делу.

Она повернулась и стремительно пошла прочь. Льняные крылышки капора сердито рассекали воздух за ней.

Глава 3

Домой я вернулся в седьмом часу. В семь должен был прийти мой друг Гай — не слишком подходящее время для обеда, но он, как и я, работал допоздна. Как обычно, Мартин услышал, что я спешился, и ждал в прихожей, чтобы принять у меня мантию и головной убор. Я решил пойти в сад и немного насладиться вечерним воздухом. Недавно я оборудовал там небольшую беседку, где можно было спокойно посидеть и полюбоваться цветочными клумбами.

Тени уже удлинились, а вокруг улья все еще жужжали пчелы. На деревьях ворковали вяхири, и я блаженно откинулся на спинку стула. Я заметил, что во время разговора с миссис Слэннинг совсем забыл про казнь, на которой присутствовал утром: такова была сила ее личности. Молодой Николас задал нашей клиентке весьма неглупый вопрос о том, куда она денет картину. Ее ответ оказался еще одним доказательством того, что для этой дамы самым важным было просто выиграть тяжбу. А какое странное замечание Изабель отпустила в конце разговора: «Если бы вы только знали, какие ужасные вещи совершил мой брат…» Вообще-то, во время наших встреч она обычно только и делала, что обвиняла Эдварда во всех смертных грехах и всячески его унижала, но этот внезапный прилив страха был чем-то новеньким.

Я прикинул, не стоит ли потихоньку поговорить с Филиппом Коулсвином о наших клиентах. Но это было бы нарушением профессиональной этики. Мой долг, как и его, — всеми силами отстаивать интересы своего подопечного.

Мои мысли снова вернулись к страшным событиям нынешнего утра. Огромный помост, наверное, уже убрали вместе с обугленными столбами. Я подумал о Коулсвине, заметившем, что теперь каждого из нас может в любой момент постигнуть такая же участь, и задал себе вопрос: а нет ли у него самого опасных связей среди радикалов? После чего вспомнил, что мне нужно избавиться от запрещенных книг, пока не истек срок амнистии, и посмотрел на дом. Через окна столовой было видно, как Мартин зажигает восковые свечи в канделябрах, накрывает стол льняной скатертью и выкладывает самое лучшее серебро, тщательно выравнивая приборы.

Вернувшись в дом, я пошел на кухню. Там уже вовсю шли приготовления к обеду. Тимоти поворачивал над плитой большую курицу, Джозефина раскладывала на тарелки салаты, стараясь, чтобы все выглядело аппетитно, а Агнесса Броккет, стоявшая у другого края стола, заканчивала украшать миндальный торт марципанами. Когда я вошел, обе служанки сделали книксен. Агнесса была пухленькой женщиной лет сорока, с милым личиком и каштановыми волосами под чистым белым чепцом. Впрочем, временами она выглядела грустной. Я знал, что у Броккетов есть взрослый сын, с которым они почему-то не видятся: Мартин как-то упомянул об этом в разговоре, но в подробности не вдавался.

— Похоже, сегодня у нас будет настоящий пир, — сказал я, глядя на торт. — Должно быть, вам стоило большого труда соорудить такую красоту. Ну просто произведение искусства.

Агнесса улыбнулась:

— Мне самой приятно готовить хорошее блюдо, сэр, как, наверное, скульптору приятно доводить до совершенства статую.

— Плоды его труда живут дольше. Но ваши, возможно, приносят больше удовольствия.

— Спасибо, сэр, — ответила она. Миссис Броккет ценила комплименты. — Джозефина очень мне помогла. Правда, дорогая?

Вторая служанка кивнула, неуверенно улыбнувшись мне. Я посмотрел на девушку. Ее приемный отец, жестокий мерзавец, раньше служил у меня экономом, и, когда я буквально прогнал его из дома год назад, Джозефина осталась. Отец много лет запугивал и всячески шпынял бедняжку, но, когда он исчез, дочь постепенно перестала быть робкой и запуганной. Она также начала следить за своей внешностью: теперь ее распущенные светлые волосы блестели, а личико округлилось. Словом, моя служанка стала хорошенькой молодой женщиной. Проследив за моим взглядом, Агнесса снова улыбнулась.

— Наша Джозефина ждет не дождется воскресенья, — лукаво проговорила она.

— Вот как? Почему же? — поинтересовался я.

— Одна маленькая птичка нащебетала мне, что после церковной службы она пойдет гулять с молодым мастером Брауном, который, между прочим, тоже работает в Линкольнс-Инн.

Я посмотрел на Джозефину:

— Да ну? И у кого же?

— У мастера Хеннинга, — краснея, ответила девушка. — Он живет при его конторе.

— А, как же, я знаю мастера Хеннинга, он прекрасный юрист. — Я снова повернулся к Агнессе. — Мне нужно сходить умыться, прежде чем придет гость.

При всем своем добродушии Агнесса не отличалась особой тактичностью, а я не хотел и дальше смущать Джозефину. Но я был рад за девушку: ей давно уже пора было завести молодого человека.

Когда я вышел из кухни, вернулся Мартин. Он поклонился:

— Стол накрыт, сэр.

— Хорошо. Спасибо.

На секунду я поймал взгляд Джозефины, брошенный на эконома: в нем отчетливо читалась неприязнь. Я и раньше пару раз замечал подобное и, признаться, был немало озадачен этим, поскольку Броккет всегда казался мне хорошим управляющим, который вряд ли обижает слуг.

Гай Малтон пришел в начале восьмого. Мой старый друг был медиком, а до ликвидации монастырей — бенедиктинским монахом. Он имел мавританские корни. Сейчас ему было уже за шестьдесят, его смуглое лицо покрывали морщины, а волосы совсем поседели. Когда Малтон вошел, я заметил, что он сильно сутулится, что иногда бывает с людьми высокого роста в старости. Гай выглядел усталым. Несколько месяцев назад я намекнул ему, что, возможно, пора подумать об уходе на покой, но он ответил, что еще вполне крепок и, кроме того, не знает, чем заняться, кроме работы.

В столовой мы вымыли руки, поливая друг другу из кувшина, заткнули за воротники салфетки и уселись за трапезу. Гай восхищенно обозрел стол.

— Твое серебро так весело блестит при свечах! — заметил он. — Нынче все у тебя в доме выглядит прекрасно.

Предварительно постучав в дверь, вошел Мартин. Эконом расставил тарелки с салатом, зеленью и тонко нарезанными кусочками свежего лосося из Темзы, а когда он удалился, я сказал своему гостю:

— Ты был прав, они с Агнессой оказались просто находкой. Прежний наниматель Броккета дал ему прекрасную рекомендацию. Но знаешь, я всегда чувствую себя с ним неловко. Мартин вечно хранит такой непроницаемый вид…

Гай грустно улыбнулся:

— Помню, в монастыре у нас был такой же эконом. Совершенно замечательный человек. Просто он считал, что никогда не следует фамильярничать с вышестоящими.

— Как дела в больнице Святого Варфоломея? — спросил я.

Старая лечебница для бедных, одна из немногих в Лондоне, закрылась, когда король ликвидировал монастыри, но несколько добровольцев вновь открыли ее, чтобы обеспечить хоть какой-то уход за больными. Одним из этих добровольцев был Гай. Я невольно испытал угрызения совести, вспомнив, что, когда три года назад умер мой друг Роджер Эллиард, я пообещал его вдове Дороти продолжить работу покойного мужа по открытию новой больницы и организовать сбор средств. Но потом началась война, все страдали от непомерных налогов и обесценивания денег, которое так и продолжалось с тех пор, и никто не хотел жертвовать на больницу.

Малтон развел руками:

— Каждый делает что может, хотя, видит Бог, этого мало. Говорят, что городские власти собираются поддержать наше начинание. Они получили деньги от короля, однако пока еще эти бюрократы раскачаются…

— Я смотрю, в городе с каждым днем все больше нищих.

— Нищих и больных, — ответил медик.

Мы немного помолчали, а потом, чтобы поднять другу настроение, я сказал:

— У меня хорошая новость: Тамазин снова беременна. Ребенок должен родиться в январе.

Малтон широко улыбнулся, сверкнув крепкими белыми зубами:

— Слава богу! Передай ей, что я буду рад снова наблюдать ее.

— Нас обоих приглашают на первый день рождения Джорджа. Двадцать седьмого числа.

— С радостью приду. Это, стало быть, через десять дней. — Гай снова взглянул на меня. — А на следующей неделе, в понедельник, будет… — Он некоторое время помолчал в нерешительности. — Годовщина печального события…

— Да, помню, ровно год, как затонула «Мэри Роуз». Сколько же людей тогда погибло, я и сам чуть не пошел на дно вместе с остальными. — Я понурился и печально покачал головой. — Кажется, мирный договор подписан. Наконец-то.

— Да. Говорят, король сохранит за собой Булонь или то, что от нее осталось, еще на десять лет.

— Небольшое достижение, если учесть, какую цену пришлось заплатить за это: сколько народу зря угробили, я уж не говорю про крушение денежной системы.

— Да уж, это верно, — согласился Гай. — А как у тебя, возникает еще чувство, что земля внезапно уходит из-под ног, как бывало после гибели корабля?

Я поколебался, вспомнив, что испытал нынче на казни:

— Бывает иногда, но теперь уже очень редко.

Доктор Малтон пристально посмотрел на меня, а потом произнес более веселым тоном:

— Маленький Джордж — восхитительный сорванец. Полагаю, что, когда у него появится братишка или сестренка, он начнет ревновать родителей, обижаться, что теперь ему уделяют меньше внимания.

Я криво усмехнулся:

— Братья и сестры… Да уж, они не всегда ладят между собой.

И, не называя имен, я рассказал Гаю кое-что про тяжбу миссис Слэннинг. Он внимательно слушал, и в сгущающихся сумерках его темные глаза блестели в свете свечей.

— Я считал, что эта женщина просто злобная карга, которая получает удовольствие, всячески понося родного брата, но после того, что она сказала сегодня, заподозрил, что на самом деле тут может крыться нечто большее.

Гай задумался и печально произнес:

— Похоже, эта ссора имеет давнюю историю.

— Думаю, да. Я даже хотел потолковать об этом со своим коллегой-оппонентом, он человек здравомыслящий, — посмотреть, не сможем ли мы их примирить. Но, строго говоря, это станет нарушением профессиональной этики.

— Да и вряд ли поможет. Некоторые ссоры зашли так далеко, что их не уладишь миром. — Лицо Малтона стало еще более печальным.

Мартин и Агнесса принесли очередную перемену блюд — тарелки с курицей и беконом и миски с разнообразными овощами.

— Ты сегодня как-то непривычно пессимистичен, — сказал я Гаю. — А в жизни порой случаются чудеса. Вот, например, один человек, от которого я меньше всего этого ожидал, принес мне оливковую ветвь мира.

И я рассказал ему о записке от Билкнэпа и деньгах, которые он вернул спустя несколько лет.

Мой друг изумленно посмотрел мне в глаза:

— И ты поверил ему, Мэтью? Вспомни обо всем, что он сделал в прошлом!

— Похоже, он при смерти. Но… — Я пожал плечами. — Нет, даже теперь я не могу заставить себя поверить Билкнэпу.

— И умирающий зверь может укусить.

— Ты определенно нынче в мрачном настроении.

— Да, — кивнул врач. — В мрачном, это правда. Я все думаю о том, что произошло сегодня утром на Смитфилдской площади.

Я положил нож. В последние месяцы гонений я избегал обсуждать с Гаем религиозные вопросы, так как знал, что он всегда оставался убежденным католиком. Но, чуть поколебавшись, все-таки сказал:

— Я был там. Они сделали из этого целое представление — епископ Гардинер и половина Тайного совета смотрели на сожжение с большого крытого помоста. Меня заставил пойти туда казначей Роуленд: Пейджет, личный секретарь короля, потребовал непременно прислать представителей от каждого инна. И вот я сидел на лошади и смотрел, как четыре человека сгорают в муках на костре, потому что не верят в то, во что велит король Генрих. Правда, каждому из них повесили по мешочку с порохом на шею, и в итоге несчастным разнесло головы. Да, когда я был там, земля снова заколебалась у меня под ногами, как палуба того тонущего корабля. — Приложив руку ко лбу, я заметил, что она слегка дрожит.

— Да смилостивится Господь над их душами, — тихо произнес мой собеседник.

Я пристально посмотрел на него:

— Как это понимать, Гай? Ты думаешь, этим людям нужна милость Божья, что они нуждаются в снисхождении за то, что просто говорили то, во что верили? За то, что утверждали, будто священники не могут превратить кусок хлеба в тело Христово?

— Да, — тихо проговорил Малтон. — Я верю, что эти несчастные заблуждались, отрицая таинство мессы — ту правду, которой Бог и Церковь учили нас веками. И это опасно для наших душ. А ведь они заполонили весь Лондон, скрываясь в своих собачьих норах, эти протестанты, и даже хуже — анабаптисты, которые не только отрицают мессу, но и верят, что традиционное общество должно быть разрушено до основания, а все богатства надо разделить между людьми поровну.

— У нас в Англии за все время было только несколько анабаптистов, лишь горстка отступников-голландцев. Они воспитывались во зле. — Я сам услышал раздражение в своем голосе.

Гай гневно возразил:

— А эта женщина, Аскью? Она хвалилась своим отрицанием мессы. А ведь, между прочим, Аскью — это ее девичья фамилия, по мужу она Кайм, но эта особа бросила законного супруга и двоих малых детей, чтобы пойти в Лондон и произносить речи перед здешними жителями! Так ли должна вести себя женщина?

Я уставился на своего старого друга, чье величайшее достоинство заключалось в неизменной мягкости и доброте. Он поднял руку:

— Мэтью, это не значит, что их нужно убивать таким страшным образом. Нет, не подумай, я вовсе так не считаю. Тем не менее эти люди были еретиками, и их следовало… заставить молчать. А если ты хочешь поговорить о жестокости, вспомни, что творила другая сторона, радикалы. Вспомни, что делал Кромвель с теми, кто отказывался принять верховенство короля десять лет назад, вспомни монахов, выпотрошенных заживо в Тайберне[7]. — Его лицо пылало от возмущения.

— Если сложить два заблуждения вместе, они не составят истину.

— Да, согласен. Мэтью, мне, как и тебе, противна жестокость с обеих сторон. И я бы хотел увидеть, что этому пришел конец. Но, увы, ничего подобного не вижу. Вот что я имел в виду, говоря, что некоторые ссоры зашли так далеко, что их не уладишь миром. — Он посмотрел мне в глаза. — Но я не жалею, что король вновь обратил свой взгляд к Риму и поддерживает традиционную доктрину о таинстве мессы. Я мечтаю, чтобы он полностью вернул нас в лоно Рима, — продолжал мой гость, все более пылко и страстно, — а старые обиды, нанесенные католической церковью, сейчас заглаживаются, недаром же папа Павел Третий созвал Тридентский собор. В Ватикане есть люди, которые обратятся к протестантам и найдут способ наставить заблудшие души на путь истинный. — Он вздохнул. — Все говорят, что здоровье Генриха неуклонно ухудшается. А принцу Эдуарду еще нет и девяти. Я считаю глубоко неправильным, когда монарх провозглашает себя главой христианской церкви, объявляет, что он, а не папа является гласом Божьим в претворении церковной политики. Как же, скажи на милость, маленький мальчик будет осуществлять подобное главенство? Нет уж, Англии лучше воспользоваться возможностью вернуться в лоно святой Церкви.

— Церкви, которая почем зря сжигает людей во Франции и в Испании? А ведь святая инквизиция творит это там с намного большим размахом, чем здесь. Да еще вдобавок император Священной Римской империи развязывает новую войну против своих подданных-протестантов.

— Ты никак опять стал радикалом? — спросил Гай.

— Нет! — Я повысил голос. — Когда-то я надеялся, что новая вера, основанная на Библии, ясно покажет людям мир Божий. Но мне ненавистна последовавшая за этим пустопорожняя болтовня, ненавистны все эти радикалы, использующие выдержки из Библии как приговор, как гвозди в крышке гроба, подобно папистам, настаивая на том, что только они одни правы. Но когда молодую женщину вынесли к столбу на стуле, потому что перед этим ее жестоко пытали, а потом сожгли заживо перед высокими лицами государства, поверь мне, я смотрел на это без всякой тоски по старой религии. Я помню Томаса Мора, этого несгибаемого паписта, и тех людей, которых он уничтожил за ересь.

— Если бы мы только могли постичь суть истинного благочестия, которое заключается в жалости, милосердии, единстве… — печально проговорил Малтон.

— С таким же успехом можно желать получить луну с неба, — ответил я. — Что ж, значит, в одном мы согласны: наше общество так разделилось, что это уже не прекратить, пока одна сторона полностью не раздавит другую. И сегодня мне тошно было видеть людей, которых возвысил Томас Кромвель, полагая, что они будут продвигать реформы, и которые теперь переметнулись обратно, чтобы продвигать свою карьеру: Пейджета, Ризли, Ричарда Рича… Епископ Гардинер тоже был там, взирал на происходящее с властным и грозным видом. — Я горько рассмеялся. — Я слышал, радикалы прозвали его надутым поросенком папы римского.

— Пожалуй, нам не стоит больше обсуждать такие темы, — негромко сказал мой друг.

— Пожалуй. В конце концов, в наши дни небезопасно говорить свободно — не безопаснее, чем читать что хочешь.

Раздался тихий стук в дверь. Я решил, что это Мартин: он должен был принести торт. Мне теперь уже не хотелось сладкого. Я надеялся, что управляющий не слышал наш спор.

— Войдите, — сказал я.

Это и в самом деле был Мартин, но десерт он не принес. На его лице, всегда таком бесстрастном, теперь проглядывало возмущение.

— Мастер Шардлейк, к вам пришли. Какой-то юрист. Сказал, что ему срочно нужно с вами поговорить. Я ответил, что вы ужинаете, но он настаивает, — сообщил эконом.

— Как его имя? — спросил я.

— Простите, но он не говорит. Заявил, что ему необходимо побеседовать с вами с глазу на глаз. Я провел его в кабинет.

Я взглянул на Гая. Он все еще выглядел расстроенным после нашего спора и мрачно ковырял вилкой в тарелке, но заставил себя улыбнуться и произнес:

— Тебе непременно нужно увидеться с этим джентльменом, Мэтью. Я могу подождать.

— Хорошо. Спасибо.

Я встал из-за стола и вышел в коридор. Может, и неплохо сделать перерыв, — по крайней мере, это даст моим чувствам остыть. Уже стемнело. Кого могло принести в такой час? Через окно в прихожей я увидел двух молодых парней с факелами, — по-видимому, они сопровождали таинственного посетителя и освещали ему дорогу. С ними был также и третий — слуга в темном платье и опоясанный мечом. Значит, ко мне пришел не простой человек, а некая важная персона.

Я отворил дверь и, к своему удивлению, увидел того самого молодого человека, который пристально смотрел на меня днем, во время казни: он был по-прежнему в своем скромном длинном одеянии юриста. При ближайшем рассмотрении его лицо, хотя и не красивое, обезображенное родинками на одной щеке, выражало силу характера, несмотря на молодость, а голубые глаза навыкате смотрели остро и внимательно, словно бы прощупывая меня. Он поклонился:

— Добрый вечер, сержант Шардлейк. Прошу прощения, что побеспокоил вас за ужином, но, боюсь, вопрос срочный и не терпит отлагательств.

— О чем речь? Какое-то из моих дел?

— Нет, сэр. — Незваный гость закашлялся, и я с удивлением понял, что он нервничает. — Я прибыл из Уайтхолла, от ее величества королевы Екатерины. Она просит вас о встрече.

— Просит? — удивленно переспросил я. Королевы, вообще-то, не просят, а приказывают.

— Да, сэр. Королева велела мне передать, что попала в большую беду, и умоляет вас о помощи. Она отправила меня к вам лично, не желая доверять свою просьбу бумаге. Извините, не представился. Меня зовут Уильям Сесил. Я служу на небольшой должности в Ученом совете ее величества. Так вот, сэр, вы очень нужны королеве.

Глава 4

Я почувствовал, что земля уходит у меня из-под ног. Отодвинув стул от своего рабочего стола, я пригласил Сесила присесть напротив, а сам принес свечку и поставил ее между нами. Она освещала лицо молодого человека, и тени подчеркивали ряд из трех небольших родинок на его правой щеке.

Я набрал в грудь побольше воздуха и начал беседу:

— Вижу, вы барристер.

— Да, из Грейс-Инн.

— Вы работаете с Уорнером, стряпчим королевы?

— Иногда. Но мастер Уорнер оказался среди тех, кого допрашивали в связи с еретическими речами. Он теперь, как говорится, предпочитает лишний раз не высовываться. А мне королева доверяет, она сама попросила стать ее посланником.

Я развел руками:

— Но какая неотложная нужда может быть во мне у ее величества? Ведь я всего лишь практикующий адвокат в суде.

Сесил улыбнулся — как мне показалось, немного грустно.

— Думаю, нам обоим известно, сержант Шардлейк, что ваши способности простираются значительно шире этого. Впрочем, простите: я не могу сейчас посвятить вас в подробности дела глубже. Если вы соизволите прийти, королева встретит вас во дворце завтра в девять и тогда уже сама расскажет больше.

Я снова задумался. Королевы не умоляют и не просят подданных прийти, они приказывают. До своего брака с королем Екатерина Парр обещала, что хотя и будет время от времени подбрасывать мне юридические дела, но никогда не станет вовлекать меня в политику. Теперь же, очевидно, она хотела предложить нечто серьезное, даже опасное, а потому именно так и сформулировала свое послание, предоставляя мне возможность при желании сказать Сесилу «нет».

— А прямо сейчас вы не можете мне ничего рассказать? — надавил я на него.

— Нет, сэр. Я лишь уполномочен узнать, придете ли вы или решите отказаться, сохранив мой визит в тайне.

Всей душой мне хотелось отказаться. Я помнил, чему стал свидетелем утром: пламя, крики, кровь… Но потом я подумал о королеве Екатерине, о ее мужестве и благородстве, доброте и чувстве юмора. Изысканнейшая и благороднейшая леди, какую я только встречал, женщина, от которой я не видел ничего, кроме добра. В общем, я глубоко-глубоко вздохнул и сказал:

— Хорошо, я приду.

Как последний дурак, я занимался самообманом, внушал себе, что просто увижусь с королевой, а потом, если возникнет такая нужда, будет еще не поздно отклонить ее просьбу.

Сесил кивнул. У меня было такое чувство, что я не произвел на него особого впечатления. Вероятно, он увидел всего лишь горбатого юриста средних лет, пришедшего в смятение от возможности подвергнуться опасности. И он был прав: именно так и обстояло дело.

— Тогда подойдите по дороге к главным воротам завтра в девять утра, — сказал юноша. — Я буду ждать вас там и проведу внутрь, а потом вас сопроводят в покои королевы. Наденьте мантию юриста, но не надевайте шапочку сержанта. На данном этапе лучше привлекать к себе как можно меньше внимания.

Он погладил свою реденькую бородку, скептически глядя на меня: наверняка подумал, что, будучи горбуном, я привлеку внимание в любом случае.

Я встал:

— Тогда до завтра, брат Сесил.

Он поклонился:

— Жду вас ровно в девять утра, сержант Шардлейк. А сейчас я должен вернуться к королеве. Знаю, она будет рада вашему ответу.

Я проводил его до двери. Из столовой появился Мартин еще с одной свечой: он открыл Уильяму дверь и поклонился, как всегда досконально выполняя обязанности эконома. Сесил шагнул на посыпанную гравием дорожку, где его ждали слуга с факельщиками, чтобы проводить домой, уж не знаю, куда именно. Броккет закрыл дверь.

— Я позволил себе вольность подать десерт доктору Малтону, — сказал он.

— Спасибо, — кивнул я. — Передайте ему, что я сию минуту приду. Но сначала пришлите в мой кабинет Тимоти.

Я вернулся в свое убежище, собственную тихую гавань, где держал маленькую коллекцию книг по юриспруденции, а также дневники и записи за много лет. Мне стало интересно, как отреагировал бы Барак, узнай он об этой просьбе прийти в Уайтхолл. Он наверняка бы сразу сказал, что мне нужно отбросить свои сентиментальные фантазии о королеве и придумать на завтра какое-нибудь срочное дело: например, что у меня назначена важная встреча где-нибудь в Нортумберленде.

Пришел Тимоти, и я написал для Джека записку, велев мальчику немедленно отнести ее в контору. В записке я просил подготовить краткое изложение одного из наиболее важных дел, которым собирался заняться завтра. Но потом передумал и кое-что исправил, попросив выполнить эту работу Николаса. Даже если парень что-то напутает, это будет отправная точка.

Тимоти обеспокоенно посмотрел на меня своими темными глазами:

— Вы хорошо себя чувствуете, хозяин?

— Да, лучше некуда, — раздраженно ответил я. — Просто завален делами по горло. Нет покоя в этом мире.

Пожалев о своем тоне, я дал подростку перед уходом полгроата[8], а сам вернулся в столовую, где мой гость без особого энтузиазма тыкал вилкой в миндально-марципановый торт Агнессы.

— Извини, Гай, срочное дело, — вздохнул я.

Доктор улыбнулся:

— Я тоже прерываю свои трапезы, когда у какого-нибудь бедного пациента наступает кризис.

— И прошу прощения, что перед этим был слишком резок. Но увиденное утром страшно удручило меня.

— Понимаю. Однако если ты думаешь, что все противники реформ — или те из нас, кто, да, хотел бы вернуть Англию обратно в лоно Римской церкви, — поддерживают подобные вещи, то ты крайне несправедлив к нам.

— Я лишь знаю, что «circa Regna tonat»[9], — процитировал я Уайетта и тут же снова вспомнил, что сказал Филипп Коулсвин во время сожжения.

«Вы понимаете, что теперь каждого из нас может в любой момент постигнуть такая же участь?» А ведь и правда. Я невольно содрогнулся.

Рано утром на следующий день Тимоти оседлал Бытия, и я поехал по Канцлер-лейн. Мой конь старел: его тело округлялось, а голова тощала. Снова выдался приятный июльский день, жаркий, но с прохладным ветерком, шумевшим в зеленой листве. Я миновал ворота Линкольнс-Инн и по краю дороги направился на Флит-стрит, пропустив стадо овец, которых гнали на бойню в Шамблз.

Город уже проснулся, лавки были открыты, и в дверях стояли приказчики, наперебой расхваливая товары. В пыли толкались разносчики со своими подносами, мимо прошел крысолов в грубой шерстяной рубахе, сгибаясь под тяжестью двух клеток на коромысле, полных лоснящихся черных крыс. Женщина с корзиной на голове кричала: «Горячие пирожки!» Я увидел на стене лист бумаги с перечнем запрещенных книг, которые надлежало сдать до девятого августа. Кто-то накорябал поперек списка: «Слово Божие есть слава Христова».

Когда я доехал до Стрэнда, путь стал спокойнее. Дорога, следуя за изгибом реки, сворачивала на юг, к Вестминстеру. Слева стояли большие трех- и четырехэтажные дома богачей: яркие разукрашенные фасады и привратники в ливреях у входа. Я прошел мимо большого каменного креста на Чаринг-Кросс и свернул на Уайтхолл-роуд — широкую улицу, ведущую к Уайтхоллу. Впереди уже виднелось высокое здание дворца с башнями и укреплениями; на каждом шпиле его, сверкая позолотой на солнце, как сотни зеркал, красовались гербы Англии и Британии. Они были такими яркими, что я даже зажмурился от их блеска.

Первоначально дворец Уайтхолл принадлежал Томасу Уолси и назывался Йорк-Плейс, однако впоследствии собственность опального кардинала в Лондоне досталась королю. В последние пятнадцать лет Генрих постепенно расширял дворец, и говорили, что он хотел сделать его самой роскошной и внушительной резиденцией в Европе. Слева от широкой дороги стояли главные здания, а справа располагались увеселительные заведения, теннисные корты, где когда-то развлекался его величество, большая круглая арена для петушиных боев и охотничьи угодья Сент-Джеймс-парка. Через улицу мостом перекинулись спроектированные Гольбейном Большие ворота — гигантское четырехэтажное сооружение с двумя башнями, которое связывало две части дворца. Как и сами стены замка, Большие ворота были выложены в шахматном порядке черно-белой плиткой и украшены огромными терракотовыми медальонами с изображениями римских императоров. Проход внизу казался маленьким из-за размеров здания, но он был достаточно широк, чтобы в нем могли разъехаться две самые большие повозки.

Чуть не доходя до Больших ворот, сплошные дворцовые стены прерывались небольшой, но великолепной аркой, которая вела к внутренним строениям комплекса. Там стояла стража в бело-зеленых мундирах. Я встал в небольшую очередь, чтобы войти, и за мной пристроилась длинная повозка, запряженная четверней лошадей. На ней были сложены свежие бревна, несомненно предназначавшиеся для новых покоев старшей дочери короля, леди Марии, что строились у реки. Другая повозка, которую сейчас как раз осматривали стражники, была нагружена гусями для дворцовой кухни, а непосредственно передо мной гарцевали на конях с богато украшенными седлами трое молодых людей, которых сопровождали слуги. На молодых джентльменах были зеленые камзолы с буфами и разрезами у плеч, отчего была видна фиолетовая шелковая подкладка, на головах у них красовались шапки с павлиньими перьями, а через одно плечо свисали небольшие накидки, прихваченные лямкой на новый испанский манер. Я услышал, как один из них сказал:

— Я не уверен, что Ризли вообще сегодня здесь, не говоря уже о том, прочел ли он прошение Мармадьюка.

— Но человек Мармадьюка внес нас в список, и это позволит нам войти в приемную. Давайте пока скоротаем время за игрой в карты, и один лишь Бог знает, кто может пройти мимо, пока мы будем там.

Я понял, что эти молодые люди ищут место при дворе, — вероятно, какие-нибудь мелкопоместные дворяне, отдаленно связанные с кем-то из людей сэра Томаса Ризли, одни из бесконечной череды просителей, которые заполняли Уайтхолл в надежде, что им дадут какую-нибудь должность, желательно синекуру. Скорее всего, на эти наряды они потратили свой полугодовой доход в надежде привлечь внимание кого-нибудь из влиятельных персон или хотя бы слуг значительных людей. Мне вспомнилось общее прозвище таких типов — «гроза придворных».

Подошла моя очередь. Стражник держал в руке список и маленьким стило вычеркивал имена. Я уже собирался назвать свое, когда из ниши в воротах появился молодой Уильям Сесил. Он коротко переговорил с охранником, и тот, сделав соответствующую пометку, махнул мне рукой, разрешая пройти. Въехав под арку, я услышал, как молодые люди спорят со стражником. Очевидно, их в списке все-таки не оказалось.

Миновав арку, я спешился около конюшен. Сесил позвал конюха, и тот взял у меня поводья.

— Я провожу вас в помещение стражи, — деловым тоном сказал Уильям. — Там вас ждет человек, который и отведет вас к королеве.

Сегодня на моем новом знакомом была другая адвокатская мантия, а на груди пришит значок с портретом молодой женщины в короне — это был символ святой Екатерины, личный значок королевы.

Я согласно кивнул и оглядел вымощенный булыжником внешний двор. Как-то раз, во времена лорда Кромвеля, я уже бывал здесь. Справа шла стена крытой галереи, окружавшей королевский сад. Строения с трех прочих сторон поражали великолепием: все стены были или выложены плиткой в черно-белую шашечку, или расписаны фантастическими зверями и растениями на черном фоне, отчего выделялись еще больше. За королевским садом, к югу от него, я разглядел длинный ряд трехэтажных зданий, протянувшийся до самых Больших ворот, — в этих домах, как я помнил, располагались личные апартаменты короля. Перед нами возвышался дом с причудливыми колоннами. У его дверей, украшенных гербом Англии, тоже стояла стража. Сзади виднелась высокая крыша часовни.

Во дворе толпились люди, в основном молодые мужчины. Некоторые были в дорогих одеждах, как те трое у ворот, в ярко разукрашенных камзолах с разрезами и в рейтузах всевозможных цветов с преувеличенно большими гульфиками, а другие — в темных одеяниях чиновников высокого ранга, с официальными золотыми цепями на шеях; их сопровождали несущие документы клерки. Повсюду толкались лакеи в королевских бело-зеленых ливреях с вышитыми буквами «HR»[10], а между ними постоянно сновала туда-сюда прислуга с кухни или из конюшни в повседневной одежде. Мимо прошла какая-то молодая женщина в сопровождении служанок. На ней было модное платье с фижмами, а ее конической формы юбка с вышитым узором в виде цветов расширялась внизу, но сужалась на невероятно тонкой талии. Пара-тройка кандидатов в придворные сняли перед дамой шляпы, надеясь обратить на себя ее внимание, но красавица даже не взглянула на них. Ее занимали собственные мысли.

— Это леди Мод Лейн, — сказал Сесил, — кузина королевы и старшая фрейлина.

— Она не выглядит счастливой.

— В последнее время у нее много забот, — грустно ответил мой спутник и посмотрел на придворных. — Искатели выгодного местечка, охотники за должностями, приспособленцы, подхалимы, злоупотребляющие доверием… — Он криво усмехнулся. — Но я, когда начинал карьеру, тоже искал внимания у высоких лиц. Впрочем, мой отец служил в личной охране короля, так что у меня с самого начала имелись необходимые связи.

— Вы тоже стремитесь возвыситься? — спросил я его.

— Почему бы и нет? На определенных условиях, соблюдая определенные принципы. — С этими словами собеседник посмотрел мне в глаза и добавил: — На службе у определенного господина. — Он немного помолчал, а потом вдруг сказал: — Смотрите! Это Уильям Пейджет, личный секретарь короля.

Я увидел, как двор пересекает мужчина с крупными, как каменные плиты, чертами лица, русой бородой и узкой щелью рта с опущенными уголками. Я уже видел Уильяма Пейджета накануне, на сожжении Энн Аскью и других еретиков. Сейчас королевского секретаря сопровождали несколько слуг в черном, один из которых на ходу читал ему какую-то бумагу.

— Запомните этого человека, сержант Шардлейк, — произнес Сесил. — Он ближе к королю, чем кто-либо.

— Я думал, ближе всех епископ Гардинер.

Уильям тонко улыбнулся:

— Гардинер вечно что-то шепчет королю на ухо. Но Уильям Пейджет обеспечивает всю административную работу, обсуждает с королем политику, ведает назначениями на должности.

Я посмотрел на собеседника:

— Судя по вашим словам, он теперь почти как Кромвель.

Сесил покачал головой:

— О нет. Пейджет обсуждает с королем политику, но никогда не заходит дальше, чем того желает его величество. Он никогда не пытается управлять королем. А ведь именно это стремление погубило в свое время и Кромвеля, и Анну Болейн. Что же, теперь высшие люди королевства многому научились на их ошибках. — Молодой человек тяжело вздохнул. — Или, по крайней мере, должны были научиться.

Он повел меня по булыжной мостовой. Двое здоровяков, облаченных в королевские ливреи, протащили мимо нас за шиворот парочку мальчишек в потрепанной одежде и пинком вышвырнули их за ворота. Сесил неодобрительно заметил:

— Эти оборвыши постоянно проникают обманом внутрь, говоря, что они, дескать, слуги слуг кого-нибудь из низших придворных. Не хватает привратников, чтобы вытолкать их всех взашей.

— Здесь нет охраны? — удивился я.

— Во внешнем дворе очень мало. Но внутри — вот увидите — совсем другое дело.

Уильям подвел меня к двери с гербом Англии. Там стояли двое йоменов в своих бросающихся в глаза красных мундирах, украшенных золотыми розами Тюдоров. В руках они держали длинные острые алебарды. Мой сопровождающий подошел к одному из них и сказал:

— Мастер Сесил и адвокат Шардлейк к лорду Парру.

Йомен отметил нас в своем списке, и мы прошли внутрь.

Мы вступили в большой зал, где стояли несколько стражников. Их наряды были еще великолепнее, чем у йоменов, — черные шелковые камзолы и шляпы с большим черным плюмажем и с расшитыми золотом полями. У каждого на шее висел на цепи большой золотой значок. Все они были высокими, крепкого сложения и вооружены острыми бердышами. Наверное, это была личная охрана короля, гвардия его телохранителей.

Стены здесь были украшены яркими гобеленами, и возле них стояли расписные деревянные сундуки. Внезапно я увидел занимающую всю стену картину, о которой много слышал. Она называлась «Король и его семейство» и была написана в прошлом году одним из последних учеников мастера Гольбейна. Полотно изображало внутреннее помещение дворца. В центре, на троне под богато отделанным балдахином, восседал король, мощный, рыжебородый и суровый, в широком черном, расшитом зо́лотом камзоле. Одну руку он положил на плечо мальчику, принцу Эдуарду, своему единственному сыну. С другой стороны от короля сидела, скромно сложив руки на животе, мать Эдуарда, давно умершая третья жена Генриха VIII Джейн Сеймур. С обеих сторон от царственной пары стояли молодая дама и юная девушка — леди Мария, дочь Екатерины Арагонской, и леди Елизавета, дочь Анны Болейн, обе восстановленные в праве наследования два года тому назад. За спинами у них были видны две открытые двери, выходящие в сад. За дверью позади Марии стояла маленькая женщина с абсолютно ничего не выражающим лицом, а позади Елизаветы — низенький горбатый мужчина, на плече у которого сидела обезьянка в камзоле и шапке. Я задержался на секунду, захваченный великолепием стенной росписи, но Сесил тронул меня за руку, и я повернулся и пошел за ним.

В следующей комнате тоже обнаружилось изрядное число богато наряженных молодых людей: они сидели на сундуках или стояли вокруг, и им не было конца. Один из них препирался со стражником возле единственной внутренней двери.

— Если я не увижусь с экономом лорда Лайла, — горячо настаивал он, — случится беда, сэр! Он хочет меня видеть.

Охранник отвернулся и равнодушно обронил:

— Если его светлость того пожелает, нам непременно скажут. А до тех пор прекратите шуметь в помещении королевской охраны.

Тут подошли мы, и стражник с облегчением повернулся к нам. Сесил тихо сказал ему:

— Лорд Парр ждет нас внутри.

— Да, меня предупредили. — Привратник быстро осмотрел меня. — У вас нет никакого оружия, сэр? Кинжала?

— Разумеется, нет, — ответил я.

Я частенько носил с собой кинжал, но знал, что в королевских дворцах оружие строго запрещено.

Здоровенный стражник без лишних слов открыл дверь — ровно настолько, чтобы мы могли войти.

Впереди была широкая лестница, покрытая толстой тростниковой циновкой, которая приглушала шаги, когда мы поднимались. Я дивился украшениям на стенах: ну просто буйство цветов и замысловатых деталей. Там встречались ярко раскрашенные щиты с изображением герба Тюдоров и геральдических зверей, на стенах между ними были нарисованы переплетенные ветви с листьями, а большие участки покрывали резные панели — на дереве были искусно вырезаны и разноцветные складки занавеса. На ступенях через равные интервалы стояли стражники из гвардии телохранителей, бесстрастно глядя перед собой. Я понял, что мы приближаемся к королевским апартаментам на втором этаже. Мы покидали обычный мир.

Наверху лестницы нас ждал немолодой широкоплечий мужчина, державший в руке трость. На нем был черный камзол со значком королевы, а на шее — золотая цепь, поражавшая своим необычайным великолепием. Его седые, как и маленькая бородка, волосы покрывала усыпанная драгоценными камнями шапка; морщинистое лицо было бледным. Сесил низко поклонился, и я последовал его примеру.

— Сержант Шардлейк — сэр Уильям Парр, барон Хортон, лорд-канцлер королевы и ее дядя, — представил нас друг другу мой спутник.

Лорд Парр кивнул ему и проговорил глубоким и чистым, несмотря на возраст, голосом:

— Спасибо, Уильям.

Сесил снова поклонился и отправился назад по лестнице — аккуратная маленькая фигурка среди всего этого великолепия. Мимо нас молча проследовал слуга, тоже спешивший вниз.

Уильям Парр посмотрел на меня пронзительными голубыми глазами. Я знал, что, когда отец будущей королевы безвременно умер, этот человек, его родной брат, взял на себя заботы о вдове и детях усопшего. В дни своей молодости он был близок к королю и помог семейству Парр пробиться при дворе. Сейчас ему, наверное, было уже под семьдесят.

— Значит, вы и есть тот самый юрист, которого так высоко ценит моя племянница, — проговорил он.

— Ее величество очень добра, — заметил я.

— Мне известно, какую добрую службу вы сослужили Екатерине до того, как она стала королевой. — Старый лорд был предельно серьезен. — А теперь она просит помочь ей снова. Может ли ее величество рассчитывать на вашу безусловную преданность?

— Целиком и полностью, — кивнул я.

— Заранее предупреждаю: это грязное и опасное дело, которое следует хранить в тайне. — Парр глубоко вздохнул. — Вам сообщат нечто такое, о чем знать смертельно опасно. Королева сказала мне, что вы предпочитаете держаться подальше от политики, поэтому давайте говорить откровенно. — Он посмотрел на меня долгим взглядом. — Теперь, когда я вас предупредил, по-прежнему ли вы готовы помочь ей?

Я ответил сразу же, без размышлений и колебаний:

— Готов.

— Но почему? — спросил лорд Уильям. — Я знаю, вы не религиозный человек, хотя когда-то им были. — Его голос посуровел. — Как и многие в наши дни, вы равнодушны к вопросам веры, сержант Шардлейк, вы из тех, кто ради собственного спокойствия и безопасности закрывает на это глаза.

Я глубоко вздохнул:

— Я хочу помочь королеве, потому что она благороднейшая леди из всех, кого я встречал, и никому не делала ничего, кроме добра.

— Вот как? — На лице лорда Парра неожиданно появилась сардоническая улыбка. Он опять бросил на меня долгий взгляд, а потом решительно кивнул. — Тогда идемте. В апартаменты ее величества.

И он повел меня по узкому коридору мимо роскошной венецианской вазы на столе, покрытом красной турецкой тканью.

— Мы должны пройти через приемную короля, а потом через приемную королевы. Там будут молодые придворные, ожидающие возможности увидеться с высшими лицами королевства, — пояснил лорд Уильям устало, а потом вдруг остановился и поднял руку.

Мы находились около маленького узкого окна с тонким переплетом, открытого из-за жары. Парр быстро огляделся, не видит ли нас кто-нибудь, и после этого, положив руку мне на рукав, торопливо и настойчиво проговорил:

— Поскольку вам нужно будет понять, как обстоят дела в целом, вы должны это увидеть. Посмотрите сбоку в окно, он не знает, что за ним наблюдают. Ну же, скорее, пока есть такая возможность!

Я взглянул в окно и увидел выложенный плитками двор. И там, на этом дворе, двое крепких гвардейцев в черных нарядах, поддерживая под руки какого-то огромного человека, облаченного в желтый шелковый камзол с легким меховым воротником, помогали ему идти. Я в изумлении понял, что это король. Прежде я видел Генриха VIII вблизи дважды — во время его поездки в Йорк в 1541 году, когда он был воистину величественной фигурой, и в Портсмуте в прошлом году. Теперь я был потрясен тем, насколько его величество изменился в худшую сторону: он непомерно разжирел и выглядел измученным болью. Передо мною сейчас было жалкое подобие монарха, этакая развалина. Его огромные ноги казались еще толще от повязок и бандажей и разъезжались, как у гигантского ребенка, при каждом мучительном шаге. От любого движения необъятное тело правителя сотрясалось и колыхалось под камзолом. Лицо его представляло собой сплошную массу жира: маленького рта и крошечных глаз было почти не видно за складками на щеках, а некогда крючковатый, как клюв, нос стал мясистым и бесформенным. Король вышел на прогулку с непокрытой головой, и я увидел, что он почти совсем облысел, а оставшиеся от некогда пышной шевелюры волосы, как и редкая борода, совершенно поседели. Впрочем, лицо его было кирпично-красным и покрытым по́том от усилий при перемещении по маленькому дворику. Пока я смотрел, его величество вдруг нетерпеливым жестом поднял руки, отчего я инстинктивно отскочил от окна. Лорд Парр нахмурился и приложил палец к губам. Я снова выглянул, а король в этот момент заговорил тем совершенно не соответствующим его внешности визгливым голосом, который я запомнил еще по Йорку:

— Отпустите меня! Я и сам могу дойти до двери, покарай вас Бог!

Телохранители расступились, и Генрих сделал маленький неуклюжий шажок, но тут же остановился и закричал:

— Моя нога! Моя язва! Держите меня, болваны!

Его лицо посерело от боли, и он с облегчением вдохнул, когда стражники снова взяли его под руки и поддержали.

Парр шагнул в сторону и жестом велел мне сделать то же самое, а когда мы отошли, произнес странным, ничего не выражающим тоном:

— Вот он. Великий Генрих. Никогда не думал, что придет день, когда я пожалею его.

— Неужели совсем не может ходить? — прошептал я.

— Лишь несколько шагов. В хороший день чуть больше. Его ноги в сплошных язвах, со вздувшимися венами. Он гниет на ходу. Иногда его приходится возить по дворцу на коляске.

— А что говорят доктора? — Я занервничал, вспомнив, что любые разговоры о смерти короля считаются государственной изменой.

— В марте Генрих сильно болел, и медики готовились к самому худшему, но он каким-то образом выжил. Однако, говорят, еще одна простуда или закупорка его обширной язвы… — Лорд Уильям огляделся. — Король умирает. Его врачи знают это. И все при дворе знают. И он сам тоже. Хотя, конечно, не хочет этого признавать. Но ум его ясен, он по-прежнему все контролирует.

— Боже правый!

— Генрих почти непрерывно испытывает боль, плохо видит и не хочет умерять свой аппетит: говорит, что постоянно голоден. Еда осталась его единственным доступным ему удовольствием. — Дядя королевы прямо посмотрел на меня и повторил: — Единственным доступным ему удовольствием. Не считая разве что небольших верховых прогулок, но садиться на лошадь королю становится все труднее. Это продолжается уже довольно долго. — По-прежнему тихо и постоянно озираясь, не идет ли кто, лорд Парр продолжил: — А принцу Эдуарду еще нет и девяти. На Совете думают лишь об одном: кто примет бразды правления, когда придет время? Коршуны кружат над троном, сержант Шардлейк. Вы должны это знать. А теперь пойдемте, пока кто-нибудь не заметил нас у этого окна.

Лорд Уильям повел меня дальше и свернул еще к одной охраняемой двери, за которой слышался гул голосов. Из открытого окна раздался слабый болезненный вскрик, и я вдруг с изумлением обнаружил, что мне, как и лорду Парру, тоже жалко Генриха.

Глава 5

Стражник почтительно поприветствовал Парра и открыл ему дверь. Я знал, что королевские апартаменты устроены по одному принципу во всех дворцах: ряд комнат, все менее и менее доступных по мере удаления, а в самой глубине — личные покои короля и королевы. Приемная его величества была самым красочным и экстравагантным по своему убранству помещением. Одну стену там покрывало яркое полотно с изображением Благовещения: все фигуры на нем были в римских одеяниях, а цвета — такими яркими, что буквально резали глаз.

Комнату заполняли молодые придворные — их шелковые рукава мерцали в ярком свете, льющемся из окна. При этом одни стояли, прислонясь к стене, другие беседовали, собравшись в группы, а кое-кто даже сидел за небольшим столом и играл в карты. Видимо, очередные просители и соискатели. Пробравшись сюда благодаря взяткам или связям, эти люди, вероятно, собирались провести здесь целый день. Когда мы вошли, все дружно взглянули на нас. Приемную пересек маленький человечек, вошедший вслед за мной, — низенький, с грустным лицом, горбатый, как и я, в зеленом плаще с капюшоном: я узнал королевского шута Уилла Соммерса с картины, которую видел в помещении охраны. На плече он держал свою обезьянку, которая искала гнид в его русых волосах. Придворные молча смотрели, как он самоуверенно подошел к одной из дверей и его беспрепятственно пропустили внутрь.

— Наверняка за шутом послали, чтобы он развеселил короля после возвращения с мучительной прогулки, — печально заметил лорд Уильям. — Мы пройдем через другую дверь в приемную королевы.

Один молодой человек отделился от стены и, подойдя к нам, снял шапку и поклонился:

— Лорд Парр, я родственник дальних родственников королевы, Трокмортонов. Может быть, для моей сестры найдется место среди фрейлин…

— Не сейчас. — Мой спутник бесцеремонно отмахнулся от него, подходя к двери.

И снова стражник с поклоном пропустил его.

Мы оказались в другой, уменьшенной версии приемной, где стены украшал ряд гобеленов с изображением рождения Христа. Здесь было лишь несколько молодых придворных и йоменов, все со значками королевы. Просители жадно обернулись, когда вошел Парр, но тот нахмурился и покачал головой.

Подойдя к группе, состоящей из полудюжины богато наряженных дам, игравших в карты в большой оконной нише, мы поклонились им. Все они были умело накрашены: лица их были покрыты дорогими белилами, а на щеках пламенели пятна румян. На всех женщинах были шелковые юбки с кринолинами и вышивкой на передней части, и все носили огромные съемные рукава, вышитые контрастными цветами. Каждый такой костюм стоил сотни фунтов, включая работу и материал, и носить его в жаркий летний день, наверное, было очень неудобно. Между дамами в надежде на подачку бродил спаниель. Я ощутил в воздухе напряжение.

— На днях в Уайтхолле был сэр Томас Сеймур, — сказала одна из присутствующих. — Он выглядит лучше, чем когда-либо, такой красавец!

— А вы слышали, как в мае он разгромил пиратов в Ла-Манше? — спросила другая.

Миниатюрная хорошенькая женщина лет тридцати постучала по столу, привлекая внимание собачки, и позвала:

— Эй, Гардинер!

Пес подбежал и уставился на нее в ожидании, часто дыша. Она посмотрела на других женщин и проказливо улыбнулась:

— Нет, малыш Гардинер, сегодня ты ничего не получишь. Лежи и помалкивай.

Я понял, что пса назвали в честь епископа Гардинера и что дама дразнила его. Впрочем, остальные женщины не засмеялись, а скорее встревожились. Одна, постарше других, осуждающе покачала головой:

— Герцогиня Фрэнсис, разве прилично так насмехаться над священнослужителем?

— Почему бы и нет, если он того заслуживает, леди Кэрью, — отозвалась миниатюрная красавица.

Я посмотрел на женщину постарше, сообразив, что это вдова адмирала Кэрью, который погиб вместе с остальными на «Мэри Роуз». Стоя вместе с королем в тот трагический день на берегу, бедняжка своими глазами видела, как тонет корабль.

— Но безопасно ли это? — заметила кузина королевы, та самая леди Лейн, которую показал мне Сесил во дворе.

— Похвальная предусмотрительность, дочка, — резко проговорил лорд Парр.

Еще одна из дам бросила на меня высокомерный взгляд и обратилась к моему спутнику:

— Что, у королевы теперь тоже будет горбатый шут, как у его величества? Я думала, она довольна своей Джейн. Поэтому нас и выдворили сюда?

— Нехорошо, дорогая леди Хартфорд, подобное замечание не делает вам чести, — упрекнул ее Парр. Он поклонился женщинам и повел меня к двери, через которую ходили слуги. — Гордячки, — пробормотал он на ходу. — Если бы дамы из окружения королевы не распускали свои языки, мы бы не попали в такую беду. — Стражник вытянулся перед ним, и лорд Уильям тихо сказал ему: — Никого не впускать в личные покои ее величества, пока мы не закончим.

Тот поклонился, открыл дверь, и лорд Парр ввел меня в комнаты Екатерины.

Еще одно великолепное помещение… На стене висел ряд гобеленов, изображающих эпизод из Евангелия «Чудесное насыщение множества народа пятью хлебами и двумя рыбами». Корме того, здесь были точно такие же деревянные панели в виде занавесей, какие мы видели по дороге сюда. На нескольких столах с тонкой резьбой стояли вазы с розами, а еще на одном — причудливые шахматы. На приподнятом кресле под балдахином сидела королева. Она была одета еще более пышно, чем ее фрейлины, в малиновом платье с кринолином под французской мантией цвета королевского пурпура. Кринолин был покрыт геометрическим узором, и, когда на ткань упал свет, я увидел всю замысловатость рисунка: сотни крошечных окружностей, треугольников и квадратов заиграли на золотом фоне. Корсаж сужался к тонкой талии, с которой свисал золотой шарик с благовониями, и я уловил резковато-сладкий запах апельсина. Этот корсаж имел глубокий вырез, и на белой припудренной шее королевы были видны драгоценные камни на золотых цепочках и великолепная жемчужина в форме капли. Арселе[11] на ее темно-рыжих волосах был отодвинут далеко назад. И все же под всем этим величием (и под белилами, покрывавшими тонкие черты лица Екатерины Парр) я разглядел напряжение. Ей было теперь тридцать четыре года, и впервые с тех пор, как я познакомился с нею, королева выглядела на свой возраст. Низко поклонившись, я гадал, что же случилось, и уж совершенно не мог понять, что здесь делает стоящий рядом с ней человек — архиепископ Томас Кранмер, о котором я слышал, что он предпочитает лишний раз не попадаться на глаза королю и не покидает Кентербери.

Я выпрямился. Королева упорно не поднимала глаз, однако Кранмер поймал мой взгляд. На архиепископе были шелковая сутана, надетая поверх черного камзола, и простая черная шапка, из-под которой виднелись седые волосы. Его большие выразительные голубые глаза смотрели тревожно.

— А, сержант Шардлейк, — проговорил Кранмер своим тихим голосом. — Интересно, сколько же времени мы не виделись? Наверное, года три…

— И даже дольше, милорд архиепископ, — ответил я.

Екатерина наконец окинула меня горестным взглядом и натянуто улыбнулась:

— С тех самых пор, как вы спасли мне жизнь, Мэтью. — Она вздохнула, а потом заморгала и повернулась к лорду Парру. — Что, леди Елизавета пошла позировать для портрета?

— Да, но сперва она долго сопротивлялась, — сказал ее дядя. — Леди Елизавета считает, что неприлично писать ее портрет в спальне.

— Видно, она устала позировать. Долго же художник ее рисует… Однако этот портрет очень важен. — Королева снова посмотрела на меня и тихо проговорила: — Как вы поживаете, Мэтью? Чем занимались в последний год?

— Живу я неплохо, ваше величество, — улыбнулся я. — Как обычно, работаю в области права.

— А как дела у Хью Кертиса?

— Тоже хорошо. Он занимается торговлей тканями в Антверпене.

— Вот и славно. Я рада, что из всей этой неприятной истории вышло хоть что-то хорошее. — Екатерина закусила губу, словно не желая продолжать.

Возникла пауза, а потом слово взял Кранмер:

— Как заметила королева, однажды вы уже спасли ей жизнь.

— Имел такую честь, — не стал спорить я.

— И теперь, похоже, вам предстоит сделать это снова.

Я посмотрел на ее величество. Она опять опустила глаза. Эта подавленная, донельзя расстроенная особа была не той Екатериной Парр, которую я знал. И потому я тихо спросил:

— Неужели положение настолько серьезно?

— Боюсь, что да, — ответил архиепископ.

Королева сложила ладони:

— Это все моя вина. Мое тщеславие, моя самоуверенность…

Лорд Парр властным тоном прервал ее:

— Я думаю, лучше начать с самого начала и рассказать сержанту Шардлейку обо всем, что произошло с весны.

Его племянница кивнула:

— Принесите стулья для всех. — Она вздохнула. — Ладно, будем называть вещи своими именами, история очень и очень непростая. Начнем с того, что сказал король в марте.

Уильям Парр многозначительно посмотрел на меня:

— Вы будете только пятым человеком, кто узнает это.

Я сидел неподвижно, стараясь сохранять невозмутимость, хотя мне и очень хотелось сцепить руки на коленях. Мне стало ясно, что на этот раз я поистине нырнул в глубокий колодец. Королева смотрела на меня с какой-то безысходностью, поигрывая жемчужиной у себя на шее.

— Весной король серьезно заболел, — начал лорд Парр, — и не покидал своих покоев много недель. Он приглашал к себе королеву, и ее присутствие утешало его. Их разговоры часто обращались к вопросам религии, как это характерно для его величества. Впрочем, в то время епископ Гардинер только что вернулся из-за границы: он пребывал в прекрасном настроении, поскольку добился успеха в переговорах о новом договоре с Карлом, императором Священной Римской империи.

— И тут я совершила страшную ошибку, — тихо и печально проговорила королева. — Три года я находилась на вершине успеха и всегда была осторожна в своих речах. Но меня одолел грех тщеславия, и я забыла, что я всего лишь женщина. — Она снова потупилась, подняв за цепочку жемчужину и рассматривая ее. — Я стала спорить с королем слишком пылко, пытаясь уговорить его снять запрет женщинам и простонародью читать Библию; я говорила, что все должны иметь доступ к словам Христа, чтобы спастись…

— К несчастью, — вставил лорд Уильям, — ее величество зашла слишком далеко и вызвала раздражение супруга…

Екатерина взяла себя в руки и отпустила жемчужину.

— Величайшей глупостью с моей стороны было то, что я говорила с королем таким образом в присутствии Гардинера. Когда я ушла, король сказал епископу… — Она в нерешительности замолкла и не сразу продолжила: — «Вот уже женщины мнят себя священнослужителями, и мне на старости лет приходится выслушивать нотации от собственной супруги».

Я увидел, как в уголках ее глаз собрались слезы.

Томас Кранмер пояснил:

— Сие известно нам от присутствовавших при этом слуг. И мы знаем, что Гардинер, уподобившись кровожадному волку, каковым он и является, сказал королю, что королева и ее фрейлины — еретики, что в Великий пост они якобы приглашали в покои ее величества проповедников, которые отрицали, что во время мессы хлеб и вино становятся телом и кровью Христа, и обсуждали между собой запрещенные книги. И еще он добавил, что такие люди ничем не лучше анабаптистов, которые подрывают королевскую власть.

Ее величество склонила голову. Взглянув на племянницу, лорд Парр проговорил:

— Но король всегда с подозрением относился к Гардинеру. С тех пор как пал Кромвель, он настороженно слушал тех, кто нашептывал ему о заговорах еретиков. И, несмотря на свое раздражение в тот вечер, он любил королеву и меньше всего хотел потерять ее. Помни об этом, милая, помни всегда.

— Но я совершила опасную вещь, — вновь заговорила Екатерина, и я нахмурился.

Я всегда знал, что в вопросах религии она придерживалась радикальных взглядов, и с содроганием подумал, уж не примкнула ли она в самом деле к протестантам. И снова я ощутил запах дыма со Смитфилдской площади.

— Ваш дядя прав, — обнадеживающим тоном произнес Кранмер. — Король любит вас за вашу доброту и за то утешение, которое вы ему даете. Всегда помните об этом, Кейт.

«Кейт? — подумал я. — Надо же, а я и не знал, что королева и архиепископ настолько близки!»

Лорд Уильям тем временем продолжал:

— Король позволил Гардинеру не только представить ему свидетельства того, о чем он говорил, но и начать борьбу с ересью по всей стране. К тому времени он сильно встревожился: народ проявлял недовольство из-за постоянного роста цен и затянувшейся войны, впрочем милостивый Господь дал его величеству узреть разумность заключения мира. — Он снова взглянул на племянницу. — У королевы есть преданные друзья, и ее заблаговременно предупредили, что коварный епископ начал поиски доказательств того, о чем он говорил Генриху. Я изъял у Екатерины и у ее фрейлин все книги, которые Гардинер, извратив ситуацию, мог представить как свидетельство в поддержку ереси. А те, кого допрашивали относительно того, какие разговоры велись в покоях королевы, сохранили преданность ей и не сказали ничего такого, что можно было бы инкриминировать ее величеству.

Я призадумался: интересно, что за литература хранилась у Екатерины? Впрочем, люди Гардинера для достижения своих гнусных целей вполне могли воспользоваться любой книгой, даже с легким лютеранским налетом.

А королева словно бы прочла мои мысли и заговорила снова:

— Там не было никаких книг еретической природы, и в королевских покоях не говорилось ничего запретного. Хотя Гардинер и приставил своих псов к моим друзьям и моим фрейлинам, нескольких из которых вы могли видеть за дверью, он остался ни с чем.

Так вот почему леди Кэрью так встревожилась, когда герцогиня Фрэнсис косвенно насмехалась над Гардинером!

— И все же искатели должностей в Тайном совете стали послушным орудием епископа, — продолжила Екатерина. — Это лорд-канцлер Ризли и еще один человек, которого вы хорошо знаете и который бы с радостью увидел меня на костре, — Ричард Рич.

Я заерзал на стуле и тихо заметил:

— Это из-за меня Рич стал вашим врагом: этого не случилось бы, если бы вы не оказывали мне покровительство в прошлом году.

Кранмер покачал головой:

— Нет, мастер Шардлейк, Рич и Ризли увидели возможность возвыситься, следуя за Гардинером и его закадычным дружком герцогом Норфолком, и оба решили ею воспользоваться. Как старший пэр королевства, герцог не прочь стать регентом при принце Эдуарде, если что-то случится с королем. Впрочем, я каждый день возношу молитвы нашему Господу, чтобы Он даровал его величеству еще много лет.

Я вспомнил о зрелище, которое увидел из окна в коридоре, и по лицу архиепископа понял, что, несмотря на свою веру в Господа, он не слишком надеется получить отклик на эти молитвы.

Лорд Парр снова продолжил рассказ:

— Нетрудно догадаться, что если Гардинер и его люди свалят королеву и ее фрейлин, объявив их сторонниками ереси, это будет означать также конец и для их мужей. Лорд Лайл, сэр Энтони Денни, граф Хартфорд, чья жена так бестактно пошутила над вами, когда мы шли сюда…

Королева гневно подняла глаза:

— Что еще сказала Энн Стенхоуп?

— Ничего особенного, ваше величество, — пробормотал я.

— Она была недовольна тем, что вы отослали фрейлин за дверь, — добавил лорд Уильям.

— Она могла бы вести себя как добрая христианка, но в ней нет ни капли милосердия. Я этого не потерплю!

На какой-то момент Екатерина вновь обрела былую царственность, и я невольно смутился оттого, что насмешка надо мною вызвала гнев ее величества.

Парр вернулся к главному предмету нашего разговора:

— Как видите, Гардинер и его люди стремились напасть на реформаторов в Совете через их жен. Но когда расследование, касающееся королевы и ее окружения, ничего не дало, король рассердился: он догадался, что это был лживый заговор с целью заставить его изменить политику. И слухи, что Энн Аскью перед казнью жестоко пытали, похоже, тоже вызвали его гнев.

— Это не слухи, — сказал я. — Я был на сожжении. Энн Аскью буквально не могла стоять, ее предали смерти сидящей на стуле.

— Мы тревожились, как бы они не применили эти пытки, чтобы вытянуть из нее компрометирующую информацию о королеве. Хотя ее величество никогда не встречалась с этой женщиной. Но леди Хартфорд и леди Денни посылали мятежнице деньги, пока она была в тюрьме…

— Чтобы она не голодала! — взорвалась королева. — Это было всего лишь проявление милосердия, христианского милосердия! Миссис Аскью…

— Миссис Кайм, — осторожно поправил ее Кранмер.

— Хорошо, пусть миссис Кайм! Неужели я могла оказаться причиной того, что бедняжку пытали?..

В уголках глаз Екатерины снова показались слезы — и это у королевы, которая всегда отличалась таким самообладанием! Что же ей пришлось вынести за эти последние месяцы, зная, что она находится под следствием, но не может ничего сказать в свою защиту, и пытаясь вести себя с королем как ни в чем не бывало? Я видел, что ее величество на грани и даже не в состоянии самостоятельно изложить до конца всю эту историю.

— Мы не знаем причины. — Лорд Парр положил свою узловатую кисть на руку племяннице. — Но в любом случае, похоже, короля это страшно возмутило. Он был также разгневан, узнав, что к сожжению был приговорен его друг Джордж Блэгг, и помиловал того.

Архиепископ согласно кивнул:

— В общем, заговор Гардинера провалился. Король решил, что пора уже сказать «хватит!».

«Так вот, значит, чем объясняется встревоженный вид Рича в Смитфилде, — подумал я. — А Кранмер, похоже, наоборот, решил, что теперь ему будет не опасно появиться при дворе».

Сам же Томас проговорил с кривой улыбкой:

— И вот Генрих решил преподать охотникам за еретиками урок, которого они не забудут.

Архиепископ посмотрел на королеву, а та закрыла глаза.

Кранмер глубоко вздохнул:

— Три года назад, когда Гардинер охотился за моей головой, выискивая еретиков в моей епархии, король вызвал меня к себе. И сообщил, что дал согласие на допрос меня Тайным советом. — Томас немного помолчал, на его лице отразились воспоминания о пережитом страхе, и он опять глубоко вздохнул. — Но его величество также сказал, что следствие в своей епархии возглавлю я сам, и дал мне перстень, дабы Тайный совет видел его благоволение ко мне. Хотя сначала он напугал меня, заявив, что теперь знает, кто величайший еретик в Кенте. То есть, с одной стороны, устрашил этим своим предупреждением, но, с другой, в то же время и продемонстрировал свое доверие. — Кранмер снова ненадолго замолчал. — А на прошлой неделе он использовал ту же стратегию применительно к ее величеству. — Архиепископ многозначительно посмотрел на королеву.

Екатерина подняла голову:

— Король вызвал меня в личные покои. Дело было неделю назад, девятого числа. И его слова поразили меня. Он прямо сказал, что Гардинер с приспешниками пытались заставить его поверить в гнусную ложь обо мне, но теперь он их раскусил. Генрих не знал, что все это мне известно. Или, возможно, знал, но предпочел это скрыть — он умеет так делать. — Екатерина замолчала и снова принялась теребить жемчужину, а потом продолжила странным, каким-то деревянным тоном: — Он объявил, что его любовь ко мне не угасла, и попросил моей помощи, чтобы проучить Гардинера и Ризли. Сказал, что подпишет указ о моем аресте и велит Ризли взять меня под стражу. Но притворится, что копия указа случайно попала в мои руки. Все услышат, как я плачу в отчаянии, и он придет утешить меня.

Голос ее величества на секунду прервался, и она судорожно сглотнула, а мое сердце заколотилось от досады, что король обращается с нею таким образом.

— Генрих разработал целый план. На следующий вечер меня вызовут в покои супруга, и я попрошу прощения перед его людьми, что зашла слишком далеко в обсуждении религии. — Она закрыла глаза. — Мне надлежало сказать, что я знаю, что долг женщины — слушаться мужа, и что я только пыталась отвлечь его от боли в ногах. Я сделала, как велел король, сыграла свою роль в представлении. — Я заметил в голосе Екатерины нотку горечи, которую она тут же подавила. — А на следующий день мне надлежало отправиться на прогулку в сад с супругом и со своими фрейлинами. По договоренности с королем Ризли должен был прийти с полусотней стражников, чтобы арестовать меня. Этот мерзавец уже решил, что победил, но, когда он прибыл, король вырвал у него из рук ордер на арест, назвав его перед стражей и моими фрейлинами скотом и мошенником, и велел убираться. — Екатерина грустно улыбнулась. — С тех пор его величество очень нежен и внимателен ко мне. Дарит мне новые драгоценности: он знает, что я люблю яркие самоцветы. Мне всегда был присущ грех жадности, как и тщеславия. — Она понурила голову.

— Так, значит… Стало быть, кризис миновал? — заключил я. — Это ужасное сожжение еретиков и новый, обновленный список запрещенных книг — последний акт трагедии? Ризли и консерваторы оказались посрамлены?

— Ах, если бы это был последний акт! — воскликнула королева. — Пропала одна книга, самая опасная из всех, и это произошло по моей вине!

Лорд Парр снова накрыл ладонью руку племянницы:

— Успокойся, Кейт. Не волнуйся, ты все делаешь правильно.

Кранмер встал и подошел к окну, выходящему на сад и реку за ним, голубую в этот летний безоблачный день и покрытую пятнышками парусов над баржами и кораблями. Это был совершенно другой мир. Оттуда, где строились новые апартаменты для леди Марии, доносились отдаленные удары молота.

Архиепископ сказал:

— Я упоминал о переговорах епископа Гардинера насчет нового договора со Священной Римской империей. А Пейджету удалось помириться с Францией. Однако лорд Лайл и граф Хартфорд тоже неплохо выполнили свою миссию. Оба сейчас за границей, но в следующем месяце вернутся с триумфом, и равновесие в Тайном совете сместится в сторону реформаторов. Это обстоятельство, вкупе с раздражением короля партией Гардинера, и поможет нам. Но зреет что-то еще, мастер Шардлейк. — Кранмер обернулся, и я ощутил всю силу его пронзительного взгляда. — Мы не знаем, в чем именно дело, но видим, как самые матерые консерваторы — герцог Норфолк, Гардинер и прочие вроде Пейджета — постоянно улыбаются и шепчутся по углам, хотя после своей неудачи должны были бы поджать хвосты, как побитые собаки. На следующий день после заседания Совета я слышал, как Пейджет потихоньку обсуждал с Норфолком какой-то визит из-за границы: оба разом замолкли, когда я приблизился. Ох, похоже, втайне зреет нечто ужасное. Они хотят разыграть новую карту.

— А я сама дала им второй шанс, — понуро проговорила королева. — Поставила под угрозу себя и всех тех, кто находится под моей защитой.

На этот раз ни дядя, ни архиепископ даже не попытались ободрить ее. Екатерина улыбнулась, но не нежной веселой улыбкой, которая всегда была готова появиться на ее лице, а печально и безнадежно.

— Вам пора узнать, Мэтью, что именно я натворила, — сказала она.

Глава 6

Мы все посмотрели на ее величество, и она тихо проговорила:

— Прошлой зимой мне казалось, что король склоняется в пользу реформ. Он провел через парламент билль, дающий ему власть над церковными пожертвованиями, — пал еще один бастион традиционного папистского обряда. В то лето я опубликовала свои «Молитвы, или Размышления» и чувствовала, что могу без опасений написать еще одну книгу, исповедь миру о своих верованиях, как сделала Маргарита Наваррская. И написала небольшое сочинение. Я знала, что это может показаться… спорным… и потому тайно хранила рукопись у себя в спальне. Исповедь — о своей жизни, о грехах, о спасении, о вере… — Екатерина внимательно посмотрела на меня, и теперь в ее глазах горел огонь убеждения. — Я назвала книгу «Стенание грешницы». И рассказала в ней, как в молодости погрязла в предрассудках, полных суеты этого мира, и как Бог говорил со мной, но я отвергала Его голос, пока наконец не приняла Его спасительное милосердие. — Ее тон стал страстным, и она посмотрела на лорда Парра и архиепископа, однако те потупились. А королева продолжала, уже спокойнее: — Это Бог дал мне понять, что моим предназначением было стать женой короля. — Екатерина опустила голову, и я задумался, уж не вспомнила ли она свою былую любовь к Томасу Сеймуру. — В «Стенании грешницы» я говорила самыми простыми словами о моей вере, о том, что спасение приходит через веру и чтение Библии, а не через бесполезные обряды.

Я зажмурился. Мне было известно о подобного рода сочинениях, где радикальные протестанты исповедовались в своих грехах и рассуждали о спасении души. Кое-кого из авторов таких книг арестовали по приказу властей. Было чрезвычайно глупо со стороны королевы написать такую вещь, даже тайно, в эти времена раскола и террора. Разумеется, Екатерина должна была знать это, но, похоже, эмоции пересилили ее политическое здравомыслие. А надежда, что чаша весов склонилась в пользу реформ, снова оказалась катастрофической ошибкой.

— Кто видел эту рукопись? — тихо спросил я.

— Только милорд архиепископ. Я закончила книгу в феврале, но потом, в марте, началась история с Гардинером. И поэтому я спрятала рукопись в свой личный сундук и никому о ней не говорила. — Королева вздохнула и с горечью добавила: — Видите, Мэтью, иногда я все же могу быть предусмотрительной.

Я видел, что ее разрывают противоречивые чувства: с одной стороны, желание распространить свои убеждения, а с другой — страх, проистекавший из четкого понимания политических опасностей.

— Книга оставалась запертой в моем сундуке вплоть до прошлого месяца, когда я решила спросить мнение архиепископа о ней. Он любезно пришел ко мне сюда и как-то вечером прочел рукопись в моем присутствии. — Екатерина с задумчивой улыбкой взглянула на Кранмера. — В последние три года мы постоянно говорили о вопросах веры. Мало кто знает, сколько всего мы с ним обсуждали.

Томас как будто испытал неловкость при этих словах, но быстро успокоился и невозмутимо проговорил:

— Это было девятого июня. Чуть больше месяца назад. И я посоветовал ее величеству ни в коем случае никому не показывать эту книгу. Там ничего не говорилось о мессе, только осуждались тупые римские обряды и отстаивался взгляд, что молитва и Библия — единственный путь к спасению, однако подобного рода заявления наши враги могут трактовать как лютеранские.

— И где теперь эта рукопись? — спросил я.

— В этом-то все и дело, — мрачным тоном проговорил лорд Парр. — Ее украли.

Королева посмотрела мне в глаза:

— И если она попадет в руки королю, это может меня погубить. И не только меня.

— Но если вы не отрицали того, что святая месса…

— С точки зрения короля, она все равно слишком радикальна, — возразила Екатерина. — Ну а уж то, что я писала все тайно от супруга… — Ее голос сорвался.

Кранмер спокойно продолжил:

— Да, его величество сочтет сие проявлением неверности. И это страшнее всего.

— Вот именно, — печально подтвердила королева. — Генрих почувствует себя… уязвленным.

У меня голова пошла кругом, и, чтобы сосредоточиться, я сцепил руки на животе, понимая, что все ждут моей реакции.

— Сколько существует экземпляров этой книги?

— Только один, написанный моей рукой, — ответила ее величество. — Я занималась сочинительством у себя в спальне, тайно, за запертой дверью, когда рядом никого не было.

— Каков ее объем?

— Пятьдесят страниц убористого почерка. Я запирала рукопись в крепкий сундук у себя в спальне. Ключ был только у меня, и я постоянно носила его на шее. Даже когда ложилась спать, не снимала.

Екатерина приложила руку к корсажу и вытащила маленький ключик. Как и жемчужина, он висел на тонкой цепочке.

— Я советовал ее величеству уничтожить книгу, — прямо сказал Кранмер. — Само ее существование представляло угрозу.

— Значит, дело было девятого июня? — уточнил я.

— Да, — ответила королева. — Я, конечно, не могла принимать архиепископа у себя в спальне, а потому вынесла рукопись в эту комнату. Это был единственный раз, когда она покинула мою спальню. Я попросила всех слуг и фрейлин выйти, чтобы наша беседа прошла с глазу на глаз.

— А вы говорили кому-нибудь об этой встрече?

— Нет, не говорила.

Все смотрели на меня. Раз уж я начал задавать вопросы, как дознаватель, то теперь уже деваться было некуда, следовало идти до конца. И я с ужасом подумал, что если вдруг что-то пойдет не так, то меня могут сжечь вместе со всеми этими людьми.

— Милорд архиепископ посоветовал мне уничтожить книгу, — продолжила королева. — И все же… Я надеялась — и по-прежнему надеюсь, — что такой труд, написанный королевой Англии, может обратить людей в истинную веру.

Она с мольбой взглянула на меня, словно говоря: видите, это моя душа, это истина, которую я познала, и вы должны выслушать ее. Я был тронут, но опустил глаза. Екатерина сцепила руки, а потом вновь посмотрела на нас троих, и ее голос приобрел мрачный оттенок.

— Ладно. Я поняла, что была не права, — проговорила она и устало добавила: — Такая вера при моем положении — тоже признак тщеславия.

— И сразу же после встречи вы вернули рукопись на место, в сундук? — спросил я.

— Да. Почти каждый день потом я доставала ее. В течение месяца. Много раз мне хотелось позвать вас, дядя.

— Эх, ну что бы тебе и впрямь со мной посоветоваться! — с чувством воскликнул лорд Парр.

— Если бы на дворе не стояло лето, если бы хотя бы раз или два затопили камин, я бы непременно сожгла ее. Но я колебалась, и дни растянулись в недели. А потом, десять дней назад, я открыла сундук и увидела, что книги нет. Она пропала.

Королева покачала головой, и я понял, какое потрясение она испытала.

— Когда вы видели ее последний раз? — осторожно спросил я.

— В тот самый день. Днем я просматривала рукопись, размышляя, не внести ли какие-нибудь изменения, чтобы ее можно было опубликовать. А потом, к вечеру, король вызвал меня в свои личные покои, и мы разговаривали с ним и играли в карты почти до десяти. У Генриха болели ноги, и ему нужно было отвлечься. Позже, перед сном, я хотела достать ее, еще раз посмотреть, чтобы направить свои молитвы, но книги уже не было.

— А вы обнаружили какие-нибудь признаки, что замок вскрывали?

— Нет, — ответила Екатерина. — Никаких.

— Что еще хранилось в сундуке, ваше величество?

— Кое-какие драгоценности. Унаследованные от моего второго мужа и его дочери, дорогой Маргарет Невилл, которая умерла этой весной. — Лицо королевы исказилось печалью.

— Все эти драгоценности немало стоят, — заметил лорд Уильям. — Но не исчезло ничего, кроме рукописи.

Я задумался:

— Сколько времени прошло после этого до… мм… инцидента между Ризли и королем?

— Три дня. — Королева горько усмехнулась. — У меня есть причина хорошо помнить те события.

— Племянница сразу же сообщила мне, — сказал Парр. — Узнав о существовании этой книги и о том, что рукопись похитили, я пришел в ужас.

Я понимающе взглянул на него:

— Насколько я представляю, сама природа кражи сделала затруднительным проведение расследования во дворце.

Лорд Уильям покачал головой:

— Мы не посмели никому сказать, что произошло. Но я узнал у стражи, кто в те часы входил в спальню королевы. Ничего необычного: пажи-уборщики, горничная, которая приготовила ей постель. Ну и еще дурочка Джейн заходила посмотреть, где королева. Дурочке Джейн, как придворной шутихе, разрешается бродить повсюду, — раздраженно добавил лорд. — Но у нее не хватит сообразительности, даже чтобы украсть яблоко.

— Выяснить, кто имел доступ в спальню в течение определенного промежутка времени, очень важно, — заметил я. — Видимо, кто-то заблаговременно узнал о существовании книги и воспользовался отсутствием ее величества, чтобы совершить кражу.

— Но каким образом кто-то смог заранее узнать об этом? — спросила королева. — Я держала все в тайне, никому ничего не говорила и запирала рукопись в сундук.

Лорд Парр согласно кивнул:

— Мы не понимаем, как это было проделано, и не знаем, что предпринять: положение просто хуже некуда.

— И как раз в это время я должна была разыграть страшную сцену с Ризли и королем, — добавила королева. — Зная, что рукопись моей книги пропала, и понимая, как это может разгневать короля, если ее опубликуют. — Она закрыла глаза, сжав жемчужину у себя на шее. Мы все с тревогой наблюдали за Екатериной, и, увидев это, она разжала руку. — Со мной все в порядке.

— Ты уверена? — спросил лорд Парр.

— Да, да. Но продолжайте рассказ, дядя.

Лорд Уильям взглянул на меня:

— А потом мы услышали об убийстве возле собора Святого Павла.

— Об убийстве? — живо переспросил я.

— Да, похоже, оно имеет непосредственное отношение ко всей этой истории. Рукопись украли из сундука вечером девятого июля. А в прошлое воскресенье, одиннадцатого числа, когда стемнело, в своей небольшой мастерской на Бойер-роуд близ собора Святого Павла был убит печатник. Вы знаете, как в последние годы расплодились вокруг собора эти маленькие заведения, лавочки и мастерские. Кого там только нет: печатники, книготорговцы, иногда даже старьевщики…

— Да, милорд.

Я также знал, что многие печатники и книготорговцы были радикалами и что дома некоторых из них в последние месяцы подверглись налетам.

— Этого человека звали Армистед Грининг. Его типография была просто маленьким сараем, где стоял только печатный станок. У Грининга были неприятности из-за печатания радикальной литературы, весной у него провели обыск, но ничего компрометирующего не нашли. В последнее время он переключился на школьные учебники. А прошлое воскресенье Грининг провел у себя в типографии. Несколько местных печатников тоже работали, они, как правило, трудятся до последнего луча солнца, чтобы станки не простаивали. У Грининга был подмастерье, который ушел в девять.

— Откуда вам известны эти подробности?

— От самого подмастерья и в основном от соседа, некоего Джеффри Оукдена, у которого печатная мастерская побольше, буквально в нескольких ярдах оттуда. Около девяти мастер Оукден закрывал свою типографию, когда услышал из сарая Грининга страшный шум, крики и призывы на помощь. Он был в хороших отношениях с Армистедом и пошел посмотреть, в чем дело. Дверь оказалась заперта, но она была непрочной: он налег плечом и сломал ее. И сквозь открытую дверь заметил двоих убегающих в другую дверь, боковую, — в этих печатных мастерских очень жарко и вечно пахнет краской и прочими химическими составами, так что там обычно делают две двери, чтобы продувало. Но мастер Оукден не погнался за злоумышленниками, потому что они попытались поджечь мастерскую Грининга — разбросали повсюду бумагу и подожгли ее. К счастью, Оукден сумел затоптать огонь — страшно представить, что бы иначе произошло: ведь такой сарай мог вспыхнуть, как факел!

— Да уж.

Я видел подобного рода деревянные пристройки, наспех возведенные у стен на свободных клочках земли вокруг собора.

— Только погасив огонь, Оукден увидел несчастного соседа, лежавшего на земляном полу с пробитой головой. И в руке Грининг сжимал вот это. — Лорд Парр полез в карман своего камзола и осторожно вынул клочок дорогой бумаги с бурыми пятнами высохшей крови, исписанный аккуратным почерком. Он протянул его мне, и я прочел:

«Стенание грешницы», написано королевой Екатериной, оплакивающей свою жизнь, проведенную в невежестве и слепоте.

Мой благородный христианский читатель, если содержание должно заверяться пишущими, а ненаписанное — подтверждаться содержанием, мне следует по справедливости оплакивать наше время, когда злые деяния воспеваются, а добрые обращаются во зло. Но поскольку, увы, на самом деле не то становится добром, что восхваляют, то я не…

Здесь страница обрывалась. Я взглянул на королеву:

— Это ваш почерк?

Она кивнула:

— Это предисловие к моей книге «Стенание грешницы».

— Оукден прочел отрывок и, конечно, из заглавия понял, насколько все это важно. Божьей милостью он добрый реформатор, а потому лично принес находку во дворец и устроил так, чтобы она попала мне в руки. Позже я поговорил с этим человеком. Только после этого он вызвал констебля и рассказал обо всем, что видел, умолчав, по моему распоряжению, об этом клочке бумаги. К счастью, коронер, проводивший дознание, сочувствует реформам и пообещал, что, если вдруг что-то выплывет, он сообщит мне. Кроме того, ему очень хорошо заплатили, — добавил Парр ворчливо. — И пообещали заплатить еще.

Тут снова заговорила королева, и ее голос выдавал, что она на грани отчаяния:

— Но коронер так ничего и не выяснил, совсем ничего. И потому я предложила обратиться к вам, Мэтью. Вы единственный адвокат, которого я знаю, кто способен провести такое расследование и, возможно, разыскать рукопись. Но, разумеется, только если вы согласны. Я понимаю, что дело сие сопряжено со страшной опасностью…

— Мастер Шардлейк уже пообещал вам помочь, — сказал лорд Парр.

— Да, это так, — подтвердил я.

— Тогда благодарю вас, Мэтью, от всего сердца, — проговорила Екатерина.

Я посмотрел на обрывок бумаги:

— Нетрудно заключить, что Грининг держал рукопись в руках и не отдавал вторгшимся в мастерскую злоумышленникам, а убийца выхватил ее у него, но верхняя часть первой страницы осталась у печатника.

— Да, — кивнул лорд Уильям. — Но тут убийцы услышали, как в дверь ломится мастер Оукден, и убежали. Они не хотели, чтобы их узнали, и даже не задержались, чтобы забрать клочок бумаги из руки убитого.

— Или, скорее всего, в тот момент просто ничего не заметили.

Парр кивнул:

— Вам следует знать, что это было уже не первое покушение на жизнь Грининга. Он жил в том же сарае, где и работал, в страшной бедности. — И, как истинный аристократ, лорд Уильям в отвращении сморщил нос. — У него был молодой подмастерье. За несколько дней до того мальчишка рано утром пришел на работу и увидел, как какие-то двое громил пытаются вломиться в мастерскую. Он поднял тревогу, и они убежали. Но, по словам подмастерья, это были не те люди, что вскоре напали на хозяина и убили его.

— Сперва мы подумали, — сказал Кранмер, — что Гринингу дали рукопись, дабы он ее напечатал. Но в этом не было смысла. Ее мог бы напечатать католик, чтобы книгу раздавали на улицах, и, таким образом, погубить королеву.

— Да. — Я задумался. — Конечно, если она попала в руки Грининга, а его взгляды были такими, как вы говорите, он сделал бы ровно то же, что и Оукден: просто-напросто вернул бы ее. Может быть, Грининг был тайным католиком?

Архиепископ покачал головой:

— Я провел тщательное расследование. Грининг всю жизнь был радикалом, так называемым «известным человеком», как и его родители. — Он многозначительно посмотрел на меня.

«Известным человеком». Я слышал это выражение. Оно означало, что семья Грининга принадлежала к старой английской секте лоллардов, которая пришла к заключениям, схожими с той доктриной, которую проповедовал Лютер еще за сто лет до этих сектантов. Теперь многие из них склонялись к самой крайней форме протестантизма: этим людям, учитывая, сколько времени их общество оставалось тайным, было не привыкать к гонениям и преследованиям. Как и любые радикалы, лолларды вряд ли хотели причинить вред королеве.

— Есть ли в пропавшем документе что-нибудь еще, по чему можно заключить, что это написано королевой? — продолжил я расспросы.

— Все написано ее рукой, — ответил лорд Уильям.

— Но по содержанию книги в целом нельзя мгновенно узнать ее автора, как по этому отрывку из предисловия?

— Боюсь, что догадаться будет совсем просто. — Лорд Парр покосился на племянницу. — Ведь это же личная исповедь о греховности и спасении. Там нет ничего о политике или дворе, и тем не менее очевидно, что сие написано королевой. — Он покачал головой. — К сожалению, у нас нет никаких предположений относительно того, у кого рукопись находится теперь и как она попала к Гринингу. Дознание было проведено два дня назад, и коронер вынес вердикт об убийстве неизвестными лицами.

Екатерина посмотрела на меня:

— Мы просто сидели, как кролики в капкане, и ждали самого худшего. Однако целую неделю ничего не происходило, полная тишина: рукопись до сих пор так нигде и не всплыла. Мы втроем день и ночь думали, что же делать, и решили, что пропажу нужно расследовать, но заняться этим должен кто-то, не связанный с двором. — Она не отрывала от меня умоляющих глаз. — И вот, Мэтью, мои мысли обратились к вам, вы уж, пожалуйста, простите. Но даже теперь, повторяю, я только прошу вас помочь мне. Я не приказываю, не хочу приказывать. Я и так уже достаточно замарала руки кровью, написав эту книгу: без меня бедный Грининг остался бы жив. Я хотела как лучше, но, видно, недаром говорится, что благими намерениями вымощена дорога в ад, — добавила Екатерина и в изнеможении откинулась назад.

Ну разве я мог ее подвести?

— С чего вы хотите, чтобы я начал? — спросил я.

Архиепископ Кранмер и лорд Парр обменялись взглядами, преисполненными… чего? Облегчения? Надежды? Сомнения, стоит ли передавать это дело в мои руки? Лорд Уильям резко встал и стал ходить по комнате:

— Мы думали об этом. У нас есть план, хотя, возможно, не идеальный: вы должны сказать нам, если увидите в нем изъяны. Дело неотложное, и, я думаю, за него нужно браться с обоих концов. Что касается убийства Грининга, то люди архиепископа переговорили с его родителями через викария. Они, конечно, ничего не знают о книге, но очень хотят, чтобы убийца их сына был найден. Эти люди живут в Чилтерне, и им нелегко добраться до Лондона.

— Ах, в Чилтерне? Понятно.

Я знал, что этот район давно известен как прибежище лоллардов.

— Родители покойного сразу согласились предоставить вам необходимые полномочия, так что вы будете выступать в качестве их доверенного лица. Разумеется, им не сказали всей правды. Они лишь знают, что некие друзья их сына в Лондоне, у которых есть деньги, хотят раскрыть его убийство, не более того. Сейчас предварительное дознание закончилось, и дело осталось в руках местного констебля по фамилии Флетчер, редкостного копуши. Вы, конечно, знаете, что, если в течение сорока восьми часов никаких зацепок не обнаружено, к следствию теряют интерес и шансов найти преступника мало. Я склонен думать, что Флетчер будет только рад, если вы выполните работу за него. Побеседуйте с подмастерьем Грининга, с его соседями, товарищами, осмотрите мастерскую. Но ничего не говорите про книгу, вообще никому. Разве что Оукдену, который, слава богу, умеет держать язык за зубами. — Лорд Парр вперил в меня стальной взгляд.

— Я так и сделаю, милорд.

— Но параллельно следует действовать и в другом направлении: узнать, кто выкрал рукопись из дворца. Это наверняка кто-то из имеющих доступ в покои королевы. Сегодня же я официально введу вас в состав Ученого совета ее величества, и вы дадите присягу: необходимо соблюсти формальности. Вам выдадут новую мантию со значком королевы — надевайте ее, когда будете проводить расследование во дворце. А когда будете заниматься убийством Грининга, носите свою обычную одежду — тут не должно быть никакой видимой связи с Екатериной.

— Хорошо.

Парр одобрительно кивнул. Кранмер бросил на меня быстрый взгляд и тут же отвел глаза, в которых сквозила не то жалость, не то сомнение.

А лорд Уильям продолжал:

— Что касается расследования во дворце, то известно, что королева и раньше прибегала к вашим услугам в качестве юриста. Мы распустим слух, что из сундука ее величества якобы пропал перстень с драгоценным камнем, доставшийся ей от покойной падчерицы. На всякий случай я взял этот перстень на сохранение. Он и впрямь стоит огромных денег. Всем известно, как Екатерина любила бедную Маргарет Невилл: никто не станет удивляться, что она хочет разыскать ее украшение во что бы то ни стало. У вас будет право задавать вопросы слугам королевы, которые могли получить доступ к ее сундуку. Подобные инциденты происходят время от времени: не так давно мальчик-паж украл камень у одной из фрейлин, но его быстро разоблачили. По настоянию королевы он был помилован за молодостью лет. Но все во дворце помнят эту историю. — Лорд посмотрел на меня. — Я бы провел расследование сам, но если особа моего ранга займется таким вопросом лично, это вызовет удивление. К тому же человек со стороны часто видит все более ясно. — Он вздохнул. — Придворный мир замкнут. Признаюсь, я лучше чувствую себя в своем поместье, но мои обязанности лежат здесь.

— Я известен как враг некоторых членов Тайного совета, — нерешительно проговорил я. — Герцога Норфолка, например, но в первую очередь Ричарда Рича. И однажды я разгневал самого короля.

— Это всё дела минувших дней, Мэтью, — сказал Кранмер. — И, кроме того, ваше расследование будет ограничено двором королевы. Если вы вдруг обнаружите, что по какой-то причине требуется выйти за эти пределы, сообщите нам, и тогда мы займемся этим. Я не вернусь в Кентербери, пока все не утрясется.

— Простите меня, милорд архиепископ, — возразил я, — но слух может дойти до герцога Норфолка или Рича. Вы же сами рассказывали о шпионах, донесших, что Гардинер говорил вам в личных покоях короля…

— О сочувствующих, а не о шпионах, — с упреком поправил меня Кранмер.

— Но разве и в окружении королевы не может быть лиц, сочувствующих противной стороне? Сам факт, что рукопись украли, говорит, что такие люди есть.

— Вообще это очень странно. Мы в окружении королевы тщательно оберегаем секреты. — Архиепископ посмотрел на Екатерину. — Ее величество внушает нерушимую верность, которая прошла испытания во время охоты за еретиками. Мы не можем назвать никого, кто совершил бы такое — кто мог бы это совершить.

Возникла пауза, а потом лорд Парр произнес:

— Приступайте прямо сейчас, сержант Шардлейк, попытайтесь распутать клубок. Сегодня же сходите в печатную мастерскую. Вернетесь вечером, я приму у вас присягу, выдам вам мантию и проинструктирую насчет дальнейших действий.

Я снова заколебался и спросил:

— Я должен работать совершенно в одиночку, без помощников?

— Вам может оказаться полезен молодой Уильям Сесил, у него есть связи среди радикалов, и они ему доверяют. Но он не знает о книге, и, я думаю, пока мы не будем его посвящать, — сказал лорд Уильям, после чего уже более непринужденным тоном добавил: — Поверите ли, Сесилу всего двадцать пять, а он уже успел дважды жениться. Первая его супруга умерла в родах, а теперь он нашел вторую. Между прочим, женщину с хорошими связями. Думаю, он скоро начнет свой путь наверх.

— А что касается типографии, — добавил архиепископ, — то вы можете призвать на помощь этого своего Барака. Насколько я понимаю, в прошлом он был вам весьма полезен.

— Но, — лорд Парр предостерегающе поднял палец, — он должен знать только, что вы работаете по поручению родителей убитого. Ни малейшего упоминания о королеве и о пропавшей рукописи!

Я продолжал колебаться:

— Барак женат, у него маленький ребенок и скоро должен родиться второй. Я бы не стал подвергать его опасности, даже потенциальной. У меня есть ученик Николас Овертон, но…

— Оставляю это на ваше усмотрение, — перебил меня Парр. — Возможно, ему можно поручить некую рутинную работу. Но только ни слова о «Стенании грешницы»! — Он снова многозначительно посмотрел на меня.

Я согласно кивнул и повернулся к королеве. Она наклонилась и, приподняв жемчужину у себя на шее, тихо спросила:

— Знаете, кому раньше принадлежало это украшение?

— Нет, ваше величество, — ответил я. — Жемчужина очень красивая.

— Екатерине Говард, которая была королевой до меня и умерла на эшафоте. Это быстрее, чем сгореть на костре. — Ее величество издала долгий безысходный вздох. — Она тоже была глупа, хотя и по-другому. Все эти богатые наряды, что я ношу, шелка и золотое шитье, яркие самоцветы — сколь многие из них переходили от одной королевы к другой… Видите ли, они всегда возвращаются в королевский гардероб на сохранение или на переделку. Все эти вещи так дороги, что от них не избавиться, как и от гобеленов. — Ее величество подняла богато расшитый рукав. — Видите? Когда-то это было частью платья Анны Болейн. Это постоянное напоминание о прошлом. Я живу в страхе, Мэтью, в великом страхе.

— Я сделаю все возможное, чтобы помочь вам, отложу все прочие дела. Клянусь.

Екатерина улыбнулась:

— Спасибо, Мэтью. Я знала, что вы придете на помощь.

Ее дядя наклонил голову, давая понять, что я должен встать. Я поклонился королеве, которая вымучила еще одну печальную улыбку, и Кранмеру, который кивнул в ответ. Лорд Парр провел меня назад, к окну, откуда мы видели короля, гулявшего во дворе. Теперь двор был пуст. Я понял, что окно располагалось в углу коридора, где нас не было видно, — идеальное место для конфиденциальных разговоров.

— Благодарю вас, сэр, — сказал старый лорд. — Поверьте мне, мы высоко ценим вашу самоотверженность. Пойдемте со мной, я сообщу вам дополнительные подробности о Грининге и выдам доверенность от его родителей, вы ведь теперь их официальный представитель. — Он бросил взгляд во двор и, поколебавшись, подался ближе ко мне. — Вы видели, сколь плачевно физическое состояние короля. Но, как вы поняли из того, что мы вам рассказали, ум его по-прежнему остер, ясен и холоден. Не забывайте, король Генрих правит всеми нами.

Глава 7

С чувством облегчения я снова проехал под дворцовой аркой и медленно направился к Чаринг-Кросс. Бытие фыркал и тряс головой от пыли, летевшей со стороны мастерских Скотленд-Ярда, где бесконечно производили кирпичи и прочие строительные материалы для украшения и улучшения Уайтхолла. День выдался жаркий, и на улице стоял смрад. Собираясь нанести визит в жилище печатника, я решил взять с собой Николаса. Не повредит, если рядом со мной будет кто-нибудь помоложе и поздоровее.

На ступенях у каменного креста, как обычно, сидели попрошайки. В последние два года, после введения подушного налога и снижения и без того скудного жалованья за счет резкого обесценивания денег, нищих становилось все больше и больше. Кое-кто называл их пиявками, сосущими пот с работающих в поте лица, но большинство нищих вовсе не были лентяями и сами когда-то вовсю трудились. Я посмотрел на этих людей, мужчин и женщин с детьми, одетых в старые грязные отрепья, с красными, загрубевшими от постоянного пребывания на солнце лицами. Некоторые демонстрировали язвы и мокнущие струпья, чтобы разжалобить прохожих. Один человек, выставлявший напоказ обрубок ноги, был в донельзя потрепанном солдатском мундире — наверняка он потерял ногу на недавней войне в Шотландии или во Франции. Я отвел глаза от греха подальше, так как хорошо известно, что, поймав взгляд кого-то из попрошаек, можно привлечь к себе всю ораву, а мне многое нужно было обдумать.

Я понимал, что ввязался в дело, которое может оказаться опаснее всего того, что я испытал раньше. Оно касалось самого сердца королевского двора, да еще в такое время, когда интриги достигли апогея. Мне невольно вспомнился немощный Генрих, с трудом гулявший по саду. Теперь я понял, что все происходившее с начала года являлось частью борьбы, которая решит, кто будет фактически править страной после смерти Генриха, когда трон перейдет к малолетнему ребенку. В чьих руках оставит монарх свою державу? Норфолка? Эдуарда Сеймура? Пейджета?

Я обрек себя на долгие дни страха и тревоги, а также на хранение опасных тайн, которые не хотел знать. Однако мудрый человек знает о своей глупости, и я, конечно, прекрасно понимал, почему сделал это. Потому что — смешно сказать — питал в глубине души нежные чувства в отношении королевы. Безнадежная глупость стареющего человека. Но в это утро я осознал, как по-прежнему глубока моя любовь к ней.

И все же, говорил я себе, нужно трезво посмотреть на ситуацию: религиозный радикализм Екатерины навлек на эту очень осторожную и дипломатичную женщину страшную опасность. Она называла это проявлением тщеславия, но по мне так это было скорее потерей рассудительности. Я грешным делом даже подумал, уж не доходит ли она до фанатизма, как столь многие в наши дни. Но потом решил, что нет: ее величество пыталась отступить, покорившись королю, и спросила мнение Кранмера о своем сочинении, но ее отказ избавиться от книги привел к последствиям, способным обернуться катастрофой.

Тут мне в голову пришла мысль: а почему бы не дать придворным партиям сразиться насмерть? Чем радикалы лучше консерваторов? Вот и пусть себе грызут друг друга. Но потом я вспомнил, что королева никому не причиняла вреда по своей воле. Как и епископ Кранмер. А вот что касается лорда Парра… Тут я призадумался. Он был стар и выглядел нездоровым, и хотя я видел его безусловную преданность племяннице, но также ощущал и беспощадность этого человека. Сейчас я полезен ему, но, повернись ситуация иначе, он, вероятно, решит, что мною вполне можно и пожертвовать.

Парр официально наделил меня полномочиями доверенного лица родителей Грининга. Теперь мне надлежало обойти улицы вокруг собора Святого Павла и поговорить сначала с констеблем, а потом — с соседом Грининга мастером Оукденом и его подмастерьем, который видел предыдущую попытку проникновения в дом бывшего хозяина. И еще мне следовало попытаться разузнать поподробнее о друзьях убитого.

Лорд Уильям велел мне вернуться во дворец к семи. Похоже, теперь я буду по уши занят много дней подряд. К счастью, судебная сессия еще не началась, хотя в сентябре предстояли разбирательства. Придется попросить Барака выполнить дополнительную подготовительную работу по моим делам и проконтролировать Николаса и Скелли. Мне было неловко лгать Джеку и Николасу: я мог сказать им, что занят расследованием убийства печатника по просьбе его семьи, но ни в коем случае не должен был упоминать об охоте за книгой королевы. Особенно огорчала меня перспектива обманывать Барака, с которым нас всегда связывали доверительные отношения, но я не видел другого выхода.

Движимый каким-то импульсом, я свернул на север и направился на улицу с маленькими домишками, где жили мой помощник и его жена Тамазин. Оба они были моими давними друзьями. Мы втроем прошли через многое, и мне так захотелось поговорить с каким-нибудь простым, здравомыслящим, далеким от всяческих интриг человеком, а заодно посмотреть на своего крестника, маленького Джорджа. Барак должен был быть на работе, но Тамазин, скорее всего, в это время дня дома. Неплохо бы провести время в простой обстановке, — возможно, в следующий раз мне не скоро доведется отдохнуть душой.

Я привязал Бытия к столбу возле дома и постучал в дверь. Открыла их помощница по хозяйству, вдова средних лет, которую все называли мамаша Маррис. Она сделала книксен:

— Мастер Шардлейк, мы вас не ждали.

— Да вот, был поблизости и решил заглянуть. Миссис Барак дома?

— Да, и хозяин тоже. Он пришел на обед. Я как раз собралась убирать посуду.

Я вдруг осознал, что сегодня не обедал. Мамаша Маррис провела меня в тесную гостиную с окном, выходившим на маленький, безупречно ухоженный садик Тамазин. Ставни были открыты, и комнату наполнял аромат летних цветов. Джек с женой сидели за столом перед пустыми тарелками. В руке у моего помощника была кружка пива. Маррис начала убирать посуду. Тамазин выглядела прекрасно, ее хорошенькое личико было довольным и счастливым.

— Какой приятный сюрприз! — воскликнула она. — Но на обед вы опоздали.

— Я сегодня совсем забыл про обед, — вздохнул я.

Миссис Барак цокнула языком:

— Это плохо. Я принесу хлеба и сыра.

Ее муж взглянул на меня и пояснил:

— Я хожу обедать домой. Я подумал, что Скелли вполне может присмотреть за молодым Николасом в это время.

— Все в порядке.

Я улыбнулся малышу в белой рубашонке и шерстяной шапочке с завязками бантиком, выползшему из-под стола посмотреть, что тут такое происходит. Он взглянул на меня карими глазами, точь-в-точь такими же, как и у Барака, улыбнулся и пролепетал:

— Да!

— Это новое слово, — с гордостью сообщила Тамазин. — Видите, Джордж начинает говорить.

— Надо же, как вырос, совсем уже большой мальчик, — сказал я с искренним восхищением.

А ребенок тем временем подполз к папе и, сосредоточенно нахмурив бровки, сумел на какое-то мгновение встать и ухватить его за нос. Радостно улыбнувшись этому своему достижению, он поднял ножку и пнул отца в лодыжку.

Барак взял малыша на руки.

— Зачем же ты пинаешься, братец? — проговорил он с деланой серьезностью. — Да еще в присутствии крестного? Бесстыдник.

Джордж радостно захихикал, и я погладил его по головке. Выбивавшиеся из-под шапочки локоны, светлые, как у Тамазин, были тонкими, словно шелк.

— Растет не по дням, а по часам, — удивленно заметил я. — Хотя я до сих пор затрудняюсь сказать, на кого он все-таки похож.

— По этой щекастой мордочке ничего не понять, — ответил Джек, нажимая малышу на нос-кнопку.

— Я слышал, тебя можно поздравить, Тамазин, — повернулся я к хозяйке дома.

Она зарделась:

— Спасибо, сэр. Даст Бог, в январе у Джорджа родится братик или сестренка. На этот раз мы оба надеемся, что будет девочка.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да, разве что по утрам немного тошнит. А теперь позвольте мне принести вам хлеба с сыром. Джек, у тебя горошина в бороде. Пожалуйста, убери. Это выглядит отвратительно.

Барак вытащил горошину и отдал ее Джорджу, к восторгу последнего.

— Пожалуй, нужно отрастить такую раздвоенную окладистую бороду, какие сейчас носят. Там застревает столько пищи, что закуска всегда будет под рукой. Здорово я придумал, а?

— Тогда тебе придется подыскать новый дом, чтобы в нем есть! — крикнула с кухни Тамазин.

Я посмотрел на вольготно развалившегося в кресле Барака и играющего у его ног малыша и понял, что был прав, решив не вмешивать своего помощника во всю эту историю.

— Джек, — сказал я, — у меня тут появилась новая работенка, из-за которой — по крайней мере в ближайшие дни — меня часто не будет в конторе. Можно тебя попросить взять на себя надзор за Николасом и Скелли? Впрочем, Николаса я, наверное, возьму на подмогу. И если получится, то буду сам встречаться с наиболее важными клиентами.

— Вроде миссис Слэннинг? — спросил Барак. Я знал, что он терпеть не может эту дамочку. Джек с интересом посмотрел на меня. — А что за работенка?

— Возле собора Святого Павла убит печатник. Уже прошла неделя, но нет никаких признаков, что преступника схватят. Служба коронера, как обычно, лодырничает. У меня есть доверенность на расследование от родителей погибшего. Сами они живут в Чилтерне.

— И они поручили вам это дело?

Я в нерешительности замялся:

— Ну, через третьи руки.

— Вы же больше не беретесь за такую работу. Это может оказаться слишком опасно.

— На этот раз я решил сделать исключение.

— У вас встревоженный вид, — в своей прямолинейной манере заявил мой помощник.

— Пожалуйста, давай не будем это обсуждать, — ответил я с некоторым раздражением. — Тут есть некоторые аспекты, которые я не должен разглашать.

Барак нахмурился. Раньше я никогда ничего не утаивал от него.

— Что ж, вам виднее, — сказал он тоже с ноткой раздражения.

Джордж между тем оставил отца и сделал два неуверенных шажка ко мне. Я поднял мальчика и с опозданием понял, что своими пухлыми ручонками, измазанными раздавленным горохом, он схватил меня за рубашку.

— Ай-ай-ай! — воскликнул Джек. — Извините, пожалуйста. За этим проказником нужен глаз да глаз.

Тамазин принесла тарелку с хлебом и сыром и пару сморщенных яблок.

— Прошлогодние, — пояснила она, — но хорошо сохранились. — Увидев мою перепачканную рубашку, Тамми забрала у меня Джорджа и посадила его на пол. — Где твоя голова, Джек? — упрекнула она мужа. — Это ведь ты дал ему горошину, а? Он же мог подавиться.

— Как видишь, Джорджи не стал ее пробовать, — возразил Барак. — А на прошлой неделе, — сообщил он мне, — этот дурачок пытался съесть слизняка в саду — и хоть бы что.

— Фу! Дай его сюда. — Тамазин наклонилась к сыну и взяла малыша на руки, а он озадаченно посмотрел на нее. — Ты сам как ребенок, вечно находишь на свою голову неприятности.

— Извини. Да, в наше время лучше проявлять осмотрительность. — Ее супруг многозначительно посмотрел на меня.

— Если это возможно, — ответил я. — Если возможно.

Я заехал домой сменить рубашку, прежде чем отправиться в Линкольнс-Инн. На кухне стояла Джозефина в платье, какого я еще на ней не видел, — из хорошей шерсти, фиолетового цвета, с длинным белым воротничком. Агнесса, опустившись рядом с девушкой на колени, подкалывала подол булавками. Когда я вошел, обе встали и сделали книксен.

— Как вам нравится новое платье, сэр? — спросила миссис Броккет. — Джозефина специально купила его для завтрашнего свидания, а я помогала ей выбрать.

Молодая служанка, как всегда, покраснела. Платье шло ей чрезвычайно. Впрочем, я не мог удержаться от мысли, каким бледным и даже вылинявшим смотрелся этот цвет по сравнению с невероятно яркими красками, которые повсюду встречались в Уайтхолле. Но большинство простых людей могли позволить себе лишь такие одежды.

— Ты прекрасно выглядишь, Джозефина, — сказал я. — Мастер Браун наверняка будет впечатлен.

— Спасибо, сэр. Посмотрите, у меня и туфли новые.

Девушка чуть приподняла платье, чтобы показать квадратные белые туфли из хорошей кожи.

— Просто загляденье, — улыбнулся я.

— А платье из лучшей кендальской шерсти, — сообщила Агнесса. — Оно не сносится много лет.

— Куда вы пойдете гулять? — спросил я.

— В Линкольнс-Инн-филдс. Надеюсь, сегодня погода опять будет хорошей, — ответила Джозефина.

— Небо вроде безоблачное. Но я очень спешу. Агнесса, мне нужна чистая рубашка. — Я распахнул свой камзол, показывая следы маленьких ручек, и пояснил: — Мой крестник набедокурил.

— Ай-ай-ай! — сокрушенно воскликнула миссис Броккет. — Сейчас позову мужа.

Эконом появился из столовой в переднике, — должно быть, чистил серебро, так как от него пахло уксусом.

— Мартин, ты можешь достать мастеру Шардлейку чистую рубашку? — Как всегда, говоря с супругом, Агнесса сменила тон. — Ту, что сейчас на нем, запачкал его маленький крестник.

Она улыбнулась, но Мартин в ответ только кивнул. Он редко смеялся или улыбался. Похоже, этот человек родился без чувства юмора.

Я поднялся к себе в комнату, и через пару минут появился Броккет с чистой рубашкой. Он положил ее на кровать и застыл в ожидании.

— Спасибо, Мартин, — поблагодарил я, — но оденусь я сам. Грязную оставлю на кровати.

Мой слуга всегда и во всем хотел помогать мне, поклонился с несколько расстроенным видом и вышел.

Сменив рубашку, я спустился по лестнице и увидел Джозефину. Она несла кувшин с горячей водой, осторожно держа его перед собой, чтобы он не коснулся ее нового платья. Служанка проскользнула через открытую дверь гостиной в столовую, где Мартин все еще чистил серебро.

— Поставь на стол, — велел он. — На салфетку.

— Да, мастер Броккет.

Служанка отвернулась, и я увидел, как она бросила в спину Мартина неприязненный взгляд с долей презрения — вроде того, какой я заметил вчера. Это озадачило меня. Конечно, одни лишь холодные манеры Броккета никак не могли вызвать подобной реакции со стороны столь добросердечной девушки, как Джозефина.

Я оставил Бытия в конюшне и весь недолгий путь до Линкольнс-Инн проделал пешком. Барак еще не вернулся, но и Скелли, и Николас были заняты и вовсю трудились за своими столами. Джон встал и принес мне записку. Его глаза за очками в деревянной оправе сверкали любопытством.

— Только что доставили для вас, сэр. Принесла женщина, которая ухаживает за мастером Билкнэпом.

Я взял записку и сломал печать. На листке кривым почерком, явно с трудом, было накорябано:

Мне сказали, что нужно готовиться к скорой встрече с Создателем. Не могли бы Вы в качестве любезности навестить меня завтра после церковной службы?

Стивен Билкнэп.

Я вздохнул — совсем забыл об этом человеке. Но я не мог оставить такую просьбу без внимания и написал ответ, сообщив, что завтра непременно зайду к нему. Затем попросил Скелли доставить записку по назначению, а когда Джон ушел, обратился к Николасу. Сегодня тот был одет скромно, в полном соответствии с правилами. Он протянул мне кипу бумаг:

— Я тут перечислил основные пункты по тому делу о передаче собственности.

Я быстро просмотрел листы. Писал Овертон не очень разборчиво, но материал был изложен толково и выстроен логически. Возможно, парень в конце концов взялся за ум. Я взглянул на него — Овертон был шести футов ростом, и мне пришлось задрать голову. Его зеленые глаза смотрели ясно и прямо.

— У меня есть новая работенка, — сказал я. — Дело конфиденциальное и требует осмотрительности, и, к несчастью, следующие несколько дней, а может и дольше, я буду редко бывать в конторе, и тебе понадобится потратить несколько лишних часов. Ты готов к этому?

— Да, сэр, — ответил мой ученик, но я расслышал в его тоне недовольство.

Ну конечно — это же означало провести меньше часов в тавернах с другими молодыми джентльменами.

— Надеюсь, это продлится недолго. И еще я буду рад, если ты поможешь мне в некоторых аспектах этого нового дела. Я бы хотел, чтобы прямо сейчас ты пошел со мной допросить нескольких свидетелей, — объявил я и, поколебавшись, добавил: — Дело касается убийства, и по просьбе родителей жертвы я помогаю следствию. Я собираюсь взять показания у констебля, а потом еще у нескольких свидетелей.

Николас тут же оживился:

— Поймать негодяя — достойная задача!

— Если я возьму тебя с собой на расследование, ты должен держать все услышанное в строгой тайне. Это не тема для обсуждения в таверне. Болтовня может привести меня — и тебя тоже — к беде.

— Мне известно, что дела должны храниться в тайне, сэр, — произнес Овертон несколько чопорно. — Всякий джентльмен должен блюсти сие правило.

— И никакое другое строже этого. Так ты обещаешь помалкивать?

— Конечно, сэр, — обиженно ответил молодой человек.

— Прекрасно. Тогда пойдем сейчас к собору Святого Павла. Убитый был печатником. Когда я буду расспрашивать свидетелей, слушай внимательно, и если у тебя возникнут свои вопросы и ты сочтешь их уместными, то можешь тоже задать их. Как вчера с миссис Слэннинг, — добавил я. — Тогда ты хорошо проявил себя.

Николас просиял:

— А я, признаться, подумал, не зашел ли слишком далеко. Не откажется ли она от ваших услуг.

— Да уж, вот была бы трагедия! — сардонически заметил я. Тут мне пришла в голову новая мысль. — Ты сегодня при мече?

— Да, сэр. — Овертон покраснел. Он любил гулять по улицам с мечом, поскольку видел в этом особый шик. — А почему вы интересуетесь?

Я улыбнулся:

— Поскольку твой отец владеет землями, ты считаешься джентльменом, а джентльменам позволено носить на людях меч. Мы можем обратить закон в свою пользу. Это наверняка произведет впечатление на тех, с кем мы будем разговаривать.

— Хорошо придумано. — Николас достал свой меч в ножнах из прекрасной кожи с узором в виде виноградных листьев и опоясался им. — Я готов.

Глава 8

По Стрэнду мы дошли до ворот Темпл-Бар и вышли через арку на Флит-стрит. Уже миновал полдень, и я был рад, что Тамазин накормила меня. Привычный размашистый шаг Николаса был для меня чересчур скор, и я велел ему идти помедленнее, напомнив, что юристы — люди почтенные и должны ходить степенно. Проходя через мост, я задержал дыхание, чтобы не вдыхать поднимающийся от воды смрад. Туда плюхнулась свинья — она бултыхалась в грязи, а ее владелец, стоя по колено в зеленой пузырящейся воде, пытался вытащить животное.

Мы прошли мимо тюрьмы, где, как всегда, заключенные протягивали сквозь прутья руки, прося подаяния, потому что, если бы никто не давал им на пропитание, они бы просто-напросто умерли с голоду. Мне невольно вспомнилась Энн Аскью, которой фрейлины королевы посылали деньги в Ньюгейтскую тюрьму. Оттуда бедняжку перевели в Тауэр, где ее жестоко пытали, а потом сожгли на костре. Я содрогнулся.

Мы вышли за городскую стену через западные Ладгейтские ворота, и впереди показалось грандиозное здание собора Святого Павла. Его деревянный шпиль, вознесшийся в голубое небо, маячил на высоте пятьсот футов. Николас изумленно взглянул на собор.

— Что, в Линкольншире нет таких зданий? — улыбнулся я.

— Линкольнский собор тоже прекрасен, но я видел его лишь два раза. Владения моего отца находятся на юге графства, близ Трента.

Когда парень упомянул об отце, я уловил в его голосе сердитую нотку.

За Ладгейтскими воротами на улице Бойер-роуд вовсю кипела торговля. Мясник установил прилавок, на котором разложил жилистое зеленоватое мясо. Цены в те дни были столь высоки, что лоточники воздерживались продавать хорошее мясо. Чтобы привлечь покупателей, он поставил на конце прилавка клетку с живым индюком. Люди останавливались посмотреть на необычную птицу из Нового Света, напоминавшую гигантского цыпленка с огромными яркими сережками.

К нам подошел пожилой торговец с ворохом только что отпечатанных в типографии брошюр и хитро посмотрел на нас:

— Позвольте предложить вам новейшие баллады, джентльмены. О, здесь множество озорных стихов. «Молочница и табунщик», «Кардиналовы служанки»…

Николас рассмеялся, а я махнул продавцу рукой, чтобы тот убирался.

Другой торговец стоял в дверях своей лавки, держа на плече полную суму хворостин.

— Тонкие розги! — кричал он. — Покупайте свежие розги, лучшие в Лондоне! Специально вымочены в рассоле! Учите послушанию жен и сыновей!

К нам бросилась стайка из семи-восьми ребятишек, оборванных, босых беспризорников, и я заметил у одного из них острый нож.

— Мошенники, — шепнул я Николасу, — они срезают кошельки. Следи за своими деньгами.

— Я их тоже заметил.

Мой спутник уже положил руку на кошелек, а другой схватился за меч.

Мы строго посмотрели на сорванцов, и они, поняв, что мы догадались об их намерениях, пробежали стороной, вместо того чтобы окружить нас. Один из них крикнул:

— Горбатый черт!

— Рыжий конторщик! — добавил другой.

Овертон обернулся и сделал шаг в их сторону. Я взял юношу за локоть, а он, качая головой, печально сказал:

— Правильно мне говорили, что Лондон — бурное море, полное опасных рифов.

— Это верно. Во многих смыслах. Когда я приехал в Лондон, мне тоже пришлось кое-что узнать. Не уверен, что я привык к этому, и порой мечтаю о возвращении в деревню, но все время что-то отвлекает. — Я взглянул на молодого человека. — Одно могу тебе сказать: убитый, как и его друзья, в вопросах религии придерживался радикальных убеждений. Насколько я понимаю, у тебя не будет трудностей при общении с такими людьми.

— Я верую, как требует король, — ответил Николас, повторяя формулу тех, кто хочет себя обезопасить, и посмотрел на меня. — Откровенно говоря, я хочу лишь, чтобы меня не трогали.

— Ну и хорошо, — кивнул я. — А теперь свернем сюда, на Аве-Мария-лейн, чтобы сначала встретиться с констеблем.

Аве-Мария-лейн оказалась длинной узкой улочкой с трехэтажными зданиями, множеством лавочек и жилых домов — все с нависающими крышами. Я заметил пару книжных лавок: на столах перед ними были выложены книги, за которыми присматривали приказчики в синих блузах и с дубинками, чтобы отпугивать воров. Большинство изданий предназначалось для высшего слоя общества — латинская и французская классика. Но были тут и экземпляры нового труда Томаса Бэкона «Христианство и брак», где автор побуждал женщин к скромности и послушанию. Будь эта книга подешевле, я бы шутки ради купил ее в подарок Бараку — пусть бы Тамазин запустила фолиантом муженьку в голову. До чего же все-таки неприятно, что приходится притворяться и обманывать своего помощника.

— Констебля зовут Эдвард Флетчер, — сказал я Николасу. — Он живет под вывеской с красным драконом. Смотри, вот она. Если не застанем Флетчера, попытаемся найти его на службе.

Дверь открыл слуга, сказавший нам, что его хозяин дома. Он провел нас в маленькую гостиную, где все было буквально завалено бумагами. За столом сидел тощий человек лет пятидесяти в красном камзоле и шапке городского констебля. У него был крайне усталый вид. Я узнал его — это был один из тех, кто накануне носил хворост, чтобы разжечь костер на Смитфилдской площади.

— Дай вам Бог доброго дня, мастер Флетчер, — сказал я.

— И вам того же, сэр, — почтительно проговорил хозяин дома, — несомненно, на него произвел впечатление мой наряд. Он встал и поклонился. — Чем могу помочь?

— Я здесь по делу об убийстве Армистеда Грининга, да помилует Господь его душу. Его убили на прошлой неделе. Насколько я знаю, коронер возложил расследование на вас.

— Да, верно, — вздохнул Эдвард.

— Я сержант Мэтью Шардлейк из Линкольнс-Инн. А это мой ученик, мастер Овертон. Родители мастера Грининга очень опечалены утратой и попросили меня, с вашего позволения, помочь в расследовании. У меня есть доверенность от них. — Я протянул ему документ.

— Прошу садиться, джентльмены. — Флетчер убрал бумаги с двух стульев и положил их на пол. Когда мы уселись, он с серьезным видом посмотрел на нас. — Вы понимаете, сэр, что если убийца не схвачен в течение первых двух дней и его личность не установлена, шансов найти его потом очень мало.

— Сие мне прекрасно известно. Я участвовал раньше в подобных делах и понимаю, как это трудно. — Я посмотрел на сложенные вокруг бумаги и добавил, сочувственно улыбнувшись: — И знаю, как тяжелы обязанности констебля в наши дни. Расследование запутанного убийства — это, должно быть, лишь дополнительное бремя.

— Истинно так, — печально кивнул Эдвард и, поколебавшись, добавил: — Если вы возьметесь за расследование, я буду только благодарен.

Да, я верно оценил этого человека. Многие лондонские констебли ленивы и продажны, но Флетчер производил впечатление человека добросовестного и был безнадежно завален делами. И возможно, он находился под впечатлением от того, чем ему пришлось заниматься вчера.

— Конечно, я буду держать вас в курсе. А вы можете докладывать обо всем, что удастся выяснить, коронеру, — сказал я ему, мысленно добавив: «И приписывать все заслуги себе».

Констебль кивнул.

— Пожалуй, я бы начал с вопроса, что вам известно об обстоятельствах убийства, — продолжил я. — Мой ученик, с вашего позволения, будет записывать.

Николас достал из сумки перо и бумагу. Флетчер указал ему на чернильницу, а потом сложил руки на груди, прислонился к спинке стула и стал рассказывать:

— Десятого числа, где-то после девяти вечера, как только стемнело, ко мне пришел один из караульных. И сказал, что убили некоего Армистеда Грининга, печатника с Патерностер-роу, а также доложил, что его сосед мастер Оукден, нашедший тело, поднял шум. Я немедленно отправился на место происшествия. Оукден был там и выглядел очень расстроенным и взволнованным. Он объяснил, что вместе с подмастерьем работал допоздна у себя в типографии, пользуясь последними лучами солнца, и вдруг услышал громкие вопли из мастерской своего соседа Грининга — тот звал на помощь. Потом раздались удары и крики. Мастер Оукден — человек состоятельный, в отличие от Грининга, мастерская которого размещалась в крохотной деревянной лачуге.

— И тем не менее они коллеги по цеху, — заметил я.

— Да, действительно. Мастер Оукден сказал мне, что бросился посмотреть, что там такое происходит. Дверь была заперта, но он ее выломал и едва успел заметить двоих здоровенных оборванцев, которые убежали через боковую дверь. Помощник мастера Оукдена, старик, оставался в дверях его типографии, но видел, как эти двое выбежали и через стену позади сарая перелезли в сад. Он все подробно описал. Мастер Оукден хотел было броситься за ними, но заметил, что здание подожгли: на кипу бумаги уронили лампу.

— Злоумышленники хотели сжечь место преступления? — спросил Овертон.

— Ну да, ведь если бы потом нашли обугленное тело, — сказал я, — смерть Грининга можно было бы приписать случайно возникшему пожару.

Флетчер кивнул:

— Я так и предположил. Как бы то ни было, Оукден вовремя заметил огонь и поспешил потушить его, пока тот не добрался до краски и других типографских материалов. Они моментально возгораются, и пламя могло бы перекинуться на его мастерскую.

Я согласно кивнул. Летом пожары были одним из ужасов Лондона, а для печатников риск, наверное, был особенно высок.

— Потом он увидел, что мастер Грининг лежит в луже крови рядом со своим прессом и голова его пробита. — Констебль нахмурился. — Я тогда слегка рассердился на мастера Оукдена за то, что после беседы со мной он ушел и несколько часов где-то пропадал. Сам он потом сказал во время дознания, что был так потрясен случившимся, что ему было просто необходимо выпить, и он отправился в какую-то таверну у реки, которая не закрывается после вечернего звона. — Эдвард пожал плечами. — Однако, до того как уйти, мастер Оукден рассказал мне все, что знал, а он слывет честным человеком.

Я напомнил себе, что в эти часы Оукден был в Уайтхолле.

Рассказчик в нерешительности замолк, а потом продолжил:

— Должен вам сообщить, что у меня уже было указание присматривать за мастером Гринингом. Он был печально известен своими религиозными взглядами и водил дружбу с радикалами. Три года назад его с пристрастием допрашивал епископ Боннер: речь шла о некоторых книгах Джона Бойла, которые контрабандой привезли из Фландрии. Доносили, что Грининг был одним из распространителей. Но доказать тогда ничего не удалось. Однако странная вещь: его типография была маленькой, всего с одним печатным станком и одним подмастерьем, но все эти годы он сумел держаться на плаву, хотя вы знаете, каким рискованным занятием является книгопечатание.

— В самом деле. Необходимы деньги, чтобы вкладываться в оборудование, — согласился я. — А когда книга напечатана, нужно продать большой тираж, чтобы получить хоть какую-то прибыль.

Флетчер согласно кивнул:

— При этом он был сравнительно молодым человеком, еще и тридцати не исполнилось, а его родители, полагаю, не очень богаты.

— Насколько я понял, это всего лишь мелкие фермеры.

Констебль вдруг бросил на меня подозрительный взгляд:

— И тем не менее они позволили себе нанять сержанта юстиции?

— Один человек, перед которым я в долгу, попросил меня помочь им.

Эдвард внимательно посмотрел на меня и стал рассказывать дальше:

— Были допрошены знакомые Грининга, в том числе несколько радикалов, за которыми епископ велел нам присматривать. У всех имелось алиби, и ни у кого не было никаких мотивов убивать его. Он не держал в типографии денег. Жил там же, где и работал, спал на выдвижной кровати в углу. В кошельке у погибшего нашли несколько шиллингов — их не тронули. Он был холост, и, похоже, у него не было никакой женщины.

— А какого сорта радикалом был убитый? — уточнил я.

Флетчер пожал плечами:

— Его самого и его дружков вроде как считали протестантами, но кто их разберет. Я слышал, что родители Грининга — закоренелые лолларды. А сегодня лоллард, как вы понимаете, запросто может стать анабаптистом. Но в любом случае никаких доказательств найдено не было.

Эдвард снова с подозрением посмотрел на меня, словно бы прикидывая, не являюсь ли я и сам радикалом.

— По дороге сюда мой ученик говорил мне, — непринужденно сказал я, — что достаточно веровать так, как велит король.

— Да, — согласился Флетчер, — это безопаснее всего.

— А что насчет подмастерья Грининга?

— Здоровенный такой нахальный парень. Я бы не удивился, окажись он тоже радикалом. Но в ночь убийства он был дома с матерью и сестрами, и все говорят, что он хорошо ладил с хозяином. Теперь его взял на работу мастер Оукден.

— А те двое, которых видел помощник?

— Сгинули без следа. По описаниям они не местные. Я бы объяснил это случайным налетом каких-то нищих в надежде украсть хоть сколько-нибудь бумаги, которая, конечно, стоит денег, если бы не одно обстоятельство.

— Какое?

Констебль нахмурился:

— Это было уже не первое нападение на Грининга.

Я принял удивленный вид, словно бы прежде даже не слышал об этом.

— Подмастерье, молодой Элиас, сказал мне, что за несколько дней до этого он пришел на работу рано утром и увидел, как двое неизвестных пытаются проникнуть внутрь, ломают замок, — пояснил Эдвард. — Он закричал и разбудил мастера Грининга, который спал внутри. Элиас громко воскликнул: «За дубины!» — как вы знаете, таким образом мастеровые призывают на помощь всех собратьев, кто услышит. И взломщики убежали. Согласно описанию подмастерья, это были не те люди, кто убил Грининга. Он настаивает на этом. — Мой собеседник развел руками. — Вот и все. Вчера на дознании вынесли вердикт об убийстве, совершенном неизвестными лицами. Меня попросили продолжить расследование, но у меня больше нет никаких нитей — ума не приложу, где искать.

— А вам известны фамилии товарищей Грининга, которых наряду с ним подозревали в радикализме?

— Да. Их трое. — Констебль порылся в бумагах и написал имена и адреса. Мы склонились над столом, и он по очереди вкратце рассказал о каждом: — Джеймс Маккендрик — шотландец, работает в доках; раньше служил солдатом, но стал одним из тех проповедников-радикалов, которых шотландцы напустили на наше королевство. Андрес Вандерстайн — голландский торговец тканями, постоянно ездит из Антверпена в Лондон и обратно. Говорят, что якобы привозит в Англию не только ткани, но и запрещенные книги. Третий, Уильям Кёрди, — свечных дел мастер, довольно преуспевающий. Все они по воскресеньям ходят в церковь и на людях следят за своими словами, но все дружили с Гринингом и иногда встречались в его типографии. Между прочим, они якшались и с другими подозрительными типами.

— Откуда вам это известно? — спросил Николас.

— Конечно же, от осведомителей. Моих собственных и епископа. И еще мне сказали, что этих троих в последнее время нет дома. — Эдвард приподнял брови. — Может быть, они намеренно скрываются.

— Странная компания, чтобы собираться вместе, — заметил Овертон. — Голландский купец, имеющий свое дело в Антверпене, — джентльмен; свечник — мещанин; а рабочий из доков и вовсе принадлежит к низшему слою общества.

— Некоторые радикалы верят, что социального разделения в принципе быть не должно, — ответил я. — И собираться таким людям вместе не запрещено.

— Так же, как и нет ничего противозаконного в том, чтобы быть голландцем или шотландским изгнанником, — добавил Флетчер. — Жаль только, что и те и другие зачастую оказываются радикалами. — Он вздохнул и сокрушенно покачал головой, показывая, как непросто ему работать, а потом добавил: — Тем не менее в апреле люди епископа устроили обыск в мастерской Грининга…

— Я не знал этого, — сказал я, подавшись вперед.

— Они устроили обыски в нескольких типографиях в поисках появившихся в Лондоне памфлетов Джона Бойла. Их явно напечатали где-то здесь. Но тогда так ничего и не обнаружили.

Да уж, похоже, что самые опасные книги в королевстве каким-то образом попадали в эту типографию.

— Так что же, по-вашему, все-таки случилось, мастер Флетчер? — спросил я.

— Очевидно, у Грининга были враги, которые решили его убить. Но никто о них ничего не знает. Не исключено, что всему виной вражда с другой радикальной группировкой: эти люди быстро переходят от любви к ненависти, разругавшись из-за какого-нибудь пустяка. Описания двух пар злоумышленников, которые пытались проникнуть в типографию, не соответствуют никому в этом районе, а здесь все друг друга знают. Теперь понимаете, почему следствие не двигается с мертвой точки?

Я сочувственно кивнул:

— Если не возражаете, я бы хотел допросить мастера Оукдена и его помощника. А также подмастерье. Возможно, это его друзья. И я также хотел бы осмотреть мастерскую мастера Грининга. У вас есть ключ?

Эдвард достал из стола маленький ключик:

— Я повесил новый висячий замок. Можете пока оставить этот ключ у себя. Мастерская находится под вывеской с белым львом. Желаю успеха. — Он обвел рукой разбросанные вокруг бумаги. — Сами видите, я завален работой. В этом году мне пришлось, помимо преступников, охотиться еще и за еретиками, хотя, похоже, сейчас охота затихла. — Он посмотрел мне в глаза. — Я видел вас вчера на сожжении, вы были на лошади, а ваш друг рядом с вами чуть-чуть не упал в обморок.

— Я тоже вас видел, — кивнул я.

— Пришлось выполнять обязанности, которые возложил на меня мэр, — словно бы оправдываясь, добавил констебль, хотя на мгновение в глазах его мелькнула тревога.

— Понимаю.

Эдвард по-прежнему не отрываясь смотрел мне в лицо:

— Помните, что если вы что-либо обнаружите по этому делу, то должны сообщить мне. Я действую под юрисдикцией коронера.

— Непременно доложу все до последней мелочи, — солгал я. — А кстати, что стало с телом?

— Тело нельзя было оставлять в ожидании прибытия родителей из Чилтерна: сейчас лето. Его похоронили в общей могиле.

Мы прошли по Аве-Мария-лейн до Патерностер-роу. Эта улица была длиннее и шире и являлась центром отечественного книгопечатания, пока еще достаточно скромного, но развивающегося быстрыми темпами. Здесь также имелось еще несколько книжных лавок, над которыми располагались типографии, и несколько отдельных печатных мастерских. Как и говорил Флетчер, некоторые из них были просто сараями, пристроенными к дому или возведенными на клочках арендованной земли. Я подумал, что Грининг, возможно, потихоньку печатал запрещенные книги Джона Бойла, некогда любимца Кромвеля, но теперь самого одиозного из радикалов, скрывающегося где-то во Фландрии.

— Что ты думаешь о Флетчере? — спросил я Николаса.

— Он был на сожжении? — уточнил тот.

— Да, — сказал я и удрученно добавил: — Выполнял свои служебные обязанности.

— Я бы лучше умер, чем стал выполнять подобные обязанности!

Состоятельному молодому человеку легко так говорить.

— Сильно сомневаюсь, что это зрелище ему понравилось, — заметил я.

— Возможно. Я заметил, что у него ногти сгрызены до мяса.

— Хорошо, что ты такой наблюдательный. Я так, например, и не обратил внимания. Подмечать мелочи — ключ к успеху в этом деле. Мы еще сделаем из тебя толкового юриста. А что думаешь об убийстве?

Овертон покачал головой:

— Два нападения, как сказал Флетчер… Похоже, что у Грининга были враги. Или у него в мастерской хранилось что-то очень ценное. — (Я бросил на ученика быстрый взгляд: этим замечанием он чуть было не попал в точку, что вызвало мои опасения.) — Возможно, золото, — продолжал Николас, — которое воры успели забрать, прежде чем вмешался Оукден.

— Если у людей есть золото, они его тратят или помещают в безопасное место. Только скряги хранят свои накопления дома.

— Как ваш друг Билкнэп? Я слышал, он как раз из таких.

— Билкнэп мне не друг! — рявкнул я. Парень покраснел, и я продолжил более учтиво: — Непохоже, что Грининг был законченным скрягой.

— Да, действительно… А констебль выглядит донельзя усталым.

— Да. В некотором смысле Лондон хорошо охраняется. Констебли и стражи следят за тем, чтобы не было беспорядков и чтобы никто не гулял после вечернего звона. Хотя если некоторые таверны открыты после означенного часа, они смотрят на это сквозь пальцы — если хозяева заведений не позволяют посетителям безобразничать.

Я взглянул на Николаса и приподнял брови. Его собственная драка в таверне, к моему неудовольствию, стала предметом сплетен в Линкольнс-Инн. Он покраснел, а я продолжил:

— Констебли следят, чтобы люди подчинялись законам о том, какие одежды могут носить люди каждого сословия, хотя, опять же, закрывают глаза на мелкие нарушения. И еще они держат осведомителей, чтобы те доносили о преступлениях и религиозных… э-э-э… провинностях. Но когда дело доходит до расследования убийства, которым необходимо заниматься долго и тщательно, то у них, как справедливо заметил Флетчер, попросту нет на это ресурсов.

— Признаюсь, я не совсем понял насчет разных типов радикалов, — сказал Николас. — Протестанты, лолларды, анабаптисты — какая между ними разница?

— Это тоже нужно знать, если живешь в Лондоне. Но не говори так громко. — Я понизил голос. — Открытые дискуссии на эту тему опасны. Протестанты верят, что хлеб и вино во время мессы не пресуществляются в тело и кровь Христовы, а должны просто рассматриваться как напоминание о жертве Господа нашего Иисуса. По закону подобные убеждения считается ересью. В большинстве европейских стран такой взгляд на мессу нов, хотя у нас в Англии человек по имени Джон Уиклиф развивал похожие идеи еще в прошлом веке. Его последователи лолларды подверглись гонениям и затаились, но не отказались от своих убеждений. Конечно, лолларды были в восторге, когда король порвал с Римом. А анабаптисты — это одна из религиозных сект, которая появилась в Германии двадцать лет назад. Они протестанты, но, кроме того, верят, что крещение в младенчестве не имеет силы, а крестить можно только взрослых, уже познавших Христа. И еще, что самое опасное, они считают, подобно ранним христианам, что социальные различия между людьми должны быть стерты и все имущество следует разделить поровну.

— Неужели ранние христиане верили в это? — удивился Овертон.

Я наклонил голову:

— Почитай хорошенько Священное Писание.

Мой спутник нахмурился:

— Я слышал, что анабаптисты якобы захватили какой-то город в Германии и управляли им согласно своим верованиям, но ничего хорошего из этого не вышло: говорят, дело закончилось тем, что кровь там текла по улицам рекой. — Он покачал головой. — Люди не могут существовать без власти, вот почему Бог поставил монархов править ими.

— Действительно, анабаптисты пытались устроить в Мюнстере Царство Божие на земле, но католические власти взяли город и подавили мятеж. Вот тогда-то и началась резня. Хотя да, я слышал, что анабаптистское правление в Мюнстере к тому времени стало жестоким и опиралось на насилие. Но потом они все-таки отказались от насилия. Уцелевшие анабаптисты бежали из Германии и Фландрии, а некоторые из Фландрии через Северное море прибыли сюда. Король сжег на костре всех, кого смог обнаружить.

— И тем не менее некоторые анабаптисты все-таки могли уцелеть?

— Ходят такие слухи. Если кто и остался, то они действуют тайно, вынужденные скрываться, как раньше лолларды. Нынче на всякого, у кого голландская фамилия, смотрят косо.

— Как на того друга Грининга, про которого упоминал констебль? Вандерстайна?

— Да.

Николас наморщил лоб:

— Значит, анабаптисты отвергают насилие, но все-таки считают, что правителей нужно свергать?

— Так говорят.

— Тогда они действительно представляют большую опасность, — серьезно заключил молодой человек.

— Они являются, так сказать, полезным злом. — Я посмотрел на Овертона. — Ну, теперь ты узнал, как начинается расследование убийства, на что это похоже. Имей в виду: дело нам предстоит непростое и опасное.

Мой ученик улыбнулся:

— Я ни капельки не боюсь.

Я хмыкнул:

— И совершенно напрасно. Страх держит человека настороже, способствует бдительности. Запомни это.

Мастерские и типографии на Патерностер-роу было трудно распознать снаружи по вывескам — на них мог быть, к примеру, изображен ангел, золотой шар или красный петушок. Типографию Грининга обозначал грубо намалеванный на доске белый лев. Этот знак висел над одноэтажным строением, казавшимся еще более убогим по контрасту с соседним зданием, крепким и ухоженным. Дом этот, должно быть, принадлежал Джеффри Оукдену. Я достал ключ, который дал мне констебль, снял висячий замок с треснувшей двери и открыл ее. Внутри было темно. Сбоку имелась вторая дверь, и из замка торчал ключ. Я велел Николасу открыть ее, и за этой дверью оказался заросший травой участок. Я осмотрел сарай со всех сторон. Бо́льшую часть помещения занимал печатный станок: он стоял в самом центре, приподняв свой винт, а ложе для бумаги было пусто. К стенам были прибиты гвоздями дешевые полки — на них лежали пачки бумаги и шрифт в коробках, стояли бутыли с краской и растворителем. Помещение заполнял тяжелый запах.

В одном углу виднелась кипа отпечатанных листов, другие висели на веревках для просушки. Я посмотрел на верхний лист в пачке: «Новейший французский букварь». Так, что там у нас? «Je suis un gentilhomme d’Angleterre. J’habite à Londres…»[12] Мне вспомнились школьные дни. Грининг печатал учебники для детей. В углу лежал тюфяк с одеялом и подушкой, рядом с ним обнаружились нож и тарелка: засохший хлеб и сыр, который уже начал плесневеть. Последний ужин Грининга.

— Николас, — сказал я, — загляни, пожалуйста, под пресс: не установлен ли там шрифт? Я не уверен, что смогу нагнуться сам. — Если бы шрифт и впрямь там обнаружился, я бы попросил ученика как-нибудь вынуть его, чтобы посмотреть, был ли это учебник французского или что-то другое. Уж не собирался ли Грининг напечатать «Стенание грешницы»?

С легкостью, невольно вызвавшей у меня зависть, Овертон выгнул свое длинное туловище, чтобы взглянуть на пресс снизу.

— Ничего нет, сэр. Тут пусто.

— Хорошо, — с облегчением сказал я.

Николас выпрямился и осмотрелся вокруг:

— Что за убожество! Вот же бедняга: ему приходилось и жить, и работать здесь, среди этого запаха…

— Многие живут в еще худших условиях, — заметил я.

Но парень был прав: вообще-то, человек, способный держать печатный бизнес на плаву, мог бы и позволить себе иметь дом. Если только его типография не дышала на ладан. Возможно, Грининг оказался не бог весть каким коммерсантом. Лорд Парр говорил, что родители убитого — бедные фермеры. Но откуда же он тогда взял средства на покупку оборудования и материалов, чтобы начать свое дело? Я заметил на полу рядом с кроватью темное пятно. Кровь из проломленной головы Грининга впиталась в доски. Бедняга, он не дожил до тридцати и теперь гниет в общей могиле.

Рядом с кроватью стоял простой деревянный сундук. Он был не заперт, и в нем лежали только два заляпанных кожаных передника, несколько рубашек и дешевых льняных камзолов да замусоленный Новый Завет. Никакой запрещенной литературы: печатник был осторожен.

Николас склонился над небольшой стопкой обгоревших листов на полу. И заметил:

— Вот где они пытались устроить пожар.

Я подошел к нему. Почерневшие обрывки лежали под полкой с краской. Если бы не появился Оукден, все строение бы сгорело. Я взял один обгоревший лист и прочел: «…le chat est un animal méchant…»[13]

— Страницы из книги, которую Грининг печатал, — сказал я.

— Что будет со всем этим? — спросил Овертон, обведя взглядом помещение.

— Теперь это собственность его родителей. Как их доверенное лицо, я имею право оформить завещание вместо них. Возможно, вы с Бараком и займетесь этим. Если автор заплатил Гринингу за печатание этой книги, деньги придется вернуть. Остальное имущество будет распродано, и выручка достанется родителям. Печатный станок стоит немало.

Я взглянул на бумагу на полках. Кипа была небольшой, но, поскольку вся бумага ввозилась в Англию из-за границы, она представляла определенную ценность, и ее имело смысл украсть, как и шрифт. Но вряд ли это стоило того, чтобы разные люди, по отдельности, дважды предпринимали попытки ограбления.

Затем я приблизился к боковой двери, вышел наружу, с облегчением избавившись от едких испарений, и огляделся. Участок заросшей травой земли упирался в кирпичную стену футов около семи высотой. Я задумался. Нужно поговорить с Оукденом с глазу на глаз, без помощника: ведь, кроме меня, он — единственный человек вне стен дворца, кто знает о «Стенании грешницы».

— Николас, — позвал я, — посмотри-ка, что там за стеной.

Молодой человек легко залез на стену:

— Там сад, который не намного отличается от участка с этой стороны.

— Спустись туда и посмотри, куда могли убежать преступники после убийства Грининга. Может быть, остались какие-то следы. А потом приходи, я буду в доме у Оукдена.

Овертон как будто смутился:

— А что, если хозяева увидят, что я шныряю по их саду?

— Придумай какое-нибудь оправдание, — улыбнулся я. — Хороший юрист всегда должен уметь сочинять на ходу.

Глава 9

Мастер Джеффри Оукден владел трехэтажным домом. На нижнем этаже располагалась книжная лавка, и на столе перед ней были выставлены книги самого разного сорта: «Замок здоровья» Элиота, маленькие брошюрки по астрологии и траволечению, античная классика. Была здесь и пара молитвенников — утвержденных Церковью, небольших, размером с ладонь, чтобы можно было читать их на ходу. С верхних этажей доносились ритмичные удары: это новые листы клали под пресс; пресс быстро опускался посредством винта; листы вынимали и на их место вставляли новые. В дверях, сложив на груди жилистые, тронутые артритом руки, стоял старик, который охранял лавку. Он настороженно посмотрел на меня. Наверное, видел, как мы с Николасом входили в лачугу Грининга.

Я улыбнулся:

— Дай вам Бог хорошего дня, добрый человек. Я адвокат, представляю интересы родителей покойного мастера Грининга.

Старик снял шапку, обнажив плешивую макушку.

— Да помилует Господь его душу, — проговорил он и сильно закашлялся.

— У меня есть разрешение констебля Флетчера расследовать это дело. А вы, случайно, не тот ли помощник мастера Оукдена, который видел выбегающих из дома людей?

— Да, это я, сэр, — произнес мой собеседник уже более приветливо. — Джон Хаффкин, к вашим услугам.

— А я мастер Шардлейк. Не расскажете ли вы мне, как все произошло?

Джон кивнул, явно обрадованный возможностью еще раз повторить эту историю:

— Все случилось поздно вечером, я помогал мастеру Оукдену у станка. Он печатает книгу о путешествиях в Новый Свет, с гравюрами, на которых изображены обитающие там удивительные существа. Большой был заказ, мы работали до самой темноты. — Старик вздохнул. — Теперь мастер Оукден нанял в подмастерья этого болвана Элиаса, а меня поставил присматривать за лавкой днем. — Он снова вздохнул. — Но тридцать лет на этой работе износили мои суставы. И грудь…

— Так что произошло в тот вечер? — Я вернул его к основной теме беседы.

— Работа только что закончилась, мы развешивали листы, чтобы просохли за ночь. Окна были открыты, и мы услыхали шум по соседству. Крики, а потом призыв на помощь. Мы с мастером Оукденом переглянулись. Иногда нам бывало слышно, как мастер Грининг громко спорил со своими друзьями, но тут явно раздавались звуки насилия, и мы бросились вниз по лестнице. Мастер Оукден побежал к соседнему дому, а я остался в дверях. С моими суставами и больной грудью от меня было бы мало толку… — Он пристыженно посмотрел на меня.

— Понимаю, — сочувственно проговорил я.

— Но издали я все видел. Мастер Оукден высадил дверь, и через секунду оттуда выскочили двое. — Хаффкин указал на боковую дверь. — Как я уже говорил на дознании, обоим было лет по двадцать с небольшим, оба в грязных шерстяных рубахах. Мне они показались бродягами, этакими бездельниками без определенных занятий. — Он состроил гримасу. — У них в руках были устрашающего вида дубины. Оба крепко скроены, со спутанными бородами. Один высокий, и хотя и молодой, но почти лысый. Другой — светловолосый и с большой бородавкой на лбу, ее было видно даже в сумерках.

— Вы хорошо все рассмотрели.

— По крайней мере, глаза у меня еще видят. Я был бы рад опознать этих супчиков и увидеть их на виселице. Мастер Грининг был хорошим соседом. Знаю, он был радикал, но тихий — не из тех, что пристают к людям со своими проповедями, подвергая окружающих опасности со стороны закона. Он никому не причинял вреда. Насколько я знаю, — добавил Джон, внимательно посмотрев на меня.

— Я тоже не слышал о нем ничего дурного.

Рассказчик продолжил:

— Когда те двое убежали, я подошел к халупе, потому что почуял запах дыма. Мастер Оукден тушил огонь: куча бумаги на полу загорелась, а на полу лежал бедняга Грининг. Ужасное зрелище: темя пробито, повсюду кровь и мозги разлетелись… — Он покачал головой.

— Спасибо, любезный Хаффкин. — Я достал кошелек и дал старику гроат. — А теперь, если позволите, я бы поговорил с вашим хозяином. Можно мне войти?

— Конечно. Они с Элиасом работают на втором этаже.

Я прошел через лавку и поднялся по лестнице. Ритмичные удары стали громче. Весь второй этаж занимало одно помещение — увеличенный эквивалент скромной типографии бедняги Грининга. Здесь тоже были стеллажи с бумагой и растворами, стопки отпечатанных листов и готовые листы, висящие, как белье на просушке, на натянутых через все помещение веревках. Несмотря на то что ставни были открыты, здесь стояла жара и сильно пахло свинцовой пылью. У меня на лбу выступил пот.

У пресса работали два человека. На обоих были запачканные кожаные передники. Высокий мужчина лет пятидесяти, чисто выбритый и седовласый, разглаживал новый лист бумаги на нижней платформе. Рукоятку огромного винта над верхней платформой, где был укреплен покрытый краской шрифт, держал мускулистый парень лет восемнадцати с мрачным, унылым выражением лица. Когда я вошел, они обернулись.

— Я адвокат Шардлейк, — тихо представился я. — Меня послали расследовать убийство бедного мастера Грининга.

Пожилой мужчина кивнул.

— Джеффри Оукден, — назвал он свое имя. — Мне сообщили о вашем визите. Пойдемте в переплетную. Элиас, я отойду побеседовать с мастером Шардлейком.

Юноша впервые прямо посмотрел на меня. Его карие глаза горели яростью.

— Это было злодейское, безбожное убийство, — сказал он. — В наши дни добрые христиане больше не могут чувствовать себя в безопасности.

— Знай свое место, мальчик, — сдвинул брови Оукден.

Он повел меня на верхний этаж, где за столом сидела женщина средних лет, которая аккуратно сшивала листы и помещала их в переплет из толстой бумаги.

— Ты не могла бы ненадолго спуститься на кухню, дорогая? — попросил Джеффри. — У меня конфиденциальный разговор с этим джентльменом. Он юрист, и это касается заказа на новую книгу. Можешь пока налить моему помощнику кружку пива.

— Я только что слышала, как ты выговаривал Элиасу. Этот мальчишка нуждается в порке за свой дерзкий язык, — сказала женщина.

— Он силен и работает усердно, а остальное не важно, милая. К тому же его здорово потрясла смерть прежнего хозяина.

Миссис Оукден встала и, сделав мне книксен, спустилась вниз. Печатник прикрыл за нею дверь.

— Моя жена ничего не знает об этом деле, — тихо пояснил он. — Вы от лорда Парра?

— Да. Вы хорошо проявили себя в тот вечер, мастер Оукден.

Джеффри сел на угол стола, глядя на свои загрубевшие от работы руки. На его симпатичном честном лице отражались напряжение и тревога.

— Я получил из Уайтхолла записку, что придет юрист. Меня просили сжечь ее, что я и сделал. — Он глубоко вздохнул. — Когда я прочел слова на той первой странице, что сжимал в руке бедняга Грининг… Я не еретик, но всегда поддерживал реформы, и в свое время я получал работу от лорда Кромвеля. И когда я увидел титульную страницу той книги, то сразу понял, что это личная исповедь в греховности, книга о пути к вере, какие нынче пишут радикалы, и она может оказаться опасной для ее величества, которую все реформаторы почитают за ее набожность и доброту.

— Как вы получили доступ во дворец?

— На соседней улице живет молодой подмастерье печатника, известный как пламенный радикал. Как это бывает у молодых людей, он поддерживает связи с другими радикалами из числа дворцовых слуг. Я пошел к нему и прямо сказал, что у меня есть нечто, о чем нужно знать советникам королевы. Он объяснил мне, к кому из слуг подойти в Уайтхолле, и так меня отвели к самому лорду Парру. — Джеффри удивленно покачал головой.

— Тот подмастерье дружит с Элиасом?

— Нет. Элиас общался только с мастером Гринингом и его кружком. — Оукден провел рукой по лбу. — Нелегко простому человеку вдруг оказаться в Уайтхолле.

Я сочувственно улыбнулся:

— Да уж.

Печатник посмотрел на меня:

— Но я должен был исполнить свой долг, следуя совести.

— Понимаю. Лорд Парр благодарен вам. Он просил меня взяться за расследование убийства, которое коронер почти забросил. Я сказал констеблю и всем прочим, включая собственного ученика, которого послал обследовать сад за хибарой Грининга, что действую по поручению родителей убитого. Я позволил себе допросить добрейшего Хаффкина и хотел бы также побеседовать с Элиасом. Насколько я знаю, он помешал предыдущей попытке проникновения в дом Грининга.

— Так он говорит, а Элиас не лжец, хотя и не отличается послушанием.

— Вы не должны сообщать ему про книгу, и никому другому тоже.

Оукден понимающе кивнул:

— Клянусь Господом, сэр, я знаю, какой осмотрительности требует это дело. Иногда добрые христиане должны говорить как с невинностью голубки, так и с мудростью змеи, не правда ли?

— В этом деле — определенно. А теперь не могли бы вы мне еще раз рассказать, что произошло в тот вечер?

Джеффри повторил то же, что уже поведал мне Хаффкин: как он услышал шум и поспешил на улицу.

— Когда я подбежал к хибаре, то услышал, как мастер Грининг кричит кому-то, чтобы отвязались от него. Думаю, он дрался с этими негодяями. Я подергал дверь, она оказалась заперта, и я налег плечом. Она сразу поддалась.

— Дверь была заперта изнутри?

— Да, мастер Грининг, как вам известно, жил там и закрывался на ночь. Я могу только догадываться, как было дело: видимо, люди, напавшие на моего соседа, постучались, вломились внутрь, когда он им открыл, а потом заперли дверь за собой.

— Хаффкин описал мне их.

— Да, он хорошо разглядел злоумышленников, а я заметил их лишь краем глаза.

— Он, кажется, умный старик.

— У бедняги плохо с легкими, как и у многих из нас, кто занимается этим ремеслом. Боюсь, когда умер Грининг, я воспользовался случаем: взял Элиаса к себе, а Джона Хаффкина перевел на работу полегче.

— Пожалуй, так даже лучше для всех.

— Я надеюсь.

— А когда вы вошли, то что еще вы увидели, кроме того, что краем глаза заметили злоумышленников?

— Мой взгляд сразу привлек огонь. Мне пришлось тушить его. — Рассказчик серьезно посмотрел на меня. — Учитывая, сколько на этой улице бумаги и печатных материалов, мы постоянно живем под угрозой пожара. К счастью, кипа бумаги еще не разгорелась, и я сумел затоптать огонь. Потом я увидел беднягу Грининга, — он вздохнул, — на полу, с проломленной головой. Надеюсь больше никогда в жизни не увидеть ничего подобного. А потом я заметил обрывок бумаги у него в руке — бумаги самого лучшего качества, какая только бывает на рынке. Я прочел и понял, что это не просто убийство. Услышав, что идет Хаффкин, я засунул обрывок страницы в карман.

— Вы думаете, они убили его до того, как вы пришли?

Джеффри покачал головой:

— Когда я первый раз налег плечом, он еще кричал. Но потом шум стих, только послышался страшный звук, — наверное, один из них ударил Грининга дубиной, и тот упал.

— И убийцы вырвали у него из рук книгу, — задумчиво проговорил я, — но часть первой страницы осталась у Грининга. Вероятно, в спешке не заметив этого, они зажгли огонь и убежали.

— Думаю, так вполне могло быть. — Оукден печально вздохнул. — Не знаю, может быть, не ворвись я тогда, эти мерзавцы бы не запаниковали и не убили бы моего соседа.

— Я думаю, убили бы, если бы только он сам не отдал книгу.

Мой собеседник грустно кивнул.

— Вы хорошо знали Армистеда Грининга? — спросил я.

— Грининг появился на Патерностер-роу пять лет назад. Сказал, что приехал из Чилтерна, — он и говорил с тамошним акцентом, — дескать, его жена с ребенком умерли в родах, и он отправился в Лондон искать счастья. Бедный парень, у него на лице всегда была грусть. Грининг арендовал этот клочок земли, где стоит его хибара, у Палаты приращений[14] — в былые времена он принадлежал маленькой монашеской обители. — Джеффри сардонически улыбнулся. — Какая ирония судьбы, учитывая религиозные взгляды Грининга. Так вот, мой сосед построил свою хибару сам, с несколькими лондонскими друзьями. Не могу сказать, что я хорошо его знал, он был человек замкнутый, — но я кое-что слышал и видел, особенно в последнее время… — Печатник в нерешительности замолчал.

— Что бы вы ни рассказали мне о Грининге, ему это уже не причинит вреда. Старик Хаффкин кое о чем намекал мне…

— Это может повредить Элиасу. Не дай бог парень попадет в руки Гардинера и его волков.

— Я отчитываюсь только перед лордом Парром и королевой.

Джеффри изумленно вытаращил глаза:

— Неужели перед самой королевой?!

— Да, — ответил я и добавил с ноткой гордости: — Я знал ее, когда она была еще леди Латимер.

— Я думаю, Грининг придерживался совсем уж радикальных взглядов. — Оукден серьезно посмотрел на меня. — Принадлежал к так называемым «известным людям».

Я вздрогнул. Это словосочетание использовалось для обозначения лоллардов, а теперь и анабаптистов. А печатник продолжал:

— Можете ли вы обещать, сэр, что все, что я расскажу вам об Элиасе, не ввергнет его в беду?

Он говорил тихо, сосредоточенно, в очередной раз напомнив мне, как опасно в наше время рассуждать о религии.

Некоторое время я молчал в нерешительности. Я знал, что по крайней мере лорд Парр будет безжалостен, если вдруг решит, что это необходимо для защиты королевы. А любое упоминание об анабаптизме — это… это все равно что сунуть палку в осиное гнездо.

И я ответил:

— Обо всем, что может повредить вашему подмастерью, я доложу только лично королеве. Ее милосердие и верность друзьям хорошо всем известны.

Оукден встал и посмотрел в окно на хибару Грининга:

— У этого сарая тонкие стены. К Армистеду приходили в гости друзья, с которыми он вел религиозные дискуссии. Иногда — особенно этим летом, когда из-за жары все держали окна нараспашку, — я слышал их разговоры, скорее даже споры, иногда слишком громкие, чтобы оставаться безопасными. По большей части до меня доносились только гул голосов, случайные фразы, но и этих фраз бывало достаточно, чтобы навострить уши. У нас по соседству собирались очень странные компании. Человек шесть, иногда семь, но неизменно присутствовали трое — шотландец, голландец и англичанин, все известные как местные радикалы.

— Маккендрик, Вандерстайн и Кёрди.

Джеффри кивнул:

— Думаю, мастер Кёрди — довольно состоятельный человек. Мастер Грининг однажды рассказывал мне, что тот посылал одного из своих помощников помогать ему в строительстве этой хибары. Шотландец тоже помогал: помню, что видел его. Здоровенный такой мужик, высокий и сильный.

— Выходит, Грининг дружил с ними почти с тех самых пор, как приехал в Лондон? А вы были с ними знакомы?

— Шапочно. Они держались обособленно. Знал я на самом деле только Армистеда Грининга — как соседа и коллегу-печатника. Иногда на улице мы обсуждали состояние дел и пару раз одалживали друг другу бумагу, если у одного из нас была работа, а запасы истощались.

— Вы сказали, что слышали, о чем спорили мастер Грининг с друзьями. О чем же? — спросил я. — О таинстве мессы?

Печатник снова заколебался в нерешительности.

— Да, и предопределено ли для людей, куда они попадут: в рай или в ад. Еще хорошо, мастер Шардлейк, что я не католик, а Джон Хаффкин старается не совать нос в дела, которые его не касаются.

— Да уж, эти люди были неосторожны.

— Этим летом они казались очень возбужденными. — Джеффри сжал губы. — В один из вечеров я слышал, как по соседству спорили, следует ли крестить человека в младенчестве или только когда он уже станет взрослым и все ли крещеные христиане имеют право на равенство, право отбирать имущество у богатых и делать его общим.

— Значит, Армистед Грининг мог быть анабаптистом?

Оукден принялся расхаживать туда-сюда, качая головой:

— Из того, как он спорил со своими друзьями, я могу заключить, что они расходились во взглядах. Вы знаете, что радикалы тоже разнятся между собой, впрочем, как и их противники.

— Да, это правда.

Последние десять лет были временем перемены веры: люди переходили из католицизма в лютеранство, становились протестантами, а потом вновь меняли свои убеждения. Но Грининг и его друзья, очевидно, обсуждали совсем уж радикальные крайности. Я задумался: интересно, где теперь эти трое — Маккендрик, Вандерстайн и Кёрди? Затаились?

Джеффри снова заговорил:

— Я частенько не мог понять, каким образом Армистед сводит концы с концами. Некоторые книги, которые он печатал, плохо продавались, а иногда он, похоже, вообще сидел без работы. А порой бывал занят под завязку. Я даже грешным делом подозревал, уж не печатает ли мой сосед запрещенные книги и памфлеты. Знаю, что несколько лет назад ему доставили большую партию книг…

— В смысле уже напечатанных?

— Да. Их привезли с континента, возможно нелегально, для распространения в Англии. Я видел их у него в хибаре, в ящиках, когда заходил спросить, не нужен ли ему дополнительный шрифт, который у меня оказался. Один ящик был открыт, и Грининг быстро его задвинул.

— Интересно, что это была за литература…

— Кто знает? Может быть, труды Лютера, или этого Кальвина, который, говорят, наделал немало шума в Европе, или Джона Бойла… — Джеффри закусил губу. — Армистед просил меня никому не говорить о тех книгах, и я поклялся, что не скажу. Но теперь он умер, и это уже не может повредить ему.

— Благодарю вас за доверие, мастер Оукден, — тихо произнес я.

Печатник серьезно посмотрел на меня:

— Если бы я рассказал об услышанном не тем людям, Армистед и его друзья могли бы кончить так же, как вчера Энн Аскью. — Его губы вдруг в отвращении скривились. — Это было мерзко, просто отвратительно!

— Да. Меня заставили пойти на Смитфилдскую площадь как представителя нашего инна и смотреть на казнь. Это было ужасное зрелище.

— До чего же мне тяжело, мастер Шардлейк. Мои симпатии на стороне реформаторов. Я не протестант и уж тем более не анабаптист, но я никогда бы не отправил своих соседей на костер Гардинера.

— А Элиас тоже входил в этот радикальный кружок? — тихо спросил я.

— Думаю, что да, входил. Этим летом я не раз слышал его голос из хибары мастера Грининга.

— Я должен допросить его, но я буду осторожен.

— Хоть Элиас и такой неотесанный, но был искренне предан своему хозяину. Он хочет, чтобы убийц нашли.

— И он может дать важные показания. Насколько я понимаю, Элиас сорвал первую попытку нападения на типографию за несколько дней до убийства.

— Да. Он единственный это видел, но решительно поднял тревогу и созвал других подмастерьев, — кивнул Оукден и, немного помолчав, добавил: — Я вам скажу одну странную вещь, поскольку сомневаюсь, что сам парень об этом поведает. За несколько дней до убийства мастер Грининг с друзьями, включая Элиаса, собрались на свою вечернюю дискуссию. Спор вышел особенно громкий. Окна у них были открыты, и у меня тоже, и какой-нибудь проходящий стражник вполне мог услышать их с улицы. Хотя здесь у нас даже стражники — свои люди.

Я знал, что во многих лондонских приходах жители все больше обособляются в реформаторских и традиционалистских кварталах.

— Все на этой улице склоняются к реформизму? — уточнил я. — Мне известно, что это характерно для многих печатников.

— Да. Но то, что я услышал, было бы опасно в любом квартале. Я не на шутку рассердился на соседей: сами понимаете, что если бы их вдруг арестовали, то и меня бы тоже стали допрашивать, а у меня жена и трое детей, о которых надо думать. — Голос моего собеседника слегка дрогнул, и я понял, как беспокоили его неосторожные разговоры Грининга и его гостей. — Я вышел на улицу и хотел постучать им в дверь, сказать, что нужно соблюдать безопасность — свою и мою. А когда подошел к двери, услышал, как голландец — у него характерный акцент — толкует о каком-то человеке, который скоро прибудет в Англию: якобы это посланец самого Антихриста, и он сокрушит и уничтожит наше королевство и обратит истинную религию в прах. Они даже называли имя, видимо иностранное. Но я не уверен, что правильно разобрал.

— Что же вы расслышали?

— Джурони Бертано — или что-то в этом роде.

— Похоже на испанское или итальянское.

— Вам виднее. В общем, я постучал в дверь, попросил их говорить потише и закрыть окна, пока мы все не оказались в Тауэре. Они не ответили, но, слава богу, окна затворили и голоса умерили. — Печатник бросил на меня испытующий взгляд. — Я рассказал вам это только потому, что знаю, в какой опасности оказалась королева.

— Я искренне благодарен вам за откровенность.

— Но я все никак не могу понять одной вещи, — продолжал Оукден. — Зачем радикалам красть книгу королевы Екатерины, тем самым подвергая ее опасности?

— Я бы тоже хотел это знать.

— Я определенно не слышал, чтобы они упоминали имя королевы. Но, как я уж упоминал, кроме того единственного вечера, когда я услышал про Джурони Бертано, обычно до меня доносились только отдельные фразы. — Джеффри вздохнул. — В наши дни нигде не безопасно.

За дверью раздались шаги, и мы с Оукденом тревожно переглянулись. Дверь открылась, и вошел явно довольный Николас.

— Ты что, не мог постучать? — сердито сказал ему я. — Мастер Оукден, это мой ученик Николас Овертон. Я прошу прощения за его манеры.

Мой помощник, похоже, обиделся. Он поклонился хозяину дома и быстро повернулся ко мне:

— Извините, сэр, но я нашел кое-что в саду.

Я бы предпочел, чтобы он не выпаливал это перед Оукденом. Печатнику, для его же безопасности, было лучше знать как можно меньше. Но Николас продолжал:

— Я перелез через стену. Сад за стеной весь зарос высокой травой и кустами ежевики. Дом разрушен, — похоже, это была монашеская обитель. Теперь там нашла приют семья нищих.

— Это, юноша, был монастырь францисканцев, — пояснил Джеффри. — После ликвидации монастырей много камней из него растащили для строительства, а этот участок никто так и не купил. В Лондоне по-прежнему избыток пустующих земель.

А Овертон уже тараторил дальше:

— Я посмотрел, нет ли каких-либо следов в высокой траве. Дождя с тех пор не было, а я искусный следопыт, я хорошо освоил это дело, когда охотился дома. И я заметил, что трава осталась примята, как будто по ней кто-то бежал. А в зарослях ежевики я нашел вот это.

Он вытащил из кармана обрывок кружева из тонкого белого льна с черной вышивкой, крошечными петельками и завитушками, и я увидел, что это обрывок с манжеты рубашки, какую мог себе позволить только джентльмен.

Оукден посмотрел на кружево:

— Тонкая работа, с виду лучший батист. Но вы заблуждаетесь, молодой человек: мой помощник ясно видел злоумышленников — они были в грубых шерстяных рубахах. Должно быть, кто-то еще проходил по саду и порвал рубашку.

Я повертел кружево в руке:

— Но кто же будет бродить в таком наряде по заброшенному саду, заросшему колючками?

— Возможно, — предположил мой ученик, — совсем не бедные люди надели грубую одежду поверх рубашек, чтобы прохожие на улице не обращали на них внимания.

— Святая Дева, Николас, — воскликнул я, — а ведь и правда!

А про себя подумал: «И укравшие „Стенание грешницы“ люди имели доступ к высшим лицам при дворе».

— Николас, ты поговорил с тем семейством нищих? — спросил я Овертона.

— Да, сэр. Это крестьянин с женой, из Норфолка. Их землю огородили для овец, и они перебрались в Лондон. Заняли одну комнату, где еще осталась крыша. Они меня сперва испугались: думали, кто-то купил участок и послал адвоката вышвырнуть их. — Молодой человек говорил о нищих с пренебрежением, и Оукден неодобрительно нахмурился. — Я спросил, не видели ли они кого-нибудь в день убийства. Они сказали, что проснулись от шума, когда какие-то люди бежали через сад: двое с дубинами, здоровенные молодые парни, один почти лысый. Оба скрылись, перебравшись через дальнюю стену.

— Значит, Джон Хаффкин разглядел все верно. — Печатник посмотрел на обрывок кружевной манжеты. — Меня это тревожит, сэр. Выходит, убийство могли совершить люди с положением.

— Да, не исключено. Ты хорошо справился, Николас. Пожалуйста, мастер Оукден, держите это в тайне.

Джеффри горько рассмеялся:

— Могу поклясться, со всей готовностью.

Я засунул обрывок в карман и глубоко вздохнул:

— А теперь я должен допросить молодого Элиаса.

Подмастерье оторвался от возни со шрифтом на станке и сказал Оукдену, когда мы вошли:

— Хозяин, мы здорово отстаем…

— У нас большой заказ, — пояснил Джеффри. — Однако, Элиас, эти джентльмены расследуют убийство мастера Грининга по поручению его родителей. Мы должны им помочь.

— Мэтью Шардлейк из Линкольнс-Инн, — представился я, протягивая руку.

— Элиас Рук. — Юноша прищурился. — Мастер Грининг говорил мне, что его родители — бедные люди. Как они могли позволить себе нанять юриста?

Это был смелый вопрос для простого подмастерья.

— Элиас, — предостерегающе проговорил Оукден.

— Я только хочу выяснить правду, Элиас, установить, что же на самом деле произошло, и, если смогу, сделать так, чтобы убийцы мастера Грининга предстали перед правосудием, — заявил я, проигнорировав его вопрос. — Я должен кое-что спросить у тебя.

Юноша по-прежнему смотрел подозрительно, и я ободряюще добавил:

— Насколько я знаю, в вечер убийства ты был дома.

— Да, вместе с матерью и сестрами. И к нам приходил сосед. Я сказал это на дознании.

— Да. Еще мне известно, что до этого ты сорвал нападение на жилище мастера Грининга.

— Это я тоже рассказал коронеру. В тот день я пришел в типографию рано утром — было много работы, — а рядом с хибарой стояли двое, пытаясь открыть замок. Они держались тихо: думаю, знали, что мастер Грининг внутри.

— Но это были не те люди, которые напали на него потом?

— Нет. Старый Хаффкин описал тех, кто убил моего бедного хозяина: оба крепкие и высокие. А эти двое были совсем не такие. Один низенький и толстый, а другой худой, со светлыми волосами, и у него не хватало половины уха. Как будто отрублено мечом, а не большая дыра, как когда уши прибивают к позорному столбу.

— Они были вооружены?

— У них на поясе висели кинжалы, но сейчас многие их носят.

— Как они были одеты?

— В старые кожаные куртки.

— То есть в дешевую одежду?

— Да. — Элиас немного успокоился, увидев, что я повторяю старые, уже знакомые ему вопросы. — Но нынче большинство так одеваются, когда богатые хапуги и знатные бездельники забирают все себе.

— Не дерзи моему хозяину, хам, — возмутился Николас.

Я примиряюще поднял руку. Мне несложно было стерпеть мальчишескую дерзость, если это давало информацию. И я понял, что этот юноша, похоже, придерживается самых радикальных взглядов на устройство общества.

— Когда случилось первое нападение? — спросил я. — Мне говорили, что за несколько дней до убийства.

— За неделю. В понедельник, пятого числа.

Я нахмурился, поняв, что это было до кражи рукописи, а стало быть, не имело смысла.

— Ты уверен? Не путаешь дату?

Рук прямо посмотрел на меня:

— Это день рождения моей матери.

Я кивнул:

— И что ты сделал, увидев тех двоих?

— То, что на моем месте сделал бы любой хороший подмастерье. Закричал: «За дубины!» — чтобы остальные парни на улице знали, что здесь беда. Несколько человек прибежали на помощь, хотя и не очень скоро — было рано, они, наверное, еще не встали. Если сомневаетесь, они подтвердят, какого числа было дело. Однако эти двое уже скрылись — перелезли через стену сада позади мастерской мастера Грининга. Несколько человек бросились за ними, но не догнали. — (Я подумал, что злодеи перед нападением хорошенько обследовали местность вокруг жилища Грининга, чтобы знать, куда бежать.) — А я остался и постучал хозяину.

— И как он отреагировал, когда ты все ему рассказал?

— Он встревожился. А вы как думали? — грубо ответил Элиас.

Николас предостерегающе на него посмотрел, но парень не придал этому значения.

— У твоего хозяина были какие-нибудь догадки, кто могли быть эти люди? — продолжил я расспросы.

— Он решил, что это случайные воры. Но они, должно быть, связаны с теми, что пришли потом и убили мастера Грининга. Верно? — поинтересовался подмастерье.

Я уловил в его голосе легкую дрожь. Несмотря на свою браваду, молодой Рук был всерьез напуган. Но если на жилище Грининга напали за неделю до убийства, зачем же он беспечно открыл дверь, когда к нему постучались неизвестные люди? Или его успокоили вежливая манера, с которой говорили посетители, их приличный вид — ведь у одного из них под грубой рубахой была кружевная рубашка? Снова взглянув на Элиаса, я подумал, не знает ли он про книгу. Если знает, то это явно представляет для него опасность. И все же парень не спрятался, как, похоже, сделали трое друзей Грининга, а стал работать по соседству.

— Что тебе известно о друзьях бывшего хозяина? — неуверенно спросил я. — Мне тут назвали три фамилии: Маккендрик, Вандерстайн и Кёрди.

— Я встречался с ними. — Подмастерье снова прищурился. — Хорошие, честные люди.

— Они могли бы дать отчет о своих перемещениях в ту ночь, — сказал я с ободряющей улыбкой, — но почему-то их нигде не видно уже несколько дней.

— Я тоже не видел их после убийства.

— Маккендрик — шотландская фамилия, — напрямик заявил Николас. — А совсем недавно мы воевали с шотландцами.

Рук гневно посмотрел на него:

— Паписты выгнали мастера Маккендрика из Шотландии за то, что он называл душу папы вонючей менструальной тряпкой. А ведь так оно на самом деле и есть.

— Элиас! — одернул его Оукден. — Не говори таких слов в моей типографии.

Я умиротворяюще поднял руку:

— Скажи, а был мастер Грининг близок с какой-нибудь женщиной? Ведь твой хозяин был еще молодым человеком…

— Нет. С тех пор как его бедная жена умерла, он полностью посвятил себя работе и служению Богу.

Я уже обдумывал, как бы половчее задать Элиасу вопрос, принимал ли он сам участие в религиозных дискуссиях между Гринингом и его друзьями, когда Овертон вдруг выпалил:

— А как насчет этого Джурони Бертано, которого, я слышал, мастер Шардлейк упоминал наверху? Грининг знал его?

На лице Рука отразился страх, и вся его напускная грубость моментально исчезла. Он попятился.

— Откуда вам известно это имя? — спросил он и посмотрел на Оукдена. — Хозяин, этих людей подослал епископ Гардинер!

Не успел Джеффри что-либо ответить, как его подмастерье с покрасневшим от страха и злобы лицом закричал на меня:

— Ах ты подлый горбатый папист!.. — И с этими словами ударил меня по лицу, отчего я пошатнулся.

Парень остервенело бросился на меня и, учитывая его габариты, вполне мог бы покалечить, если бы Николас не схватил Элиаса за горло и не оттащил в сторону. Юноша вырвался, вцепился в Овертона, и оба повалились на пол. Мой помощник схватился за меч, но Рук оттолкнул его и кинулся в открытую дверь типографии, и его шаги загремели по лестнице. Я услышал крик жены Оукдена: «Элиас!» — и стук входной двери.

Через секунду Николас был уже на ногах и бросился вниз по лестнице вслед за беглецом. Оукден и я смотрели из окна, как мой ученик стоит на людной улице, озираясь по сторонам и высматривая Элиаса, но тот уже скрылся. И неудивительно: парень знал эти улицы и переулки как свои пять пальцев.

Джеффри уставился на меня с изумлением и тревогой:

— Почему это имя вызвало у него такой ужас? Я никогда не видел Элиаса в подобном состоянии.

— Не знаю, — тихо ответил я, вытирая со щеки кровь.

Вернулся Николас.

— Убежал, — печально констатировал он. — Вы ранены, хозяин?

— Нет.

Лицо печатника потемнело от гнева.

— Элиас так перепугался, что теперь вряд ли вернется. — Он вперил взгляд в Овертона. — И сейчас, когда работа в самом разгаре, мне придется искать нового подмастерья… А все из-за того, что ты неосмотрительно сболтнул это имя. Мастер Шардлейк, с меня хватит. Я больше не хочу заниматься этим делом. У меня есть работа, и я должен думать о жене и детях.

— Мастер Оукден, мне очень жаль, — вздохнул я.

— И мне тоже. А еще мне жутко страшно. — Переводя дыхание, Джеффри снова выглянул в окно. — А теперь, пожалуйста, уйдите. И прошу вас, больше не впутывайте меня в эту историю.

— Я постараюсь сделать так, чтобы впредь вас не беспокоили. Но если Элиас все же вернется, не могли бы вы сообщить мне об этом в Линкольнс-Инн?

Оукден не обернулся, но устало кивнул.

— Благодарю вас, — снова сказал я. — Извините, пожалуйста, что так вышло. — Затем я повернулся к Николасу. — Пойдем уже! Ну и кашу ты заварил!

Я быстро шел по Патерностер-роу. Лицо у меня болело после удара Элиаса. Скоро во всей красе проявится синяк.

— Нужно заявить констеблю, — сказал Николас. — Побег подмастерья от хозяина — серьезный проступок…

— Мы еще не знаем, сбежал ли он, — ответил я. Кроме того, я не собирался вмешивать в это власти — во всяком случае, предварительно не посоветовавшись с лордом Парром. Остановившись, я повернулся к своему спутнику. — И о чем ты только думал, назвав это имя?

— Я услышал, как вы и мастер Оукден говорите про этого человека, когда подошел к двери. Это показалось мне важным. И я подумал, что будет неплохо припугнуть этого наглеца.

— Разве ты не видел, что под своей наглостью он скрывает страх?

— Я видел только, что он разговаривает с вами не так, как подобает неотесанному подмастерью с человеком вашего ранга.

— Да уж, Николас, ты буквально помешан на рангах и классах, а Элиас раздражал тебя, вот тебе и захотелось поставить его на место. Я старался успокоить этого паренька, чтобы завоевать его доверие. Разве ты не знаешь поговорки, что не стоит пришпоривать коня сверх меры? Из-за тебя мы потеряли самого ценного свидетеля.

Овертон, казалось, упал духом:

— Вы же сказали, что я могу задавать вопросы.

— После того, как хорошенько их обдумаешь. А ты долго не раздумывал, но просто отреагировал на его поведение и дал волю эмоциям. Для юриста это самое страшное. Больше никогда у меня на службе не изображай из себя галантного джентльмена.

— Мне очень жаль, — сухо сказал молодой человек.

— И мне тоже. А уж как сожалеет бедный мастер Оукден…

— Похоже, это убийство затрагивает самые деликатные религиозные вопросы, — тихо проговорил Николас.

— Тем больше причин и вести себя осмотрительно, — проворчал я. — А теперь возвращайся в Линкольнс-Инн. Поступаешь в полное распоряжение Барака, будешь делать все, что он велит. И ни слова о том, где мы были. Думаю, даже ты понимаешь, сколь важно хранить конфиденциальность в ходе этого расследования. А сейчас я тебя покину, у меня есть важное дело в другом месте.

Я повернулся к Овертону спиной и пошел прочь, к реке, чтобы взять лодку и добраться до Уайтхолла.

Глава 10

Я спустился по ступеням к Темзе. Вдоль берега стояли в ожидании множество лодочников, выкрикивавших: «А вот кому на восток?» или «А вот кому на запад?» — в зависимости от того, куда они намеревались плыть: вверх или вниз по реке. Я подозвал одного из тех, кто собирался вверх, и он подогнал лодку к ступеням.

Мы проплыли мимо дворца Уайтхолл, и я попросил причалить к Вестминстерской пристани, чуть подальше. У общей пристани Уайтхолла слуги выгружали из другой лодки огромные вязанки дров, вероятно предназначавшиеся для дворцовых кухонь. Мне снова вспомнилась вчерашняя казнь, и меня аж передернуло. Лодочник странно посмотрел на меня. Я опустил глаза и стал разглядывать его руки, ловко орудовавшие веслами. Руки у этого сравнительно молодого человека уже были натруженными и узловатыми. Я знал, что с годами лодочники приобретают болезненный артрит, суставы теряют гибкость и застывают в согнутом положении. И все это только ради того, чтобы перевозить богатых людей, вроде меня, куда им надо.

Мы миновали Королевскую пристань. Широкая крытая галерея, раскрашенная в зеленый и белый цвета, на пятьдесят футов выдавалась в реку и заканчивалась просторным крытым причалом, к которому как раз подплывала королевская баржа. Наверху вытянулась длинная линия прекрасного дворцового фасада: его красная кирпичная кладка ярко горела в лучах клонящегося к закату солнца, и свет рассеивался на выступах, богато отшлифованных бастионах с высокими застекленными окнами, а на южном конце виднелись покрытые лесами новые апартаменты леди Марии. Я заплатил лодочнику и поднялся по Уайтхолл-роуд к западной стене дворца, к воротам. Мне было жарко в мантии, я был весь в пыли, усталый и расстроенный.

На этот раз меня никто не встречал, но мое имя было в списке, и стражник у ворот впустил меня. Я прошел под арку, пересек двор и направился вверх по лестнице в помещение королевской охраны. Процедура тщательной проверки повторялась возле каждой двери.

Я поднялся в королевскую приемную. Когда я вошел, слуга в коричневой ливрее пронес мимо серебряный кувшин с водой, и мы с ним чуть не столкнулись. Я осмотрелся. Странно, но впечатление фантастического великолепия немного ослабло, хотя я чувствовал присутствие королевских телохранителей в их красочных, словно бы кукольных, мундирах. Однако сами они были здоровенными молодцами с тяжелыми алебардами. Здесь я видел меньше молодых хлыщей, пришедших в надежде попасться на глаза важным особам. Мой взгляд снова привлекла картина королевского семейства с основательной квадратной фигурой Генриха, контрастирующей с тем гротескным жалким персонажем, которого я недавно видел из окна.

Двое кандидатов в придворные играли в серебряные кости. Один из них вдруг вскочил и закричал:

— Ты жульничаешь! Ты уже третий раз подряд выбросил пятерку!

Другой встал и откинул в сторону свой короткий испанский плащ, чтобы освободить руку:

— Придержи язык! Ты оскорбляешь меня…

Тут же подошли двое телохранителей, которые взяли хлыщей под руки.

— Эй, мужланы, да вы никак забыли, где находитесь! — прикрикнул на них один из стражей. — Вы посмели подумать, что здесь можно поднимать гам, как в обычной таверне! А ну убирайтесь! Лорду-камергеру короля будет доложено обо всем!

Незадачливых игроков отвели к дверям, и все присутствующие в комнате проводили их взглядами.

И тут у меня перехватило дыхание: я увидел двух человек в черных одеждах и с золотыми цепями. Они вошли с лестницы и стояли, глядя на скандалистов. Обоих этих людей я видел недавно на сожжении Энн Аскью. Один из них был Уильямом Пейджетом, личным секретарем короля, — его квадратное лицо хмурилось над русой бородой, обрамлявшей его странную, словно перекошенную прорезь рта. Субтильная фигура другого контрастировала с крепким сложением Пейджета, а на его худом лице играла сардоническая улыбка. Это был сэр Ричард Рич. Они не заметили меня, и я поскорее проскользнул к двери в приемную королевы и шепотом назвал стражнику свое имя. Он открыл, и я проскочил внутрь. С противоположной стороны двери другой стражник в мундире со значком королевы вопросительно посмотрел на меня.

— Сержант Шардлейк, — сказал я, еле дыша. — К лорду Парру.

Дядя королевы уже ждал меня: кто-то снизу, видимо, успел доложить ему о моем прибытии. На фоне всех этих великолепных декораций и роскошных одежд придворных Уильям Парр в простом черном одеянии выглядел скромно. Его наряд оживляли лишь значок королевы на груди и массивная золотая цепь на шее. Я низко поклонился.

— Пройдемте в мой личный кабинет, мастер Шардлейк, — пригласил он.

Я вышел вслед за ним через другую дверь. Стражник, стоявший там, хотя и не старый, но уже с проседью в рыжей бороде, бросил на меня как будто бы особенно пронзительный взгляд. Потом лорд Парр провел меня по коридору. Наши шаги не были слышны на толстой циновке, покрывавшей здесь пол от стены до стены. Через приоткрытую дверь я заметил приемную ее величества и саму королеву, сегодня одетую в красное и сидевшую за вышивкой у окна вместе с несколькими фрейлинами, которые присутствовали там и накануне. Гардинер, спаниель герцогини Саффолк, сидел на полу, играя с косточкой.

— Мы идем к личным покоям королевы, — пояснил лорд Уильям. — Мой кабинет там. Екатерине нравится, что я всегда рядом, с тех пор как она вызвала меня весной из поместья. — Он открыл дверь в маленький темный кабинет с окном, выходящим еще на один двор. В этой комнатке на сундуках и маленьком столе аккуратными стопками лежали бумаги. — Вот, — сказал Парр, снимая со стула адвокатскую мантию из тонкого шелка и протягивая ее мне. — Наденьте, пожалуйста.

Я увидел, что на груди этого одеяния был пришит яркий значок королевы. Прежде чем занять место за столом, лорд подошел к окну и закрыл его. Потом предложил мне сесть.

— В летние дни я предпочитаю открытое окно, — с сожалением проговорил он, — но здесь никогда не знаешь, кто может подслушивать по соседству. — Старик вздохнул. — Как вы, наверное, поняли, при дворе царит атмосфера, полная страха и ненависти. Здесь в принципе нет дружеских отношений. Даже между родственниками: Сеймуры вечно ругаются и царапаются, как кошки. Только семейство Парр едино, мы преданы друг другу, — с гордостью заключил он. — В этом наша сила.

— Вы здесь только с весны, милорд? — рискнул спросить я.

— Да. В последние годы я удалился от двора и жил в своем поместье. Я уже старый человек и не всегда хорошо себя чувствую. Не так, как в молодости, когда служил королю. — Лорд Уильям улыбнулся воспоминаниям. — Как и мой брат, отец королевы. А мать королевы была фрейлиной Екатерины Арагонской. Парры долгое время находились при дворе. Мать королевы умерла как раз накануне того, как разразилась буря королевского развода. Что ж, она по крайней мере оказалась избавлена от всего этого. — Он поднял взгляд — острые глаза блеснули под белыми бровями. — С тех пор я остаюсь in loco parentis[15] для моей племянницы и сделаю все, чтобы защитить ее. Когда Кейт попросила меня вернуться ко двору, я приехал тотчас же.

— Понимаю.

— Я должен привести вас к присяге, чтобы официально включить в состав Ученого совета ее величества…

Лорд вытащил из выдвижного ящика Библию, и я торжественно поклялся верой и правдой служить королеве. Парр коротко кивнул, вернул книгу на место и спросил:

— Ну, что нового вам удалось узнать?

Я вздохнул:

— Ничего хорошего, милорд.

Я поведал ему, что первое нападение на жилище Грининга случилось еще до кражи «Стенания грешницы», что власти отказались от расследования и что друзья Грининга, похоже, затаились, причем не исключено, что они даже являются анабаптистами. Под конец я объяснил, как сбежал Элиас. Мне пришлось откровенно рассказать про неосторожность Николаса, опрометчиво назвавшего имя Бертано, хотя я и похвалил своего помощника за то, что он обнаружил обрывок кружева. Я принес этот клочок ткани с собой и теперь положил его на стол. Лорд Парр рассмотрел его:

— Тонкая работа, дорогая… Характерный черный узор. — Он перевернул лоскут. — Вышивальщик королевы, мастер Галлим, всю жизнь проработал в гардеробе королевы в замке Бэйнардс и знает всех изготовителей кружев в Лондоне. Может быть, он сумеет выяснить, чья это работа.

— По обрывку манжеты?

— Такого качества — возможно. — Лорд нахмурился. — Подмастерье уверен, что первое нападение случилось еще до того, как «Стенание грешницы» пропало?

— Вполне. Мне очень жаль, что он сбежал. Услышав имя Бертано, парень пришел в ужас.

— Я никогда раньше его не слышал… Так, значит, Оукден подслушал, как они говорили об этом Бертано: дескать, он посланник самого Антихриста и погубит нашу страну?

— Определенно. И я считаю Оукдена честным человеком, — сказал я и, поколебавшись, добавил: — Он просит, чтобы теперь мы оставили его в покое, боится за свою семью.

— Все мы боимся, — резко ответил Парр. — И тем менее прошло уже одиннадцать дней, как рукопись украли, и до сих пор — ни слова, вообще ничего… Кто мог ее похитить?

— Наверняка не религиозные радикалы.

— Но если бы ее украл папист, книга была бы уже опубликована, и тогда бог знает что стало бы с моей племянницей. Король очень строго смотрит на любое проявление нелояльности. — Лорд Уильям закусил губу. — Нам нужно отыскать этого подмастерья. — Он недовольно посмотрел на меня. — Вы не должны были упустить его.

— Мне очень жаль, что так вышло, милорд.

— А эти три товарища Грининга — они где-то скрываются? Уехали из Лондона?

— Похоже на то. Хотя они могли просто затаиться на время. Констеблю известно, где они живут. Он присматривал за ними в этом году как за возможными еретиками.

Лорд Парр сердито нахмурился, и на его бледных щеках выступили пятна.

— Ну просто Божья кара эти оголтелые радикалы со своими безумными идеями! Они ставят под удар тех из нас, кто хочет реформ, но знает, что нужно действовать потихоньку. Они понятия не имеют о реальной политике. Может быть, и нет на самом деле никакого Бертано, а это лишь фантом, плод их воспаленного воображения! — Лорд Уильям издал долгий вздох, успокаивая себя, а потом проговорил: — Вы должны разыскать эту троицу, дружков Грининга. Поговорите с ними, узнайте, что им известно. — Он снова нахмурился. — И если опять возьмете с собой своего ученика, объясните ему хорошенько, что надо держать язык за зубами.

— Можете быть уверены, милорд, я проведу с ним беседу.

Я сообразил, что на поиски пропавших единомышленников Грининга потребуется немало времени. Да уж, это расследование становилось все более запутанным и опасным. Кроме того, я подумал, что в конторе в Линкольнс-Инн есть одно дело, которое я никак не могу поручить своим подручным, — предстоял осмотр экспертами стенной росписи по иску миссис Слэннинг, — и меня на мгновение охватила паника. Ощутив, что кресло подо мной покачнулось, я крепко вцепился в подлокотники.

— В чем дело? — резко спросил лорд Парр.

— Простите, милорд, я… Сегодня выдался тяжелый день, а вчера я присутствовал на сожжении. Иногда от усталости у меня возникает странное чувство — будто весь мир вокруг начинает качаться…

Я ожидал, что собеседник одернет меня, осудит за слабость и жалобы, но, к моему удивлению, он тихо произнес:

— Племянница говорила мне, что в прошлом году вы оказались на «Мэри Роуз», когда корабль затонул. Это была страшная трагедия. Впрочем, при дворе не принято говорить об этом — королю кажется унизительным, что его любимый корабль постигла такая судьба.

— Я потерял тогда хороших друзей и сам чуть не погиб. И с тех пор, во времена сильного напряжения… Простите меня, милорд.

Лорд Уильям хмыкнул:

— Мне тоже иногда бывает нехорошо. Я давно страдаю от приступов лихорадки, и теперь они случаются все чаще. Иногда я так устаю… — Он пожал плечами, а потом натянуто улыбнулся. — Но мы должны идти вперед. Вы знаете девиз королевы?

— «Быть полезной в своих делах».

— И так и должно быть. Я знаю, это тяжкий груз, сержант Шардлейк.

— Спасибо, милорд, но вы считаете, что мне действительно лучше всего попытаться найти и допросить этих людей? Радикалы очень подозрительны и ко всем относятся настороженно. Они наверняка, как и тот подмастерье, сочтут меня пытливым законником, чей хозяин покарает их.

Лорд Парр криво усмехнулся:

— Да уж, народ предвзято относится к вашему ремеслу; бытует мнение, что юристы работают на своих нанимателей исключительно ради гонорара.

— Возможно, если кто-то попытается для начала связаться с этими людьми, некто, известный своим сочувствием к радикалам, и скажет им, что адвокат, который к ним придет, — не враг… Это бы очень помогло мне.

Мой собеседник кивнул:

— Вы правы. Помните молодого Уильяма Сесила?

— Конечно.

— Известно, что он имеет некоторые… э-э-э… скажем так, контакты. Этот молодой человек занимает совсем небольшую должность в Ученом совете королевы, но я уже отметил его ум и приверженность реформам. Как и личные амбиции, весьма значительные. — Старый лорд снова сардонически улыбнулся. — Хорошо, я пошлю его разыскать этих людей и заверить их, что вы хотите только расспросить об убийстве Грининга и не причините никакого вреда. Это все, что будет сказано мастеру Сесилу. О «Стенании грешницы» ему, конечно же, ничего не известно.

— Благодарю вас. Это может помочь в наших поисках.

Парр погладил бороду:

— Так вы говорите, Грининг печатал лишь учебник французского, когда его убили?

— Да. Я тщательно обыскал типографию.

— Как вы сами понимаете, королева не имеет никаких связей с такими мелкими типографиями. Ее «Молитвы, или Размышления» отправили прямо к королевскому печатнику Джону Бертелету. — Он покачал головой, а затем решительно схватился за подлокотники и сказал: — А теперь я бы хотел, чтобы вы допросили некоторых слуг из окружения королевы.

— Да, милорд.

— Но сначала взгляните вот на это. — Лорд Уильям достал из камзола маленький ключик на золотой цепочке. — Я уговорил племянницу доверить его мне. Это тот самый ключ, который она носила на шее, от ее личного сундука.

Я внимательно рассмотрел его: на бородке имелось несколько зубцов разной величины. И заметил:

— Похоже, такой ключ нелегко скопировать.

— Да уж. Сам сундук я велел перенести в надежное место, где его можно будет осмотреть. — Лорд Парр спрятал ключик в складках своего одеяния. — Ну что, вы готовы допросить слуг? — Он твердо посмотрел на меня.

— Да, милорд. Простите, у меня была минутная слабость.

— Хорошо. — Лорд Уильям сверился с бумагой у себя на столе. — Я проверил записи и выяснил, кто дежурил в тот вечер. Королева во второй половине дня находилась в своих покоях. После обеда она пошла к себе в спальню, посмотрела книгу, снова прикинула, не уничтожить ли ее, а потом какое-то время изучала испанский — она стремится улучшить свое знание языков, это может оказаться очень полезно на дипломатическом поприще.

— Ее величество часто остается в одиночестве во второй половине дня?

— Нет. Но когда день свободен, она любит воспользоваться случаем и немного побыть одной — в этом дворце не всегда легко уединиться, — с чувством добавил Парр. — Потом, в шесть часов, ее вызвал король, и она вернулась в десять. За эти четыре часа «Стенание грешницы» кто-то украл. По словам стражи, личные покои ее величества в это время посетили два пажа, в чьи обязанности входит убирать в комнатах и в галерее королевы, а также кормить Рига, спаниеля Екатерины, и ее птичек. Кроме того, вам надлежит допросить двух женщин, которые имеют более или менее свободный доступ в покои, — Мэри Оделл, фрейлину, которая служит Кейт много лет, готовит ей постель и часто спит рядом, и дурочку Джейн, которую королева делит с леди Марией. Джейн очень плохо соображает. Известно, что она входила в тот вечер в личные покои, где сидели несколько фрейлин, и хотела видеть Екатерину: сказала, что у нее якобы есть что-то такое, что развлечет ее величество. Она не поверила, когда фрейлины ответили, что моя племянница у короля, а Джейн умеет поднять шум, если не добивается своего, — королева и леди Мария избаловали ее, — поэтому стража впустила дурочку внутрь и дозволила посмотреть самой. Она вышла через несколько минут. Вот и все.

— А сколько комнат в личных покоях королевы?

— Шесть. Умывальня, спальня, молельня, кабинет, ванная и столовая. И, кроме того, личная галерея, где ее величество часто прохаживается. Кстати, я лично осмотрел все помещения вдоль и поперек на случай, если рукопись каким-то образом спрятали там. Но ничего не нашел.

— Неужели, чтобы делать уборку, каждый день нужны два пажа?

Лорд саркастически рассмеялся:

— Разумеется, нет. Но это хозяйство ее величества, здесь повсюду слуги как знак высокого статуса королевы. Есть еще двое, которые приходят убирать по утрам. Только у короля штат больше.

— И обслуживающий персонал сменяется?

— Да. Существует очередность. Я понял, о чем вы подумали: другой слуга мог узнать о существовании книги раньше, да? Но они не могли спланировать похищение заранее, так как никто понятия не имел, что в тот вечер король пригласит к себе супругу.

— Но он вызывает ее, наверное, довольно часто?

— Далеко не каждый вечер. А в последние дни Генрих по вечерам постоянно встречается со своими советниками и послами.

— Значит, книгу, должно быть, похитил один из этих слуг, если только кто-то не спрятался в галерее.

— Это невозможно. Стража у дверей в личные покои проверяет всех, кто входит и выходит. Так что подобный вариант абсолютно исключен.

Я задумался:

— А сами стражники? Им можно доверять?

— Все отобраны лично королевой. И, опять же, тут тоже существует строгая очередность, и если бы какой-то стражник покинул свой пост у дверей, это сразу заметили бы. Первым делом претенденты в придворные, которые могли бы попытаться проникнуть туда, куда не положено. Нет, в отсутствие королевы в ее покои входили лишь двое пажей, Мэри Оделл и дурочка Джейн.

— Значит, только четверо.

— Я вызвал и пажей, и обеих женщин. Я бы хотел, чтобы вы — под предлогом пропажи перстня — проверили перемещения всех четверых в тот день. Всем говорят, что исчезновение драгоценности очень опечалило королеву. Екатерина дала вам полномочия увидеться с Мэри Оделл наедине, но дурочку Джейн вы должны допрашивать в ее присутствии. Джейн так глупа, что наверняка перепугается и может надерзить. — Уильям Парр нахмурился, — очевидно, шутиха сильно досаждала ему.

— Очень хорошо, милорд.

— Леди Оделл — одна из четырех горничных. Это невысокая должность, но зато Мэри особенно близка к королеве. Она ее двоюродная племянница. Теперь в окружении Екатерины много дальних родственников, как раньше везде были сплошь Болейны и Сеймуры. Кроме того, что эти люди зависят от нее, они также обязаны ей своими должностями, так что на их преданность можно рассчитывать. А на Мэри Оделл — особенно: она не только служит королеве, но и является ее ближайшей подругой. Будьте с этой дамой поучтивее. Что же касается дурочки Джейн… — Старик склонил голову. — Есть два типа шутов: те, что искусны в добрых дурачествах, как королевский шут Уилл Соммерс; и дураки от природы, вроде Джейн. Она пользуется слишком большой свободой. Но и обладает едким юмором. — Лорд Парр внимательно посмотрел на меня и мрачно заключил: — Никогда не знаешь, всегда ли дураки таковы, какими кажутся.

— Но Джейн служит шутихой также и у леди Марии? Значит, она предана им обеим.

— Я думал об этом. Уже десять лет, как леди Мария покончила со своей строптивостью и согласилась с верховенством короля в делах Церкви. В религии она придерживается консервативных воззрений, но все это время неуклонно следует желаниям отца. Екатерина пыталась свести всех троих королевских детей вместе, однако, хотя Мария и любит малолетнего Эдуарда, она не жалует леди Елизавету. — Лорд Уильям пожал плечами. — Это можно понять: мать Елизаветы заняла место ее собственной матери. Королева делала все, чтобы подружиться с Марией. Они близки по возрасту и часто видятся.

— Но Мария известна как противница реформ.

— Пуганая ворона куста боится. Она избегает даже намеков на заговоры. Мария не опасна. А теперь я вас покину. — Лорд Парр встал. — Пажей сейчас пришлют. Как я вам уже говорил, если допрос будет проводить кто-то из Ученого совета королевы, а не я сам, это привлечет меньше внимания. Я вернусь позже. Да, кстати, «пропавший» перстень выглядит так: из чистого золота, с квадратным рубином в центре и инициалами покойной падчерицы королевы Маргарет Невилл — «МН» — внутри кольца. — Он шагнул к двери. — Осторожнее с Адрианом Расселом, он может оказаться дерзким щенком. А потом я покажу вам сундук. Кстати, я слышал сегодня, что в следующем месяце Генрих переезжает в Хэмптон-Корт. Туда уже послали крысоловов. Все вещи и все люди из королевских апартаментов отправятся туда на барже. Поэтому вы должны увидеть здесь все так, как оно было в тот день, пока это еще возможно.

Стражник ввел первого пажа, худого светловолосого паренька лет шестнадцати с заносчивыми манерами. На нем были красная ливрея со значком королевы на груди и черная шапка, которую он снял, когда вошел. Я строго посмотрел на него, как будто он был моим противником в суде:

— Ты Адриан Рассел?

— Да, сэр, Рассел Кендальский. Мой отец — дальний родственник королевы и имеет большие владения в Камберленде, — с гордостью проговорил юноша.

— А я сержант Шардлейк из Ученого совета ее величества. Меня назначили расследовать пропажу рубинового перстня, исчезнувшего из сундука королевы в ее спальне. Ты слышал о краже?

— Да, сэр.

— Это произошло шестого июля, между шестью и десятью часами вечера, когда королева была у его величества. Ты работал в тот вечер?

Рассел дерзко посмотрел на меня:

— Да, сэр. Я и Гарет Линли пришли в шесть, принесли новые свечи, вымыли комнаты и окурили их благовониями. Я ушел в восемь. Гарет остался. Убраться в спальне, — добавил он.

— А ты вообще был в спальне королевы? — Я решил брать быка за рога.

— Нет, сэр, туда входил только Гарет Линли. — (Я снова заметил в голосе Адриана нотку высокомерия.) — Лишь одному пажу позволяется входить туда вечером, и была не моя очередь.

— То есть двое пажей каждый день в течение двух часов делают уборку?

— Да, это входит в наши служебные обязанности. Мы должны также следить за галереей королевы и кормить там птиц.

Мне не нравился этот наглый юнец, и я холодно сказал:

— Может быть, это не всегда занимает столько времени? Подозреваю, что иногда вы присаживаетесь и отдыхаете, да?

— Как и все слуги, сэр.

— И мальчики любят трогать чужие вещи… Ты, может быть, помнишь: не столь давно один из пажей уже украл что-то у королевы. И его приговорили к повешению.

Рассел вытаращил глаза и начал громко возмущаться:

— Сэр, я бы никогда такого не сделал! Я из приличной уважаемой семьи… Я ничего не крал, клянусь!

— Ну, это ты так говоришь. А ты видел кого-нибудь еще, когда был там? Или вообще заметил что-нибудь необычное?

— Нет, сэр.

— Подумай, Адриан. Подумай хорошенько. Вор мог поменять некие предметы местами, сдвинуть что-то…

— Нет, сэр. Клянусь. Я бы сказал вам, если бы увидел хоть малейший непорядок.

Молодой Рассел беспокойно потирал руки — его мальчишеская заносчивость быстро испарилась. Вряд ли этот молокосос мог оказаться замешан в похищении рукописи. Уже более мягким тоном я подробно расспросил парня о его передвижениях, а затем сказал, что он может идти. Адриан с облегчением стремглав вылетел из комнаты.

Второй паж, Гарет Линли, был напуган: я сразу это понял. Он был того же возраста, что и Рассел, высокий и худой, с длинными, аккуратно причесанными волосами. Я предложил ему сесть и спросил о его обязанностях в спальне.

— Я вхожу туда, ставлю новые свечи в подсвечники, кладу свежее белье на сундук, а потом меняю в вазах цветы и раскладываю в комнате свежие травы и лепестки. Кормлю Рига, собаку королевы, если он там, но в тот вечер спаниеля не было. Я, конечно, не притрагиваюсь к постели ее величества — это дело горничных. В тот день, если не ошибаюсь, дежурной горничной была Мэри Оделл.

Я кивнул:

— Значит, ты кладешь белье на сундук. Тебе известно, что в нем хранятся ценности?

— Клянусь, сэр, я не притрагивался к сундуку! Полагаю, он был заперт.

— Ты когда-нибудь проверял, закрыт ли замок?

— Никогда! — заверил меня юноша. — Я глубоко предан ее величеству. — Он возвысил голос, и я снова уловил в нем нотку страха.

Тогда я принял более дружелюбный тон:

— Ты не заметил чего-нибудь необычного в комнате в тот вечер? Может быть, с сундуком что-то было не так?

— Нет, сэр. Уже темнело. Я принес лампу. — Паж нахмурился. — Но если бы с сундуком вдруг что-то было не так, я бы наверняка это заметил. В ту неделю я клал туда белье каждый вечер.

— А ты когда-нибудь видел украденный перстень?

— Нет. Мне говорили, что королева иногда носит его на пальце, но, когда она проходит мимо, я всегда низко кланяюсь, так что никогда его не видел.

— Очень хорошо. — Похоже, Гарет Линли говорил правду, однако он, я был уверен, боялся чего-то более серьезного, чем мои вопросы о пропавшей драгоценности. — А ты сам откуда родом, мальчик? — непринужденно поинтересовался я. — У тебя северный выговор.

Мой вопрос, похоже, еще сильнее встревожил юношу: его глаза забегали.

— Из Ланкашира, сэр, — ответил он. — Моя мать была когда-то фрейлиной Екатерины Арагонской, которая и пожаловала нашей семье земли. Кроме того, моя матушка знала родительницу нынешней королевы, покойную леди Парр.

— И таким образом ты получил свою должность? Пользуясь влиянием матери?

— Да, сэр. Она написала лорду Парру, спросила, не найдется ли для меня место при дворе. — Дыхание Линли заметно участилось.

— Твои родители еще живы?

— Только мать, сэр, — сказал юноша и немного помолчал в нерешительности. — Десять лет назад, после Северного восстания[16], отца посадили в Тауэр, и он умер там.

Я сосредоточенно обдумал эту информацию. Парень, чья мать служила Екатерине Арагонской и чей отец принимал участие в Северном восстании…

— Значит, история твоей семьи может заставить задуматься о твоих религиозных предпочтениях, — медленно проговорил я.

И внезапно Гарет полностью сломался. Он чуть ли не кубарем скатился со своего кресла и рухнул на колени, в отчаянии сжав руки.

— Это неправда! — воскликнул он. — Клянусь, я не папист, я верно следую королевским заповедям! Я постоянно говорю это всем. Ах, если бы меня только оставили в покое…

— Встань, — ласково сказал я, жалея, что довел парнишку до такого состояния. — Сядь обратно в кресло. Я здесь не для того, чтобы причинить тебе вред. Ты сказал: «Я постоянно говорю всем». Кому это всем?

Паж отчаянно замотал головой — по щекам его текли слезы.

— Давай, Гарет! — подбодрил я его. — Если ты не совершил ничего дурного, то и опасаться нечего. А если даже совершил — и признаешься, — королева будет милостива.

Мальчик издал долгий прерывистый вздох:

— Я ничего не сделал, сэр. Но, как вы говорите, из-за прошлого моей семьи все думают, что я из тех, кто шпионит за реформаторами. Хотя лорд Парр и королева знают, что моя семья лишь хочет жить тихо и верно служить ей. Но после того как я поступил во дворец… — Он опять замялся в нерешительности. — В общем, один человек подходил ко мне, дважды, и спрашивал, не соглашусь ли я следить за королевой, подмечать всякие мелочи и сообщать их тем, кто, по его словам, служит истинной вере. Я отказался, клянусь…

Юноша уставился на меня, и вид у него при этом был жалкий. Его лицо распухло от слез, и я вдруг понял, как выгляжу в глазах невинного мальчика, ступившего в эту позолоченную, прекрасную выгребную яму.

— Ты доложил об этом вышестоящим? Лорду Парру?

— Нет, сэр, я не посмел. Тот человек, он… напугал меня.

— Когда это случилось?

— Как только я поступил на службу, прошлой осенью. А потом это повторилось снова, в апреле, когда началась охота на еретиков.

— Оба раза к тебе подходил один и тот же человек?

— Да, и я не знаю, кто он такой и откуда взялся. Я поделился с одним из пажей, и тот сказал, что такое бывает, когда впервые появляешься при дворе, и если хочешь уберечь свою шкуру, то лучше всего отказаться. Мой товарищ пояснил, что обычно подсылают кого-нибудь неизвестного во дворце, допустим слугу кого-то из влиятельных персон.

— Этот человек не назвал тебе своего имени?

— Нет, сэр. Сперва он подошел ко мне на улице. А во второй раз ждал меня возле дома, в котором я бываю. Что-то в его лице напугало меня. — Мальчик потупился, стыдясь своей слабости.

— Можешь его описать?

Линли снова поднял на меня глаза и покорно начал перечислять приметы:

— Лет двадцати пяти, худой, но жилистый и сильный. Одежда на нем была дешевая, но говорил он как джентльмен. Помню, что у него не хватало половины уха, как будто ему отрубили его в бою. — Гарет содрогнулся.

Сердце мое ёкнуло. Отрублено пол-уха, как и у одного из тех, кого спугнул Элиас, когда злоумышленники в первый раз пытались проникнуть в типографию. Я постарался не выказать своего возбуждения, а паж продолжил:

— Оба раза он говорил, что если я соглашусь шпионить за королевой, то заслужу благодарность очень значительной персоны, что этот человек щедро наградит меня и поможет сделать карьеру при дворе.

— Что ж, весьма заманчивая перспектива, — заметил я.

— Нет, меня это не привлекает. — Гарет отчаянно замотал головой. — Теперь я хочу лишь одного: как можно скорее убраться отсюда.

— Ты правильно сделал, что сказал мне. — Я попытался успокоить юношу. — Тебе нечего бояться. Скажи, а потом, после того как ты отказал этому человеку во второй раз, ты видел его снова?

— Нет, сэр, более уже никогда. Видимо, он понял, что искушать меня бесполезно, и отступил. Я бы хотел уехать домой, к своей семье, сэр, — добавил парень упавшим голосом. — Доброе имя дороже всего.

— Думаю, это можно устроить.

Гарет шелковым рукавом вытер лицо. Я мог только посочувствовать его слабости. Окажись я сам на его месте в этом возрасте, моя реакция, вероятно, была бы точно такой же. Я отпустил юношу и, оставшись в одиночестве в кабинете лорда Парра, подумал: «Наконец-то появилась хоть какая-то ниточка!»

Глава 11

Мэри Оделл оказалась белокурой женщиной чуть за тридцать, высокой и полной. На ней было черное шелковое платье, а на светлых волосах — шляпка со значком королевы. Черты лица ее отличались мягкостью, и во всем ее облике сквозило что-то материнское, хотя она и не носила обручального кольца. Зеленые глаза Мэри смотрели остро и настороженно. Я встал и, поклонившись, предложил даме сесть. Она села, сложив руки на коленях, и стала с любопытством и, как мне показалось, с некоторым удивлением разглядывать собеседника.

— Сержант Мэтью Шардлейк, — представился я.

— Я знаю, сэр. Королева рассказывала о вас. Она считает вас честным и очень умным человеком.

Я почувствовал, что краснею.

— Простите, что побеспокоил вас, миссис Оделл, но я должен поговорить со всеми, кто был в покоях королевы в тот вечер, когда украли перстень.

— Разумеется. Ее величество просила меня всячески помогать вам, сэр.

— Лорд Парр говорит, что вы уже какое-то время служите горничной и являетесь подругой королевы.

— Мы состоим в родстве. Я знала ее величество еще до того, как она стала королевой. — Мэри Оделл чуть заметно улыбнулась, искренне и весело, как часто улыбалась сама королева в более счастливые дни. — Хорошо быть в подчинении у человека, достигшего такого высокого положения. — Она немного помолчала, а потом продолжила уже серьезным тоном: — Но моя преданность ее величеству гораздо глубже, чем просто благодарность за должность при дворе. Она дарит мне свое доверие и дружбу, и я готова умереть за нее: поверьте, это не просто слова. — Миссис Оделл глубоко вздохнула. — Королева рассказывала мне о многом, что случилось в последние месяцы. О своих… бедах.

— Понимаю.

«Но уж конечно, Екатерина не рассказывала верной Мэри о „Стенании грешницы“. Это было бы слишком опасно», — подумал я.

Оделл с лукавым видом посмотрела на меня:

— Королева, похоже, очень огорчена утратой перстня. Она любила милую Маргарет Невилл, но, кажется, как-то уж слишком подавлена пропажей.

Я понял, что эта умная женщина догадывается, что тут замешано нечто большее, чем исчезновение драгоценности, но не стал комментировать ее слова.

— Насколько я знаю, в тот вечер была ваша очередь работать в качестве горничной. И — прошу меня извинить — иногда вы делите с королевой постель.

— Да, бывает. Ради компании, когда моя госпожа чувствует себя одинокой или расстроенной.

— Не могли бы вы рассказать мне, что случилось, когда вы пришли приготовить королеве спальню? Возможно, в тот вечер вы увидели или услышали что-то не совсем обычное? Уверяю вас, любая мелочь может оказаться полезной.

Мэри кивнула, словно одобряя, что я перешел к сути дела:

— Я занимаю две комнаты в апартаментах у ворот. В тот вечер я вышла оттуда, пожалуй, минут на десять раньше обычного, почти в девять. Я чувствовала себя усталой и хотела поскорее выполнить свои обязанности и уйти. Я пересекла двор и попала в покои ее величества. Обычно пажи убираются в комнатах, а потом я вхожу, чтобы приготовить постель, убедиться, что в спальне все в порядке, и выложить ночную рубашку королевы и расчески.

— Значит, перед этим один из пажей всегда убирает в спальне?

— Да.

— А насколько эти пажи послушны и добросовестны? Мальчишки ведь склонны к проказам.

— Пару раз я видела, как они играли в карты в галерее ее величества, и доложила об этом гофмейстеру, но они не осмелятся на какую-нибудь серьезную шалость в покоях королевы. В тот вечер пажи довольно хорошо выполнили свою работу. Один из стражников предупредил меня, что ее величество у короля. Иногда по возвращении королева любит поговорить со мной, поэтому, уходя обратно к себе, я сказала ему, что приду, если во мне вдруг возникнет нужда. А в целом, сержант Шардлейк, это был совершенно обычный вечер. Никаких происшествий или отклонений от заведенного порядка. Разве что… — Дама наморщила нос. — В спальне был какой-то неприятный запашок. Совсем слабый, еле уловимый.

— Какой именно запашок?

— Прошу прощения, запах нечистот. Я подумала, что это с реки, и закрыла окно. Потом взяла лампу и внимательно осмотрела комнату, но ничего не заметила. Как я сказала, запах был очень слабый.

— А как насчет личного сундука королевы? Того самого, где хранился перстень? Не заметили ли вы чего-нибудь необычного?

— Как обычно, паж сложил на сундук белье. Все как полагается, никаких нарушений протокола. — Оделл помолчала, а потом проговорила с чувством: — Я бы очень хотела помочь вам, сэр, учитывая, как опечалена королева. Но и правда ничего такого не было.

— Вы когда-нибудь заглядывали в этот сундук?

— Несколько раз. Иногда королева при мне доставала оттуда свои драгоценности или неоконченное письмо. — Голос горничной стал печальнее. — Но не в последние месяцы. В последнее время ее величество, похоже, не хотела, чтобы я заглядывала туда. Она всегда носила ключ на шее. И теперь так убивается из-за какого-то кольца.

Я почел за благо отвлечь Мэри, хотя для этого пришлось прибегнуть ко лжи:

— Иногда, когда некоторое время находишься в напряжении, как, я знаю, было с королевой, какая-нибудь не слишком серьезная неприятность, вроде пропажи перстня, подаренного любимым человеком, может выбить из колеи, лишить душевного равновесия.

Моя собеседница кивнула:

— Это правда. — Однако она все-таки бросила на меня проницательный взгляд.

— Значит, вы совершенно уверены, что ничего необычного в тот вечер не заметили?

Мэри Оделл крепко задумалась, а потом сказала:

— Кроме запаха, который быстро пропал, была только одна мелочь — такая незначительная, что я даже не знаю, стоит ли говорить о ней.

— Какая? — Я подался вперед за столом лорда Парра. — Любая деталь может оказаться полезной.

— Я сказала вам, что пришла из своих комнат. Вы уже заметили, сколько охраняемых дверей нужно пройти в этом дворце — при входе в помещение стражи, в приемную и так далее. Когда наступает моя смена, меня всегда включают в список. Иногда какой-нибудь новый стражник спрашивает, кто я такая, проверяет, есть ли я в перечне, и делает пометку против моего имени. Я никогда не возмущаюсь и не жалуюсь: это их обязанность. Но в апартаментах королевы почти все стражники знают меня, и они просто отмечают мое имя, когда я прохожу. В тот вечер у двери в личные покои ее величества стоял охранник, которого я часто там видела, его зовут Захария Годжер. К моему удивлению, он остановил меня и сказал, что меня нет в списке. Я велела стражнику прекратить глупости, но ему пришлось дважды просмотреть список, прежде чем он нашел мое имя и пропустил внутрь. И еще: Годжер говорил громким, грозным голосом, не так, как подобает беседовать с леди моего положения. — В тоне горничной проскользнуло негодование. — Я даже подумала, уж не пьян ли он, но от него не пахло спиртным, да и начальник охраны, прежде чем допустить людей к дежурству, всегда лично проверяет, что стражники трезвы, а их обмундирование и оружие в полном порядке.

— Это звучит действительно странно, — согласился я. — Надо будет обсудить с лордом Парром. — Я встал и поклонился. — Благодарю вас за то, что уделили мне время.

Миссис Оделл тоже поднялась:

— Меня просили провести вас в личную молельню ее величества. Там вы встретитесь с королевой. Насколько я понимаю, вы должны поговорить с дурочкой Джейн?

— Да, это так.

И снова чуть заметная лукавая улыбка, как у королевы Екатерины.

— Желаю вам удачи, сэр.

С этими словами дама открыла дверь, и я пошел вслед за ней.

Мы направились по коридору. В воздухе благоухало розами и лавандой — аромат исходил от лепестков, разложенных на стенных панелях. Через открытую дверь в конце коридора я заметил бесконечно длинную, ярко раскрашенную галерею с высокими стенами и птиц в клетках, издававших приятный щебет. Галерея королевы, предположил я.

Мэри Оделл постучала в боковую дверь и, не дожидаясь ответа, предложила мне войти. Я оказался в помещении, где ее величество возносила молитвы. Обстановка здесь была безупречно ортодоксальной — на стенах богатая роспись, как повсюду во дворце, алтарь покрыт вышитым холстом, а в нишах горят свечи. Королева позаботилась, чтобы в ее личной молельне не было никаких видимых признаков Реформации, которые враги могли бы использовать против нее.

Мэри обернулась в дверях:

— Королева и Джейн скоро будут.

— Спасибо, миссис Оделл.

Неожиданно горничная наградила меня обаятельной улыбкой:

— Я знаю, что вы сделаете все, чтобы помочь королеве. Да поможет вам Бог в ваших усилиях, сержант Шардлейк!

— Вы очень добры.

Дама удалилась, шурша шелковыми юбками, и я остался один. Вдали еле слышались голоса — обычный дворцовый гул. Я подумал, что наконец-то обнаружил хоть какие-то зацепки. Человек с половиной уха, участвовавший в первом покушении на Грининга, был связан с кем-то наверху, да и странный эпизод с Мэри Оделл и стражником также нужно расследовать… Даже этот необычный запашок стоит внимания. А теперь мне снова предстояла встреча с королевой. Я посмотрел на одну красную свечу в нише и на мгновение ощутил странное чувство удовлетворения.

Циновка была такой толстой, что я не услышал приближающихся шагов и вздрогнул, когда дверь отворилась. Вошли четыре женщины, но королевы Екатерины среди них не было. Две дамы были молоды, в роскошных платьях с длинными рукавами, наверняка фрейлины… А две другие, вдруг понял я, были знакомы мне по огромному портрету короля и его семьи. Одна из них, несомненно, была самой леди Марией, старшей дочерью Генриха. А позади нее маячила в дверном проеме вторая женщина, маленькая и круглолицая: я догадался, что это, должно быть, и есть дурочка Джейн. Шутиха привела с собой жирную белую утку на кожаном поводке.

Джейн стояла отдельно от других и отличалась сравнительно простым платьем, хотя ее серая накидка с высоким воротником и белый чепец были сшиты из самой лучшей материи. Голубые глаза дурочки быстро обежали молельню и уставились на меня, бессмысленно и испуганно. Рядом с нею, такая же невысокая, но облаченная в роскошные одежды, стояла и с царственной властностью рассматривала меня леди Мария. Я поклонился чуть ли не до самого пола, и мое сердце бешено заколотилось.

— Выпрямитесь, мастер законник. — Голос дочери Генриха VIII оказался звучным и на удивление низким.

Я взглянул на наследницу короля. Мне было известно, что дочь Екатерины Арагонской была намного старше леди Елизаветы и принца Эдуарда; Марии уже исполнилось тридцать лет, однако ее узкое, с тонкими чертами лицо казалось еще старше. Темно-рыжие волосы прикрывал усыпанный бриллиантами круглый арселе, а зеленая мантия была расшита гранатами — распространенный узор, но также и эмблема ее давно умершей матери, отвергнутой супругом ради Анны Болейн. Маленькие изящные руки Марии играли золотым ароматическим шариком на поясе.

— Простите, миледи, — сказал я, — я не предполагал…

Принцесса кивнула и улыбнулась — вежливой улыбкой, хотя ее темные глаза смотрели холодно и настороженно. Несмотря на свои спокойные манеры, она показалась мне человеком, который привык всю жизнь держаться начеку. Леди Мария взмахнула рукой:

— Я знаю, вы ожидали королеву. Но мой отец позвал ее посидеть с ним немного. Когда пришла Мэри Оделл, чтобы забрать Джейн, та была со мной, и я сказала, что могу сопровождать ее вместо королевы. — Она насмешливо посмотрела на меня. — Полагаю, вам поручили расследовать пропажу перстня из сундука Екатерины?

— Совершенно верно, миледи. Меня попросил заняться этим лорд Парр.

Мария сделала движение своими худенькими плечами — как будто пожала ими.

— Я что-то смутно слышала об этом. Но в последние дни я была занята надзором за строительством своих новых апартаментов. — В ее голосе проскользнула нотка гордости. — Как видите, я привела с собой двух фрейлин, для соблюдения правил приличия. — Она не представила своих спутниц, но продолжала обращаться ко мне: — Я удивлена, что бедняжку Джейн будут допрашивать. — Мария с нежностью посмотрела на маленькую женщину.

А та бросила на нее умоляющий взгляд и проговорила тонким голоском:

— Я не сделала ничего дурного, миледи.

Я задумался, в самом ли деле Джейн такая тупая и пугливая или же просто притворяется, и не смог ответить на этот вопрос. В ее круглом, как луна, лице было нечто необъяснимо странное — то ли потому, что ум этой женщины работал не так, как следует, то ли потому, что она была искусной актрисой. А может быть, имело место и то и другое одновременно.

— Так пожелала королева, — сказал я, — потому что Джейн, — мне казалось, что здесь было принято называть шутиху христианским именем, — была среди четверых человек, кто входил в спальню ее величества в тот вечер, когда пропал перстень. Вас ни в чем не подозревают, — успокоил я дурочку. — Просто мне нужно знать, не заметили ли вы чего-нибудь необычного…

Меня прервал неожиданно резкий голос леди Марии:

— Я требую, чтобы вы задавали все вопросы Джейн через меня, сэр, как, я уверена, того пожелала бы и королева. Я не позволю запугивать бедняжку. — Она слегка сдвинула брови, что две ее фрейлины тут же скопировали. Утка натянула поводок, желая обследовать травы в углу.

— Тогда я прошу вас, миледи, узнать у Джейн, зачем она приходила и что, может быть, видела, когда вошла в личные апартаменты королевы шестого июля.

— Ну, Джейн, — ободряющим тоном проговорила леди Мария, — ты помнишь что-нибудь?

Прежде чем ответить госпоже, дурочка бросила быстрый взгляд на меня.

— Я хотела показать королеве, что научила Утю новому трюку — искать травку, которую я спрятала. Но фрейлины не пустили меня в покои, сказали, что ее величества там нет. — И вдруг Джейн, к моему удивлению, по-детски топнула ногой и закричала: — Они часто не пускают меня к королеве, хотя только я могу отвлечь ее, когда она грустит! Она часто грустит в последнее…

Мария подняла руку, и шутиха тут же замолкла.

— Да, — сухо сказала Мария. — Это и впрямь случается часто. А теперь еще поднялся такой шум вокруг пропажи самого обычного перстня.

Мне подумалось, что как Екатерина Парр ни старалась сблизиться с детьми короля и подружить их друг с другом, но, по крайней мере в отношении старшей дочери Генриха, особых успехов она не добилась.

— Этот перстень имеет огромную ценность лично для ее величества, — пробормотал я. — Миледи, если бы Джейн могла сказать, куда именно она заходила…

Мария повернулась к шутихе и терпеливо произнесла:

— Когда ты прошла мимо фрейлин в личные покои ее величества, куда именно ты там заходила? Видела что-нибудь странное?

— Я искала королеву во всех комнатах, — ответила Джейн. — А когда увидела, что ее и вправду там нет, снова вышла. В покоях ее величества никого не было: пажи уже ушли, а Мэри Оделл еще не пришла.

— Значит, все хорошо, — заключила леди Мария тоном, ясно свидетельствовавшим, что разговор окончен, и дурочка бросила на меня быстрый торжествующий взгляд.

Но я не сдался:

— Не заметила ли она чего-нибудь необычного в спальне? Может быть, нечто, касающееся личного сундука королевы, где та держала перстень и другие драгоценности?

— Нет. Ничего, — ответила Джейн — на мой взгляд, слишком поспешно. — Королева никогда меня к нему не подпускает. Миледи, этот горбун пугает меня!

Мне показалось, что она лжет, и по тому, как изменилось лицо леди Марии, я понял, что та тоже это заметила.

— Королева будет очень благодарна за любые сведения, — рискнул продолжить я.

Принцесса посмотрела на шутиху:

— Не волнуйся, дорогая. Ты же знаешь, что я вижу, когда ты хитришь. Честно скажи этому джентльмену все, что тебе известно, и даю слово: тебе ничего не будет.

Дурочка покраснела и, как ребенок, засунула в рот палец.

— Джейн… — В голос Марии прокралась строгая нотка. — Ну же, говори!

— Это грубо, это нехорошо и неприлично! — выпалила та.

— Что неприлично, Джейн?

Повисла долгая пауза. Наконец шутиха выговорила:

— Когда я вошла в спальню посмотреть, нет ли там королевы…

Я подался вперед.

— Да? — поощрила ее леди Мария.

— Со мной была Утя, и…

— И что?

— Она нагадила на пол.

Я ожидал чего угодно, но только не этого. Так вот, значит, чем объясняется запах!

— Всего лишь небольшое пятнышко дерьма на циновке, — продолжала Джейн. — Я боялась, что гофмейстер прогонит Утю, и потому взяла тряпку и смыла пятно водой из чаши с розовой водой, приготовленной для королевы. Запах трав в комнате был такой сильный, и я подумала, что вони не заметят. И тут же ушла и никому не сказала о происшествии. — Она вдруг дернула утку за поводок и подтащила к себе с такой силой, что могла сломать бедняжке шею, а потом нагнулась и обняла ее. Та, насколько это возможно для неразумной птицы, удивилась. — Не позволяйте этому горбуну сообщить королеве правду, прошу вас! Я люблю Утю.

— Никто ничего не скажет, Джейн, — успокоила ее леди Мария и посмотрела на меня. Ее губы слегка дернулись, и я понял, что эта женщина обладает качеством, о котором я раньше не догадывался, — чувством юмора. — Вы удовлетворены, мастер законник?

— Разумеется, миледи.

— Я позволяю вам доложить лорду Парру о провинности утки, — торжественно произнесла Мария. — Но только при условии, что Джейн не разлучат с ней.

— Разумеется, миледи.

— Тогда мы оставляем вас вашим делам.

Одна из фрейлин помогла шутихе подняться, а другая открыла дверь для леди Марии. Я снова низко поклонился. Они ушли, и утка поковыляла следом на своих желтых перепончатых лапах. Когда я выпрямился, принцесса обернулась, посмотрела на меня и чуть заметно сардонически улыбнулась. Дверь закрылась. Я стоял, потрясенный тем, сколь неожиданный и курьезный оборот приняли события. Хотя действительно ли курьезный? Я невольно подумал, уж не стал ли, часом, просто жертвой искусно разыгранной сцены и не знала ли Джейн больше, чем сказала. Если это и впрямь так, то она просто великолепная актриса. Но у меня не было никаких доказательств, одни лишь подозрения. Шутиха вела себя инфантильно. Но, возможно, именно это и привлекало к ней королеву и леди Марию, двух взрослых женщин, у которых нет и, скорее всего, уже не будет детей. Вполне вероятно, что обе они относились к дурочке с материнским снисхождением, не более того. Но было в Марии Тюдор что-то пугающее, и сердце мое невольно наполнялось страхом при мысли, что «Стенание грешницы» могло оказаться в ее руках. Я оставался в молельне, где горели свечи и пахло ладаном. Прошло полчаса, и свет за окном уже начал меркнуть, когда дверь наконец открылась и вошел лорд Парр. Он хмурил брови.

— Мне сказали, что при встрече с вами Джейн сопровождала леди Мария. Надеюсь, вы никак не намекнули ей на книгу? — Он тревожно посмотрел на меня.

— Ни словом, милорд.

Я рассказал ему абсурдную историю про утку, сообщил о странном происшествии с Мэри Оделл, которую не хотел пускать стражник, а также поведал то, что узнал от пажа про подозрительного человека с отрубленной половиной уха.

Старик кивнул:

— Я осторожно наведу справки. Человек с изувеченным ухом определенно служит какой-то важной персоне в королевстве…

— Причем этой персоной вполне может быть и женщина.

Лорд Уильям внимательно посмотрел на меня:

— Вы имеете в виду леди Марию? Полагаете, что это она могла в тот вечер послать дурочку Джейн украсть рукопись?

— Мы должны удостовериться, что королева ни словом не проговорилась шутихе о книге.

Парр покачал головой:

— Джейн всегда выглядела сущей идиоткой.

— Возможно. Однако ее речь, хотя и детская, льется вполне свободно. А перед дурочкой разумный человек иногда может оказаться… э-э-э… недостаточно осторожен.

Мой собеседник кивнул, признавая это, но все же сказал:

— Королева точно не проговорилась бы. Во всяком случае, об этом. И как я уже упоминал, леди Мария в течение последних десяти лет строго следовала воле отца. Тем не менее я поговорю с племянницей насчет Джейн. И в любом случае у нас нет ответа на один важный вопрос: как можно открыть сундук, не оставив никаких следов взлома? Сейчас королева еще у Генриха. Хорошая возможность осмотреть сундук. Пойдемте.

Окно королевской спальни выходило на реку. Это была большая светлая комната, тут пахло благовониями, стояли цветы в вазах, а на полу были разбросаны вышитые подушки, чтобы можно было читать лежа. Главное место в помещении занимала кровать с четырьмя столбами, но был также и стол — пустой, если не считать витиеватой чернильницы. Здесь королева и написала свое «Стенание грешницы». Рядом со столом стоял массивный сундук двух с половиной футов высотой, обитый сверху красно-золотым турецким ковром. На боку две искусно вырезанные нимфы поддерживали тюдоровскую розу. На сундуке не лежало постельного белья — вечерний паж еще не приходил.

Лорд Парр с удивительной для человека его лет гибкостью опустился на колени, и я, заметно медленнее, последовал его примеру. Он постучал по сундуку сбоку, вызвав глухое эхо.

— Самый твердый дуб, — констатировал сэр Уильям. — Все ценности королевы перемещены в другое место.

Я изучил замок на сундуке. Он был маленьким, но очень крепким, врезанным прямо в древесину.

— Никаких царапин ни на металле, ни на дереве вокруг, — заключил я, проведя по нему пальцами. — Его открыли либо ключом, либо очень изощренной отмычкой.

— Я убрал все, что тут лежало, в другое место, — повторил лорд Парр, осторожно открывая пустой сундук.

Я заглянул в него и наклонился, чтобы осмотреть замок изнутри; спина у меня болела после долгого дня. Внутри тоже не обнаружилось никаких царапин.

— Я видел много сундуков для хранения ценностей, — заметил я. — Правда, в моем случае, в основном документов. Часто они имеют два или три замка довольно сложной конструкции.

Парр согласно кивнул:

— Да. Но этот сундук подарила королеве ее покойная мать, и она очень дорожит им.

Я посмотрел на собеседника:

— Но ведь замок, очевидно, новый?

— Да, так и есть. Когда весной начались неприятности, Екатерина заменила замки во всех шкафах и сундуках. Я спросил племянницу, не хочет ли она установить более сложный механизм и здесь тоже, но она ответила, что боится повредить сам сундук. Помню, как Кейт сказала: «Замок крепкий, а ключ всего лишь один, и хранится он у меня, так что оснований беспокоиться нет». Разумеется, — добавил сэр Уильям с ноткой горечи, — тогда я не знал, что лежит внутри.

— А кто изготовил новый замок? — спросил я. — Мастер ведь вполне мог сделать и еще один ключ.

Лорд покачал головой:

— Да, подобный вывод напрашивается сам собой. Но этот замок, как и все новые замки, сконструировал личный мастер королевы. Это очень надежный человек, он работает во дворце в течение вот уже двенадцати лет, а на такой должности не держат того, кто не заслуживает доверия.

— Вы допросили его?

— Нет еще. Поскольку, опять же, подумал, что это лучше оставить вам. Но я не считаю этого человека вероятным подозреваемым.

— Тем не менее он, очевидно, попадает под подозрение. Где я могу увидеться с мастером?

— Он работает в замке Бэйнардс. Думаю, вы могли бы поехать туда и допросить его. И заодно поговорить с придворным вышивальщиком о той манжете. Правда, завтра воскресенье, так что их там не будет, придется отложить до понедельника. Это досадно, но зато у вас есть целый день, чтобы отдохнуть и все хорошенько обдумать.

— Спасибо.

Я был благодарен старику за заботу, но он продолжил:

— Что нам действительно нужно — так это найти специалиста по замкам. Кого-нибудь не из дворца. — Мой собеседник приподнял брови. — Ваш помощник Джек Барак известен своим опытом в таких делах. С тех пор, как его взял на службу лорд Кромвель.

Я глубоко вздохнул. Значит, лорд Парр наводил справки насчет Барака. Опыт моего помощника в таких делах был полезен много лет, и все же…

— Я бы лучше не привлекал его, — тихо проговорил я.

— Это может помочь королеве, — настаивал сэр Уильям. — Бараку не обязательно знать, в чем дело, более того, он даже не должен этого знать. Мы будем и далее придерживаться истории с перстнем. Но теперь сундук пуст, я могу послать его в замок Бэйнардс, и пусть Барак взглянет на него там в понедельник.

— Но он не считает себя большим специалистом…

Лорд Парр сурово посмотрел на меня:

— Он прекрасно разбирается в замках. И имеет опыт в том, что связано с… э-э-э… работой королевского хозяйства.

Я снова глубоко вздохнул:

— Я поговорю с Бараком завтра, посмотрю, что он скажет…

— Хорошо, — кивнул Парр и решительно продолжил: — В понедельник в девять будьте в замке Бэйнардс. Сможете осмотреть замо́к, поговорить с мастером, который его изготовил, а также и с вышивальщиком. Я обеспечу, чтобы Уильям Сесил тоже там присутствовал, он доложит вам, что ему удалось выяснить про этих религиозных фанатиков. — Парр потер руки. — Мы потихоньку продвигаемся.

— Но есть еще один важный момент, — сказал я. — Тот человек, у кого сейчас рукопись, может в любой момент ее опубликовать.

— Знаю, — раздраженно ответил лорд Уильям. — Каждый день я боюсь, что кто-то передаст ее королю. Или что какой-нибудь папист отнесет рукопись в типографию, чтобы напечатать ее и потом раздавать на улицах. Это ведь небольшая книжка, уже можно было бы изготовить множество экземпляров. — Он покачал головой. — И все же день идет за днем, но ничего не происходит. Кто-то явно ее прячет. Но зачем? — Лорд Парр вдруг показался мне старым и усталым. Он осмотрел спальню, а потом встал, хрустнув коленями. — Скоро придет вечерний паж, так что нам нужно идти. Отдохните завтра, мастер Шардлейк, у нас еще много работы.

Глава 12

Юристы с супругами выходили из часовни Линкольнс-Инн медленно и важно, как всегда после службы: мужчины в черных камзолах, женщины в своих лучших летних платьях. Я тоже наслаждался июльским солнцем. Утро выдалось свежим, так как ночью разразилась гроза, пробудив меня от тяжелого сна. Ну что же, дождь не повредит урожаю. А теперь мне предстояло выполнить свое обещание и зайти к Стивену Билкнэпу. Когда я направлялся вдоль часовни, ко мне подошел казначей Роуленд с застывшей улыбкой на узком лице.

— Доброе утро, сержант Шардлейк, — бодро проговорил он. — Прекрасная нынче была служба.

— Да, мастер казначей. Поистине.

На самом деле я почти не слушал проповедь, хотя сегодня была годовщина со дня трагедии «Мэри Роуз». Мне следовало молиться за упокой души моих друзей и сотни других людей, которые тоже погибли тогда, хотя я больше и не был уверен в существовании Бога, который бы выслушал меня. Но даже в это воскресенье я не мог отвлечь свои мысли от «Стенания грешницы».

Роуленд склонил голову набок, как пытливая ворона:

— Во время службы вы показались мне несколько утомленным. Надеюсь, это не результат присутствия на сожжении.

— У меня сейчас много дел, — не очень любезно ответил я.

— Что же, Линкольнс-Инн очень благодарен вам за то, что вы любезно согласились выступить в пятницу от лица нашей корпорации. А в следующем месяце планируются новые публичные мероприятия, где вы сможете представлять нас снова.

— Вот оно как… — медленно проговорил я в страхе.

— Да нет же, не экзекуции, а, наоборот, празднества, — кисло улыбнулся казначей. — Это пока что конфиденциальная информация. Но будет чудесно это увидеть. — Он кивнул, коротко поклонился и ушел.

Я посмотрел ему вслед. В следующем месяце… Даже завтрашний день теперь казался мне чем-то очень-очень далеким. Я выбросил Роуленда из головы, и без него было о чем подумать.

Медленно, размышляя о своем деле, я пересек двор. Из всего сказанного вчера лордом Парром я, образно выражаясь, выделил три путеводные нити в большом запутанном клубке. И теперь мне предстояло ответить на несколько вопросов. Зачем человек с поврежденным ухом пытался проникнуть в бедную лачугу Грининга до того, как рукопись королевы была украдена? Каким образом кому-то удалось залезть в сундук, не оставив никаких следов, если единственный ключ висел на шее у Екатерины Парр? Мог ли замочный мастер сделать второй ключ? И еще: кто же такой этот Джурони Бертано, который так напугал подмастерье Элиаса? По звучанию имя напоминало испанское или итальянское, и я задумался, не будет ли слишком рискованным проконсультироваться на сей счет у Гая.

Я чуть не споткнулся о вывороченный из мостовой булыжник и сердито пнул его. Правильно ли я сделал, дав вовлечь себя в дело, которое запросто может оказаться смертельным? В голове один за другим проносились образы: рыдающий паж, рассказывающий о человеке с изувеченным ухом, который пытался завербовать его в шпионы; дурочка Джейн, дергающая за поводок свою утку; суровое лицо Марии Тюдор… Я понимал, что, если «Стенание грешницы» будет опубликовано, я окажусь в страшной опасности, так же как и королева с лордом Парром. И в придачу все те, кто работает вместе со мной, помощники вроде Николаса Овертона. Я видел, как сегодня во время службы он стоял на другом краю часовни с прочими клерками, на голову возвышаясь над большинством из них. Николас выглядел немного помятым, как это часто случалось с ним по воскресеньям.

У меня был лишь единственный способ защитить своих работников — сделать так, чтобы они знали как можно меньше правды. Ради этого по пути в церковь нынче утром я сделал крюк и зашел к Джеку и Тамазин. Но отменить приказ лорда Парра было не в моих силах.

Когда я пришел к своим друзьям, Джейн Маррис впустила меня и пошла будить Барака и его жену, которые еще спали. Мне было неловко сидеть в гостиной, слушая, как они копошатся наверху, одеваясь и раздраженно ворча. Джейн спустилась, держа на руках Джорджа. Он, хныча, посмотрел на меня печальными заплаканными глазенками. Женщина отнесла его на кухню, и я услышал, как она начала там готовить завтрак.

Наконец появились Джек и Тамазин. Я встал:

— Прошу прощения, что побеспокоил вас в такую рань.

Миссис Барак улыбнулась:

— Нам уже в любом случае пора было вставать. Вы позавтракаете с нами?

— Спасибо, я уже поел. Как ты себя чувствуешь, Тамазин?

— Тошнота как будто прошла, слава богу.

— Вот и хорошо. Я ненадолго, мне нужно в Линкольнс-Инн, в церковь.

— Мы в этом отношении не утруждаем себя больше необходимого, — хмыкнул Барак.

— Вы можете себе это позволить, а вот если я слишком долго не буду появляться в церкви, это сразу заметят, — сказал я. — Кроме того, я обещал навестить Билкнэпа. Говорят, он при смерти.

— После всего того, что он вам сделал, нужно оставить Билкнэпа гнить, — заявил мой помощник. — Вы слишком мягкотелы и добросердечны.

Тамазин согласно кивнула:

— Это худший из людей, он не заслуживает вашего сострадания.

— Ну а мне, признаюсь, любопытно, что же Стивен хочет сказать мне.

— Любопытство сгубило кошку, сэр, — заметила Тамазин.

Я печально улыбнулся:

— У кошки девять жизней, и, похоже, я использовал еще не все. Джек, можно тебя на пару слов? Это касается… работы.

Супруги обменялись понимающими взглядами. Возможно, они, как и Роуленд, заметили на моем лице следы утомления.

— Мне нужно присмотреть за Джорджем, — пояснила Тамазин. — У малыша режутся зубки. Ему надо дать пососать куриную косточку.

Когда она вышла, помощник бросил на меня проницательный взгляд:

— Молодой Николас был вчера очень подавлен. Он не сообщил, где вы были, сказал, что вы запретили говорить. У меня такое впечатление, что вы его как следует отчитали. Думаю, парню это только на пользу.

— Извини, что взвалил на тебя так много дел, — вздохнул я.

— Я разберусь с ними за несколько дней. Запрягу Николаса. Как я сказал, он держится непривычно скромно. Совсем на него не похоже. — Барак приподнял бровь; он догадывался: что-то грядет.

Я набрал в грудь побольше воздуха:

— Джек, боюсь, что я вляпался в одно… деликатное дело. Меня привлек Уильям Парр, лорд-камергер королевы.

Мой собеседник нахмурился, явно пребывая в замешательстве, а потом заговорил, довольно сердито:

— И что вас вечно тянет туда? Учитывая, какие слухи ходили о королеве в последние месяцы, любой разумный человек предпочел бы оставаться в стороне!

— Теперь уже поздно говорить. Дело касается украденного драгоценного камня.

Итак, ложь была произнесена.

Барак помолчал, а затем тихо промолвил:

— Вам нужна моя помощь? В другое время я бы с удовольствием, но сейчас… — Он посмотрел на дверь.

«Да уж, — подумал я. — У него маленький ребенок, и Тамазин ждет второго». Я прикусил губу и осторожно произнес:

— Там есть один небольшой аспект, в котором ты мог бы оказать помощь. Это не я предложил, мысль пришла лорду Парру. Извини.

— Я все еще пользуюсь репутацией в определенных кругах? — Голос Джека звучал удивленно, но в нем слышалось и удовлетворение.

— Похоже на то. В общем, в Уайтхолле украли драгоценный перстень из крепкого сундука с надежным замком. От него есть лишь один-единственный ключ, который владелец постоянно носил на шее, и на замке не обнаружилось никаких следов взлома.

— Вы видели этот сундук?

— Да. Вчера я провел в Уайтхолле изрядное количество времени.

— А перстень-то чей? — напрямик спросил Барак. — Королевы?

— Я не должен этого говорить. Сундук отвезли в гардероб ее величества в замке Бэйнардс, чтобы завтра в девять мы осмотрели его. Ты сможешь прийти туда вместе со мной и сказать, что думаешь по этому поводу?

Джек посмотрел на меня долгим серьезным взглядом:

— И это все, что от меня требуется?

— Да.

— С моей стороны возражений нет. Но если Тамазин хоть на секунду подумает, что я снова ввязался во что-то опасное, она… — Барак покачал головой. — В общем, Тамми выйдет из себя. И будет абсолютно права. — Он вздохнул. — Однако если такова воля камергера королевы…

— Да. И я обещаю, что не допущу, чтобы тебя впутывали дальше.

— Я почувствовал что-то неладное по вашему лицу, когда спустился. И Тамазин тоже. Вы сказали, у кошки девять жизней… Что ж, это уже вполне может оказаться ваша девятая. Да и моя тоже.

— Но не могу же я отказать королеве.

— То есть все дело в украденном перстне? — Помощник искоса взглянул на меня. — Если так… В любом случае я приду. И не скажу Тамазин, хотя мне это не нравится.

— Да, это нужно держать в тайне.

Барак кивнул, после чего снова серьезно посмотрел на меня:

— Но помните: жизней только девять.

«Ну до чего же неприятно обманывать друга…» — думал я, подходя к конторе Билкнэпа, расположенной примерно напротив моей. Тут сзади послышался голос: кто-то окликнул меня. Я раздраженно обернулся — ну что там еще? — и, к своему удивлению, заметил Филиппа Коулсвина, которого в последний раз видел на сожжении, адвоката, отстаивающего интересы брата Изабель Слэннинг.

Я приподнял головной убор:

— Брат Коулсвин, дай вам Бог доброго дня! Вы не были на службе в Грейс-Инн?

— Я хожу в свою местную церковь, — ответил мой коллега несколько скованно.

«Не иначе, к какому-нибудь радикально настроенному викарию», — подумал я.

— Я пришел сюда после службы, так как хотел с вами поговорить, — произнес тем временем Филипп.

— Очень хорошо. Зайдемте ко мне? Это совсем рядом. Хотя у меня назначена другая встреча… — Я взглянул на закрытое ставнями окно Билкнэпа. — К сожалению, я не могу задерживаться надолго.

— Это не займет много времени.

Мы пошли ко мне в контору. Я отпер дверь и ввел Коулсвина в свой кабинет, скинул мантию и предложил ему сесть. Он некоторое время помолчал, глядя на меня своими чистыми голубыми глазами, а потом неуверенно сказал:

— Случается, сержант Шардлейк, что дело доходит до той точки, когда полезно конфиденциально побеседовать с представителем противной стороны. — Он снова в нерешительности помолчал. — Во избежание раздувания конфликта между нашими клиентами, что, разумеется, никому не пойдет на пользу.

— Вы имеете в виду дело о завещании? Противостояние миссис Слэннинг и ее брата?

— Да. Когда мы встретились позавчера, сержант Шардлейк, будучи оба вынуждены присутствовать на том ужасном зрелище на Смитфилдской площади… — Филипп пару раз моргнул. — В общем, я тогда подумал: «Вот честный человек».

— Спасибо, брат. Но, строго говоря, честность означает, что мы должны представлять наших клиентов, с какими бы трудностями сие ни было сопряжено. Их интересы всегда должны быть на первом месте.

— Я знаю. Но разве это не по-христиански — погасить конфликт, когда сие возможно?

— Если сие возможно. — Мне невольно вспомнились слова Гая о том, что некоторые ссоры зашли так далеко, что их не уладишь миром. И еще, как Изабель говорила об Эдварде: «Если бы вы только знали, какие ужасные вещи совершил мой брат…» — Но, разумеется, я выслушаю, что вы хотите сказать, — добавил я. — И обещаю: все это останется строго между нами.

— Спасибо. На среду у нас назначен осмотр стены с росписью. Вашему эксперту, конечно же, будет дано задание найти способ снять картину, не повредив ее.

— В то время как ваш, вероятно, скажет, что снять ее в принципе невозможно.

— Мой эксперт — честный человек.

— Как и мой.

— Не сомневаюсь.

Я улыбнулся:

— И все же оба работают, согласно данным им указаниям, за деньги. Боюсь, наиболее вероятный исход — патовая ситуация.

— Да, — согласился Коулсвин. — Такова природа юридической системы. — Он вздохнул. — В результате гонорар, выплаченный экспертам, будет добавлен к счету, сумма издержек увеличится, да и бумажной волокиты тоже прибавится.

— Как там говорится? — криво усмехнулся я. — «Писанины много, а толку мало».

— Да уж.

И тут мой коллега рассмеялся. Думаю, он просто не выдержал неловкого напряжения. От этого лицо Филиппа, до того серьезное, стало совсем мальчишеским, и я обнаружил, что тоже смеюсь. Мы оба замолкли одновременно и с виноватым видом посмотрели друг на друга.

— Мы не можем остановить свару между нашими клиентами, — вздохнул я, — хотя, признаться, я был бы рад избавиться от этого дела. Скажите, между нами, а что, мастер Коттерстоук так же ненавидит миссис Слэннинг, как и она его?

Коулсвин печально кивнул:

— Для Эдварда Коттерстоука высшее удовольствие — рассказывать мне, какая вредная, порочная и злобная женщина его сестрица. И еще он называет ее предательницей, папской католичкой, которая втайне практикует старые обряды. Меня познакомили с ним через наш церковный приход, я сейчас только что от него. — Филипп приподнял брови. — Пытался взывать к его христианскому милосердию, однако все мои обращения остались неуслышанными.

Я сочувственно кивнул:

— А миссис Слэннинг постоянно говорит мне, что ее брат — еретик и что она была бы счастлива увидеть его на костре. — Помолчав, я добавил: — И, боюсь, вас тоже.

Мой собеседник нахмурился:

— В наше время им обоим лучше бы попридержать языки. — Глубоко вздохнув, он посмотрел на меня. — Эдвард Коттерстоук не слушает никаких разумных доводов. Его жена и дети пытались отговорить его от тяжбы с сестрой. Безуспешно.

— Изабель — бездетная вдова, но даже будь у нее семья, сомневаюсь, что домочадцы смогли бы повлиять на нее. Скажите, мастер Коулсвин, а вы, случайно, не догадываетесь, почему эти двое так ненавидят друг друга?

Филипп погладил свою короткую бородку.

— Нет. Эдвард только твердит, что его сестра с детства была злобным созданием. И все же, хотя ему явно нравится ругать ее — а мы с вами оба видели, как они стоят в суде, гневно сверкая глазами друг на друга, — у меня такое чувство, что Эдвард в некотором роде побаивается Изабель. — Он немного помолчал. — Вы, кажется, удивлены?

— Только потому, что у меня самого сложилось впечатление, будто бы, напротив, это миссис Слэннинг боится брата. Как странно… Судите сами.

Теперь я был уверен в честности Коулсвина и, хотя это было явное злоупотребление доверием клиента, решил рассказать ему про ту загадочную фразу, произнесенную Изабель, — относительно каких-то страшных злодеяний, якобы совершенных Эдвардом.

Филипп внимательно выслушал и покачал головой:

— Не могу представить, что бы это значило. Мастер Коттерстоук — вполне уважаемый и законопослушный человек.

— Как и миссис Слэннинг. А вас не поразила странная формулировка в завещании их матери? Это особое упоминание о картинах.

— Да уж. Старуха как будто хотела спровоцировать ссору между детьми, посмеяться над ними из могилы. — Мой коллега поежился.

— Она, должно быть, знала об их взаимной неприязни. Возможно, не только двое в этой семье ненавидели друг друга из-за бог весть какой давней обиды, а все трое, включая и покойную миссис Коттерстоук тоже, — мрачно заключил я.

— Вполне вероятно. Но мне ничего не известно об их юности. Знаю только, что их родной отец, мастер Джонсон, который изображен на картине, умер совсем молодым. И что их мать снова вышла замуж, за Коттерстоука, которому досталось дело ее первого супруга, но и он тоже вскоре скончался, оставив все своей вдове. Других детей у нее не было, и Эдвард с Изабель взяли фамилию отчима, который официально усыновил обоих.

— Мне также известен сей факт, — ответил я. — И это свидетельствует о том, что второй муж их матери был не таким уж плохим человеком.

— Да. — Филипп снова погладил бородку. — Если бы мы только выяснили, что привело брата с сестрой к этой вражде…

— Но как? Вы заметили, что эти двое все время обвиняют друг друга, и всегда лишь в общих словах, не говоря ничего конкретного?

— Заметил, — медленно кивнул Коулсвин.

Я услышал, как часы в инне пробили двенадцать:

— Прошу прощения, брат, но у меня запланирована встреча. Однако я рад, что вы зашли. Давайте каждый из нас подумает, что мы можем сделать в сложившейся ситуации. — Я встал и протянул гостю руку.

Тот пожал ее:

— Спасибо, что поговорили со мной. Сколько юристов с радостью перевели бы это дело в Канцлерский суд ради личной выгоды!

«Билкнэп бы абсолютно точно так поступил, — подумал я, — разве что у него не хватило бы терпения сносить придирки и язвительные замечания Изабель. Стивен неизменно предпочитал всякие сомнительные земельные сделки, где все, так сказать, совершалось во мраке».

Филипп застенчиво улыбнулся:

— Чтобы закрепить наше согласие, может быть, вы окажете мне честь отужинать со мной и моей женой? Скажем, в среду?

Я заколебался. Правила запрещают барристерам противостоящих сторон обсуждать своих клиентов у них за спиной, но не запрещают вместе ужинать. Иначе что бы осталось от нашей светской жизни?

— С удовольствием, — согласился я. — Хотя сейчас я веду еще одно запутанное дело, которое отнимает много времени. Могу я позволить себе вольность согласиться сейчас на среду, но оставить за собой возможность отказаться в последний момент?

— Несомненно.

Я вздохнул:

— По сравнению с тем, другим моим делом спор о завещании миссис Коттерстоук кажется не стоящим выеденного яйца.

— Да он, по сути, такой и есть.

Я печально улыбнулся:

— Это правда. Но, к сожалению, не для наших клиентов.

Я проводил своего коллегу до дверей и наблюдал в окно, как его приземистая фигура удаляется к воротам. Потом мои глаза переключились на закрытые ставнями окна Билкнэпа, и я глубоко вздохнул.

Глава 13

Я пересек двор дома Стивена Билкнэпа, вспоминая его странное поведение прошлой осенью: те неожиданные попытки примирения, которые я отверг, поскольку не мог ему доверять. Я постучал в дверь, и мне открыл привратник.

— Меня попросили навестить брата Билкнэпа, — сказал я ему.

Он мрачно посмотрел на меня:

— По словам его сиделки, нынче, наверное, последний день, когда Билкнэпа можно навестить. Я провожу вас.

Мы взобрались по длинной деревянной лестнице, минуя другие конторы, пустые по случаю воскресенья. Очень немногие барристеры жили при конторе. Я не был в комнатах Стивена несколько лет и помнил только, что там неопрятно и пыльно. Ходили слухи, что он хранил дома свой сундук с золотом и по ночам перебирал монеты.

Привратник постучал, и дверь открыла пожилая женщина в чистом фартуке и коротком чепце на седых волосах.

— Сержант Мэтью Шардлейк, — представился я.

Сиделка сделала книксен.

— А я — миссис Уоррен, мастер Билкнэп нанял меня ухаживать за ним. Он получил вашу записку, — пояснила она и продолжила тем же холодным безучастным тоном: — У него большая опухоль в желудке, и доктор говорит, что ему осталось совсем недолго. Счет уже пошел на дни.

— У него нет родных, кого можно вызвать к постели умирающего?

— Мастер Билкнэп не хочет ни с кем общаться. Думаю, у них в семье много лет назад произошел какой-то разлад. Когда я спросила его, он ответил, что не видел никого из родных со времен правления прежнего короля.

Я прикинул, что с тех пор прошло около сорока лет. Тогда Билкнэпу не было и двадцати. Возможно, еще одна семейная свара — вроде той, которую мы с Филиппом только что обсуждали.

Женщина посмотрела на меня с любопытством:

— Вы единственный, кого мастер Билкнэп хотел увидеть. Кроме доктора и архитектора, сюда никто больше не приходил.

«Архитектора?» — удивился я про себя, а сиделка тем временем продолжала рассказывать:

— Ну да, если не считать священника. Сегодня утром мастера Билкнэпа соборовали. — Значит, он и впрямь был на грани смерти. — Я провожу вас к нему, — сказала миссис Уоррен, ведя меня по пыльному коридору, и вдруг понизила голос: — Он не хочет открывать ставни, уж не знаю почему. Предупреждаю, в комнате у больного плохо пахнет.

И это была правда. Когда дверь в полутемную комнату открылась, мне в нос ударили запахи немытого тела и гнилого дыхания. Я вошел вслед за сиделкой. Комната была обставлена бедно: сундук для одежды, пара деревянных стульев, кровать и стол, заставленный пузырьками и флаконами с лекарствами. По крайней мере, кровать была широкой и с виду удобной.

Билкнэп всегда был очень худым, но теперь его фигура под одеялом напоминала скелет; кожа на черепе так натянулась, что на лице выступали только уши и нос, а руки лежали на простыне, как белые птичьи лапы.

— Кажется, он спит, — тихо произнесла добрая миссис Уоррен и склонилась над Билкнэпом. — Да, спит. Каждый раз, когда я наклоняюсь над ним, я думаю, что сейчас увижу, что бедняга умер, но он еще дышит.

Впервые я услышал в ее голосе нотку человеческого сочувствия.

Она легонько встряхнула Стивена за плечо. Он открыл незабудково-голубые глаза, которые всегда блуждали и никогда не смотрели на людей прямо. Но сегодня он взглянул мне в лицо, а потом с усилием улыбнулся, обнажив желтые зубы:

— Ага, брат Шардлейк. — Его голос был не громче шепота. — Я так и знал, что, если пошлю вам золото, вы придете.

Я пододвинул к кровати один из стульев. Билкнэп взглянул на сиделку и коротко велел:

— Уйдите, Джейн.

Она сделала книксен и вышла.

— Могу я что-нибудь для вас сделать? — спросил я.

Мой давний враг устало покачал головой:

— Нет. Я просто хотел встретиться с вами в последний раз.

— Мне очень жаль видеть вас в таком состоянии.

— Да ничего подобного, — спокойно возразил он. — Давайте будем откровенны. Вы всегда ненавидели меня, а я — вас.

Я не ответил. Дыхание с хрипом вырывалось у больного из груди. Потом он начал говорить шепотом, и я ощутил у себя на лице его зловонное, гнилостное дыхание.

— Что же теперь будет?

— Никто из нас не может этого точно знать, брат Билкнэп, — с чувством неловкости сказал я. — Мы все должны верить, что Бог проявит милосердие к нашим бессмертным душам…

Глаза Стивена уставились в мои глаза.

— Нет, мы с вами придерживаемся иных взглядов. Думаю, хотя бы в этом мы сходимся. Оба прекрасно знаем, что у человека нет никакой бессмертной души — не больше чем у кошек и собак. И потом, после смерти, уже не будет ничего. Совсем ничего. Только темнота и тишина.

Я покачал головой:

— Я в этом не так уверен, как вы. Нельзя утверждать наверняка. Я не знаю, что такое или кто такой Бог, но, возможно, Он и впрямь есть.

— Нет, — вздохнул Билкнэп. — Я позволил совершить над собой христианские ритуалы, но только потому, что это было необходимо, чтобы составить завещание. — Он снова улыбнулся, и в глазах его появилась мечтательность. — Все мои деньги, все мое золото уйдет на постройку огромной мраморной гробницы в церкви в Линкольнс-Инн, позолоченной и расписанной, с изображением меня в натуральную величину в форменном одеянии юриста сверху. И гробница будет окаймлена золотом, чтобы все будущие поколения помнили брата Стивена Билкнэпа. Я оговорил все детали с архитектором, который построит ее. — Умирающий еле слышно рассмеялся. — Казначей Роуленд упорно меня отговаривал, но золото пересилило все доводы, как это бывает всегда.

Я не знал, что и сказать. Билкнэп наверняка знал, как его не любят. Был ли это последний вызов всем — построить памятник величественнее, чем у любого другого? Я с грустью подумал, что на это ушли все средства, заработанные этим человеком за много лет. Но кое-что меня озадачило.

— Вы говорите, что уверены, будто никакой жизни после смерти не существует, и все же спросили меня, что будет потом, — обратился я к Стивену.

Он издал горловой болезненный смех:

— Я спрашивал вовсе не о том, что будет со мной. Я имел в виду: что будет теперь с вами, Мэтью Шардлейк?

— Что-то я не понимаю.

— Я хотел бы пожить еще, чтобы увидеть, что будет с вами. — Стивен вдохнул и вздрогнул от боли. — И с вашей хорошей подругой-королевой.

Я вытаращил глаза. Что он может знать об этом?

— О чем вы толкуете? — резко спросил я, наклонившись над постелью умирающего.

Билкнэп удовлетворенно посмотрел на меня и закрыл глаза. Теперь я рассердился, сообразив, что он хитрил до самого конца. Я встряхнул больного, но он снова впал в забытье и даже не пошевелился. Я смотрел на него какое-то время, а потом понял, что более не могу выносить страшного смрада: меня стало подташнивать. Я подошел к окну и распахнул ставни. На кровати осталась лежать неподвижная фигура, на которую не падал солнечный свет, белая и исхудавшая.

Дверь открылась, и появилась сиделка. Она подошла к своему подопечному и проверила его дыхание, а потом с сердитым видом взглянула на меня:

— Мастер Шардлейк, что вы делаете? Он хочет, чтобы ставни были закрыты. Если открыть окно, больной будет страшно ругаться, когда проснется. Пожалуйста, не надо.

Я позволил добрейшей Уоррен снова затворить ставни. Она посмотрела на Стивена:

— Вам пора уходить, сэр. Всякое усилие утомляет мастера Билкнэпа.

— Мне нужно кое-что спросить у него.

— Тогда загляните чуть позже. После обеда. А сейчас уходите, пожалуйста.

Женщина взяла меня за локоть, и я позволил отвести себя к двери. С кровати послышался то ли хрип, то ли стон, который потом повторился. Умирающему что-то снилось, и, судя по звукам, не слишком приятное.

Я сидел в кабинете у себя в конторе, потягивая из кружки легкое пиво. Сидел так уже час, пытаясь осмыслить то, что сказал Билкнэп. Неужели он замешан во всем этом? Но каким образом? Он знал, что когда-то я работал на королеву, и, должно быть, до него дошли слухи, что она в беде. Но всем хорошо известно, что уже год, как я прекратил получать дела от ее величества. Вряд ли здесь есть какая-то связь с пропавшей рукописью, рассудил я, Стивен просто, в силу своего вредного характера, злорадствовал, надеясь, что я пропаду вместе с Екатериной Парр. Я посмотрел через залитый солнцем двор на окна квартиры, где лежал Билкнэп. Надо будет зайти туда позже и попытаться выведать у него что-нибудь еще. Я покачал головой. Злоба не покинула этого человека даже на смертном одре. Я вспомнил о великом мемориале, который он задумал возвести в свою честь. Но это будет выглядеть как неудачная шутка, этакая насмешка над Линкольнс-Инн. Однако Билкнэп не предвидел этого. Во многих отношениях он всегда был слеп.

Я услышал, как дверь в контору открылась и снова захлопнулась. Вернувшись от Билкнэпа, я ее запер, — наверное, это Барак зашел сюда за чем-нибудь. Я встал, открыл дверь и, к своему удивлению, увидел Овертона, перекладывающего бумаги с общего стола на свой рабочий. Его веснушчатое лицо все еще выглядело усталым, а на камзоле красовалось пятно от пива. Он изумленно уставился на меня.

— Николас? Ты здесь в воскресенье? — вырвалось у меня.

Молодой человек как будто немного смешался:

— Вчера пришли кое-какие сообщения о делах из Суда палаты прошений, материалы к грядущей Михайловской сессии. Поскольку вы заняты, Барак попросил составить по ним обобщенный отчет. Я был в Линкольнс-Инн на богослужении и подумал, что можно заодно заглянуть сюда и кое-что сделать.

Было забавно видеть, что парень смутился, когда его поймали на том, что он зашел поработать в выходной день. Это не соответствовало тому имиджу, который он хотел создать себе.

— Николас, — сказал я, — вчера я был слишком резок с тобой. Да, ты задал подмастерью Элиасу тот злополучный вопрос в неудачное время и впредь должен научиться действовать более осмотрительно. Но и мне надо было сделать скидку на твою молодость и неопытность. Я прошу прощения.

Мой ученик удивленно посмотрел на меня:

— Спасибо за понимание, сэр.

— Ты уже вошел во вкус юриспруденции?

— Ну… Признаюсь, сначала это занятие навевало на меня скуку, но теперь все изменилось. Кое-что мне показалось очень интересным.

— И больше всего — охота за убийцей, да?

— Разве это не добавляет перцу? — улыбнулся юноша.

— Ну, это как посмотреть. Работа юриста, как ты уже и сам убедился, редко бывает захватывающей. Но необходимо узнать все ее аспекты, если ты хочешь вернуться в Линкольншир и помогать отцу управлять его землями.

Лицо юноши вдруг помрачнело: впервые я видел его таким унылым.

— Я сомневаюсь, что вообще вернусь туда, сэр.

Я понял, как мало знаю о Николасе, — сам он почти не рассказывал о себе.

— Но почему? — спросил я его.

Овертон посмотрел на меня своими зелеными глазами.

— Меня отправили в Лондон изучать право, потому что отец не одобрил один мой поступок… — ответил он и в нерешительности замолчал, но потом все же закончил: —…касающийся предполагаемого брака.

Я сочувственно кивнул:

— Ты хотел жениться на ком-то ниже себя по положению? Знаю, такие случаи не редки.

Николас решительно замотал головой:

— Нет, сэр. Я совершеннолетний и могу жениться на ком захочу. — Его глаза сверкнули внезапным гневом, а подбородок выпятился.

— Конечно, — успокоил я его.

Парень вновь заколебался в нерешительности, но потом заговорил:

— Я у отца единственный сын, и мой брак имеет большое значение. Наши владения пострадали от обесценивания денег, как и у многих других. Стоимость ренты упала, а арендаторы не могут себе позволить платить больше. Женитьба на дочери богатого человека принесла бы значительное приданое.

— Да, я знаю, такие вынужденные меры могут быть… в общем, все это непросто. Знаешь такую поговорку: «Сначала женись, а потом научись любить»?

Лицо Николаса слегка покраснело.

— Видите ли, сэр… Родители подыскали мне невесту — дочь богатого землевладельца, чьи земли соседствуют с нашим поместьем в Кодсолле.

— И девушка тебе не понравилась? Или ты ей? — грустно улыбнулся я.

Лицо Овертона стало каменным.

— Мы друг другу очень понравились. Однако любви между нами не было и в помине. Я не слишком выгодная партия, да и Энис, по правде сказать, тоже. Поэтому родители и подумали, что мы подходим друг другу, — горько проговорил он. — Во всяком случае, отец и мать так мне прямо и объяснили. Но Энис и я, мы оба хотели со временем вступить в брак по любви. Мы навидались браков по расчету, которые кончались разладом. И поэтому однажды во время прогулки по нашему саду — родные следили за нами из окна — мы с Энис заключили соглашение: договорились твердо заявить родителям, что не поженимся, и точка. Мой отец вышел из себя: он и так уже был страшно недоволен, что я провожу слишком много времени на охоте, вместо того чтобы помогать по хозяйству, и отправил меня сюда. В качестве наказания, я думаю, хотя сам я был только рад покинуть поместье и увидеть Лондон, — добавил юноша. — Мы с Энис по-прежнему переписываемся как друзья. — Он уныло улыбнулся. — Вот, сэр, теперь вы знаете, что я действительно непослушный парень.

— Похоже, что вы с Энис вполне притерлись бы друг к другу и сумели поладить.

— Но этого недостаточно, чтобы пожениться.

— Да, — согласился я. — Многие бы, пожалуй, не согласились, но я считаю так же, как и ты: этого недостаточно.

— Бедным проще, — с горечью сказал мой помощник. — Они могут жениться по любви.

— Только когда вообще могут позволить себе завести семью, а сам знаешь, какие нынче наступили тяжелые времена. Мало того что из-за войны все кругом обнищали, а деньги обесценились, так еще и эти казни.

Николас решительно покачал головой:

— Теперь война закончилась, и жизнь наверняка наладится. А безопасность каждого в его руках: человек должен оставаться в том сословии, в котором ему суждено было родиться. А иначе у нас воцарилась бы анабаптистская анархия.

Опять эта религиозная трясина…

— Признаюсь, что чем больше я думаю о человечестве, тем сильнее убеждаюсь, что все мы сделаны из одной и той же глины, — заявил я.

Овертон задумался на мгновение, а потом ответил:

— Я происхожу из семьи потомственных аристократов. Отец рассказывал, что наши предки были дворянами по рождению еще до Вильгельма Завоевателя, еще до того, как Линкольншир заселили викинги. Править — привилегия, которую мы унаследовали.

— Они стали дворянами исключительно за счет завоеваний. Викинги много отняли у англичан, как и норманны. Большинство семейств разбогатели и возвысились именно таким образом: уж поверь мне, я знаю это, поскольку, будучи юристом, специалистом по собственности, провел много времени, копаясь в деяниях древних.

— Завоевывать земли — благородное дело, сэр.

— Точно так же, несомненно, рассуждали и норманны, когда отбирали их у твоих предков-викингов. А то у тебя могло бы сейчас быть больше владений.

— Я полагаю, теперь уже поздно отвоевывать земли обратно. А жаль, — улыбнулся парень.

Николас начинал мне нравиться: он проявлял признаки ума и при всем своем стремлении к джентльменским условностям сам бросил вызов традициям.

— Что ж, нам еще представится возможность поговорить о землях и о том, кто ими владеет, когда начнется новая судебная сессия, — пообещал я ему. — А сейчас я должен идти домой обедать.

— Есть какой-нибудь прогресс в деле с убийством печатника? — спросил молодой человек.

— Нет. И запомни, — я поднял палец, — об этом никому рассказывать нельзя.

— Слово джентльмена.

— Ладно. — Мои глаза обратились к окну Билкнэпа. — После обеда я полежу часик-другой, мне нужно отдохнуть. А потом вернусь.

Я отправился домой. Когда я шел по дорожке к дому, в дверях появилась Джозефина в новом платье, а рядом с нею — молодой человек в строгом камзоле. Агнесса Броккет придержала дверь, улыбаясь им, а Тимоти стоял возле угла дома, с любопытством поглядывая на парочку. Кавалеру Джозефины было лет двадцать пять. Стройный, темноволосый и довольно симпатичный; должно быть, это и есть тот молодой человек, который за ней ухаживает, догадался я. При моем приближении девушка покраснела, а юноша приподнял шапку и поклонился:

— Я Эдвард Браун, сэр. Служу у вашего коллеги мастера Питера Хеннинга.

— Как же, знаю мастера Хеннинга! Хороший человек, — кивнул я. — Я с прискорбием узнал, что его жена умерла — несколько месяцев назад, верно?

— В декабре, сэр. Мой хозяин очень горевал. Он подумывает бросить работу и уехать домой в Норфолк.

— Надеюсь, он этого не сделает, — рискнула вмешаться моя служанка.

— Спасибо вам, что разрешили Джозефине прогуляться, — любезно сказал Браун.

Я улыбнулся девушке:

— Рад видеть, что она выходит на люди. Куда вы направляетесь?

— Мы собирались в Линкольнс-Инн-филдс.

— Там должно быть чудесно сегодня.

— Смотрите хорошенько за ней ухаживайте, — велела с порога Агнесса.

— Непременно, — заверил ее Эдвард.

Я обернулся к Тимоти:

— Ты хотел поговорить со мной?

— Я… я только хотел сказать, что Бытию нужно еще сена.

— Так принесешь его завтра, — ответила миссис Броккет, — а сейчас можешь быть свободен.

Мальчик тут же умчался. Джозефина и молодой Эдвард посмотрели друг на друга и улыбнулись. Я разрешал Тимоти покупать свежее сено по мере надобности, и, очевидно, он задержался только для того, чтобы поглазеть на Брауна. То, что молодой человек отнесся к этому скорее с юмором, чем с раздражением, было еще одним очком в его пользу.

Мы с Агнессой смотрели, как парочка удаляется по гравиевой дорожке. И тут со стороны Линкольнс-Инн донесся звук — тихий удар колокола. По спине у меня пробежали мурашки. Это был похоронный звон: умер кто-то из членов нашего юридического сообщества, и в данном случае колокол звонил не иначе как по Билкнэпу. Теперь у меня больше не было возможности ни о чем спросить его — даже своей смертью Стивен перехитрил меня.

— Приятно видеть Джозефину счастливой, — заметила миссис Броккет.

Я улыбнулся ей и кивнул:

— Да.

Женщина в нерешительности помолчала и добавила:

— Она немного рассказала мне о своем прошлом… Бедняжка так вам обязана.

Тут у Агнессы за спиной появился Мартин: он, как всегда, медленно вышел из комнат и посмотрел на дорожку, с которой Джозефина и любезнейший Браун выходили на улицу. И то был, прямо скажем, весьма неодобрительный взгляд. Значит, неприязнь девушки к Броккету была взаимной. Я задумался, что за этим кроется, а управляющий резко обратился к жене:

— Какое тебе до них дело? Нечего тут стоять и глазеть. Ты сказала мастеру Шардлейку о госте?

Агнесса приложила руку ко рту:

— Ох, простите…

Муж опередил ее:

— Молодой джентльмен, юрист, приходивший два дня назад, снова нанес вам визит. Он упорно не сообщает своего имени. — Броккет нахмурился, возмущенный столь вопиющим нарушением этикета. — Я сказал ему, что вы ненадолго зайдете домой на обед. Он ждет у вас в кабинете.

— Спасибо, Мартин.

Я поскорее вошел внутрь. В кабинете я увидел стройную фигуру Уильяма Сесила, сидящего в кресле с задумчивым и обеспокоенным лицом. При моем появлении он встал и поклонился.

— Простите, что беспокою вас в воскресенье, сэр, — быстро проговорил он, — но произошли очень серьезные события.

— Касающиеся дела, которое я веду?

— Не напрямую.

— Вы нашли друзей Грининга? Лорд Парр сказал, что вы поговорите с ними.

— Я попытался. Но все они сбежали и давно уже не появляются дома. Исчезли, все трое одновременно. Никто не знает куда, ну просто бесследно испарились. — Молодой человек тяжело вздохнул. — Однако мы должны поговорить об этом подмастерье Элиасе.

— Вы разыскали его?

Сесил набрал в грудь побольше воздуха и в упор посмотрел на меня своими глазами навыкате:

— К сожалению, не живого, а мертвого. Мать Элиаса обнаружила его прошлой ночью в проходе возле их дома, с проломленной головой, в луже собственной крови. — Лицо моего собеседника исказилось судорогой.

— Господи Исусе!

Уильям не отрываясь смотрел на меня:

— Но перед смертью он успел кое-что сказать ей: назвал женское имя.

— Какое?

Я боялся услышать имя королевы, но Сесил сказал:

— Энн Аскью. Он успел выговорить: «Меня убили из-за Энн Аскью».

Глава 14

Мать Элиаса жила в узеньком переулке между Патерностер-роу и собором Святого Павла, огромная тень которого и гигантский шпиль маячили над бедными домишками внизу. Мы с Сесилом сразу направились прямо туда.

По пути он тихо поведал мне, что случилось:

— Лорд Парр попросил меня поговорить с тремя друзьями Грининга. Он рассказал мне о его убийстве и о том, что пока подозреваемых нет, но, поскольку дело деликатное и могут возникнуть некие последствия политического характера, необходимо побеседовать с друзьями печатника. Насколько я понимаю, вам он сообщил больше. — Уильям бросил на меня взгляд, и в его больших глазах сверкнула искорка любопытства.

— Немного больше, — кивнул я и с сочувствием заключил: — У вас, наверное, нынче выдался хлопотливый день.

— Да. Жена расстроилась, что я работаю в воскресенье, но я сказал ей, что этого требует необходимость.

— А вы сами не знали кого-нибудь из друзей Грининга? — спросил я.

— Нет, — ответил мой спутник чуть резковато. — Но один мой друг из нашего прихода знаком с Кёрди, свечником. Похоже, Кёрди может оказаться еретиком: его семья явно издавна принадлежит к лоллардам, как и у Грининга. Не исключено, что он даже анабаптист, хотя это, пожалуй, всего лишь слухи. — Он уставился на меня твердым немигающим взглядом. — Давайте внесем ясность, мастер Шардлейк: я никогда не оправдывал еретиков и не могу питать ничего, кроме отвращения, к этим анабаптистам, которые хотят перевернуть все с ног на голову, толкуя Библию в соответствии с собственными дикими фантазиями. То, что Грининг и его друзья интересовались такими идеями, еще вовсе не означает, что они поддерживали их. Возможно, для них это была лишь игра.

При всей своей молодости Сесил рассуждал как взрослый, опытный мужчина.

— Это верно.

— Все друзья Грининга жили близ Патерностер-роу и собора Святого Павла. Сегодня я вышел из дома рано утром: думал, что это лучшее время, чтобы застать их перед воскресной службой. Изгнанный с родины шотландский проповедник Маккендрик жил в дешевой комнатке, которую снимал у свечника Кёрди, вдовца. Мне удалось выяснить, что Кёрди считали дружелюбным и общительным человеком, он хорошо ладил со своими коллегами по цеху. Маккендрик же, напротив, слыл угрюмым. Однако окружающие старались с ним лишний раз не связываться: он рослый, здоровый, бывший солдат.

— Похоже, эти два друга Грининга — очень разные люди.

— Видимо, сошлись на почве религии. Как бы то ни было, когда я прибыл к Кёрди, там не было ни того ни другого. По словам домохозяйки, оба внезапно исчезли ночью два дня назад, ничего с собой не забрав.

— То есть куда-то сбежали.

— Несомненно. А третий друг Грининга, голландец Вандерстайн, занимается торговлей тканями и является посредником для скупщиков шерсти во Фландрии. У него в Лондоне собственный домик, весьма аккуратный, но, когда я туда пришел, его эконом рассказал ту же историю: хозяин внезапно исчез два дня назад, практически без вещей.

— Может быть, они боялись разделить судьбу Грининга?

— Вполне вероятно. Или, если это протестанты, они могли испугаться внимания со стороны людей епископа Гардинера. В этом случае одному Господу известно, куда они подевались.

Я вспомнил письмо Хью — историю про беженцев, которые прибывают в Нидерланды, спасаясь от преследований. А ведь Вандерстайн был родом из Фландрии.

Сесил же продолжал:

— Тогда я решил зайти к матери Элиаса, узнать, нет ли у нее новостей, или, может быть, он сам объявился. И нашел ее в почти безумном состоянии: стоя на коленях, бедная женщина смывала кровь в проходе между домами.

— Боже милостивый!

— У нее две малолетние дочки, а муж в прошлом году умер от ангины.

— Возможно, поэтому Элиас и поступил на новую работу в том же квартале.

— Возможно. — Уильям глубоко вздохнул. — Мать Элиаса сказала мне, что вчера после полуночи услышала, как сын снаружи зовет на помощь. Она, разумеется, поспешила выйти. — Сесил снова вздохнул и покачал головой. — И увидела, как он умирает. Пусть она сама вам расскажет. Бедняжка притащила тело в дом. Боже, от этого зрелища меня чуть не вывернуло!

— Она уже заявила властям?

— Нет. Из-за того, что Элиас сказал перед смертью.

— Про Энн Аскью?

— Да. — Мой спутник понизил голос: — А теперь тише, посмотрите туда.

Мы шли по Патерностер-роу. По случаю воскресенья все лавки и мастерские были закрыты, однако какой-то человек в черном камзоле медленно двигался по залитой солнцем улице, заглядывая в окна. Сесил сардонически улыбнулся:

— Я знаю его. Это один из шпионов епископа Гардинера. Наверняка высматривает заглавия запрещенных книг или подозрительных посетителей у печатников.

Мы прошли мимо него и, оглянувшись с безопасного расстояния, я спросил Уильяма:

— Вы давно работаете в Ученом совете королевы?

— Всего два года. Лорд Парр был добр ко мне и составил протекцию.

Я подумал, что Сесил, несомненно, очень способный молодой человек. И он явно сочувствует реформаторам.

— А откуда вы приехали в Лондон? — поинтересовался я. — Мне показалось, я уловил у вас легкий линкольнширский акцент. Мой ученик уроженец этого графства.

— Вы угадали. Моя первая жена, как и я, тоже была оттуда. К сожалению, Бог забрал ее к себе во время родов, но оставил мне нашего сына.

Я взглянул на своего спутника. У него было ничем не примечательное лицо, если не считать выразительных глаз навыкате, которые, как я заметил, редко моргали, и этого ряда из трех родинок на щеке. Тем не менее к двадцати пяти годам он уже успел жениться, овдоветь и снова жениться, а также попасть в доверие к высшим лицам королевства. При всей своей заурядной наружности и сдержанных манерах Уильям Сесил явно был человеком незаурядным.

— Нам туда, — вдруг сказал он.

Мы повернули в узкий проход между домами, где от тени собора было еще темнее. В пыли что-то клевали цыплята. Сесил остановился у двери с облупившейся краской. Рядом, перегораживая почти весь проход, стояла повозка, крытая просмоленной парусиной. Мой провожатый тихонько постучал в дверь: два раза быстро и еще один раз после паузы, — очевидно, то был условный сигнал.

Дверь открыла женщина лет сорока с лишним, невысокая и худенькая, в отличие от рослого и сильного Элиаса. На ней было бесформенное серое платье, и она даже не покрыла голову чепцом, а лишь наспех заколола темные волосы на затылке. В ее широко раскрытых глазах плескался даже не страх, а самый настоящий ужас. На манжетах у нее я заметил красные пятна. Она посмотрела на меня, а потом перевела взгляд на Сесила и испуганно спросила:

— Кто это?

— Мастер Шардлейк. Юрист, — ответил Уильям. — Не бойтесь, он, как и я, не преследует людей за их взгляды. Можно войти, любезная миссис Рук?

Беспомощно ссутулившись, хозяйка дома кивнула и отвела нас в бедно обставленную комнату, где за столом сидели две исхудавшие девочки лет восьми и десяти. У младшей, как у матери, было маленькое, птичье личико, а старшая плотно сбитой фигуркой и крупными чертами лица напоминала Элиаса. Обе в страхе уставились на нас. Я заметил на полу ведро и швабру, а рядом — брошенный скомканный передник, весь в красных пятнах.

— Девочки, — ласково проговорила миссис Рук, — поднимитесь в спальню. Но не входите в комнату брата. Обещаете?

— Да, — ответила ее старшая дочь.

Она взяла сестру за руку, и они вместе проскользнули мимо нас вверх по деревянной лестнице. Когда шаги стихли, несчастная мать села.

— Его сестрам не надо этого видеть, — сказала она и добавила прервавшимся голосом: — Я и сама чуть не умерла.

— Девочки знают? — тихим голосом спросил Сесил.

— Они думают, что Элиаса избили, а не убили. Было нелегко удержать их в комнате прошлой ночью, когда я тащила его тело по лестнице. Они высунулись на шум и всё спрашивали, что случилось. — На мгновение миссис Рук положила лоб на дрожащую руку, а потом подняла голову и в отчаянии посмотрела на нас. — Не знаю, что мне теперь делать, джентльмены.

— Мы попытаемся вам помочь, — пообещал Уильям. — А пока не могли бы вы рассказать еще раз о том, что случилось, мастеру Шардлейку?

— Если это не слишком тяжело для вас, — добавил я.

— По сравнению с тем, что я видела, рассказывать гораздо легче, — без всякого выражения произнесла женщина и глубоко вздохнула. — Мой муж умер в прошлом году. Слава богу, Элиас получил работу у мастера Грининга. Но он проводил там слишком много свободного времени, беседуя с хозяином и его друзьями. Кое-что из того, что они обсуждали, — ее глаза заметались между нами, — было очень опасно.

— Например, что вера и Библия — единственные ключи к благодати и что Бог создал всех людей равными. Так, кажется, вы мне говорили? — уточнил молодой человек.

Миссис Рук кивнула:

— Да. Я сердилась на Элиаса, что он рассуждает о таких вещах перед сестрами. Будь жив отец, он поколотил бы его за подобные речи. И все же, — ее голос смягчился, — Элиаса можно понять: мой сын был молод и искренне возмущался, что мир устроен так несправедливо. Элиас был хороший мальчик, он не пил и не транжирил деньги, и мы вчетвером жили на его заработок. — Она провела рукой по волосам. — А теперь я даже и не знаю, что с нами будет… Как кормить дочерей?

— Я посмотрю, что можно для вас сделать, — сказал Сесил.

— Так что случилось прошлой ночью? — чуть погодя спросил я.

Женщина посмотрела на меня:

— Было около десяти, девочки, слава богу, уже легли, и я сама тоже собиралась укладываться. Я беспокоилась, потому что прошлой ночью Элиас не пришел домой. Он был угрюм и неспокоен после убийства бедного мастера Грининга. Потом я услышала снаружи его голос, он кричал: «На помощь! Мама!» — Она безутешно покачала головой. — Я думала, он ходит вокруг дома, проверяя, безопасно ли войти. — Миссис Рук сглотнула. — И сразу открыла дверь. Из прохода между домами выскочили двое. У одного в руках была дубина. Они пробежали мимо меня, мимо повозки на улице и скрылись. Я заглянула в проход. Там лежал мой сын. Его голова… — Она крепко зажмурила глаза. — Там повсюду, повсюду была кровь. Но Элиас был еще жив и схватил меня за руку. И произнес: «Скажи им, скажи моим друзьям, что меня убили из-за Энн Аскью». И умер, — добавила несчастная мать упавшим голосом. — Уж не знаю, как я нашла в себе силы, но я втащила его тело в дом, подняла на второй этаж и положила в его комнату. Знаю, мне следовало пойти к констеблю, но после его слов — когда сын назвал это имя… — Ее голос упал до шепота. — Энн Аскью. Та самая, которую сожгли в пятницу. — Женщина взглянула на нас. — Элиас хотел пойти на казнь, крикнуть что-нибудь несчастным, чтобы поддержать их. Думаю, друзья убедили его, что так он только сам окажется на костре. — В ее глазах вспыхнула злоба. — Он стал бы не первым из молодых подмастерьев, кого сожгли в последние годы!

— Да, это правда, — кивнул Сесил. — Но все они, равно как и Элиас, теперь не подвержены злу этого мира, а пребывают в объятиях Иисуса.

Эти слова могли бы прозвучать банально, но он произнес их совершенно искренне.

Добрая Рук снова спросила в отчаянии:

— Что я должна сделать, джентльмены? Как мне теперь себя вести?

Уильям тяжело вздохнул:

— Ничего не говорите коронеру, пока не надо. Если кто-то спросит, где Элиас, отвечайте, что он до сих пор так еще и не вернулся.

— Лгать властям?

— Да. Пока что так будет безопасней. У нас есть могущественные друзья, и мы сможем защитить вас от любой беды. Не спрашивайте нас сейчас ни о чем — большего мы вам сказать не можем, — но будьте уверены, что мы непременно выследим тех, кто убил Элиаса и мастера Грининга.

Я посмотрел на Сесила и подтвердил:

— Это вполне могут быть одни и те же люди. Не опишете ли вы злодеев, добрейшая Рук?

Мать Элиаса ответила мертвым голосом:

— Я не смогла хорошенько их рассмотреть, было темно. Одеты они были как бродяги. Оба молодые и сильные. Правда, один почти совсем лысый. Он взглянул на меня на секунду. Странным таким, диким взглядом. Это страшно меня напугало. У него была дубина. — Бедная женщина положила лицо на руки и вся затряслась, но потом как будто овладела собой, посмотрела наверх, куда ушли ее дочки, и прошептала: — Пожалуйста, спасите моих девочек.

Сесил кивнул:

— Не беспокойтесь, все будет хорошо.

— А эта повозка на улице — вы не догадываетесь, кто ее хозяин? — спросил я.

Миссис Рук покачала головой:

— До прошлой ночи я ее не видела.

Я переглянулся с Уильямом. Убийцы Грининга — а из описания добрейшей Рук было очевидно, что они же лишили жизни и ее сына, — видимо, знали, что Элиас исчез, и поджидали его в проходе между домами с повозкой наготове, чтобы увезти тело. Если бы юноша не закричал, его больше вообще никогда бы не увидели.

Уильям сказал:

— Я побеспокоюсь о том, чтобы тело Элиаса вывезли.

Тут мать погибшего впервые выразила враждебность:

— Разве мой сын не должен быть похоронен как подобает?

— Поверьте, так будет безопаснее. Для вас самой и для ваших дочерей.

— И, как мы вам уже сказали, — добавил я, — смерть Элиаса не останется неотомщенной.

Женщина опустила голову.

— А теперь можно мастеру Шардлейку взглянуть на тело? Мы прочтем молитву. — Сесил взял ее за руку.

Миссис Рук злобно зыркнула на меня, но обратилась к нему:

— Идите посмотрите, что сделали с моим бедным сыном. Его ведь убили за веру, да? Как и мастера Грининга?

— Мы еще не знаем. Но вполне может быть, — ответил Уильям.

Добрейшая Рук замолкла. Она понимала, что полностью находится в нашей власти.

— Пойдемте, мастер Шардлейк, — тихо сказал Сесил.

— Только не позволяйте увидеть его моим дочерям! — неожиданно страстно проговорила сзади Рук. — Если услышите, что они около комнаты Элиаса, отошлите их вниз. Девочкам не надо этого видеть.

Элиас лежал на спине на соломенном тюфяке в крошечной спальне, и на его окровавленное лицо падали лучи послеполуденного солнца. Ему врезали по правой скуле с такой силой, что на смуглом обезображенном лице виднелись белые осколки кости. Кроме того, парня ударили по темени, и его спутанные волосы слиплись от запекшейся крови. Ставни были открыты, и в комнату залетели жирные навозные мухи, которые ползали по голове несчастного подмастерья. В приливе внезапной злобы я прогнал их.

— Раны на голове очень кровоточили, — заметил Сесил довольно спокойно, хотя стоял всего в паре футов от ложа.

— Он был убит точно так же, как и Грининг, — сказал я. — Ударом по голове. А эта повозка с парусиной почти наверняка была приготовлена, чтобы вывезти труп. Злоумышленники не хотели лишнего шума.

Я снова взглянул на тело и почему-то подумал о лежавшем на смертном одре Билкнэпе. Но тот весь прогнил от болезни и был готов покинуть этот мир, а Элиасу только-только исполнилось восемнадцать, он был молод и полон сил. Я повернулся к Уильяму:

— Когда вы говорили, что Элиас теперь спасен и пребывает в объятиях Иисуса, то и в самом деле верили в это?

Мой вопрос как будто уязвил молодого юриста.

— Конечно. Хотите сейчас помолиться вместе со мной, как я обещал его матери? — сухо поинтересовался он.

— Нет, — коротко ответил я и напрямик спросил: — Что вы собираетесь сделать с телом?

— У лорда Парра есть кое-какие связи. Думаю, он устроит так, что труп вывезут и закопают где-нибудь в Ламбетских болотах.

Я посмотрел на молодого человека:

— Да, именно так лорд Кромвель поступал с мешавшими ему людьми. Я прекрасно это помню.

Сесил жестко взглянул на меня своими выпученными глазами:

— В высокой политике, сержант Шардлейк, всегда есть люди, работающие в тени. Уж вы-то должны это знать! Хотите поднять шум и громко оплакивать двух убитых печатников, радикальных протестантов? А вы представляете возможные последствия для королевы? Тут должна быть связь, не правда ли? Подумайте хорошенько! Так что, может, лорду Парру все-таки следует вмешаться?

Я неохотно кивнул и отвернулся, чтобы не видеть разбитую голову Элиаса. И спросил:

— А как насчет трех пропавших друзей Грининга, мастер Сесил? Что, если они тоже мертвы?

Молодой юрист покачал головой:

— Судя по всему, они сбежали. Наверное, поняли, что убийцы Грининга где-то рядом.

Это звучало разумно. Я согласно кивнул. И заявил:

— Я хочу что-нибудь сделать для бедной женщины.

— Я попрошу лорда Парра.

— Этого пожелала бы королева, — сказал я и добавил: — Пришлите кого-нибудь поскорее.

Оставив добрейшую Рук понуро сидеть за столом, мы вышли на улицу и осмотрели повозку. Это оказалась дешевая деревянная телега, а парусина на ней была старой и тонкой. Но она в любом случае представляла какую-то ценность, и вряд ли кто-то оставил бы ее здесь просто так.

Мы медленно пошли по Патерностер-роу.

— Почему Элиас не убежал вместе с другими? — спросил Сесил.

— Потому что ему было нужно содержать мать и младших сестер, он не мог просто бросить их, — объяснил я.

Мой спутник согласно кивнул:

— Я доложу лорду Парру. Он, вероятно, захочет с вами поговорить, когда вы завтра утром отправитесь в гардероб королевы. — Молодой человек с любопытством взглянул на меня и добавил: — Вместе со своим помощником, который когда-то работал на лорда Кромвеля.

— Кромвель был жестким и безжалостным человеком. Но у него имелись определенные идеалы. Если бы он увидел, как его выдвиженцы — Пейджет, Рич и Ризли — переметнулись к Гардинеру и теперь помогают бороться против того, во что он верил… — Я покачал головой.

— Равновесие в Тайном совете вот-вот будет нарушено. Не сегодня завтра вернутся из Франции сэр Эдуард Сеймур и Джон Дадли, герцог Нортумберленд. Скоро будет подготовлен мирный договор. Это будет их козырем перед королем.

— Но вот надолго ли воцарится мир? — усомнился я.

— О, я думаю, что надолго. Денежная система уже так подорвана, что английским деньгам в Европе не доверяют. Немецкие банкиры, ссудившие королю столько средств на войну, больше не позволят ему воевать. — Уильям грустно улыбнулся. — Вы же видите: Англия — банкрот.

— Увы, это и впрямь так.

— Но если мы разберемся с этим делом без неприятностей для королевы, реформаторы могут начать все сначала. — Молодой юрист говорил безучастным, отстраненным тоном, но я понял, что Уильям Сесил знает очень многое. Он снова уставился на меня своими глазами навыкате, а потом приподнял шапку и поклонился. — Всего доброго, мастер Шардлейк!

После этого он повернулся и направился к реке, чтобы взять лодку до Уайтхолла.

Глава 15

Я шел домой по тихим улицам, глубоко задумавшись. Два человека были уже убиты, трое бесследно исчезли, а я так ни на шаг пока еще не приблизился к выяснению вопроса о том, кто же и зачем украл рукопись у королевы. Я чувствовал себя очень одиноким. Многого я не мог сказать Сесилу, да он и не знал о пропавшей книге. Единственными, с кем я мог откровенно говорить на эту тему, были лорд Парр и ее величество Екатерина.

Дойдя до Канцлер-лейн, я свернул к Линкольнс-Инн, чтобы выяснить, действительно ли колокол звонил по Билкнэпу. Привратник в дверях грелся на солнышке. Он поклонился мне:

— Дай вам Бог доброго дня, сержант Шардлейк.

— И вам также. Я слышал утром, что звонил колокол.

Привратник запричитал благочестивым голосом:

— Мастер Стивен Билкнэп умер, да смилостивится Бог над его душой! Женщина, которая ухаживала за ним, уже и гроб заказала. — Он кивнул в сторону двора. — Его отнесут в морг коронера, чтобы лежал там до похорон, потому что у усопшего не было семьи.

— Ясно, — кивнул я.

Мой собеседник прищурился:

— Пожалуй, вы не очень будете горевать по нему.

Привратник знал обо всех отношениях, существующих между членами нашего инна, включая и мою давнюю вражду с Билкнэпом.

— Перед лицом смерти забываются былые обиды, — ответил я, не желая уступать привратнику в благочестии.

А про себя подумал, как же обрадуются местные сплетники, когда распространится новость о памятнике, который решил установить себе Стивен. Вот уж будет им о чем почесать языками.

Затем я направился к конторе Билкнэпа. Теперь ставни в его комнате были открыты. В дверях послышался шум, и двое мужчин вытащили наружу дешевый гроб.

— Покойник совсем легкий, верно? — сказал один из них.

— Тем лучше для такого жаркого дня, — отозвался его напарник.

Они вынесли домовину из ворот, и залитый солнцем квадрат двора остался совершенно пустым. У нас существовал такой обычай: когда умирает член инна, при выносе гроба его друзья выходят во двор. Но никто не пожелал оплакивать Билкнэпа.

Я пошел прочь, домой. Мне хотелось есть, ведь я снова пропустил обед. Открыв дверь, я услышал голос Мартина Броккета, кричавшего с кухни Джозефине:

— Заруби себе на носу, юная леди, ты подчиняешься мне, а не моей жене! И должна докладывать мне, где ты была!

Я встал в дверях в кухню. Мартин гневно смотрел на Джозефину, его обычно бесстрастное лицо покраснело. Я помнил, как приемный отец вечно запугивал бедную девочку, неизменно приводя ее в дрожь и замешательство, и теперь мне было приятно видеть, что моя служанка не робеет, а смело смотрит на Броккета, отчего тот багровеет еще пуще. Агнесса стояла рядом, заламывая руки, а Тимоти затаился у окна в надежде, что его не заметят.

— Нет, Мартин, — резко сказал я. — Джозефина должна отчитываться передо мной. Она служит мне, как и вы с Агнессой.

Броккет взглянул на меня. Было почти смешно наблюдать, как он отчаянно пытается придать лицу свое обычное невозмутимое выражение.

— С чего это вы вдруг так набросились на бедную девушку? — спросил я его.

— Сегодня моя жена, — он замахнулся на Агнессу, — не спросив у меня позволения, разрешила этой девке идти гулять с тем молодым щеголем. А та вернулась слишком поздно. Сказала Агнессе, что будет в три, а сейчас уже почти четыре.

Я пожал плечами:

— У Джозефины выходной. Она может возвращаться когда хочет.

— Если она встречается с молодым человеком, меня следует поставить в известность.

— Но вас известили. Ваша жена. И я видел, как вы смотрели на Джозефину, когда та уходила.

— Но ради приличия она должна была вернуться тогда, когда сказала! — Управляющий еле сдерживался.

— Она уже взрослая и может прийти когда захочет. Запомни, Джозефина: если ты встречаешься с Брауном в свой выходной, то можешь возвращаться в любое время до вечернего звона; достаточно лишь заранее предупредить Мартина, Агнессу или меня.

Девушка сделала книксен.

— Спасибо, сэр, — проговорила она и мельком бросила на Броккета победоносный взгляд.

— И впредь, пожалуйста, больше никакого крика, — добавил я. — Я не потерплю ругани в своем доме. Джозефина, не принесешь ли мне немного хлеба и сыра? Я сегодня не обедал.

С этими словами я вышел.

Вообще-то, конечно, неправильно открыто вставать на сторону младшей прислуги в ее конфликте с экономом, но Мартин сам довел меня до этого. Хотел бы я знать, какая кошка пробежала между ним и Джозефиной!

Из окна я видел, как Тимоти вышел из кухни и направился через двор к конюшне. Повинуясь какому-то смутному порыву, я решил проследить за ним.

Парень сидел на своем обычном месте, на перевернутом ведре рядом с Бытием, и тихо разговаривал с конем, как он частенько делал. Слов мне было не расслышать. Когда моя тень в дверях загородила свет, подросток оглянулся и откинул с лица черные волосы.

Я непринужденно завел разговор:

— Мастер Броккет, похоже, очень рассердился на Джозефину.

— Да, сэр, — мгновенно согласился Тимоти.

— А раньше он когда-нибудь вот так же кричал на нее?

— Ну… Он любит, чтобы мы соблюдали порядок. — Паренек озадаченно посмотрел на меня, словно бы говоря: но это ведь так уж заведено.

— А ты, случайно, не знаешь, отчего эти двое враждуют между собой? Давай говори, я знаю, тебе нравится Джозефина! Если у нее возникла какая-то проблема, то я ей помогу.

Юный слуга покачал головой:

— Они, похоже, действительно недолюбливают друг друга, сэр, но я понятия не имею почему. Сначала все было нормально, но в последние месяцы Джозефина все время смотрит на мастера Броккета сердито, а он никогда не упустит случая ее отругать.

— Странно, — нахмурился я. — Ну ладно. Скажи, а ты подумал о том, что я тебе предлагал? О возможности отдать тебя в подмастерья?

Тут Тимоти заговорил с неожиданной горячностью:

— Я бы предпочел остаться здесь, сэр. Ухаживать за Бытием. Так не хочется покидать ваш дом… — Он покачал головой.

Мне вспомнилось, что, когда мы познакомились, Тимоти был беспризорником, уличным мальчишкой, жившим впроголодь. Мой дом оказался для него единственным безопасным местом, какое он знал в жизни. Но мне казалось неправильным, что мальчик его возраста не общается со своими сверстниками.

— Бояться совершенно нечего, — успокоил я его. — Я позабочусь о том, чтобы у тебя был хороший наставник и ты научился ремеслу. — Подросток испуганно смотрел на меня своими огромными карими глазами, и я продолжил, уже с некоторой долей раздражения: — Для мальчика твоих лет нехорошо проводить столько времени в одиночестве.

— Я один только потому, что вы отослали Саймона, — возразил он.

— Это обеспечит его будущее, как я хочу обеспечить и твое тоже. Не многим молодым людям выпадает такая возможность. Ну, что скажешь?

— Нет, сэр. — Парень повесил голову. — Спасибо, но я не хочу.

Я вздохнул:

— Мы еще поговорим об этом.

Тимоти не ответил.

Я пошел к себе в комнату, где Джозефина оставила хлеб, сыр, бекон и кружку пива, и сел за стол, чтобы поесть. За окном в саду было зелено и солнечно, а в дальнем конце беседка давала приятную тень. Прекрасное место, чтобы посидеть в одиночестве и привести мысли в порядок.

Тут я увидел на столе новое письмо от Хью Кертиса и распечатал его. Хью писал, что его повысили, перевели на постоянную должность в одном английском торговом доме и что теперь он думает о том, чтобы сделать карьеру купца. Дальше он сообщал мне последние антверпенские новости.

Два дня назад я познакомился в таверне с одним англичанином, и тот обрадовался встрече с человеком, который говорит на его языке. Раньше он несколько лет служил гувернером в Уилтшире, в одной богатой и влиятельной семье. Сам он придерживается радикальных религиозных взглядов, и работодатели, хотя и хорошо к нему относились, в конце концов испугались, что это может повредить им. Они дали ему денег и устроили его переезд сюда. Никак не могу понять, сэр, что же такое творится в Англии. Ну до чего странные настали времена. Надеюсь, Вам ничто не угрожает.

Мне подумалось, уж не отправились ли и трое друзей Грининга на материк. Эх, и как это я раньше не сообразил, что надо было проверить порты, а теперь уже наверняка слишком поздно. Я вздохнул и стал читать письмо Хью дальше.

Вчера я был в конторе в порту, и мне показали человека в темной одежде, который стоял среди других и смотрел на корабли. У него была длинная седая борода, а глаза на умном лице смотрели на всех настороженно и презрительно. Мне сказали, что это сам Джон Бойл, автор пьес, высмеивающих папу римского и многое другое. Если бы король поймал его, то сжег бы на костре. К счастью, инквизиция не смеет слишком вмешиваться в антверпенскую жизнь из-за торговли, хотя формально Нидерланды и находятся под властью Испании; однако говорят, что Бойл не слишком часто показывается на людях. Возможно, он экспортирует новые запрещенные книги в Англию. Потом Бойл повернулся и ушел. Я рад, что мне выпала возможность увидеть его.

«Джон Бойл, — подумал я, — желчный Бойл…» Этот человек и в самом деле был большой занозой для Гардинера и его приспешников. Ему повезло, что он сейчас находится в безопасности за границей.

Я пошел в сад, прихватив с собой перо, чернила, бумагу и графин вина, и сел в прохладе беседки. Тени уже удлинились, но воздух был еще теплым. Ну до чего же приятно вот так сидеть в тени, закрыв глаза.

Но мне нужно было привести мысли в порядок, и я стал составлять хронологию последних событий, начиная с написания королевой «Стенания грешницы» зимой. Она сказала, что только в июне показала законченную рукопись архиепископу Кранмеру в своих личных покоях и не согласилась с ним, когда тот посоветовал ей уничтожить книгу.

Потом, пятого июля, случилось первое нападение на жилище Грининга, которое засвидетельствовал Элиас. Его совершили два плохо одетых человека, у одного из которых было отрублено пол-уха. Затем, девятого числа, ее величество обнаружила, что рукопись пропала: ее украли в промежуток от шести до десяти часов вечера, пока Екатерина была у короля. Никто заранее не знал, что Генрих вызовет ее, и это означает, что кто-то дожидался удобного случая с дубликатом ключа наготове. Меня покоробило от мысли, что в окружении королевы есть человек, который следит за ней в ожидании возможности предать ее.

Итак, ключ. Екатерина все время носила его на шее, так что для кражи наверняка использовался дубликат. И его сделал либо замочных дел мастер, либо кто-то, у кого ключ хранился до того, как его отдали ее величеству. Завтрашний визит в замок Бэйнардс будет очень важен.

Откинувшись на спинку стула, я задумался о тех людях, с кем встречался в Уайтхолле. Я не мог представить, что книгу взял кто-то из пажей или Мэри Оделл, но вот насчет дурочки Джейн нельзя быть уверенным. У меня возникло ощущение, что она не так тупа, как притворяется, хотя само по себе это, разумеется, еще не было доказательством ее вины. А кроме того, она служила как королеве, так и леди Марии. Я вспомнил рассказ Мэри Оделл о странном поведении стражника в тот вечер, когда украли рукопись. Посмотрим, что выяснит лорд Парр.

Я взглянул на зеленые ветви большого старого вяза рядом с беседкой. Листья колыхал легкий ветерок с реки, отчего на полу калейдоскопом сменялись узоры. Потом я посмотрел на дом и покачал головой. Самые главные вопросы по-прежнему оставались без ответа. Как кто-то вообще мог узнать о существовании «Стенания грешницы»?

Я записал следующую важную дату — одиннадцатое июля: в этот день Армистед Грининг был убит, а украденная книга вырвана у него из рук неизвестными злоумышленниками, которые лишили печатника жизни и пытались замести следы, устроив пожар. Эти двое — не те, кто готовил предыдущее нападение, хотя они тоже были молоды и бедно одеты. Однако наряду с этим у нас имеется обрывок кружевного рукава, явный признак джентльмена. Я вспомнил, что старый помощник Оукдена говорил об одном из нападавших, у которого недоставало половины уха: «Как будто отрублено мечом, а не большая дыра, как когда уши прибивают к позорному столбу». Так что, вероятно, этот тип участвовал в схватке на мечах, а носить мечи разрешалось только джентльменам вроде Николаса.

«А что, если оба нападения совершали люди высокого положения, переодевшись простолюдинами, чтобы не привлекать внимания? — подумалось мне. — Вдруг все четверо преступников работали на одного и того же человека?» И все же оставалось главное противоречие: первое покушение состоялось, когда рукопись еще не была украдена. А не могло ли быть так, что убийцы изначально искали что-то другое и наткнулись на «Стенание грешницы» случайно?

После гибели Грининга все его единомышленники, за исключением Элиаса, исчезли. Правда, сначала констебль успел их допросить, и у всех имелось алиби. «Интересно, они скрылись, потому что испугались преследований на религиозной почве, — подумал я, — или по какой-то другой причине?» Остался только бедный Элиас, потому что был нужен матери и сестрам, и его наверняка убили те же самые люди, которые прикончили Грининга.

Тут возникала новая загадка: почему перед смертью подмастерье сказал матери, что его убили из-за Энн Аскью? Может быть, компания Грининга была как-то связана с этой женщиной до ее ареста и они боялись, что это обнаружится?

И я снова задумался об Армистеде Грининге и его друзьях. По словам Оукдена, кроме самого Грининга и Элиаса, было еще несколько человек, кто заходил к его соседу время от времени, но костяк маленького сообщества составляли трое исчезнувших. Я записал их имена: «Маккендрик, солдат-шотландец. Кёрди, свечных дел мастер. Вандерстайн, голландский купец». Религиозные радикалы, встречавшиеся, чтобы вести потенциально опасные разговоры. Возможно, протестанты или даже анабаптисты. И каким-то образом в руки Гринингу попало «Стенание грешницы».

Радикальные сообщества были хорошо известны своей любовью к дискуссиям, часто приводившим к ссорам между их членами. Оукден подслушал Армистеда и его гостей, когда те громко спорили. И я подумал: а что, если это они каким-то образом украли рукопись и собирались напечатать ее в доказательство того, что королева сочувствует реформаторам? Ведь Екатерина Парр была очень популярна среди простого народа. Конечно, сама эта идея была безумна, поскольку наверняка привела бы к гибели ее величества. Но религиозные фанатики часто бывали невежественны и проявляли наивность, когда дело касалось реальной политики.

Я встал и начал ходить туда-сюда. Но все это, сказал я себе, чистые домыслы. И человек, горячий спор о котором подслушал Оукден накануне убийства Грининга, был неким таинственным иностранцем Джурони Бертано, а вовсе не королевой Екатериной. Что нам про него известно? Они называли его слугой Антихриста, который вот-вот должен прибыть в Англию, дабы погубить истинную веру. Но даже Уильям Парр ничего о нем не знал. Я записал и это имя — на слух, не зная, как оно правильно пишется, — и решил спросить Гая, кем его обладатель может быть по национальности.

А потом я внес в список последнюю фамилию — Билкнэп. Тут вообще была полная неизвестность, и это меня очень тревожило. Стивен как будто не сомневался, что и меня, и королеву ждет печальная судьба. Но, хорошенько поразмыслив, я все-таки вычеркнул Билкнэпа: предсмертные слова моего врага, скорее всего, относились к охоте на еретиков, он сетовал, что не доживет до того дня, когда мы станем ее жертвами.

Я положил перо, посмотрел на сад, где уже почти совсем стемнело, и подумал о королеве. Религиозное рвение и желание поделиться своими воззрениями с другими заставили эту женщину забыть об осторожности и здравомыслии, обычно ей присущих. Теперь она жалеет об этом и преисполнена чувства вины. Само по себе «Стенание грешницы» могло и не быть ересью, но, написав эту книгу втайне от Генриха, ее величество проявила свою нелояльность, продемонстрировав недоверие супругу. Такое простить нелегко. Король не позволил обвинить жену без убедительных доказательств, когда Гардинер пытался ее скомпрометировать, но если бы ему тогда дали эту рукопись — или, хуже того, отпечатанный экземпляр книги… Я только сокрушенно покачал головой при мысли о том, какая судьба могла в этом случае ждать Екатерину.

Глава 16

На следующий день, в понедельник, рано утром, ко мне зашел Барак. Когда мы ехали по Флит-стрит вдоль городской стены, я заметил, что его вороная кобыла Сьюки стареет. Небо приобрело тот молочно-белый цвет, который может предвещать летний дождь.

— Билкнэп вчера умер, — сообщил я.

— Некоторые отправляются прямо в ад, — отозвался Джек.

— Он сказал мне, что отрицает жизнь после смерти. И вплоть до самого конца остался верен себе и говорил гадости.

— А ведь я вас предупреждал!

— Да, предупреждал.

— А это дело, со взломанным сундуком… Что за этим стоит?

Я увидел, что Барак просто сгорает от любопытства.

Помолчав в нерешительности, я понял, что лучше хоть отчасти удовлетворить это его любопытство.

— Из этого сундука кое-что украли, — ответил я. — Но тебе лучше не знать, что именно.

Мы проехали под Лондонским мостом, и лошади испугались грохота горшков и кастрюль. Какая-то женщина средних лет, в одной сорочке и остроконечном колпаке с буквой «В», сидела на коне задом наперед. Ведьма. Она склонила голову и плакала. Мужчина с суровым лицом вел коня, а сзади следовала ватага мальчишек, стуча палками в горшки и кастрюли. Было среди зевак и несколько взрослых.

— Ведьму ведут, чтобы заковать в колодки, — сказал Барак.

— Да уж, епископ Боннер не дремлет.

— Ага. А это наверняка ее соседи. Как мало нужно людям, чтобы наброситься друг на друга!

Мы поехали по Темз-стрит — туда, где у набережной стоял замок Бэйнардс. Это было старое здание, обновленное и расширенное, как и многие королевские дворцы, перестроенные Генрихом. Я видел этот замок с реки много раз: его высокие четырехэтажные башни словно бы поднимались прямо из Темзы. Со времен Екатерины Арагонской это была официальная резиденция ее величества, здесь также работали люди, которые следили за нарядами королев и их ближайшего окружения. Сейчас тут жила сестра Екатерины Парр Анна со своим мужем сэром Уильямом Гербертом, который теперь стал графом Пембруком и важным лицом в окружения короля. В последние годы все Парры здорово выдвинулись — брат королевы, названный Уильямом, как и его дядя, был теперь членом Тайного совета.

Вход в замок Бэйнардс был с улицы, через широкие ворота, бдительно охранявшиеся людьми в ливреях королевы, так как внутри хранились большие ценности. Мы с Джеком спешились, наши имена нашли и отметили в списке, после чего лошадей отвели в конюшню. Внутренний двор замка Бэйнардс казался еще более оживленным, чем в Уайтхолле. Два торговца громко спорили о лежавшем между ними рулоне ткани, несколько человек выгружали с повозки тяжелые сундуки…

Все во дворе замолкли, когда несколько всадников, громко стуча подковами, въехали в ворота — двое мужчин в богатых нарядах и женщина в сопровождении полудюжины верховых. Они проскакали под аркой во внутренний двор. Заметив сходство женщины с королевой, я понял, что это Анна Парр. Мужчина рядом с ней, лет сорока пяти, чернобородый и воинственного вида, должно быть, был сэром Уильямом Гербертом. Другой ее спутник, тощий, со впалыми щеками и короткой темно-рыжей бородкой, тоже был похож на Екатерину, и я догадался, что это сэр Уильям Парр, граф Эссекс. Все трое свысока смотрели на простой народ во дворе, а мы все сняли шапки, когда они проезжали. Однако эти люди были известны как радикалы, которые в случае падения королевы мигом лишились бы своего положения.

Двери в главный двор открылись, и оттуда вышел старый лорд Парр. На нем были темный шелковый камзол и шапка, а на шее у него висела толстая золотая цепь — свидетельство высокого статуса. Анна Герберт с седла помахала дядюшке рукой. Маленький кортеж остановился, и Уильям-старший медленно подошел к ним. Сегодня он опирался на палку. Племянник и племянница поздоровались с ним и обменялись несколькими словами, а я воспользовался случаем, чтобы открыть сумку и вынуть свою мантию со значком королевы. Барак присвистнул:

— Так вы, значит, теперь принадлежите к окружению ее величества?

— Только пока длится расследование.

Лорд Парр покинул своих родственников, которые перебрались во внутренний двор, и направился к нам.

— Он не очень хорошо выглядит, — тихо заметил мой помощник.

— Да. Ему скоро семьдесят, и, я думаю, работать для него уже стало тяжело.

— А тут еще украли какую-то штуку, — скептически заметил Джек.

Я не ответил. Мы низко поклонились Парру.

— Сержант Шардлейк, вы пунктуальны, — одобрительно сказал он. — А это, должно быть, ваш помощник Барак, который разбирается в ключах и замках и любезно согласился нам помочь?

— К вашим услугам, милорд. — Мой товарищ знал, когда нужно быть почтительным. — Сделаю все, что только в моих силах.

— Хорошо. Сундук внутри. Я велел его принести, сказав, что он якобы требует починки. Но сначала, мастер Шардлейк, позвольте вас на пару слов. — Уильям обнял меня за плечо и отвел немного в сторону, оставив Барака в смущении. — Уильям Сесил сообщил мне, что случилось с молодым подмастерьем. — Парр задумчиво погладил свою белую бороду.

— Я думал, Сесил тоже будет здесь сегодня.

Парр покачал головой:

— Ни к чему светиться лишний раз. Чем меньше людей связано с расследованием, тем лучше. Официально я приехал сюда, чтобы отобедать с племянницей и племянником. Так что вы думаете о смерти подмастерья?

Я вкратце пересказал ему, о чем размышлял вчера в саду.

— У Грининга, Элиаса и трех их пропавших друзей были все основания бояться. Но я не знаю, имел ли кто-нибудь, кроме Грининга, хоть какое-то отношение к «Стенанию грешницы». Я уж, признаться, подумал, милорд, не могла ли Энн Аскью быть каким-то образом связана с королевой и узнать о ее книге? Не для того ли ее и пытали, чтобы выяснить это?

Старик покачал головой:

— Королева и Энн Аскью никогда не встречались. Да, у миссис Аскью имелись при дворе дальние знакомые, и она очень хотела бы прочесть свои проповеди королеве, но моя племянница и я были слишком осмотрительны, чтобы такое позволить. Я уверен, что Энн Аскью никогда даже не приближалась к окружению ее величества.

— И все же зачем-то ведь ее пытали. Кстати, известие об этом просочилось, наверное, от кого-то в Тауэре. Есть какая-нибудь возможность узнать, кто именно это был?

Лорд Парр задумался:

— Когда на сожжении стало очевидным, что слухи о пытках Аскью были правдой, я подумал, что в Тауэре поднимут шум, дабы выяснить, кто пустил эти слухи. Наверное, как вы сказали, утечка произошла изнутри. Но я ничего не слышал. — Он наморщил лоб. — Лейтенант Тауэра сэр Эдмунд Уолсингем был моим предшественником на месте канцлера королевы, и он мой друг. Я наведу справки. А вы тем временем должны работать дальше. Я хочу, чтобы завтра вы пришли во дворец допросить стражника, который стоял на часах в тот вечер, когда украли рукопись. Он снова будет на дежурстве утром.

— Хорошо, милорд. А эти три беглеца — Кёрди, Маккендрик и голландец… Как его? Вандерстайн… — их тоже необходимо допросить. Кто знает, какие планы они вынашивали, завладев книгой. От этих фанатиков всего можно ожидать. Кстати, возможно, они рассорились, не придя к единому мнению, так что один из них убил Грининга и скрылся, прихватив рукопись.

Лицо лорда Уильяма стало жестким.

— В таком случае мы имеем дело с невежественными болванами, а не с интриганами из придворного окружения. — Он покачал головой. — Но объясните мне, как такие люди вообще могли раздобыть книгу?

— Не знаю. И все же их надо разыскать.

— Согласен.

— Я подумал о печатнике Оукдене, — добавил я. — Не могут ли убийцы теперь прийти и за ним?

— Он уже сказал нам все, что знал.

— И все же… надо бы обеспечить его безопасность…

— У меня не безграничный штат людей, чтобы всех бросить на это дело, — раздраженно ответил Парр. — И я никому не доверяю полностью, кроме Сесила. У меня нет целой сети шпионов, как у вашего прежнего хозяина Кромвеля… или у королевского секретаря Пейджета, — добавил он язвительно. — Я попросил Сесила держать глаза и уши открытыми, что он и делает. И я могу договориться с ним, чтобы он подкупил кого-нибудь на таможне — хорошая идея! — и узнал, не видели ли там, как кто-либо, похожий на тех трех, бесследно исчезнувших, проносил книги на корабль. Можно заплатить какому-нибудь портовому рабочему, чтобы он постоянно наблюдал и был начеку.

Мне вспомнилось письмо от Хью.

— В эти дни многие радикалы бегут за границу.

Лорд хмыкнул:

— Если они — мелкая рыбешка, власти закрывают на это глаза, поскольку только рады от них избавиться.

— Боюсь, что эти трое уже могли отплыть из Англии. Но если друзей печатника увидят, будет ли возможность их задержать? Например, по подозрению в причастности к похищению перстня?

— Да, это хорошая мысль. Я поговорю с Сесилом. — Лорд Парр поднял указательный палец. — Но помните, мастер Шардлейк, моя власть ограниченна. И королева по-прежнему должна оглядываться на каждом шагу. — Он тяжело вздохнул и покачал головой. — Как бы я хотел вернуться в деревню, в свое поместье! Прошло уже почти две недели, как «Стенание грешницы» пропало, но до сих пор, как ни странно, все тихо.

— А двое уже убиты.

— Не думайте, что я забыл. Но я так ничего и не сумел выяснить о человеке, у которого недостает половины уха. При дворе ничего о таком не слышали. — И вдруг под высокомерием лорда Уильяма я увидел растерянного и испуганного старика. — Мы попали в смертельно опасный переплет. Разумеется, два нападения на жилище Грининга не простое совпадение, они должны быть связаны между собой. И все же, когда состоялось первое покушение, рукопись еще не была украдена. Чума на все это! — выругался он, стукнув палкой по булыжнику, но потом взял себя в руки и повернулся к Бараку. — Он будет в этом деле вашей правой рукой?

— Нет, милорд. Мне очень жаль, но, боюсь, его семейные обязанности…

Парр раздраженно хмыкнул:

— Излишняя мягкость к тем, кто на тебя работает, до добра не доведет. Это лишь мешает делу. Однако я позабочусь, чтобы матери того подмастерья дали денег, когда от тела избавятся. И заодно посоветовали ей покинуть Лондон.

— Спасибо, милорд, вы очень великодушны.

Уильям Парр снова хмыкнул:

— Ее величество устроит мне сцену, если я не помогу бедной женщине. А семье Элиаса сейчас и впрямь безопаснее уйти со сцены. Вы принесли тот обрывок кружева, который нашел ваш парень?

— Да, он у меня в сумке.

— Хорошо. После встречи с мастером Барвиком, столяром и замочных дел мастером, вас отведут к вышивальщику. Ему тоже можете рассказать байку про украденный перстень. Вышивальщика зовут Хэл Галлим.

— Он давно работает у королевы?

— Не так давно, как Барвик. Его приняли ко двору четыре года назад, когда набирали штат королевы. Как все в Бэйнардсе, он часть domus providenciae[17], слуга, мастеровой. И он очень держится за свое место, ну просто из кожи вон лезет. Еще бы, служба при дворе возносит тебя на вершину профессии. Каждый член гильдии в Лондоне мечтает попасть сюда. — Тон лорда стал снисходительным, так обычно аристократы говорят о людях, работающих руками. — Так что Хэл Галлим будет счастлив помочь вам, проявить свои познания в том, что касается его ремесла. А теперь… — Парр достал из камзола ключик королевы, по-прежнему на золотой цепочке, и вручил его мне. — Обращайтесь с ним с превеликой осторожностью.

— Непременно.

— Стражник со светлой бородой, которого вы видите у двери, предупрежден, что вы прибыли сюда расследовать кражу перстня. Он проведет вас и подождет, пока вы осмотрите сундук, ну а потом сопроводит к Барвику, а затем — к Галлиму. Если обнаружите что-то важное, сообщите в Уайтхолл. Или же приходите ко мне сюда завтра в десять утра. — Лорд Уильям обернулся и позвал Барака: — Эй, голубчик, твой хозяин получил необходимые указания! — после чего поковылял во внутренний двор к членам своего семейства.

Интерьер помещения, в которое отвел нас стражник, был совсем не похож на Уайтхолл с его изящными гобеленами на стенах. Эта часть замка Бэйнардс была отведена под мастерские: за столами в хорошо освещенных залах работали вышивальщики и портные. Повсюду мерцал шелк, и в воздухе витали чарующие ароматы. Мне вспомнились слова ее величества Екатерины о том, как самые богатые из этих одеяний переходили от одной супруги короля к другой.

Барак покачал головой при виде того, с каким размахом тут было поставлено дело:

— Неужели все эти люди работают над нарядами для королевы и ее окружения?

— У Екатерины в штате сотни людей. Наряды, постельное белье, убранство помещений — все должно быть высшего качества и содержаться в хорошем состоянии, — объяснил я ему.

Я кивнул стражнику, и тот с поклоном провел нас в одну из множества боковых дверей. Мы прошли по коридору в большое помещение, которое занимали несколько гладильных машин с корсажами и юбками под прессом. На столе стоял большой, тяжелый сундук королевы — я сразу узнал примечательную красно-золотую ткань на крышке. Он был из дуба, с углами, обитыми железом. Барак обошел его вокруг, пощупал дерево и взглянул на замок, а потом поднял крышку и заглянул внутрь. Сундук был пуст: виднелись лишь квадратное дно и маленькие ящички сбоку, где хранились мелкие вещи.

— Хорошая, крепкая вещь. Такую без топора не взломаешь. Сундук старый, но замок новый. — Джек наклонился и простучал стенки и дно. — Никаких скрытых полостей.

— Это старая фамильная реликвия, — пояснил я.

Помощник с интересом взглянул на меня:

— Самой королевы?

— Да. Весной она вставила новый замок, потому что старый был… ну, в общем, решила его заменить.

Барак наклонился и внимательно рассмотрел замок снаружи и изнутри сундука, после чего сказал:

— Мне бы лучше взглянуть на ключ. Я видел, лорд Парр дал его вам.

— Только повнимательнее, ничего не упусти, ладно?

— Обижаете. Разве меня позвали бы сюда, если бы я был невнимательным?

Я протянул помощнику ключ. Лучше бы он не спрашивал о королеве. Но поскольку его роль в данном деле сводилась лишь к осмотру сундука, ему, конечно, ничто не угрожало. Барак внимательно осмотрел причудливую бородку ключа, а потом вставил его в замок и с большой осторожностью дважды запер и отпер сундук. Затем Джек достал из кошелька какой-то тонкий металлический инструмент, тоже вставил его в замок и стал крутить туда-сюда, прислушиваясь к производимым им звукам. Наконец мой помощник встал и объявил:

— Разумеется, я не величайший эксперт в Англии, но могу поклясться: этот замок открывали только ключом. Если бы кто-то попытался взломать его каким-нибудь инструментом вроде моего, сомневаюсь, что это удалось бы ему — замок сложный и крепкий, — и я увидел бы следы, царапины.

— Королева говорит, что постоянно носила ключ на шее. Никто не мог сделать слепок и изготовить дубликат. Думаю, должен быть второй ключ.

— А единственный человек, кто мог его изготовить, — мастер, сделавший замок, верно? — приподнял брови Барак.

— Похоже на то.

Джек потер руки, и в этом был явно виден его прежний энтузиазм, который мой помощник проявлял при розыске.

— Что ж, пойдем и посмотрим на этого типа. — Барак улыбнулся стражнику, который бесстрастно смотрел на нас.

Столярная мастерская находилась в дальнем конце коридора, и в этом большом, хорошо оборудованном помещении пахло смолой и опилками. Невысокий, мощного сложения человек с правильными чертами лица, наполовину скрытого роскошной рыжеватой шевелюрой и бородой, распиливал доску, а его молодой подмастерье, как и сам мастер, в белом переднике с пришитым значком королевы, строгал другую деревяшку на соседнем столе. Когда мы вошли, они бросили работу и поклонились. В глубине мастерской я заметил на верстаке слесарные инструменты.

— Мастер Барвик? — спросил я.

— Да, это я.

Мне показалось, что хозяин мастерской немного насторожился при виде моей мантии юриста и значка королевы. Но он знал о краже и понимал, что может оказаться под подозрением.

— Я Мэтью Шардлейк, сержант юстиции. Провожу расследование для лорда Парра относительно пропажи драгоценного перстня королевы, имеющего как немалую денежную ценность, так и дорогого для нее лично. — Я сделал жест в сторону подмастерья, маленького и худенького, полной противоположности бедного Элиаса. — Этот мальчик помогает вам в изготовлении замков?

— Нет, сэр. — Барвик бросил на парнишку неободрительный взгляд. — Мне с ним и без того хватает хлопот: не так-то просто научить его столярному ремеслу.

Я посмотрел на подмастерье.

— Можешь выйти. — Барвик встал, положив руки на стол, и слегка сдвинул брови, когда его ученик бросился вон из мастерской. — Я слышал о пропаже перстня, сэр. Думаю, что кто-то выкрал ключ.

Я покачал головой:

— Сие невозможно. Королева постоянно носила ключ на шее. — Я увидел, как глаза мастера расширились, — похоже, этого он не знал. — Пойдемте. Я бы хотел, чтобы вы осмотрели сундук.

— Он здесь?

— В одной из комнат поблизости.

Мы отвели Барвика к сундуку, где он тщательно изучил его и сказал:

— Да, я изготовил этот замок весной.

Я протянул ему ключ, и он осмотрел его тоже, после чего кивнул:

— Да, это он.

— А вы не делали копий? — спросил Барак.

Барвик нахмурился, недовольный, как я догадался, тем, что ему задает вопрос некто младший по положению.

— Нет, ибо не получил от королевы подобных указаний, — ответил он. — Это выглядело весьма необычно, но таково было повеление ее величества. Сундук принесли ко мне в мастерскую. Замок был старый, как и сам сундук, хотя находился еще в рабочем состоянии. Я изготовил новый замок и ключ, проверил их и лично отвез обратно в Уайтхолл, как мне и было велено. И передал ключ в собственные руки лорду Парру.

— Но обычно вы делаете запасной ключ — на случай, если основной потеряется?

— Да, и посылаю оба ключа лорду-камергеру. — Спокойствие покинуло мастера, и он возвысил голос: — Я сделал, что мне было велено, сэр, только и всего.

— Мне нужно допросить всех, кто как-то связан с этим сундуком, — мягко проговорил я.

— Я уважаемый человек, сэр. — Барвик немного пришел в себя. — В прошлом году я был главой гильдии столяров, отвечал за нее на всех церемониях и шествиях и собирал войска на войну.

Я медленно кивнул:

— Почетная обязанность. А вы знали, что именно хранилось в сундуке?

— Мне говорили, что драгоценности и личные вещи. Сэр, если вы обвиняете меня…

— Я ни в чем вас не обвиняю, добрый мастер Барвик.

— Знаете, я не привык, чтобы меня так допрашивали, — развел руками столяр. — Возможно, кто-то сделал слепок с ключа королевы. В этом случае злоумышленник вполне мог открыть сундук, если действовал осторожно. Кто-нибудь из окружения королевы, там ведь масса всякого народу. Разумеется, ее величество не носила ключ на шее все время, наверняка хоть ненадолго, но снимала. Я честный человек, сэр, у меня хорошая репутация, — добавил он. — Спросите всех, кто меня знает. Конечно, я всего лишь простой плотник…

— Как и сам Господь наш Иисус Христос, — заметил Джек с непроницаемым лицом.

Мы с Бараком вернулись обратно во двор — стражник сопровождал нас, идя чуть позади.

Джек остановился и повернулся на каблуках:

— А этот сундучных дел мастер явно встревожился.

— Да. И в прошлом году он был главой своей гильдии. Наверняка это дело требует расходов.

— Ему хорошо платят на его нынешней работе.

— Но и расходы тоже немалые. А учитывая, что деньги постоянно дешевеют, да еще в нынешнем году ввели непомерные налоги на военные нужды, всем теперь приходится экономить. Словом, ему могли понадобиться средства. — Я замедлил шаг. — Мог Барвик кому-то сделать дубликат ключа? Он не знал, что королева постоянно носит его на шее. — Я задумался. — Полагаю, мы дадим ему немного попотеть и попереживать, а потом доложим лорду Парру.

— Воровать у королевы — опасное дело. Если поймают, повесят.

— Мы оба знаем, на какой риск люди идут ради денег. Особенно те, кто добился определенного положения и хочет удержать его.

Барак искоса посмотрел на меня:

— Вы сказали: «Мы дадим ему немного попотеть». Ну и как это следует понимать?

— Прошу прощения, оговорился. Я же сказал, что мне нужна твоя помощь только насчет сундука и ключа.

Мой товарищ оглядел двор замка Бэйнардс. Там разгружали еще одну повозку.

— Боже, — снова изумился Барак, — и все это лишь для того, чтобы на знатных леди были красивые платья! Хорошо, что мы не взяли с собой Тамазин. Ее было бы не выгнать отсюда.

— Не забывай: жена не знает, что ты здесь. Смотри не проговорись случайно, а то она будет очень недовольна.

— Да помню я, помню. А что вам нужно от вышивальщика?

Я вздохнул. Джек уже заинтересовался моим делом, и ему будет нелегко выбросить его из головы.

— Хочу попытаться отследить обрывок тонкого кружевного рукава, который нашел Николас. Это может быть связано с кражей, — ответил я. — Вышивальщик способен нам помочь — предположив, кто изготовил это кружево.

— Тогда вам может понадобиться кто-то, чтобы порыскать среди вышивальщиков, порасспрашивать их.

— Думаю, с подобной работой вполне справится Николас. В конце концов, это он обнаружил манжету.

Барак как будто бы испытал разочарование, но потом кивнул:

— Вы правы, это занятие для новичка.

— А теперь у меня встреча с вышивальщиком.

Джеку явно хотелось остаться. Он потеребил бороду, но я приподнял брови и стал молча ждать, когда Барак уйдет.

— Хорошо, — сказал он наконец и, пожав плечами, быстро вышел в ворота.

Я кивнул стражнику, и он снова вывел меня в коридор и постучал в другую боковую дверь.

Внутри помещения работал за столом какой-то человек: придвинувшись к окну, чтобы было светлее, он вышивал на ткани цветы — такие крошечные, что ему приходилось смотреть через увеличительное стекло на штативе. К моему удивлению, это оказался здоровенный чернобородый мужчина, высокий и крепкий, хотя пальцы у него были длинными и изящными. Когда я вошел, он поморщился и встал. Для человека его роста жизнь в постоянно сгорбленном положении чревата болезнями спины.

— Вы мастер Галлим? — спросил я. — Главный вышивальщик королевы?

— Да, это я. — В голосе чернобородого слышался сильный певучий валлийский акцент.

— Сержант Мэтью Шардлейк. Я расследую кражу у королевы перстня с драгоценным камнем.

— Да, я что-то слышал про пропавший перстень, — проговорил Галлим с любопытством, но, в отличие от Барвика, беспечно. Да и неудивительно: он не был у меня под подозрением.

Я достал обрывок кружева и положил ему на стол:

— Мы думаем, что это могло принадлежать вору. Есть ли какая-нибудь возможность определить, кто это изготовил?

Галлим взял ткань и слегка скривился, так как кружево немного запачкалось.

— Похоже на английский узор, — сказал он. — Кружево очень тонкое, дорогое. Ручаюсь, сделано кем-то из гильдии вышивальщиков. — Он осторожно отодвинул из-под увеличительного стекла тонкий шелк, над которым трудился, и положил на его место обрывок манжеты. — Да, в самом деле, отличная работа.

— Если мастер сумеет сказать мне, кто его заказал, это может нам помочь. И тогда вы оба заслужите благосклонность королевы, — добавил я.

Галлим кивнул:

— Полагаю, это изделие одного из дюжины лондонских вышивальщиков. Могу составить для вас список. Я бы сказал, что кружево было сплетено недавно: этот узор из маленьких вьющихся стеблей вошел в моду лишь в нынешнем году.

— Спасибо.

Медленными осторожными шагами, снова морщась от боли, Галлим подошел к столу, взял перо и бумагу и написал перечень имен, проставив против каждого адрес, после чего протянул листок мне:

— Думаю, тут все, кто может вам помочь. — Он самодовольно улыбнулся. — Я состою в гильдии с тех пор, как приехал в Лондон тридцать лет назад, и знаю всех.

Я взглянул на список. Кто-то должен будет обойти все эти лондонские мастерские.

— Благодарю вас, мастер Галлим, — сказал я. — Кстати, я не мог не заметить, что у вас неполадки со спиной.

— Такая работа, сэр.

— У меня, можете себе представить, та же проблема. — (Вышивальщик тактично кивнул.) — Знаете, мне очень помог один врач. Его зовут Гай Малтон, и он практикует в Баклсбери.

— Я и сам уже подумывал, что надо сходить к какому-нибудь доктору. Во второй половине дня боль становится просто невыносимой.

— Могу порекомендовать доктора Малтона. Скажете, что это я вас прислал.

Глава 17

В тот вечер после ужина я поехал в Баклсбери навестить Гая. Три дня назад мы расстались на нелучшей ноте, и я хотел попытаться наладить с ним отношения, а заодно и спросить насчет Бертано.

Во второй половине дня облака разошлись, и снова сияло солнце, отбрасывая длинные тени на ряд аптекарских лавок. Несмотря на то что Гай был родом из Испании и выучился на врача в великом французском университете в Лувене, его положение иностранца — да еще вдобавок мавра и бывшего монаха — повлекло за собой массу осложнений, и лишь после долгих мытарств Гая наконец-то приняли в Коллегию врачей. До этого он работал аптекарем. Хотя теперь у Малтона была обширная практика и имелся официальный статус английского подданного, так что он вполне мог бы переехать в просторный дом, мой друг тем не менее предпочел остаться здесь — отчасти из-за данного еще в монашестве обета бедности, отчасти потому, что старел и чурался перемен.

Спешившись и привязав Бытия к коновязи у дома, я осознал, что, кроме Гая, все мои друзья и знакомые были либо реформаторами, либо людьми, предпочитавшими держаться подальше от религиозных трений. Но я знал, что в Лондоне немало тех, кто приветствовал бы возвращение Англии в лоно католической церкви, — и что в деревнях таких людей еще больше.

Дверь мне открыл Фрэнсис Сибрант, полный седой шестидесятилетний мужчина, служивший нынче у Гая. Я любил Фрэнсиса: раньше он работал в соседней аптеке, а когда в прошлом году ее пришлось закрыть, перешел к Малтону. Он был благодарен судьбе за то, что в таком возрасте нашел новое пристанище. Будучи человеком веселым и жизнерадостным, Фрэнсис хорошо уравновешивал Гая, которому обычно была присуща некоторая меланхолия.

— Мастер Шардлейк. — Сибрант поклонился мне.

— Добрый вечер, Фрэнсис. Мастер Гай дома?

— У себя в кабинете. Работает со своими книгами, как всегда по вечерам.

Бывший аптекарь провел меня по узкому коридору и тихонько постучал в дверь кабинета.

Малтон сидел за столом и при свете свечи изучал свой любимый трактат Везалия «De humani corporis fabrica»[18], полный отвратительных, с моей точки зрения, анатомических схем. Гай как раз сравнивал изображение в книге с берцовой костью, которую держал в руке. Он осторожно положил кость и встал:

— Мэтью… Не ожидал.

— Надеюсь, не оторвал тебя от работы, — начал я.

— Нет. Глаза сильно устают. — Мой друг потер переносицу. — Фрэнсис говорит, что мне нужны очки, но я как-то не могу смириться с этой мыслью.

— Извини, мне пришлось срочно покинуть тебя в пятницу. После того как мы… — я замялся, подыскивая подходящую формулировку, — разошлись во мнениях.

Медик грустно улыбнулся:

— Подобные споры раздаются нынче по всей Англии, разве не так?

— Я в тот день был слегка не в себе.

— Понимаю. У тебя все еще усталый вид. Хочешь бокал гипокраса?[19]

— Было бы неплохо. Я заглянул к тебе после работы.

Гай позвал Фрэнсиса, и тот принес две кружки теплого пряного вина. Я немного посидел, уставившись в свою, и сказал:

— Мой старый враг Стивен Билкнэп умер. Да прорастет трава в его кишках!

Малтон перекрестился:

— Да простит его Бог!

Я грустно улыбнулся:

— Он не хотел Божьего прощения. Я был с ним почти до самого конца, и он сказал, что не верит в загробную жизнь. Представь, Билкнэп завещал все свои деньги на постройку великого мемориала себе любимому в часовне Линкольнс-Инн.

— У него не было семьи?

— И друзей тоже. И Бога.

— Это печально.

— Да. — Я снова посмотрел на свое вино и перешел к делу: — Гай, я хотел проконсультироваться по поводу одного иностранного имени. Сам я знаю только латынь и чуть-чуть французский, а ты у нас известный полиглот. Надеюсь, ты сможешь мне помочь.

— Постараюсь.

— Все это строго конфиденциально.

— Разумеется.

— Это имя всплыло в контексте дела, над которым я сейчас работаю. Дошло до меня через вторые руки. Звучит оно как иностранное, и, может быть, я не так расслышал и произношу неправильно, но я подумал, что, возможно, ты догадаешься о его происхождении.

— Что за имя?

— Джурони Бертано. Может этот человек быть итальянцем?

Врач улыбнулся:

— Да, но только, наверное, не Джурони, а Гуерино.

— Похоже на то.

— Наверное, член какого-нибудь итальянского торгового сообщества, какие есть в Лондоне?

— Может быть. — Я серьезно посмотрел на друга. — Но я не могу обсуждать это дело.

— Понимаю. На твоей работе надо соблюдать конфиденциальность.

Я с несчастным видом кивнул. Мы помолчали, а потом я заговорил снова:

— Знаешь, по пути сюда я подумал, как мало среди моих друзей католиков или традиционалистов. В эти последние годы большинство людей замкнулись в том или другом круге общения, не правда ли? Стараются не выходить за его пределы, часто даже не задумываясь об этом.

— Да, как это ни грустно. Ради собственной безопасности. Признаться, у меня мало пациентов среди радикалов и реформаторов. Моя практика началась с людей, так сказать, моих взглядов, они рекомендовали меня своим друзьям, и так оно до сих пор и продолжается. У тебя, наверное, то же самое.

— Да. Хотя, кстати, я рекомендовал тебя еще одному человеку, которого беспокоит спина. Придворному вышивальщику королевы.

Малтон улыбнулся:

— Значит, он сочувствует реформаторам?

— Понятия не имею. — Я снова взглянул на него. — Скажи, Гай, а ты когда-нибудь колебался, думал, действительно ли твой взгляд на Бога правильный?

— Всю жизнь я был жертвой сомнений, — серьезно ответил врач. — Одно время, как ты знаешь, я даже усомнился в существовании Бога. Но я знаю, что, если в человеческой душе борются вера и сомнение, душа от этого становится сильнее и чище.

— Возможно. Хотя в последние дни во мне больше сомнений, чем веры. — Я в нерешительности помолчал. — Знаешь, я всегда считал фанатиков, непоколебимых в своей религии, самыми опасными из всех. Но совсем недавно я изменил свое мнение: ведь куда опаснее кажутся люди вроде Ризли или Рича — высшие лица при дворе, которые запросто переходят с одной стороны на другую, следуя своим амбициям.

— Во что ты снова впутался, Мэтью? — тихо спросил Гай.

Я ответил с неожиданным пылом:

— В нечто такое, о чем не должен говорить друзьям, чтобы защитить их.

Медик некоторое время молчал, а затем сказал:

— Если я могу тебе помочь, то обращайся в любое время…

— Ты настоящий друг.

«Еще один, кого собственная совесть поставила по другую сторону от Екатерины Парр», — подумал я и, чтобы сменить тему, спросил:

— Интересно, а что ты собираешься узнать по этой старой кости? Наверняка от изучения ее человечеству гораздо больше пользы, чем от того, что делает любой юрист или член Тайного совета.

На следующий день я вышел из дома рано утром, чтобы успеть зайти в контору до того, как отправиться в Уайтхолл. Все трое моих помощников — Барак, Овертон и Скелли — уже были там и вовсю работали. Я подумал, какие они все-таки славные: Джон всегда был трудолюбивым и исполнительным; Николас в последнее время очень неплохо себя проявил; ну а про Джека и говорить нечего. Сейчас Барак с удовольствием руководил молодежью. Когда я вошел, он как раз вручил Николасу кучу бумаг, чтобы тот расставил их на полках.

— И смотри на этот раз не потеряй никакой документ, — весело сказал он.

Я поблагодарил их всех за ранний приход, а потом обратился к Овертону:

— Николас, есть тут одна работенка, которую я бы хотел тебе поручить. — И я дал юноше список, который вчера подготовил для меня Галлим, вместе с обрывком кружева, аккуратно завернутым в бумагу. Я добавил туда из своего кошелька несколько шиллингов, на которых медь уже просвечивала сквозь серебро на носу у короля. — Я хочу, чтобы ты обошел всех вышивальщиков из этого перечня и проверил, не узнает ли кто-то из них свою работу. Вероятно, это кружево изготовил один из них. Скажи, что я консультировался с мастером Галлимом — он один из самых уважаемых членов их гильдии. Но не говори, в чем дело. Сможешь это сделать? Воспользуйся на полную катушку своим джентльменским шармом.

Барак фыркнул:

— Ха! Этот дылда, по-вашему, обладает шармом?

Николас пропустил его слова мимо ушей.

— Несомненно, мастер Шардлейк, — заверил он меня.

— Хорошо бы сегодня утром, — добавил я.

— Отправлюсь прямо сейчас. — Овертон взял кипу документов со своего стола, вернул их обратно Джеку и весело улыбнулся. — Боюсь, придется оставить это вам с Джоном.

На этот раз я взял лодку до пристани Уайтхолла и, когда мы приблизились, надел мантию со значком королевы. Лодочники вовсю выгружали товары для дворца, толкаясь на причале со слугами и посетителями. Стражник, как обычно, проверил, есть ли мое имя в списке, и направил меня в помещение королевской стражи. Я прошел по коридору, примыкающему к кухням, и заметил через открытые двери поваров и поварят, готовивших еду для нескольких сотен человек, имевших право обедать в Большом зале и апартаментах. У людей на кухне не было официальных значков — только дешевая льняная одежда, а сейчас, в июльскую жару, некоторые из них разделись до пояса. Я прошел мимо, пересек Большой зал под великолепной крышей на балках, а оттуда вышел во двор. Сегодня был день раздачи милостыни, и чиновники из соответствующей службы стояли у главных ворот, протягивая пакеты с едой толпящимся рядом нищим, за которыми внимательно наблюдала стража. Остатки каждого дворцового обеда, содержащего больше яств, чем можно съесть, обычно ежедневно распределяли по больницам и благотворительным учреждениям, но дважды в неделю их раздавали у ворот в знак королевской щедрости.

Большинство людей во дворе не обращали внимания на эту сцену, занимаясь своими обычными делами, но я увидел, что двое мужчин наблюдали за происходящим. Я узнал обоих: они присутствовали на сожжении на Смитфилдской площади. Один, в шелковой сутане и коричневой меховой накидке, был епископом Стивеном Гардинером. Вблизи его суровое лицо с густыми сдвинутыми бровями, круглым, как луковица, носом и широкими губами выглядело поистине грозным. Рядом с ним стоял Уильям Пейджет, личный секретарь короля. Как обычно, на нем были шапка и коричневый камзол с длинным горностаевым воротником. Он нежно, как любимую кошку, поглаживал своей квадратной ладонью густой белоснежный мех с черными крапинками.

Я услышал, как Гардинер произнес:

— Посмотрите на ту женщину, которая бесстыдно проталкивается мимо мужчин, протягивая свои лапы за едой. Неужели недавнее зрелище на Смитфилде не показало горожанам, что женщины должны знать свое место?

— Если надо, мы повторим урок, — ответил Пейджет.

Они даже не пытались приглушить голоса, вполне довольные тем, что их слышат. Стивен продолжал хмуриться на толпу нищих, и его сердитый взгляд словно бы показывал, как этот Божий человек обращает свое лицо к миру. Впрочем, Уильям не проявлял особого интереса к зрелищу. Проходя у них за спинами, я услышал, как он сказал:

— Томас Сеймур вернулся с войны.

— Этот человек слишком много о себе мнит, — презрительно хмыкнул Гардинер.

Пейджет улыбнулся, показав тонкую полоску белых зубов в густой бороде.

— Он плохо кончит, так ничего и не добившись.

Я пошел дальше, вспомнив, как фрейлины обсуждали Томаса Сеймура в покоях королевы. Он был братом видного реформатора и советника лорда Хартфорда, и Екатерина Парр после смерти второго супруга вышла бы за него замуж, если бы не вмешался король. Я знал, что с тех пор королева и Сеймур осмотрительно держались подальше друг от друга и Томас часто выполнял военные миссии на море или отправлялся с дипломатическими поручениями. Раньше я имел с ним дела, не очень приятные. Пейджет был прав: это глупый и опасный человек, протеже своего амбициозного брата. Интересно, какие чувства вызвало у королевы его возвращение?

Я снова прошел в помещение стражи, поднялся по лестнице и вошел в приемную. Окружающее великолепие по-прежнему изумляло. Витиеватость, яркие цвета и разнообразие украшений опять поразили меня: взгляд то и дело задерживался на каком-нибудь узоре на колонне, захваченный замысловатой деталью превосходно изображенных листьев лозы, и тут же переключался на какой-нибудь кричащий красками гобелен со сценой из античной истории. Меня и на этот раз заинтересовал портрет королевской семьи, на котором была изображена леди Мария, а за спиной у нее — дурочка Джейн. Я прошел мимо, не привлекая к себе внимания, — несомненно, горбатый юрист из Ученого совета королевы намерен обсудить какие-нибудь вопросы, связанные с землевладением.

Найдя мое имя в списке, стражник пропустил меня в личные покои ее величества. Там, у окна, как и в прошлый раз, сидела за шитьем стайка фрейлин. И снова леди Хартфорд, жена Эдуарда Сеймура, бросила на меня высокомерный взгляд. Спаниель герцогини Саффолк, увидев меня, тявкнул, и хозяйка пожурила его:

— Не шуми, глупый Гардинер! Это опять пришел тот странный законник.

Открылась внутренняя дверь, и лорд Парр поманил меня в следующую комнату.

Королева снова сидела в своем обитом малиновым бархатом кресле под балдахином, а ее дядя подошел и встал рядом. На этот раз на ней было платье цвета королевского пурпура с глубоким вырезом, а переднюю часть корсажа украшали сотни крошечных тюдоровских роз. Она смеялась над кривляньями дурочки Джейн, сегодня одетой в белое и неуклюже исполнявшей перед нею танец, размахивая белой палочкой. Я переглянулся с лордом Парром. Джейн не обращала на нас внимания, продолжая свои па и дрыгая ногами. Меня удивило, что неглупые взрослые люди — не говоря уже о том, что это были высшие лица государства, — могут смеяться над такой глупостью, но потом до меня дошло, что среди вечных формальностей и церемоний двора, непрестанной необходимости выбирать слова и следить за каждым своим жестом выходки шутов могут принести некоторое облегчение.

Екатерина посмотрела на нас и кивнула дурочке:

— Джейн, хватит пока, моя дорогая. У меня дела с моим дядей и этим джентльменом.

— Этим джентльменом, — передразнила ее шутиха, отвесив мне преувеличенно почтительный поклон. — Этот горбатый джентльмен напугал меня, он хотел отобрать Утю.

Я промолчал, зная привилегии шута — безнаказанно оскорблять и дразнить других. Тем не менее королева нахмурилась:

— Прекрати, Джейн.

— А можно я закончу танец? — надула губы маленькая женщина. — Еще одну минутку, прошу вас, ваше величество!

— Хорошо, но только минутку, — нетерпеливо ответила королева.

Дурочка Джейн продолжила танцевать, а потом с гимнастической ловкостью наклонилась и выполнила стойку на руках. Ее платье задралось, открыв льняное белье и маленькие жирные икры. Я нахмурился. Определенно, она зашла слишком далеко.

Я заметил, что через внутреннюю дверь вошел кто-то еще, и, обернувшись, оказался лицом к лицу с роскошно наряженной леди Елизаветой, второй дочерью Генриха. Лорд Парр низко поклонился ей, и я последовал его примеру. Я видел Елизавету год назад вместе с королевой, с которой она была очень близка. С тех пор девочка подросла: теперь ей было почти тринадцать лет. Юная принцесса вытянулась, и под корсажем ее платья вырисовывались очертания расцветающей груди. Она была облачена в роскошное платье — малиновое, разукрашенное цветами. Его передняя часть и отвороты рукавов были расшиты белым и золотым, а золотисто-каштановые волосы девочки покрывал усыпанный самоцветами арселе.

Вытянутое умное лицо Елизаветы тоже повзрослело. Несмотря на сильную бледность, я увидел в чертах сходство с ее опозоренной, давно умершей матерью Анной Болейн. У нее также появилась взрослая осанка, а подростковая нескладность исчезла. Елизавета взирала на выходки Джейн с высокомерным неодобрением.

Королева как будто удивилась появлению падчерицы:

— Моя дорогая, а я думала, что ты все еще с мастером Скротсом.

Принцесса повернулась к мачехе и обиженно ответила:

— Я простояла неподвижно несколько часов подряд. И решила сделать перерыв, чтобы отдохнуть. Неужели он никогда не закончит эту картину? Кэт Эшли, которая меня сопровождала, заснула!

— Очень важно, чтобы у тебя был свой собственный портрет, девочка, — ласково промолвила Екатерина. — Это поможет укрепить твое положение, как мы уже говорили.

Джейн села на пол, надув губы, явно недовольная, что леди Елизавета отвлекла внимание на себя. Та взглянула на нее и снова повернулась к королеве:

— Вы не попросите дурочку Джейн уйти? Она ведет себя непристойно, выставляя таким образом свой толстый зад на всеобщее обозрение.

Шутиха, вспыхнув, обратилась к королеве тоном оскорбленной невинности:

— Ваше величество, как вы позволяете юной леди так говорить обо мне? Я просто стараюсь развеселить вас!

Лицо девочки потемнело.

— Черт возьми! — воскликнула она с неожиданной вспыльчивостью. — Меня ты не веселишь! Убирайся!

— Уйди, Джейн, — поспешно сказала королева.

Дурочка встревоженно посмотрела на нее, а потом взяла свою палочку и без лишних слов удалилась.

Гнев покинул лицо леди Елизаветы, и она улыбнулась Уильяму Парру.

— Мой добрый лорд, как приятно вас видеть! — воскликнула она и взглянула на меня. Глаза ее на мгновение выдали недоумение, но потом лицо принцессы разгладилось. — Этого джентльмена я тоже знаю. Да, мастер Шардлейк, мы с вами когда-то имели весьма увлекательную беседу о законах. Я потом долго над ней размышляла.

— Я очень рад, что она вызвала у вас интерес, миледи, хотя и удивлен, что вы это помните, — ответил я.

— Бог благословил меня хорошей памятью. — Королевская дочь самодовольно улыбнулась.

Если телом она была сейчас наполовину взрослой женщиной, то умом и манерами уже превзошла половину. И все же ее необыкновенно длинные пальцы нервно теребили жемчужную нить на поясе.

Елизавета села и продолжила:

— Вы говорили мне, что адвокаты, выступая на стороне даже нехороших, отвратительных клиентов, обязаны отыскать, что есть справедливого в их деле, и представить сие суду.

— Да, действительно, — согласился я.

— И в этом заключается их добродетель — служить справедливости.

— Да, миледи.

Тут мне вдруг вспомнилось дело миссис Слэннинг. Экспертиза стенной росписи должна была состояться завтра. Можно ли тут вообще говорить о справедливости?

— Но мне кажется, — сказала леди Елизавета, — что для того, чтобы это было так, в деле должно быть хоть что-то добродетельное. А ведь так бывает не всегда, верно?

— Да, миледи, вы абсолютно правы.

«Вот, например, в деле о завещании миссис Коттерстоук, — подумал я, — никакой добродетелью даже и не пахнет, с обеих сторон есть одна только злоба». При всей своей молодости моя собеседница ухватила главное.

— Елизавета, — ласково проговорила королева, — может быть, ты все-таки вернешься к мастеру Скротсу? Ты же знаешь, что портрет почти готов, потерпи еще немного. А мне здесь нужно кое-чем заняться. Приходи через час, если захочешь.

Принцесса с милой улыбкой дружелюбно посмотрела на мачеху:

— Хорошо. Прошу прощения, что накричала на дурочку Джейн, но, боюсь, в отличие от вас и сестры, я не нахожу ее забавной. — Она коротко кивнула мне и дяде королевы. — Мастер Шардлейк. Милорд Парр.

Мы снова поклонились, и она вышла. Екатерина на секунду закрыла глаза.

— Прошу прощения за эту сцену. Оказывается, я не могу распоряжаться даже у себя в личных покоях, — вздохнула она, и я заметил на ее лице напряжение и неловкость.

Лорд Парр обратился к племяннице:

— Я говорил тебе, что мастер Шардлейк сказал о шутихе. О том, что в тот вечер она была в твоей спальне, и о ее близости к леди Марии.

Королева решительно покачала головой:

— Нет. Дурочка Джейн ничего не знала о моей книге, и у нее просто-напросто не хватило бы сообразительности украсть рукопись.

— Зато у леди Марии хватило бы.

— Никогда бы она не стала этого делать! Мария мне друг. — Ее величество печально нахмурилась. — Или, по крайней мере, не враг. Ссора из-за ее матери, Екатерины Арагонской, давно в прошлом.

— Что ж, скоро мы получим ответы на некоторые вопросы. — Уильям Парр улыбнулся мне, потирая свои худые руки. — Начальник охраны поговорил со стражником, который стоял у апартаментов королевы в тот вечер, когда пропала книга. И заметьте, это был не Захария Годжер, с которым столкнулась Мэри Оделл, сочтя его поведение странным. Девятого числа была не его смена. Это совершенно другой человек — Майкл Лиман. Начальник стражи поместил Годжера под надзор, хотя, по моему указанию, пока не задавал ему вопросов. А Лимана он должен задержать, когда тот придет на дежурство сегодня утром. Мы говорили с ним в шесть, так что и второй подозреваемый должен уже быть арестован. Я попросил задержать обоих, чтобы вы их допросили. — Лорд Уильям победоносно улыбнулся. — Мне кажется, скоро мы узнаем истину.

— Надеюсь, — произнесла его племянница, впрочем с сомнением в голосе.

Парр в нетерпении нахмурил брови, а королева обратилась ко мне:

— Но сначала, мастер Шардлейк, давайте обсудим другие моменты. Дядя вкратце рассказал мне о положении дел, но я бы хотела услышать все из первых рук, то есть от вас.

— Говорите только самую суть, — тихо пробормотал лорд Уильям.

Я сжато изложил все, что случилось после нашей прошлой встречи: сообщил Екатерине об убийстве Элиаса, исчезновении троих друзей Грининга, странных последних словах Билкнэпа и своих собственных подозрениях относительно столяра и замочных дел мастера Барвика. Также я добавил, что фамилия Бертано — итальянская, и предложил навести справки среди итальянских купцов, которых немало в городе.

— Я займусь этим, — заявил старый лорд. — Но надо действовать осторожно. Впрочем, сначала давайте посмотрим, что скажут стражники. И если после допроса по-прежнему останутся подозрения относительно участия в этом деле Барвика, я отправлюсь с вами в замок Бэйнардс и поговорю с ним сам.

— Но, лорд Парр, мне казалось, вы хотели свести свое участие в расследовании к минимуму, — напомнил я ему.

— Да. Однако эти люди принадлежат к штату придворных, они отвечают передо мной и потому боятся меня. — Старик с усилием улыбнулся. — А что касается порта, то Сесил уговорил одного человека на таможне, чтобы тот сообщил нам, если вдруг кто-то из тех троих попытается уплыть из Англии на корабле. Все товары и люди, прибывающие в страну или же отправляющиеся из нее, должны пройти через таможню. Сесил также нашел портового рабочего, который будет следить за всем, что происходит на причалах. Ему обещана кругленькая сумма золотом, если похитителей перстня с драгоценным камнем схватят. — Он криво усмехнулся.

— А этот бедный юноша-подмастерье, — вздохнула королева. — Никак не могу понять, почему он сказал, что его убили из-за Энн Аскью. Я разузнала: они никогда не встречались. — Она грустно посмотрела на своего дядю. — По крайней мере здесь я проявила должную осторожность.

Лорд Парр кивнул:

— А я поговорю со своим старым другом сэром Эдмундом Уолсингемом. Завтра собираюсь в Тауэр. Чтобы оправдать свой визит, я придумал благовидный предлог: якобы у меня возникло одно дело, касающееся двора. — Он повернулся ко мне. — Вы тоже пойдете со мной. Посмотрим, что удастся раскопать насчет того, каким образом слухи о пытках миссис Аскью просочились наружу. Но сначала — стражники.

Однако Екатерине, похоже, не хотелось меня отпускать.

— А этот Билкнэп, — спросила она, — каких религиозных воззрений он придерживался?

— Никаких, — ответил я. — Но он имел связи с Ричардом Ричем.

— Эти его странные слова… Это звучало как предупреждение или как угроза?

— Ни то ни другое, ваше величество. Просто последнее злорадство, надежда увидеть меня обвиненным в ереси — и вас тоже.

— Несомненно, так оно и было, — поддержал меня лорд Парр.

— Билкнэп никак не мог иметь отношения к краже рукописи. Он уже много недель лежал больной у себя в комнате, — добавил я.

— Тогда забудьте о нем, — твердо сказал лорд Уильям и повернулся к королеве. Екатерина тяжело сглотнула, ухватившись за подлокотники кресла, и дядя успокаивающе положил ладонь ей на руку. — А теперь, — объявил он, глядя на меня, — вас ждет начальник стражи мастер Митчелл. Допросите обоих арестованных. Разумеется, каждого по отдельности.

Глава 18

Мне сказали, что гауптвахта находится по другую сторону от приемной. Когда я шел туда, дорогу мне преградил полный человек средних лет, вспотевший в своем меховом одеянии. Он приподнял шапку с пером, а я преувеличенно низко поклонился ему.

— Добрый мастер юрист, — произнес он елейным тоном, — я видел, как вы вышли из личных покоев королевы. Прошу прощения, что отвлекаю вас, но я старый друг покойного лорда Мортимера и специально приехал в Лондон. Мой сын, прекрасный молодой человек, хочет служить при дворе…

— Я не занимаюсь такими вещами, — коротко ответил я и пошел дальше, к той двери, к которой направлялся, а незнакомец остался стоять с безутешным видом, сжимая в руке шапку.

— К мастеру Митчеллу от лорда Парра, — сказал я йомену с алебардой, стоявшему у двери.

Тот открыл дверь и ввел меня в маленькую прихожую, где два стражника в черных мундирах играли в кости, а затем пересек холл и постучал в следующую дверь.

— Войдите, — послышался низкий голос.

Йомен поклонился, и я вошел в тесный кабинет.

Там за столом сидел крепко скроенный человек в черном мундире — на его шапке был значок королевы на золотом фоне. Когда я взглянул на командира стражников, мое сердце упало: по выражению его лица я понял, что у него нехорошие известия.

— Сержант Шардлейк? — Он показал рукой на стул. — Садитесь, пожалуйста. Я капитан Дэвид Митчелл, начальник охраны королевы.

— Дай вам Бог доброго дня, — поприветствовал я его. — Полагаю, лорд Парр объяснил вам, что я хочу допросить Майкла Лимана, который дежурил в тот вечер, когда украли ру… то есть перстень королевы.

Я обругал себя: чуть не сказал «рукопись»! Одно неосторожное слово могло погубить все.

Здоровяк Митчелл явно чувствовал себя неловко и как будто весь сжался в своей форме. Он тихо проговорил:

— Я держу здесь под стражей Захарию Годжера. Но боюсь, Майкла Лимана мы не дождемся.

— Что?! — вскочил я.

Дэвид неловко прокашлялся:

— Вчера во второй половине дня я по просьбе лорда Парра проверил расписание дежурств. Годжер и Лиман несли вахту в вечернюю смену девятого июля, и у двери в личные покои королевы был назначен Лиман. Однако, по словам Мэри Оделл, на самом деле там стоял Годжер. Он дежурил вчера вечером, и я тут же арестовал его. Также я послал за Лиманом, но его комната в помещении для стражи оказалась пуста. И его пожитков на месте тоже не оказалось.

Я закрыл глаза:

— Как это могло случиться?

Было странно видеть, как начальник охраны, человек военный и облеченный значительной властью, заерзал на своем стуле, словно нашкодивший мальчишка.

— Очевидно, кто-то из других солдат видел, как Годжера взяли под стражу. Он разнес эту новость, а Лиман, по-видимому, находился в караульном помещении и услышал. Я оказался недостаточно расторопен. Сержант, которого я послал арестовать его, прибыл через несколько минут после того, как Лиман ушел. — Дэвид посмотрел на меня. — Сегодня же утром лорд Парр получит мое заявление об отставке.

— Есть какие-нибудь догадки, куда мог сбежать Лиман?

— Установлено, что он вышел из дворца вчера около восьми. Сказал, что якобы проведет вечер в городе. Лиман часто так делал и потому не привлек особого внимания, хотя стражник на часах и заметил, что он нес с собой большой мешок. Наверняка с украденным перстнем королевы, — добавил начальник стражи с горечью.

Я уставился в потолок. Пропал уже четвертый человек. Я снова посмотрел на Митчелла. Сердиться на него не было причин, да и к тому же я не сомневался, что лорд Парр примет его отставку.

— Думаю, Годжеру будет лучше всего рассказать мне все, что он знает, — сказал я.

— Да. — Мой собеседник кивнул в сторону боковой двери кабинета. — Он там. Проклятье! — вдруг злобно выплюнул Митчелл. — Это будет его последнее утро в Уайтхолле. Вечером мерзавец окажется в тюрьме на Флит-стрит.

Я посмотрел на него:

— Это решит лорд Парр.

Митчелл медленно встал, открыл дверь и втащил в кабинет молодого человека. Тот был в одной лишь нижней сорочке и рейтузах, его русые волосы и короткая бородка были спутаны, а на скуле виднелся синяк. Он был высок, мускулист и ладно скроен, как и все стражники, но теперь представлял собой жалкую фигуру. Дэвид толкнул его к стене, и Захария Годжер осел на пол, со страхом глядя на меня.

— Повторишь следователю королевы все, что рассказал мне, — велел ему Митчелл. — Я буду ждать снаружи. — Со злобным отвращением посмотрев на молодого человека, он повернулся ко мне. — Должен вам сказать, мастер Шардлейк, что в течение тех двенадцати месяцев, что Годжер служит здесь, мне не раз приходилось наказывать его за пьянство и азартные игры. Он из тех молодых деревенских болванов, которым двор вскружил голову. Я уже подумывал уволить его. Жаль, что не успел. — Он гневно уставился на Захарию. — И не вздумай хоть что-нибудь утаить! Выкладывай все до конца, деревенщина!

С этими словами начальник стражи повернулся и вышел, а молодой человек остался, съежившись у стены. Он судорожно вздохнул и нервно сглотнул.

— Ну, — заговорил я, — лучше тебе и впрямь быть предельно откровенным. Если мне придется сказать капитану Митчеллу, что у меня есть хоть малейшие сомнения в твоей правдивости, он наверняка придет в ярость.

Годжер набрал в грудь побольше воздуха и начал каяться:

— Две недели назад, сэр, то есть седьмого числа, ко мне зашел один мой товарищ-стражник, Майкл Лиман. Я не очень хорошо его знал: его не слишком любили, он был из радикалов и вечно разглагольствовал о спасении души.

— Вот как? — Я с интересом подался вперед.

— Он говорил, что дворцовая солдатня погрязла в грехе и что, когда срок его службы истечет, он пойдет к своим новым благочестивым друзьям.

— Ты не знаешь, кто были эти новые друзья?

Стражник покачал головой:

— Нет. Но они жили, думаю, где-то у собора Святого Павла. Лиман всегда в свободное время ходил туда. Однако я сторонюсь разговоров о религии. Это опасно. — Захария замолк. Теперь его дыхание участилось, — вероятно, он понял, как серьезно влип.

Я и сам не сомневался, что Годжера сочтут изменником. Я глубоко вздохнул: теперь у меня появился еще и четвертый скрывшийся радикал, мало мне было троих.

Молодой человек продолжил, и в его голосе появилась жалобная, безнадежная нотка:

— У меня возникли… денежные затруднения, сэр. Я играл в карты с товарищами. И продулся. Думал взять реванш, но просадил еще больше. Я обратился к отцу; раньше он помогал мне, но теперь сказал, что у него больше ничего не осталось. Надо было срочно раздобыть деньги, иначе бы разразился скандал, я бы потерял место, и пришлось бы с позором вернуться домой… — Он вдруг безумно рассмеялся. — Ха, какие пустяки по сравнению с тем, что будет теперь, да, сэр? Я поставил на карту все — и проиграл.

— Говори точнее: чего конкретно хотел от тебя Лиман?

— Он сказал мне, что во время вечернего дежурства якобы флиртовал с одной горничной и оставил в галерее королевы свои перчатки, по которым его можно опознать. Он впустил туда эту девушку, когда никого не было рядом. Если перчатки найдут, то их обоих уволят.

Я недоверчиво поднял брови:

— Он флиртовал с горничной? Этот набожный человек?

— Я тоже удивился, сэр, но те, кого так сильно влечет к религии, частенько не могут устоять против зова плоти и предаются похоти, разве так не бывает? — Захария снова судорожно сглотнул и добавил: — Лиман показал мне мешочек с десятью соверенами, старыми, из чистого золота, — его глаза на мгновение загорелись при этом воспоминании, — и сказал, что они мои, если я займу его место на часах у двери в личные покои, всего на несколько минут, пока он сходит за своими перчатками. Мы оба несколько дней подряд дежурили в приемной и могли поменяться местами, когда королевы и ее слуг не будет. Он сказал, что это нужно провернуть как можно скорее. Но прошел еще один день, прежде чем выдался удобный момент.

— Значит, дело было девятого июля?

— Да, сэр.

Я откинулся на спинку стула. Все сходилось. Лиман каким-то образом узнал про «Стенание грешницы» и решил — я представления не имел, с какой целью, — украсть книгу. Он присмотрел себе соучастника в лице злополучного Годжера, некоторое время выжидал и девятого июля воспользовался подходящим случаем. А еще он был религиозным радикалом, и его друзья жили рядом с собором Святого Павла. Не входил ли он в компанию Грининга? Я посмотрел на Захарию. Такого человека легко соблазнить, пообещав ему золото. А история, которую сочинил Майкл Лиман, на первый взгляд казалась правдоподобной: даже в июле при дворе обычно носили тонкие шелковые перчатки изысканного фасона — как символ высокого статуса. Но каким образом Лиман узнал про рукопись? И зачем он ее похитил? И где взял ключ от сундука?

Я спросил Годжера:

— Откуда Лиман узнал, когда в покоях королевы наверняка никого не будет?

— Во дворце строго соблюдают определенный распорядок, сэр. Слуги приходят и уходят в одно и то же время. Если королеву вызвали к королю, как часто бывает по вечерам, ее личная прислуга сопровождает свою госпожу, и вскоре в покоях ее величества никого не остается. Была моя смена, но я числился в резерве, а не стоял у дверей. Мы договорились с Лиманом, что я останусь в караулке, через которую вы сейчас проходили, и, если королеву вызовут куда-то, он тотчас сообщит мне. Тогда я займу его место, а он на несколько минут сбегает внутрь, в галерею. Это останется незамеченным. В караулке всегда кто-нибудь находится в резерве, на случай если кому-то из стражников станет плохо или невтерпеж облегчиться. А в эти часы, если королева ушла к королю, то и в приемной тоже никого не бывает. Так обстояло дело и в тот вечер.

— Продолжай.

Годжер тяжело вздохнул:

— Незадолго до девяти Лиман пришел в караульное помещение. Я был там один. Помню, какое у него было решительное лицо. Он кивнул мне: это был условный сигнал. Тогда мы вместе пошли в приемную, я занял место у двери, а он проскользнул внутрь. Я ждал у двери — и должен сказать, весь аж взмок.

— Ты небось принял на грудь? — предположил я.

— Совсем немного, сэр, для храбрости. Но я простоял всего минуту, как вдруг пришла миссис Оделл. Я попытался задержать ее…

— Знаю, — кивнул я. — Ты сделал вид, что ее имени нет в списке, а когда горничная стала настаивать, то громко заявил, что во всем должен быть порядок, — не иначе, чтобы предупредить Лимана. Она рассказала мне. И тогда у меня впервые возникло подозрение.

Годжер повесил голову:

— Лиман, наверное, спрятался где-то, когда Мэри Оделл проходила мимо. А потом вышел.

— Он что-то вынес?

— Нет, я ничего не видел.

Я подумал, что рукопись была такого размера, что вор вполне мог спрятать ее в просторной одежде. И тут я вдруг разозлился:

— А что, если бы Лиман оказался ненормальным? А вдруг бы на самом деле он собирался убить королеву, которую ты поклялся защищать? Что тогда, мастер игрок?

Захария снова повесил голову и с несчастным видом проговорил:

— Мне нечего ответить, сэр.

Я подошел к двери. Митчелл ждал снаружи. Я впустил его и рассказал обо всем, что узнал от Годжера, — оба, конечно, думали, что речь идет об украденном перстне.

— Похоже, вы получили ответ, сержант Шардлейк, — уныло сказал Дэвид.

— А толку-то? Хотелось бы заполучить еще и Лимана, — грубовато ответил я. — Сейчас я доложу лорду Парру. Пока что помалкивайте о том, что произошло. У вас есть, где его держать? — Я кивнул на арестованного.

— Конечно. Мерзавца следует немедленно посадить в тюрьму за участие в заговоре с целью кражи и за то, что подверг опасности королевскую особу.

— Это должен решить лорд Парр, — твердо сказал я.

Митчелл встал, схватил несчастного стражника и вытолкнул его в прихожую, после чего вернулся и снова понуро сел за стол.

— Я хочу, чтобы происшествие держалось в тайне, пока вы не получите дальнейших распоряжений, — объяснил я ему.

— Отдаю себя в руки ее величества. Я в ответе за то, что Лиман скрылся. — Начальник стражи покачал головой. — Но войдите и в мое положение, это так тяжело: иногда приходится брать на службу молодых сельских джентльменов, потому что их отцы имеют связи… А последние месяцы были просто ужасны. Все эти слухи… Три года я верно служил королеве, но с весны не знал, не получу ли вдруг приказ арестовать ее.

Я ничего не ответил, поскольку не испытывал к Дэвиду сочувствия. Как бы хорошо ни была организована охрана, сколь бы строго там ни соблюдалась дисциплина, одно-единственное упущение — и все, защита сломана. Человек, который занимает такую должность, не имеет права на ошибку.

— Расскажите мне еще про Лимана, — попросил я напоследок.

— Его отец владеет землями в Кенте. Он дальний родственник Парров через их кузенов Трокмортонов, один из которых как раз и ходатайствовал за него. В позапрошлом году я беседовал с Майклом и подумал, что он нам вполне подходит. Как джентльмен, он имел хорошую боевую подготовку и был рослым, красивым молодым парнем, хорошо воспитанным, хотя даже тогда меня поразила его излишняя серьезность. И набожность: он сказал, что его больше всего интересует изучение религии. Но в ту пору принадлежность к реформаторам еще не была помехой. — Начальник охраны вздохнул. — И целых два года он был хорошим, преданным своему делу стражником. Никаких намеков на скандалы, разве что пару раз ему пришлось сделать внушение, чтобы не проповедовал среди товарищей, поскольку тех это раздражало. А в этом году я прямо предупредил Майкла, что такие разговоры становятся опасными. — Митчелл перегнулся через стол. — Вот уж от кого не ожидал ничего подобного, так это от него — устроить заговор, чтобы украсть у ее величества драгоценность! Сам Лиман не богат, его родители бедные, но знатные люди и приходятся дальней родней королеве. Они были в восторге, что их сын получил такую должность. Интересно, откуда он мог взять десять соверенов, чтобы подкупить Годжера?

— Не знаю.

Митчелл сглотнул:

— Ну, теперь наверняка начнутся розыски Лимана.

— Решение остается за королевой и лордом Парром, — тихо сказал я, вставая. — А пока глаз не спускайте с Годжера — и никому ничего не говорите.

С этими словами я поклонился и ушел.

Я вернулся в личные покои королевы. Лорд Уильям расхаживал туда-сюда, а его племянница по-прежнему сидела под своим балдахином, поигрывая жемчужиной, некогда принадлежавшей Екатерине Говард. У ее ног лежал спаниель Риг.

Я рассказал им, что проделали Лиман и Годжер.

— Понятно, — мрачно кивнул лорд Парр. — Благодаря вам теперь мы знаем кто, но не знаем зачем. А из-за этого болвана Митчелла Лиман сумел скрыться.

— Есть еще и третий аспект — как, — заметил я. — И думаю, тут не обошлось без замочных дел мастера. Стало быть, у Лимана имелись деньги, чтобы подкупить людей, и это очень важно. Признаться, я уж начал подумывать, не целое ли сообщество радикалов может быть тут замешано, от стражника Лимана до печатника Грининга. Но это возвращает нас к основному вопросу: зачем им вообще красть рукопись?

— И прежде всего, откуда они вообще узнали о ее существовании? — спросил старый лорд.

Королева вдруг низко склонила голову, ее шелка зашуршали, и она заплакала, громко, мучительно зарыдала. Дядя подошел и положил руку ей на плечо.

— Кейт, Кейт, — проговорил он, утешая ее. — Мы должны сохранять спокойствие.

Ее величество подняла лицо. Оно было испуганным, и от слез белила размазались по щекам. У Екатерины был настолько жалкий вид, что у меня сжалось сердце.

— Сохранять спокойствие?! — закричала она. — Интересно, как?! Когда кража уже привела к двум смертям! И кто бы ни похитил мою книгу, похоже, что это всего лишь исполнители, за ними стоял еще какой-то человек, и она сейчас у него! А все из-за моего греха гордыни — я не послушала совета архиепископа Кранмера и не уничтожила рукопись! А теперь остается только покаянно лить слезы! Вот уж действительно «Стенание грешницы»! — Она издала долгий прерывистый вздох, а потом обратила свое несчастное лицо к нам. — Знаете, что хуже всего для меня, написавшей книгу, побуждающую людей забыть мирские искушения и искать спасения души? Что даже теперь, когда погибли эти бедные люди, я думаю не о них, не об оказавшихся в опасности родных и друзьях, а о себе, боюсь, что меня сожгут, как Энн Аскью! Я представляю себя прикованной к столбу, слышу треск подожженного хвороста, чувствую запах дыма и ощущаю пламя. — Она повысила голос, и теперь он звучал безумно. — Я боюсь этого с самой весны! Когда король публично унизил Ризли, я подумала, что все закончилось, но теперь… — Она ударила себя в грудь кулаком. — Я эгоистка, просто ужасная эгоистка! Я, которая считала, что Господь наградил меня милосердием… — Королева уже кричала, и спаниель у ее ног тревожно заскулил.

Парр твердо взял племянницу за плечи и посмотрел в ее распухшее лицо:

— Крепись, Кейт! Ты же продержалась эти месяцы — так не расклеивайся сейчас! И не кричи. — Он кивнул в сторону двери. — Стражник может услышать.

Королева кивнула и сделала несколько долгих шумных вздохов. Постепенно она пришла в себя и сумела унять дрожь. Взглянув на меня, Екатерина попыталась улыбнуться сквозь слезы:

— Наверное, вы не думали увидеть вашу королеву в таком виде, Мэтью? — Она похлопала дядю по руке. — Ну вот, милорд. Все хорошо, это была лишь минутная слабость. Я снова пришла в себя. Мне нужно умыться и велеть служанкам заново наложить белила и румяна, прежде чем я опять выйду.

— Мне очень печально видеть вас в таком расстройстве, ваше величество, — тихо произнес я. — Но мне пришла в голову одна мысль. Лорд Парр, вы сказали ее величеству, что ее крики может услышать стражник?

Глаза королевы тревожно расширились, и лорд Уильям похлопал племянницу по руке:

— Я преувеличил, чтобы Кейт успокоилась. Эти двери толстые, их сделали такими специально, чтобы королева могла уединиться. Стражник может услышать громкий голос, но не слова.

— А что, если человек кричал? — спросил я. — Мужчина с громким низким голосом, голосом проповедника, привыкший, чтобы его слышали вдали?

Старик нахмурился:

— Никакой мужчина не осмелится прийти сюда и кричать на королеву.

Но Екатерина сообразила, к чему я клоню: она подалась вперед, широко раскрыв глаза и скомкав в ладони носовой платок, и проговорила:

— Ну конечно, архиепископ Кранмер. В тот вечер, когда мы спорили о «Стенании грешницы» и я возражала против его доводов, я кричала, и — да, он тоже кричал. — Королева судорожно сглотнула. — Мы добрые друзья и обсуждали наедине вопросы веры много раз, и Кранмер очень боялся, что может случиться, если я сделаю «Стенание грешницы» достоянием публики. Сколько раз за эти последние двенадцать лет он, наверное, и сам страшился костра? И архиепископ был абсолютно прав, теперь я это понимаю. — Она снова посмотрела на меня. — Да, пожалуй, стражник и впрямь мог разобрать слова Кранмера. Мы беседовали на повышенных тонах, и он говорил мне, что, если я попытаюсь опубликовать «Стенание грешницы», гнев короля не будет иметь границ.

Лорд Парр сдвинул брови:

— Он не имел права так себя вести…

— Вы сказали, дело было в начале июня? — уточнил я.

Королева кивнула:

— Да. — Она нахмурилась. — Кажется, числа пятого или шестого.

Я повернулся к ее дяде:

— Милорд, вы знаете часы вечерней смены?

— С четырех до полуночи.

— Было бы интересно выяснить, кто стоял на вахте за дверью во время этого спора. У капитана Митчелла должно быть записано.

— Значит, когда мы спорили с архиепископом, за дверью мог подслушивать Лиман? — ужаснулась королева.

Я тяжело вздохнул и продолжил:

— Да, он мог узнать о существовании книги и задумать украсть ее. Если бы сумел заполучить дубликат ключа. Дело было лишь за этим. Милорд, давайте для начала выясним, кто тогда стоял на часах. А потом нужно снова допросить столяра.

В тот вечер дежурил Майкл Лиман — начальник стражи подтвердил это. Можно было почти наверняка сказать, что, подслушав Кранмера, он узнал о существовании «Стенания грешницы», после чего составил план и стал ждать — заблаговременно подкупив Годжера. Интересно, где он взял деньги? Я был уверен, что этот человек действовал не один.

Мы оставили капитана Митчелла в смятении и на меньшем из двух баркасов ее величества отправились в замок Бэйнардс. Гребцы в королевских ливреях быстро гребли вниз по Темзе, а герольд с трубой сигналил всем на пути, чтобы нам освободили дорогу. К королеве вызвали Мэри Оделл, чтобы она привела ее в порядок в личных покоях и Екатерине можно было снова показаться на людях.

Мы с лордом Парром сидели под навесом друг напротив друга. На солнце было видно, насколько стар лорд Уильям: его бледная морщинистая кожа и усталые глаза выдавали преклонный возраст. Я отважился спросить:

— А что, милорд, ее величество часто бывает… такая?

Старый лорд на мгновение пристально взглянул на меня, а потом подался вперед и тихо сказал:

— Екатерина срывалась несколько раз за последние месяцы. Вы не представляете, какое хладнокровие и самообладание постоянно от нее требуются. Это самообладание всегда было сильной чертой моей племянницы. Но под ним скрывается женщина сильных чувств, и ее чувства становятся сильнее по мере того, как укрепляется ее вера. А с весны постоянно творится такое: допросы ее приближенных, преследования еретиков, страх, что король может отвернуться от нее… Да, раньше случалось, что Кейт не выдерживала. Предо мною, Мэри Оделл, своими сестрами. Ей повезло, что у нее есть на кого положиться. — Лорд Уильям замолчал и жестко посмотрел на меня.

— Она может положиться и на меня тоже, — тихо сказал я.

Лорд Парр состроил гримасу:

— Для простого человека видеться с королевой и откровенно беседовать… — Он не закончил фразу. — Да уж, надо сказать, вы первый такой. И от всей души надеюсь, что последний. — Он выпрямился, взглянув мне через плечо. — Ну вот, приплыли, пристань замка Бэйнардс уже рядом.

Мы выработали совместную тактику, как именно заставить Барвика во всем признаться, если он окажется виновным. Нельзя было терять время. Лорд Парр быстро прошел через двор и центральный коридор, строго взглянув на стражу, которая отсалютовала лорд-канцлеру королевы. Подойдя к двери столярной мастерской, он распахнул ее. Барвик строгал длинную дубовую доску, и я заметил в его рыжеватой бороде опилки, а его помощник песком шлифовал другую. Когда мы вошли, оба подняли голову — помощник удивленно, а Барвик, я это сразу заметил, испуганно.

Лорд Уильям хлопнул дверью и встал, скрестив на груди руки. Повернувшись к подмастерью, он коротко сказал:

— Ступай, мальчик!

И паренек с коротким поклоном выбежал.

Барвик выжидающе смотрел на нас.

— Вором оказался Майкл Лиман, — напрямик сказал я. — А его сообщником — Захария Годжер.

Столяр на секунду замер. Его лицо ничего не выразило, а спутанные рыжие волосы и борода в опилках выглядели чуть ли не комично. Потом он, как кукла, опустился на колени, склонил голову и сцепил свои натруженные руки. В такой позе мастер взглянул на канцлера королевы, и его руки при этом дрожали.

— Простите меня, милорд. Сначала я сделал дубликат на случай, если первый ключ вдруг потеряется. Это нехорошо, неправильно, когда от сундука с драгоценностями есть лишь один-единственный ключ.

— Значит, вы тайно изготовили второй экземпляр и хранили его? — спросил я. — Где?

— В надежном месте, сэр, в надежном месте. Я запер его в сундуке, от которого у меня был ключ. — Мастер не отрывал глаз от лица лорда Парра.

— Вы и раньше так делали? — задал я следующий вопрос.

Барвик взглянул на меня и опять повернулся к Уильяму Парру:

— Да, милорд, прошу прощения. Если меня просили изготовить замок с единственным ключом, я всегда делал дубликат. Я могу показать, где храню их, продемонстрирую вам все ключи. Это только для безопасности, единственно ради безопасности, клянусь!

— Встань, когда отвечаешь! — рявкнул Парр. — У меня аж шею сводит смотреть на тебя.

Столяр поднялся, по-прежнему крепко сцепляя руки.

— Этот человек заявился ко мне примерно три недели назад. Я не знал его, но на нем была форма стражника королевы. Он сказал мне, что ключ от сундука королевы потерялся, а он слышал, что у меня есть другой. Я… я подумал, он пришел по поручению ее величества, понимаете…

Лорд Уильям со стуком опустил руку на верстак, отчего доска упала на пол.

— Не лги мне, негодяй! Твой рассказ не похож на правду. Ты прекрасно знаешь, что никто из стражи королевы не имеет права требовать ключ. Тем более когда ты держал в тайне, что у тебя есть дубликаты!

Несчастный мастер судорожно сглотнул:

— Ну, вообще-то, я говорил об этом некоторым — что делал запасные ключи. Не официально, но, видите ли, если ключ потеряется, я мог бы дать дубликат тому, кто его потерял…

— За деньги?

Барвик подавленно кивнул.

— И как давно ты этим занимаешься?

— С тех пор как стал столяром и замочных дел мастером королевы три года назад. Где-то полдюжины раз я делал запасной ключ для сундука, обычно для дам, потерявших первый. Но всегда передавал дубликат в надежные руки, и в результате за все время ничего не было украдено. Ничего.

Лорд Парр покачал головой:

— Боже милостивый, как все прогнило при дворе королевы!

— Да уж, — согласился я, — и Майкл Лиман, бьюсь об заклад, отыскал самое слабое место. Сколько он заплатил вам, Барвик?

— Десять соверенов, сэр. Я… я не мог устоять. — («Столько же, сколько и Годжеру», — подумал я.) — Лиман сказал, что королева отлучилась и оставила ключ ему на хранение, а он случайно уронил его в щель в полу. Он очень переживал и не хотел, чтобы его выгнали.

— И ты ему поверил? — В голосе Парра звучало презрение.

— Сперва я засомневался, милорд. И велел ему прийти на следующий день. А тем временем поспрашивал своих друзей в Уайтхолле о Лимане — давно ли он там, приличный ли человек… И мне сказали, что он известен своей честностью и набожностью. Я бы не дал ключ кому попало, клянусь.

Лорд Уильям бросил на него презрительный взгляд:

— Однако Майкл Лиман оказался вором. И ты здорово влип. — Старик взглянул на меня. — Я подержу этого мерзавца взаперти у себя дома. Пойдем с нами, мастер Барвик. Я помещу тебя под стражу как человека, подозреваемого в заговоре с целью ограбить королеву. И смотри пока никому ни слова про ключ. Лиман и его сообщник разоблачены, но Лиман сбежал, и ты будешь молчать, пока его не поймают.

Столяр снова опустился на колени. Его голос дрожал:

— Меня… меня повесят, сэр? Пожалуйста, попросите королеву о снисхождении! У меня жена, дети — ох, я дурак. Соблазнился деньгами. Это все они, проклятые, виноваты: расходы главы гильдии, военные налоги…

Лорд Парр склонился над ним и безжалостно проговорил:

— Если у меня есть хоть какое-то влияние на королеву, то тебя повесят. А теперь пошли.

Стражник увел Барвика. Мастер рыдал, когда его вели через двор замка. Еще один человек, чья жизнь была погублена. Несколько рабочих, сбрасывавших с повозки рулоны шелка, обернулись на плачущего мужчину, конвоируемого стражником.

— Что ж, — тихо сказал старый лорд, — вы славно поработали, сержант Шардлейк. Теперь мы знаем всю историю похищения, знаем, как это было сделано и кем. Но так и не понимаем зачем. У кого сейчас эта чертова рукопись? И почему похитители упорно молчат об этом?

— Понятия не имею, милорд, — вздохнул я. — Мой молодой помощник пытается узнать, кто изготовил тот обрывок манжеты, который он нашел близ типографии убитого, но никаких других нитей пока нет. Нужно поймать друзей Грининга.

Лорд Уильям сгреб ногой опилки.

— Я велю капитану Митчеллу составить подробное описание Лимана и пошлю его Сесилу. Пусть Сесил включит и его тоже в число тех, кого уже высматривают в порту и на таможне.

— Вероятно, они попытаются уплыть под чужими именами.

— Ну разумеется! — в раздражении сказал лорд Парр. — Но на таможне есть описания внешности, и, если кто-то из злоумышленников попытается сесть на корабль, их арестуют и будут держать под стражей, пока я их не допрошу. — Он покачал головой. — Хотя они могут попробовать улизнуть из Бристоля или Ипсвича.

— У нас еще остается шанс выведать что-нибудь в Тауэре. — Я задумался. — Мы можем обнаружить, что какой-то другой радикал, возможно связанный с прочими, намеренно позволил просочиться правде об Энн Аскью.

Мой собеседник медленно кивнул:

— Тут определенно попахивает заговором радикалов. Хотел бы я знать, какова его цель.

— Какова бы она ни была, на их кружок напали, и члены его разбежались. — Я посмотрел на старого лорда. — Это произошло из-за внутренних разногласий, или, возможно даже, кто-то в их кружке оказался шпионом и работал в пользу консервативного лагеря.

Дядя королевы вновь кивнул. А я продолжил развивать свою мысль:

— Основная обязанность королевского секретаря Пейджета — нанимать шпионов, чтобы те следили за внутренними разногласиями. Но ведь это могут делать и другие, по собственному побуждению. Есть такие люди, имеющие вкус к заговорам и доносительству.

Тут лорд Уильям посмотрел на меня и прямо спросил:

— Кого вы имеете в виду? Сэра Ричарда Рича?

— Он усердно занимался охотой за еретиками, — напомнил я ему и добавил после паузы: — Милорд, а еще у меня никак не идет из головы сосед Грининга, печатник Оукден.

Старик удивился:

— Мне кажется, мы уже получили от него всю информацию, какую могли.

— Да, но я беспокоюсь о его безопасности. Два человека уже убиты. Не может ли и Оукден оказаться под угрозой? А вдруг наши враги, кем бы те ни были, попытаются навсегда заткнуть ему рот?

— Он в любом случае уже рассказал все, что знал. От него больше нет никакой пользы.

— И все же мы многим ему обязаны. Не могли бы вы обеспечить Оукдену хоть какую-то защиту? Например, приставить человека, чтобы тот пожил у него?

— Как вы не понимаете! — вспылил лорд Парр. — У меня нет ресурсов! Я ничем не могу ему помочь!

Я ничего не ответил — не посмел сердить Уильяма еще пуще, — и он продолжил:

— Теперь у нас на очереди Тауэр.

— Да, милорд.

— До недавнего времени, пока не ушел в отставку, заместителем лорда-камергера королевы, моим непосредственным подчиненным, был сэр Эдмунд Уолсингем. И он уже двадцать пять лет является также лейтенантом Лондонского Тауэра.

— Он совмещал две должности? — удивился я.

— Обе они скорее церемониальные, чем административные. В Тауэре лейтенант второй по старшинству после коменданта сэра Джона Гейджа. Сэр Эдмунд — мой старинный друг; он почти так же стар, как и я. — Лорд Уильям криво усмехнулся. — Естественно, он знает, как там все устроено. Я договорился о встрече с Уолсингемом завтра в два. Как ни старался, раньше никак не получается. — Он взглянул на меня. — Теперь вот что мы должны сделать. Под тем предлогом, что для какого-то судебного дела вам нужно больше информации, посмотрим, нельзя ли взглянуть на расписание дежурств, когда пытали Энн Аскью. В период между двадцать девятым июня, когда ее туда поместили, и вторым июля, когда по Лондону впервые начали разлетаться слухи. Это будет непросто. Насколько я представляю, начальство в Тауэре старается помалкивать о том, что там происходило, хотя мой племянник Уильям, граф Эссекс, говорит, что Тайный совет не проводил никакого расследования, а это как минимум странно. В любом случае хороший обед с добрым вином может развязать язык за дружеской беседой.

Я прикинул: в два часа. Это, по крайней мере, позволит мне завтра утром присутствовать на экспертизе по делу о завещании миссис Коттерстоук. Я взглянул на лорда Парра: лицо старика оживилось надеждой. Но лично мне не хотелось снова посещать Тауэр. Пять лет назад Рич и Билкнэп, известные интриганы, сумели ненадолго посадить меня туда. Я не знал, известно ли это моему собеседнику. Скорее всего, да. Вероятно, он знал обо мне все. И сейчас лорд Уильям насмешливо посмотрел на меня:

— У вас есть какие-то возражения?

— Простите, милорд, но мы постоянно увеличиваем число тех, кто знает, что у королевы что-то украли. Этак может дойти и до короля. Не могу удержаться от мысли… ну, не разумнее ли будет для ее величества пойти к супругу и честно во всем признаться. В этом случае он наверняка будет милосерднее, чем если вдруг книгу начнут продавать на улицах и он узнает, что королева утаивала от него ее пропажу.

Тут лорд Парр набросился на меня. Поскольку мы находились в многолюдном дворе, он сдерживал голос, но тон его был свиреп:

— Не вам давать советы королеве в таких вопросах! И помните, что она до сих пор в страшной опасности. В Тайном совете все знают, что по-прежнему что-то затевается, что Пейджет и Гардинер ведут тайные переговоры с королем. Мой племянник Уильям, брат ее величества, не принадлежит к их кругу и, к сожалению, не смог узнать подробности. Но определенно что-то зреет, и от этого Гардинер ведет себя самоуверенно, несмотря на предыдущее фиаско, и недаром он тихо улыбается, когда сэр Уильям проходит мимо!

— Но ведь книга не является еретической по содержанию, — продолжил я, — и вскоре ожидается прибытие ко двору сэра Эдуарда Сеймура, как я слышал, и лорда Лайла. Оба они реформаторы и в союзе с Паррами станут силой…

— Королеве небезопасно признаться королю! — Старик гневно затряс головой, и я увидел на его лице еще более сильное напряжение. — Ей-богу, сэр, вы переступаете черту! Не ваше дело рассуждать о союзе между Паррами и Сеймурами. Вы ничего не знаете об этом, как и о придворных интригах. — Он понизил голос. — Но вы должны были понять за все эти годы: чего король не прощает, так это неверности. И достаточно малейшего подозрения…

— Я хотел лишь помочь, милорд.

— Тогда не суйте свой нос в дела, которые вам не по чину. И помните, мастер Шардлейк, вы отчитываетесь только передо мной. Будьте у Средних ворот Тауэра завтра в два часа дня, на лошади и в мантии.

С этими словами лорд Уильям повернулся и похромал прочь.

Я посмотрел ему вслед. Горячее солнце пекло мне голову. Попытавшись отступить, я совершил промах. Я оправдывал себя, и все же почва у меня под ногами словно бы покачнулась, как палуба «Мэри Роуз», когда судно шло ко дну. Но когда я закрыл глаза, пред моим внутренним взором предстали вовсе не опрокидывающийся корабль и не падающие в море люди, а совсем иная, хотя и не менее страшная картина: Энн Аскью на костре; ее голова, разлетающаяся от взрыва пороха.

Глава 19

На следующее утро я встал рано, чувствуя себя усталым и разбитым. Накануне вечером я послал записку Оукдену: я беспокоился за него, поэтому предупредил печатника, что убийцы Грининга все еще на свободе, и посоветовал ему позаботиться о своей безопасности. Лорд Парр не уполномочил меня на такие меры, но я считал это своим долгом.

Внизу Джозефина накрывала стол для завтрака. Я снова задумался о ее трениях с Мартином Броккетом, но сегодня девушка казалась оживленной и веселой.

На улице опять было тепло и солнечно. Я вспомнил, что сегодня вечером приглашен на ужин к Коулсвину. Во второй половине дня я должен был прибыть в Тауэр, и мне подумалось, не отменить ли нашу с Филиппом договоренность, но потом я решил, что после посещения тюрьмы будет неплохо провести время в компании простых хороших людей.

Сначала я зашел в контору. Барак и Скелли были поглощены работой. Николас, как сказал Джек, уже ушел — отправился обходить мастерские вышивальщиков. Очевидно, накануне парень не добился успеха. Барак говорил несколько обиженным тоном: он действительно не любил, когда его отрывают от дела. Я сказал, что с утра иду на встречу экспертов по поводу картины и что во второй половине дня меня тоже не будет.

— Почему бы не послать эту Слэннинг к черту и не сказать ей, чтобы нашла другого адвоката, раз вы так заняты? — проворчал Джек.

— Я не могу отказать клиентке без серьезного повода, — упрямо ответил я. — Раз уж я взялся за это дело, то должен довести его до конца.

— Даже если голова занята совсем другим?

— Да.

Я оставил своего помощника, чувствуя некоторую неловкость.

Дом покойной миссис Коттерстоук находился в Даугейте, на другом конце города, и поэтому я поехал по Чипсайду. Лавки еще только открывались, рыночные торговцы расставляли свои лотки. Я вспоминал свой разговор с Коулсвином и нашу договоренность попытаться разрешить это дело достойным образом. У меня мелькнула мысль осторожно расспросить членов гильдии галантерейщиков о семействе Коттерстоук, но это нарушило бы профессиональную этику, да и все равно у меня не было времени.

Впереди я заметил другого юриста в черной мантии: он ехал медленно, опустив голову, словно бы в задумчивости. Поняв, что это Филипп Коулсвин, я догнал его.

— Дай вам Бог доброго дня, брат Шардлейк! — поприветствовал он меня.

— И вам также. Ну что, вы готовы к проведению экспертизы? Моя клиентка будет там. А ваш подопечный?

— Мастер Коттерстоук? О, несомненно. — Коулсвин иронически улыбнулся и добавил: — Моя жена будет рада увидеть вас вечером. Около шести. Это не слишком поздно?

— Да нет, вполне удобно. У меня во второй половине дня запланированы дела.

Мы поскакали рядом. Филипп, похоже, был занят своими мыслями и говорил мало. Потом мы проехали мимо переулка, в котором слышались какие-то крики. Двое плотных мужчин вынесли из дома на улицу мебель: выдвижную кровать, стол и пару расшатанных стульев. Они погрузили все это на повозку, а женщина в дешевом грубом шерстяном платье, за подол которого цеплялась ватага маленьких детишек, стояла рядом с каменным лицом. Какой-то человек средних лет громко спорил с вооруженным дубинкой детиной, который наблюдал за погрузкой:

— Мы лишь на месяц просрочили арендную плату! Мы жили здесь целый год! Что я могу поделать, если с работой плохо!

— Это меня не касается, почтеннейший, — без тени сочувствия отвечал здоровяк с дубинкой. — Если не пла́тите — то съезжайте.

— В этом году люди не то что новые дома строить, но даже мелкий ремонт делать не хотят — при таких-то налогах, какие пришлось платить из-за войны! И цены все растут… — Мужчина возмущенно обернулся к небольшой толпе, собравшейся вокруг.

Послышались сочувственные голоса.

— Выселение должников, — тихо заметил Коулсвин.

— Их много в этом году, — отозвался я.

Жена строителя вдруг бросилась вперед и ухватилась за сундук, который двое мужчин вынесли из ее дома.

— Нет! — закричала она. — Это инструменты моего мужа!

— Все конфискуется за долги, — объявил верзила.

Глава семейства присоединился к жене, и его голос звучал почти безумно:

— Но я же не смогу работать без них! Мне позволено сохранить инструменты!

— Оставьте сундук! — угрожающе крикнул какой-то человек, только что подошедший к толпе.

Верзила с дубинкой — по всей вероятности, представитель домовладельца — беспокойно осмотрелся: зевак все прибывало.

Мы остановились, и Коулсвин воскликнул:

— Этот человек прав! Я адвокат! По закону он может оставить себе орудия своего ремесла!

Толпа обернулась к нам. Многие смотрели враждебно, хотя Филипп и пытался помочь: юристы не пользовались в народе популярностью. Впрочем, здоровяк с дубинкой даже обрадовался.

— Хорошо! — выкрикнул он. — Оставьте ему сундук, раз таков закон!

Потом он сможет оправдаться перед нанимателем, что, мол, в дело вмешался адвокат.

Грузчики поставили сундук, и женщина села на него, собрав вокруг детей.

— Можете убираться, крючкотворы! — крикнул нам кто-то. — Очистили свою совесть, да?

Мы поехали дальше.

— У бедных людей наверняка возникает сильное искушение усомниться в промысле Божьем, — тихо сказал Коулсвин. — Но когда-нибудь настанут братство и справедливость для всех сословий.

Я печально покачал головой:

— Раньше я тоже так думал. Я верил, что доходы от монастырей пойдут на нужды бедных, что король, став главой Церкви, будет относиться к ним не так, как прежнее духовенство. Но все деньги ушли на расширение Уайтхолла и других дворцов или были выброшены на войну. Неудивительно, что некоторые пошли по более радикальному пути.

— И все же эти люди не принесут Англии ничего, кроме анархии, — произнес Коулсвин с каким-то тихим отчаянием. — Нет, должны наступить лучшие времена, когда на земле воцарится Царство Божие.

Мы приблизились к дому покойной миссис Коттерстоук. Это было высокое и просторное здание, как и большинство построек в Лондоне, на бревенчатом каркасе, выходящее на людную улицу Даугейта. Арка вела к конюшне позади. Мы привязали лошадей и встали на солнце, глядя на дом сзади. Окна были закрыты ставнями, и, хотя за зданием следили, оно казалось печальным и заброшенным. Ветерок разносил по пыльному двору сухую солому, оставшуюся с тех дней, когда здесь еще стояли лошади.

— Этот дом принес бы кучу денег даже в наши дни, — заметил Коулсвин.

— Согласен. Досадно, что он пустует и остается не проданным из-за этого глупого спора. — Я покачал головой. — Знаете, чем дольше я думаю о той странной формулировке в завещании, тем более склоняюсь к мысли, что старуха и впрямь хотела поссорить детей.

— Но зачем?

Я пожал плечами.

Мы обошли дом и постучали в переднюю дверь. Послышались шаркающие шаги, и нам открыл маленький пожилой человек. Я понял, что это, должно быть, Патрик Воуэлл, слуга, который присматривал за домом после смерти миссис Коттерстоук.

— Добрый день! Сержант Шардлейк и мастер Коулсвин. — Я представился ему сам и представил своего коллегу.

Слуга печально смотрел на нас слезящимися голубыми глазами, под которыми виднелись мешки.

— Миссис Слэннинг уже здесь. Она в гостиной, — сообщил он нам.

Затем Патрик провел нас через небольшую прихожую, где висел гобелен с изображением Тайной вечери, сам по себе стоивший кучу денег. Гостиная, хорошо обставленная комната, выглядела так, словно здесь ни к чему не прикасались со времени моего последнего визита. Возможно, тут действительно ничего не трогали после смерти старой миссис Коттерстоук: стулья и стол запылились, а на одном стуле лежала незаконченная вышивка. Ставни на окнах, выходящих на улицу, были открыты, и сквозь стекла можно было видеть царившую снаружи суету. Свет падал на Изабель Слэннинг, которая стояла к нам спиной перед прекрасной стенной росписью, занимавшей всю дальнюю стену. Мне вспомнилось, как Николас предположил, что ее нелегко будет поместить в дом поменьше, но теперь я понял, что это окажется не просто трудно, а в принципе невозможно.

Фреска и в самом деле была превосходная: все были на ней как живые. Темноволосый мужчина лет тридцати, в черном камзоле и высокой цилиндрической шляпе, смотрел на нас с гордым выражением человека, который преуспел в жизни. Он сидел сбоку от того самого окна, через которое сейчас на картину падал свет, в какой-то другой солнечный день в самом начале нынешнего столетия. У меня возникло странное ощущение, что я смотрю в зеркало, находящееся в прошлом. Напротив мужчины сидела молодая женщина, типичная англичанка с довольно хорошеньким личиком, хотя в выражении его и сквозила резкость. Рядом стояли мальчик и девочка лет девяти-десяти, оба очень на нее похожие, если не считать таких же, как и у отца, глаз навыкате. На картине маленькие Изабель и Эдвард Джонсон трогательно держались за руки — пара довольных жизнью беззаботных ребятишек.

Изабель обернулась к нам, и подол ее синего шелкового платья прошелестел по камышовой циновке. Лицо миссис Слэннинг было холодным и решительным, а когда она увидела меня вместе с Коулсвином, в ее голубых навыкате глазах отразился гнев. Она перебирала на поясе четки — католический атрибут, на который в последнее время смотрели с явным неодобрением, — и теперь уронила их на пол. Раздался стук деревянных бусин.

— Сержант Шардлейк, — проговорила она обвиняющим тоном, — вы приехали сюда вместе с нашим противником?

— Мы встретились по дороге, миссис Слэннинг, — твердо ответил я. — А кто-нибудь из экспертов уже прибыл? И ваш брат уже здесь?

— Экспертов пока нет. Брата я видела в окно несколько минут назад. Он постучал в дверь, но я не позволила Воуэллу впускать его, пока не придете вы. Думаю, Эдвард скоро будет. — Женщина сверкнула глазами на Коулсвина. — Этот человек — наш враг, а вы ездите вместе с ним.

— Мадам, — спокойно обратился к ней Филипп, — юристы, которые выступают друг против друга в суде, вне его стен должны соблюдать подобающую джентльменам вежливость.

Это еще больше рассердило Изабель. Тыча худым пальцем в сторону моего коллеги, она повернулась ко мне:

— Этот человек не должен разговаривать со мной! Разве нет такого правила, что ему следует обращаться ко мне только через вас, мастер Шардлейк?

По сути, она была права, и Коулсвин покраснел.

— Вот уж действительно — джентльмен! — фыркнула моя подопечная. — Еретик, я слышала, как и мой братец!

Изабель вела себя возмутительно даже по ее собственным меркам. Сказать Коулсвину, что он не джентльмен, уже само по себе было оскорблением, но назвать его еретиком — это являлось обвинением в преступлении, за которое полагалась смертная казнь.

Сжав губы, Филипп повернулся ко мне:

— Строго говоря, ваша клиентка права в том, что я не должен обращаться к ней напрямую. Я и не буду. Лучше подожду в прихожей, пока не прибудут остальные.

И он вышел, хлопнув дверью.

Миссис Слэннинг бросила на меня торжествующий взгляд.

— Ну, теперь они получат на орехи! — заявила она, но, увидев выражение моего лица, насупилась, возможно заподозрив, что я тоже не слишком лоялен.

Хотя, зная Изабель, я не сомневался, что она проявила осторожность и, прежде чем нанять меня, убедилась в моем, по крайней мере нейтральном, отношении к религии.

Затем внимание моей клиентки привлекло движение на улице. Она посмотрела в окно и вся словно бы сжалась на секунду, прежде чем лицо ее вновь обрело прежнюю твердость. Послышался стук в дверь, и через минуту Воуэлл снова впустил Коулсвина вместе с тремя другими людьми. Двое из них были мужчинами средних лет, в которых я угадал архитекторов: они обсуждали разные способы, как маленькие монашеские обители можно превратить в жилые дома. А третьим был брат Изабель, Эдвард Коттерстоук. Я и прежде видел этого человека в суде, но вблизи его сходство с сестрой было еще поразительнее — то же худое лицо с резкими морщинами недовольства и злобы, свирепо выпученные глаза, костлявое тело… Как и остальные присутствующие мужчины, он был в мантии — темно-зеленой, как у всех, кто служил в ратуше, со значком Лондонского Сити на груди. Они с Изабель обменялись ненавидящими взглядами, тем более злобными, что это продолжалось всего лишь секунду, после чего оба отвели глаза.

Два эксперта, мастер Адам и мастер Вулфси, представились сами. Адам был невысоким плотным человеком, с виду весьма добродушным. Приветливо улыбнувшись, он пожал мне руку:

— Да, сэр, странное дело. — Он издал смешок. — Вчера я прочел интересный наборчик документов. Посмотрим, как нам с этим разобраться, а?

По его манере я сразу понял, что Изабель сделала неверный выбор. Адам явно был не так называемым наемником, продажным специалистом, готовым за деньги выдать любое заключение, а обычным архитектором, непривычным к судебным разбирательствам, и, вероятно, согласился поучаствовать в экспертизе, чтобы отвлечься от ежедневной рутины.

Вулфси же, эксперт Эдварда Коттерстоука, оказался высоким мужчиной с суровыми манерами и колючим взглядом. Я знал его как человека, который будет отстаивать насмерть техническую сторону вопроса в пользу своего клиента, хотя по-настоящему он никогда не лгал.

Эдвард Коттерстоук, повернувшись спиной к сестре, хмуро взглянул на меня и произнес сухим хриплым голосом:

— Ну, мастер законник, приступим наконец и засвидетельствуем очевидное? Ради этого я ушел с работы в ратуше — ну просто нонсенс.

Изабель сердито уставилась ему в спину, но ничего не сказала.

Эксперты подошли к стене и стали рассматривать ее с профессиональным интересом. Вошел слуга Воуэлл и бесцеремонно встал у двери, с несчастным видом глядя куда-то между братом и сестрой. И меня вдруг озарила мысль, что он, наверное, знает историю их семьи как никто другой.

Оба архитектора осторожно проводили руками по росписи на прилегающих стенах и тихо о чем-то говорили. Один раз они согласно закивали, и это встревожило как Эдварда, так и Изабель. Потом Адам, опустившийся на колени, чтобы исследовать пол, встал и, отряхнув брюки, спросил:

— Можно нам осмотреть соседнюю комнату?

Мы с Коулсвином переглянулись и кивнули. Эксперты вышли, и их голоса еле слышно раздавались в соседнем помещении. В гостиной же царило молчание. Дети покойной хозяйки дома так и стояли, отвернувшись друг от друга. Эдвард теперь смотрел на стенную роспись с явной грустью.

Через несколько минут архитекторы вернулись.

— Мы подготовим письменный отчет, но, я думаю, мы с мастером Адамом пришли к согласию, — сообщил Вулфси с торжествующим блеском в глазах. — Эту стенную роспись нельзя снять, не нанеся фреске непоправимого ущерба. Можете сами посмотреть из соседней комнаты, где штукатурка так усохла, что стена дала трещину, которая с этой стороны почти не видна, хотя, если присмотреться, ее можно различить. Если попытаться удалить деревянные крепления, штукатурка просто осыплется. Вы согласны, мастер Адам?

Эксперт миссис Слэннинг в нерешительности посмотрел на меня и сконфуженно развел руками:

— То же самое скажет вам любой человек, разбирающийся в строительстве. Тут двух мнений просто быть не может.

Я услышал резкий вдох Изабель, а на лице Эдварда появилась отвратительная ухмылка.

— Пойдемте, мы вам покажем, — пригласил Вулфси.

Мы прошли в соседнюю комнату, где на стене была ясно видна тонкая трещинка. Затем, вернувшись в гостиную и присмотревшись, мы заметили под росписью трещинку и с этой стороны тоже.

Коттерстоук улыбнулся и удовлетворенно заключил:

— Что ж, вопрос решен.

Я снова посмотрел на стену. Насколько я мог понять, Вулфси был прав. Архитектор, решивший во что бы то ни стало стоять на своем, мог бы возражать и изворачиваться, но Адам явно был не из таких. Коулсвин повернулся ко мне и сказал:

— Похоже, что так и есть, сержант Шардлейк. Стенная роспись всегда создавалась как часть домашнего интерьера и может существовать только в этом качестве. Таким образом, мы должны рассматривать ее как движимое имущество, неотделимое от недвижимого.

— Я бы хотел внимательно ознакомиться с отчетом экспертов, когда он будет подготовлен, — ответил я, чтобы выиграть время, хотя и знал, что такой отчет не вызовет сомнений.

Настояв на том, что выберет архитектора самостоятельно, Изабель обрекла свое дело на неудачу. И теперь все, даже Эдвард, посмотрели на нее. Она стояла с окаменевшим видом, глядя на фреску, такую старую, прекрасную и хрупкую, на это пережившее столько лет изображение родителей, брата и ее самой. Услышав заключение экспертов, она сперва мертвенно побелела, но затем, пока я наблюдал за миссис Слэннинг, лицо ее все розовело, и в конце концов бумажная бледность перешла в пурпурный багрянец. Женщина ткнула пальцем в бедного Адама и выпалила:

— Какую церковь вы посещаете?

Тот смешался:

— Думаю, это не ваше дело, мадам.

— Боитесь сказать? — Голос моей клиентки скрежетал, как напильник.

Тут вмешался Эдвард, подняв худую руку:

— Не отвечайте ей, сэр: она не в своем уме.

Изабель выпрямилась во весь рост, не отрывая гневного взгляда от Адама:

— Вы не отвечаете, сэр, но позволяете моему брату говорить с вами, хотя считается, что вы работаете на меня. У меня нет более сомнений в том, что вы еретик, как и мой брат, и этот адвокат! Вы тут все заодно!

Внезапно Эдвард Коттерстоук вышел из себя.

— Да ты ненормальная, Изабель! — взорвался он. — Поистине ненормальная! Ты была такой с детства, с тех пор как заставила меня…

В комнату торопливо вошел Воуэлл и замахал руками, привлекая внимание к себе:

— Мастер! Миссис! Пожалуйста, не надо! Вспомните своих покойных родителей… — Он едва не плакал.

Эдвард уставился на него и вдруг захлопнул рот. Его сестра тоже замолкла, глубоко дыша, но потом продолжила более спокойным, хотя и по-прежнему полным злобы тоном, обращаясь к Адаму:

— Я тщательно выясню все, сэр, и непременно узнаю, не связаны ли вы с еретиками. — Она ткнула пальцем в Коулсвина. — Вы и мой брат — точно еретики; мне известно, что ваш священник был под следствием у епископа, и говорят, он отрицал, что в мессе присутствует тело Иисуса Христа!

— Однако против него не нашли никаких улик, — с достоинством ответил Филипп, хотя голос его дрожал от гнева. — Я поддерживаю все, что он заявлял публично.

Эдвард бросил на Коулсвина тревожный взгляд. Изабель заметила это и прищурилась:

— Я выясню, что именно он заявлял, можете не сомневаться.

Вулфси и Адам явно чувствовали неловкость от того, какой оборот принял спор, и эксперт Изабель обеспокоенно сказал:

— Я посещаю церковь Святой Марии в Олдгейте, мадам, и следую указам короля. Это всем известно.

— Ты порочная женщина! — выплюнул Эдвард Коттерстоук. — И прекрасно знаешь, что я могу рассказать о тебе…

Миссис Слэннинг впервые взглянула на него и прошипела:

— А я — о тебе!

Брат и сестра уставились друг на друга, глаза в глаза, но потом Изабель отвела взгляд и вышла из дома, громко хлопнув дверью. Я посмотрел на слугу. Патрик Воуэлл стоял, сцепив руки, и чуть не плакал.

Вулфси и Адам торопливо поклонились мне и Коулсвину и поспешно вышли вслед за миссис Слэннинг. Я услышал, как в прихожей мастер Адам посетовал:

— Клянусь святой Марией, сэр, отправляясь сюда, я и не представлял, во что ввязался!

— Я тоже, пожалуй, пойду, — сказал Эдвард. — Благодарю вас, мастер Коулсвин.

Он кивнул своему адвокату. Похоже, его встревожила перепалка с Изабель. Воуэлл проводил хозяина. Ни брат, ни сестра на протяжении всего времени не удостоили его ни словом. Филипп и я остались вдвоем.

— Думаю, вам не стоило говорить то, что вы сказали о своем проповеднике, — тихо заметил я.

Мой коллега все еще не мог прийти в себя:

— Раньше я никогда не позволял провоцировать себя таким образом. Извините. Это и впрямь было непрофессионально.

— Это было опасно, сэр. Ваш проповедник, он… — Тут вернулся Патрик, и я умолк.

— Мне очень жаль, но, думаю, вам тоже лучше уйти, — взволнованно обратился к нам слуга. — Прошу вас, джентльмены.

Он проводил нас до двери, и там я сказал:

— Спасибо, любезнейший Воуэлл.

— Подумать только: ведь когда-то это был счастливый дом! — ответил старик со слезами на глазах, после чего поклонился и закрыл дверь.

Мы с Коулсвином оказались на людной улице под палящим солнцем и направились к конюшне. Мой коллега спокойно произнес:

— Наш проповедник ничего не говорил против мессы. — Он помолчал и добавил: — Публично.

Я не стал спрашивать: «А наедине?» — лишь посмотрел себе под ноги, где в пыли столкнулись лоб в лоб два больших черных жука.

— Точь-в-точь как наши клиенты, — заметил Филипп.

— Да уж, — согласился я. — Они насмерть вцепились друг в друга, но оба защищены панцирем.

— Однако под панцирем оба мягкие и ранимые, не так ли?

— Жуки — да. А что касается некоторых людей — не знаю.

— Учитывая, сколь неудачным выдалось нынешнее утро, я пойму, если вы предпочтете не прийти вечером на ужин, — тихо проговорил мой спутник.

— Нет, я приду. — Отвергнуть приглашение теперь казалось мне не по-джентльменски. Это выглядело бы трусостью после оскорблений, которые Филипп вынес от моей клиентки. Не хватало еще позволить этой ядовитой женщине определять, с кем мне видеться и общаться неофициально. — Вы не сказали ничего дающего повод для преследования, — добавил я ободряюще, — всего лишь заметили, что согласны со своим проповедником. Миссис Слэннинг просто искала палку, чтобы вас ударить.

— Да, — согласился мой коллега. — Мне сейчас надо вернуться в контору.

— А мне зайти к клиенту, который живет у реки.

Расставшись с Коулсвином, я не мог удержаться от мысли, действительно ли его проповедник проявил неосмотрительность, или же Изабель просто повторяла слухи. Меньше всего мне хотелось, чтобы Филипп попал под удар.

Я поехал назад в Линкольнс-Инн. Бытие тихонько трусил по дороге. Отвязывая его от коновязи, я невольно подумал, что его все более костистая морда с жесткими волосками начинает отдаленно напоминать лицо старика, слава богу, старика добродушного. Потом мои мысли перекинулись на Изабель и Эдварда, кричавших друг другу, что они якобы могут рассказать нечто компрометирующее. Что эти двое имели в виду? Я вновь вспомнил, как миссис Слэннинг однажды сказала мне в конторе: «Если бы вы только знали, какие ужасные вещи совершил мой брат…» А Воуэлл, слуга, на которого в других случаях хозяева не обращали внимания, вмешался, как будто для того, чтобы они не наговорили лишнего. Коттерстоук сказал сестре, что она не в своем уме, но, пожалуй, в это утро они оба были не вполне нормальны. Я надеялся, что теперь моя клиентка будет вынуждена признать, что не сможет выиграть тяжбу, и смирится, но был далеко не уверен в этом.

Я чуть ли не ожидал, что, придя в Линкольнс-Инн, увижу ее там, готовую к бою, но в конторе было тихо. Барак готовил замечания по новым делам для слушания в Суде палаты прошений, ведь в сентябре начнется Михайловская судебная сессия.

— Ну и чем закончилась экспертиза? — нетерпеливо спросил он.

— Эксперты согласились, что попытка снять стенную роспись вызовет обрушение штукатурки, — сказал я.

— И что теперь? Мы больше не увидим кислого лица этой женщины?

— О, думаю, увидим. Миссис Слэннинг в страшном негодовании, но почему-то мне кажется, что она явится сюда, причем сегодня же.

Джек кивнул в сторону Николаса, который переписывал какой-то документ:

— У него для вас новости. Мне говорить не хочет. Но явно что-то выяснил: смотрел, как кот, добравшийся до сметаны.

Овертон встал. На его веснушчатом лице действительно было самодовольство.

— Пройдем в кабинет, — пригласил я.

Когда Николас направился за мной, я заметил, как нахмурился Барак и улыбнулся про себя Скелли. Джек и в самом деле как будто ревновал меня к Овертону, которого я привлек к выполнению тайной миссии. Но обижался мой помощник совершенно напрасно: я всего лишь защищал его, а Тамазин содрала бы с мужа заживо кожу, заподозри она, что я снова втянул его в политику, — да он и сам это прекрасно знал.

— Ну? — спросил я Николаса. — Выяснил что-то насчет манжеты?

— Да, сэр. — Своими длинными худыми руками он осторожно вытащил из кармана кружево и положил его на стол. — Второй вышивальщик, которого я посетил сегодня, мгновенно узнал ее. Упоминание имени мастера Галлима сотворило чудо — он очень уважает его и тут же заглянул в свои записи. Рубашка была сшита для одного джентльмена по имени Уильям Стайс. Мастер дал мне адрес — где-то около Смитфилдской площади.

— Отличная работа, — похвалил я ученика.

— Есть кое-что еще. Я заметил, что, говоря о Стайсе, мастер поморщился, и я спросил его, что это за человек. Вышивальщик сказал, что это один из тех выскочек, которые задрали нос, добившись денег и положения. — Николас с трудом сдерживал возбуждение. — Но вот какая вещь, сэр: по описанию вышивальщика, Уильям Стайс — высокий русоволосый молодой человек без половины уха! Как будто он получил рану от ножа или меча.

Я снова посмотрел на маленький потрепанный обрывок кружева. Значит, его потеряли не те двое, кто убил Грининга, а те, что сбежали через сад, когда молодой Элиас застал их за попыткой проникнуть к хозяину несколько раньше. Они бежали тем же самым путем, подумал я, и этот самый Уильям Стайс пытался подкупить пажа королевы, молодого Гарета.

— Ты хорошо поработал, Николас. Очень хорошо. — Я серьезно посмотрел на парня. — Но теперь предоставь действовать мне. Этот человек опасен.

Овертон не мог скрыть разочарования:

— Вы сделаете так, чтобы его арестовали?

— Сегодня же.

Я должен был донести новость до лорда Парра.

Раздался тихий стук в дверь. Вошел Джон Скелли и извиняющимся тоном сказал:

— К вам посетитель, сэр. Утверждает, что не может ждать. Хочет видеть вас немедленно.

Я криво усмехнулся Николасу:

— Небось, миссис Слэннинг?

— Нет, сэр. Некто по имени Оукден, — сообщил Скелли. — Говорит, что он печатник, что вы его знаете и что это вопрос жизни и смерти.

Глава 20

Скелли ввел Джеффри Оукдена. На печатнике был светлый шерстяной камзол, а лицо его покраснело и блестело от пота, как будто он всю дорогу бежал. Когда Джон закрывал за собой дверь, я заметил, что Барак с любопытством глядит на нас. Я встал:

— Мастер Оукден, что случилось?

Я с содроганием подумал, что, как я и опасался, на него или на его близких напали.

Посетитель понемногу пришел в себя. Учитывая специфику его ремесла, этот человек был довольно крепок физически, хотя и уже не молод.

— Мастер Шардлейк, — быстро проговорил Джеффри, — я пришел в связи с запиской, что вы мне прислали. Хочу сказать вам, что уезжаю из Лондона. Я решил продать типографию и отправиться на ферму к своему брату, в Норфолк. С тех пор как убили бедного Армистеда, я опасаюсь за жену и детей.

Он хмуро посмотрел на Николаса, несомненно помня, как тот спровоцировал побег Элиаса. Оукден не знал, что его бывший подмастерье уже мертв.

— Мне очень жаль, что так вышло, — сказал я.

Похоже, в последнее время печатник постоянно пребывал в напряжении и тревоге: я видел, как углубились морщины на его лице после нашей предыдущей встречи.

Он поднял руку и ответил:

— Но сейчас речь не об этом. Нет времени.

— Времени для чего? — спросил Овертон.

— По пути сюда я зашел выпить кружку пива — хотелось пить, день-то нынче жаркий — в трактире под вывеской «Бахус», возле собора Святого Павла. Это большой трактир…

— Да, я бывал там, — кивнул я.

— Внутри я увидел за столом у окна двоих. Я уверен: это те, кто убил Армистеда, хотя сегодня они были одеты как джентльмены. Этот трактир — вполне респектабельное заведение. — Джеффри еще раз глубоко вздохнул. — Я никак не мог выкинуть из головы их описание. Помните, что говорил мой старый помощник Хаффкин? Два молодых человека, оба высокие и крепкие, один светловолосый и с бородавкой на лбу, а другой почти лысый, несмотря на возраст. С тех пор я боялся встретить их. Эти убийцы, — добавил он с горечью, — сидели себе спокойно, попивая пиво у всех на глазах. — Печатник перевел взгляд с меня на Николаса и расправил плечи. — Всю дорогу сюда я бежал. Если идти быстро, до трактира пятнадцать минут ходу.

— Надо срочно известить власти… — начал было мой ученик.

— Нет времени, юноша, — перебил его Оукден. — Их нужно схватить, пока они не ушли. Произвести гражданский арест!

Я видел, что ему не терпится схватить убийц Грининга самому и таким образом, возможно, отогнать грозовую тучу от своей семьи.

— Мастер Шардлейк, у вас есть люди, которые могли бы помочь? — спросил он. — Может быть, тот бородач у вас в конторе?

Я закусил губу. Джеффри прав: нельзя упускать такой шанс. Однако это были убийцы, ловкие молодые парни, привычные к насилию. Николас мог пригодиться в этом деле, но Оукден был уже далеко не юноша, а от меня тут и вовсе было мало проку. Как и от Скелли. Оставался Барак, которого я поклялся никогда больше не впутывать в опасные дела. Но у меня была возможность схватить преступников и самому доставить их к лорду Парру. Овертон и печатник в нетерпении ерзали, пока я размышлял. В конце концов я вышел за дверь и попросил Джека присоединиться к нам. Он встал из-за стола со странной смесью предвкушения и неохоты на лице.

Я объяснил ему, что мастер Оукден был свидетелем по делу, которое я расследовал, и только что видел убийц в трактире «Бахус».

— Это опасные люди, — сказал я. — Сомневаюсь, что без тебя нам удастся их схватить. По большому счету, я не имею права тебя просить, и если ты скажешь «нет», то пойму и не стану настаивать.

Барак издал долгий тяжелый вздох:

— Это связано с тем… другим делом? В замке Бэйнардс?

Я медленно кивнул:

— Это может оказаться нашим единственным шансом раскрыть оба дела сразу.

Джек закусил губу и пощупал сквозь рубашку старую отцовскую мезузу[20], которую постоянно носил на шее, так же как королева ключик от своего сундука. А потом спросил:

— У нас хватит оружия? Молодой Ник пришел сегодня на работу с мечом, как обычно, чтобы покрасоваться. А у меня есть хороший нож.

— И у меня, — сказал Оукден.

— У меня тоже где-то есть, — сказал я.

— Тогда пошли! — воскликнул Барак. — Я еще не забыл, как сражаются, хотя какое-то время и сторонился этого.

Разношерстным квартетом мы двинулись по Флит-стрит под полуденным солнцем вдоль городской стены у Ньюгейтских ворот. Скелли изумленно смотрел нам вслед. Барак радостно сообщил ему, что, если придет миссис Слэннинг, ее нужно будет вежливо послать к черту. Николас размашисто шагал с мечом в руке, и глаза его так и горели от удовольствия в предвкушении драки. То, что у него имелось грозное оружие, которое, я знал, молодой человек не уставал точить, несколько успокаивало. Однако люди, с которыми нам предстояло столкнуться, представляли серьезную опасность. Меня страшила мысль, что с ним или с Джеком, который с настороженным и решительным видом важно шагал рядом с Овертоном, может что-то случиться. Мы с Оукденом еле поспевали за этой парочкой.

— Можете вкратце описать трактир? — спросил Барак у Джеффри.

— Вход с улицы, внутри одно большое помещение со столами, позади кухня с окном для подачи блюд, — сообщил тот. — Там не только пьют, но и едят. Еще позади есть дверь в маленький садик, где тоже стоят столы.

— Должно быть, имеется также и дверь, ведущая в кухню. А где они сидят?

— За столом в нише у окна.

— Это хорошо, — сказал Николас. — Тогда мы окружим их и отрежем путь к бегству.

Джек одобрительно кивнул:

— Правильно, парень.

— Мой учитель фехтования был в двадцатых годах солдатом на войнах с Францией. Он всегда говорил, что для боя очень важно знать местность, — заметил Овертон.

— Он был прав.

Оукден с любопытством посмотрел на Барака:

— Для клерка вы хорошо разбираетесь в таких вещах.

Джек взглянул на меня:

— Я ведь не всегда служил клерком в юридической конторе, верно?

Мы подошли к «Бахусу». Это был один из респектабельных лондонских трактиров, где останавливались путешественники, а иногда в выходные собирались на какие-нибудь торжества семьи ремесленников. Через открытое окно мы увидели двух молодых мужчин, сидящих за круглым столом, сдвинув головы: они были поглощены разговором. Как и сказал Оукден, эти двое полностью соответствовали описанию Хаффкина. Оба были хорошо одеты, в камзолах с разрезными рукавами и рубашках с кружевными воротничками. Видимо, как и Стайс с сообщником при первом покушении на Грининга, они, отправляясь на убийство, намеренно переоделись бедняками.

Время было не самое горячее: сейчас в трактире за столами сидело лишь несколько человек — с виду это были купцы, которые обсуждали свои дела.

— Вы уверены, что это они? — спросил я печатника.

— Описание Хаффкина запечатлелось у меня в памяти.

— Вы не заметили, есть ли у них мечи? — обратился к Джеффри Барак.

— Я не видел. Мне не хотелось слишком долго на них смотреть. Они могли держать оружие под столом.

— Эти двое одеты как джентльмены, — сказал Николас. — Им позволено носить мечи.

Джек серьезно посмотрел на него:

— Тогда тебе пригодится и твой собственный, Никки. Эти парни могут быть одеты как джентльмены, но в бою все их благородные манеры пропадают. Ты готов?

— Ну разумеется, готов, какие тут могут быть сомнения, — высокомерно ответил юноша.

— Сомневаюсь, что другие посетители вмешаются, — предположил Барак. — Они все обдристаются от страха. Придется рассчитывать только на себя.

Я набрал в грудь побольше воздуха и пощупал нож на поясе:

— Тогда пошли.

Мы шагнули через порог, и нас сразу окутал прогорклый запах пива и похлебки. Один-два посетителя взглянули на мою мантию адвоката, которую я не снял, чтобы придать задержанию видимость законности. Мы направились прямиком к столу в нише, где по-прежнему увлеченно беседовали двое молодых людей. Мое сердце упало, поскольку оба были вооружены: на лавке рядом с ними я увидел мечи в ножнах. Когда мы приближались к ним, мне показалось, что я расслышал, как лысый упомянул имя Бертано.

Тут они вдруг прервали свой разговор и разом посмотрели на нас, весьма неприветливо. Лысому было под тридцать. Этого крупного, ладно скроенного мужчину можно было бы назвать красивым, если бы не складка у пухлого рта, в которой виделось нечто большее, чем просто намек на жесткость. А второй, блондин с бородавкой на лбу, чем-то неуловимо смахивал на борзую; черты его узкого лица хранили то же холодное напряжение, как и у охотничьей собаки.

Громко, чтобы слышали другие посетители, я произнес:

— Джентльмены, мы производим гражданский арест! Вы арестованы за убийство Армистеда Грининга, совершенное одиннадцатого числа сего месяца.

Светловолосый напрягся, и его глаза превратились в щелочки, но лысый посмотрел на нас большими непроницаемыми карими глазами и со смехом спросил:

— Да вы никак с ума сошли?

— Отнюдь нет, — сказал Оукден, поднимая свой нож. — Вас видели, когда вы с окровавленной дубиной в руках выбегали из типографии Армистеда Грининга после его убийства.

Послышались приглушенные голоса посетителей за другими столами. Двое из них поспешно встали и вышли.

— Вы не представители власти! — прорычал белобрысый. — И не обладаете соответствующими полномочиями!

— В этом и нет нужды, — ответил Николас, кладя руку на меч, — мы производим гражданский арест.

Лысый расхохотался:

— Да кто вы такие? Ты какой-то студент-законник, судя по одежде! Клерки-крючкотворы пришли нас арестовать?

— Я Мэтью Шардлейк, сержант юстиции, уполномоченный семьей жертвы расследовать убийство по поручению коронера, — сообщил я ему.

Убийцы переглянулись, и я с содроганием понял, что они знают мое имя. Оба внимательно осмотрели наш небольшой отряд, оценивая обстановку. Рука светловолосого скользнула к мечу, но он отдернул ее, когда Овертон выхватил из ножен свой меч и приставил лезвие к его горлу. На остром, как бритва, клинке отражалось солнце.

— Не двигаться, негодяй, — проговорил парень, — или я тебя зарежу. Руки на стол.

Раньше я не знал, не пропадет ли бравада Николаса, когда придет время решительных действий. Однако теперь убедился, на что способен мой юный ученик.

Белобрысый замер. Он смотрел на меня, прямо в глаза.

— Для вас лучше всего нас отпустить, — проговорил он еле слышно, — или вам будет очень плохо от тех, кто стоит над нами. Ты даже не представляешь, горбун, с кем связался.

— Могу догадаться, — ответил я, подумав о Ричарде Риче. — В любом случае вы арестованы.

Теперь оба преступника смотрели на меня. Барак быстро сунул правую руку под стол со стороны лысого, опираясь на стол левой, и объявил:

— Я возьму твой меч, приятель.

И тут, так стремительно, что я даже не уловил этого глазом, лысый выхватил из-за пояса нож и воткнул его в левую руку Джека, между большим и указательным пальцем, пригвоздив ее к столу длинным узким клинком. Брызнула кровь, Барак вскрикнул и выронил свой нож, который со стуком упал на пол. Николас инстинктивно повернул голову, и узколицый одной рукой оттолкнул его клинок, а второй выхватил из-под лавки свой меч и рубанул им моего ученика.

Оба наших противника двигались с удивительным проворством, и на какую-то ужасную секунду я уже решил, что Николасу пришел конец, однако он успел поднять свой меч, чтобы парировать удар. Тем временем Барак вцепился в нож, пригвоздивший его руку к столу, и с воплем сумел вытащить его. В тот же момент лысый схватил свой меч, но Оукден, доставший нож, вонзил его по самую рукоять ему в плечо. Я тоже поскорее вынул свое оружие и приставил его лысому к горлу. Барак теперь мог лишь держать его за руку.

На мгновение мне показалось, что мы победили, так как светловолосый был в невыгодном положении, пытаясь фехтовать с Николасом, сидя за столом. Но потом он схватился свободной рукой за стол снизу. Несмотря на свою худобу, негодяй оказался очень силен и смог опрокинуть на нас стол, отчего оловянные кружки взлетели в воздух. Овертон, отшатнувшись, выронил меч. Светловолосый ударил его клинком в грудь — хлынула кровь. Оукден, прижатый столом, с криком упал навзничь. Блондин выскочил из ниши, а его товарищ, держась за плечо, протянул руку вниз и сцапал меч Николаса.

Оба бросились к выходу. Белобрысый замахнулся мечом на полового, который стоял на пути и, разинув рот от изумления, взирал на происходящее, и тот поспешно отскочил в сторону. Какая-то женщина испуганно закричала. Беглецы оглянулись в дверях, угрожая нам мечами. Лицо лысого побелело от боли: нож Оукдена до сих пор так и торчал у него из плеча. А потом они повернулись и убежали. Я лишь в растерянности смотрел им вслед. Один я ничего сделать не мог. Барак и Николас были ранены, а Джеффри, побледневший и стонущий, только поднимался на ноги.

Тут появился трактирщик с двумя помощниками — у каждого в руках было по дубине.

— Какого черта? Что здесь происходит?! — сердито спросил он. — В моем трактире драка, и чуть не случилось убийство. Я вызову констебля!

— Вы, что ли, не слышали, что мы пытались арестовать двух убийц?! — крикнул я на него с неожиданной свирепостью, но потом сделал глубокий вдох и сглотнул, сообразив, что происшедшее, должно быть, здорово напугало как посетителей, так и слуг. Я полез в кошелек и достал соверен — один из тех, что прислал мне Билкнэп, — и показал хозяину трактира. — Это, наверное, больше, чем нужно, чтобы покрыть убытки?

Трактирщик алчно уставился на монету.

— Он твой, если ответишь на пару вопросов, — сказал я ему. — Эти люди бывали здесь раньше?

— Несколько раз за последние недели. Они всегда сидели и разговаривали в том углу, заказав что-нибудь поесть. И я знаю их имена. Я запомнил, потому что однажды за ними пришел какой-то человек и спросил, не здесь ли мастер Дэниелс и мастер Кардмейкер. Сказал, что у него якобы срочное дело: вроде как он посланник откуда-то там. А потом он увидел их в нише и подошел. Откровенно говоря, мне не нравилось, как выглядела эта парочка. Трактирщик всегда чувствует, кто из посетителей может доставить неприятности. Святая Мария, и ведь я оказался прав! — добавил он с горечью, глядя на перевернутый стол, разлитое по полу пиво и опустевшее помещение.

Через дверь, ведущую в сад, в трактир заглядывали испуганные лица.

Я глубоко вздохнул. Узнать таким образом имена убийц оказалось большой удачей, хотя это было и слабым утешением, учитывая, что мы их упустили, а Барак с Николасом ранены. Интересно, от кого приходил тот посланник?

— Спасибо, — поблагодарил я. — Мы сейчас избавим вас от своего присутствия.

Джек сидел с бледным лицом, туго перевязывая руку носовым платком. Овертон снял рубашку, обнажив бледный, но мускулистый торс, и тоже прижимал к груди платок. К моему облегчению, у него был лишь неглубокий порез. Лицо Оукдена обрело свой обычный цвет.

— Я должен сейчас же отвезти тебя и Николаса к Гаю, — сказал я Бараку.

— Но как я объясню это Тамми? — пробурчал тот и выругался.

Я помог ему дойти до двери, а на улице обернулся к Джеффри:

— Хотите пойти с нами, сэр?

Печатник покачал головой:

— Нет уж, мастер Шардлейк, я больше не участвую во всем этом. Мне вообще не следовало приходить к вам. Теперь я потороплюсь продать свое дело и покинуть Лондон. Спасибо, что позаботились прислать мне записку, но теперь, пожалуйста, оставьте нас в покое.

Он еще раз взглянул на моих раненых товарищей и медленно пошел прочь.

Глава 21

Слава богу, Гай был дома. Его помощник Фрэнсис удивился, когда на пороге показались я и двое пострадавших с обильно кровоточащими ранами.

— На нас напали грабители, — солгал я.

Фрэнсис поспешил отвести нас в кабинет, где Малтон в это время смешивал травы.

— Святая Мария! — воскликнул медик. — Что случилось?

Я с тревогой наблюдал, как он осматривает Николаса и Барака. Рана моего ученика требовала лишь наложения небольшого шва, и он перенес это стоически, лишь прикусив язык, пока Гай зашивал ее. Потом доктор Малтон тщательно осмотрел левую руку Джека.

— Слава богу, нож был узкий, — констатировал он, — и прошел через мягкие ткани между длинными костями пальцев. Но потребуется наложить швы. Мне нужно лавандовое масло, чтобы остановить заражение.

Николас нахмурился:

— Я думал, раны лучше всего промывать вином.

— Лаванда лучше. Хотя она и щиплет. И я наложу тебе повязку. — Гай серьезно посмотрел на Барака. — Будешь носить ее неделю и регулярно менять. Ты ведь не левша?

— Нет. Божьи язвы, как больно! — охнул мой помощник.

— Терпи, будет болеть. Но если повезет, все пройдет, останется лишь небольшая скованность.

Джек обернулся ко мне и к Николасу:

— Вы оба увидите Тамазин на дне рождения Джорджа через несколько дней. Я скажу, что в конторе якобы произошел несчастный случай. Подробности обсудим после, чтобы все рассказывали одинаково. Не хочется, чтобы Тамми поймала вас на мелочах.

— Неужели жена вам не поверит? — удивился Овертон.

— Нельзя ручаться, парень.

— Уже не первый раз ваш хозяин приводит Джека Барака сюда, чтобы после рассказывать про несчастный случай. И сам Джек тоже как-то приводил раненого Мэтью, — строгим тоном проговорил Малтон, после чего Николас посмотрел на меня с новым уважением.

— Ничего, если я оставлю их у тебя, Гай? — спросил я. — Прошу прощения, но у меня сегодня важная встреча, и я боюсь опоздать.

По пути к Малтону я увидел, что стрелка церковных часов показывает двенадцать.

Врач кивнул:

— Но если можно — на пару слов, Мэтью. Выйдем. — Он сжал губы, и его смуглое лицо выглядело сердитым и озабоченным.

За дверью Малтон тихо сказал, качая головой:

— Значит, никакие грабители на вас не нападали. Снова ты приводишь ко мне Джека после опасной стычки. Он женатый человек, у него маленький ребенок, и Тамазин ждет второго. А теперь еще и этот юноша…

— Я расследую убийство, — ответил я. — Двое негодяев до смерти забили дубинами невинных людей. Их случайно увидел в трактире свидетель и сообщил мне в Линкольнс-Инн. Это был шанс — возможно, единственный шанс — схватить их. Джек и Николас знали об опасности.

— И вы поймали этих убийц?

Я сердито покачал головой:

— Нет, они оказались опытными бойцами и вырвались.

— Мэтью, — вздохнул Гай, — ты всегда стремишься к опасности. И тянешь за собой этого юношу и Барака… Джек уже не молод и привык к более спокойной жизни.

Я провел рукой по лбу:

— Знаю, знаю. Но не мог же я упустить возможность отдать двух злодеев в руки правосудия. — Я с вызовом посмотрел на старого друга. — И не позволить им больше убивать.

— В прошлый раз ты намекал, что впутался во что-то секретное, подробности чего знать опасно.

— Да.

Медик кивнул в сторону кабинета:

— А Джек и этот юноша знают детали?

Я покачал головой.

— Тогда ты не должен был их во все это втягивать, — сказал Гай. — Извини, но я так думаю. — Он пристально посмотрел на меня. — Это имеет какое-то отношение к королеве?

— Почему ты спрашиваешь?

— Вижу по твоему лицу, что имеет. Знаю, ты питаешь к ней непомерную привязанность. Я замечал, как ты печалился в последние месяцы, беспокоился, что ее величество страдает. Но ты не должен из-за этого подвергать опасности себя, а уж тем более тех, кто на тебя работает.

— Интересно, почему? — резко ответил я. — Потому что ты считаешь ее еретичкой?

— Нет, — возразил Малтон, — потому что она королева, а, как справедливо заметил Уайетт, «вокруг тронов всегда слышны раскаты грома». Определенно поэт имел в виду трон нашего короля, — добавил он с горечью.

Я промолчал.

— А тот человек, о котором ты спрашивал, итальянец Гуерино Бертано, он тоже имеет к этому отношение? — спросил врач.

Я вспомнил, что Дэниелс и Кардмейкер тоже упоминали его в трактире, и серьезно ответил:

— Не произноси этого имени, Гай, раз уж ты так ценишь свою безопасность.

Мой друг криво усмехнулся:

— Видишь, ты даже меня косвенно впутал во всю эту историю. Подумай о моих словах, Мэтью. Мне не хочется снова лечить Барака и Николаса от чего-нибудь пострашнее. И тебя тоже, — добавил медик уже мягче.

Обуреваемый противоречивыми чувствами, я поехал в Тауэр. Гай был прав: это моя личная привязанность к королеве толкнула меня на этот путь, а теперь события нарастали как снежный ком, принимая все более опасный оборот. Но теперь я уже не мог отойти в сторону, даже если бы и захотел. Те два человека в трактире знали мое имя.

Впереди виднелся Тауэр-Хилл[21], где закончили свои дни на эшафоте лорд Кромвель и многие другие, а дальше сам Лондонский Тауэр — ров, высокие белые стены, а за ними огромная квадратная глыба Белой башни, в чьи ужасные темницы я ненадолго угодил пять лет назад в результате заговора Рича и Билкнэпа.

Лорд Парр уже дожидался меня у Средних ворот, верхом. К моему удивлению, на другом коне рядом с ним сидел молодой Уильям Сесил, а слуги в ливреях королевы держали лошадей под уздцы. Сесил был в мантии юриста, а Парр — в легком зеленом камзоле с разрезами на плечах, так что была видна малиновая шелковая подкладка. Он нюхал ароматический шарик, висевший на золотой цепочке у него на шее, чтобы перебить тяжелый запах изо рва.

— Мэтью! — поприветствовал меня старый лорд, впервые за все время назвав по имени, и его голос теперь звучал гораздо вежливее, чем при нашей последней встрече. — Я взял с собой мастера Сесила, чтобы мы могли обменяться новостями.

— Извините за опоздание, милорд, но у меня произошла стычка с людьми, убившими Грининга…

Наклонившись с седла, дядя королевы в нетерпении спросил:

— Злодеев удалось схватить?

— Нет, но при попытке их задержания Барак и мой ученик были ранены. Мне пришлось отвести обоих к врачу.

— Расскажите, что случилось.

Я покосился на Сесила.

— Уильям все знает, — сказал лорд Парр. — Мы с королевой решили, что ему можно доверять, и он организовал розыск среди радикалов, а также расставил соглядатаев в порту.

Я подробно поведал им о стычке с Дэниелсом и Кардмейкером и о том, что эти двое, похоже, знали, кто я такой, и, несомненно, упомянули имя Бертано. Также я сказал, что, по словам Николаса, обрывок кружевного рукава принадлежал Уильяму Стайсу, у которого, согласно описанию вышивальщика, не хватало половины уха; именно этот человек участвовал в первом покушении на Грининга и пытался подкупить юного пажа Гарета Линли.

— Боюсь, мои успехи значительно скромнее, — сказал Сесил. — Увы, я так и не обнаружил никаких следов — ни трех пропавших товарищей Грининга, ни стражника Лимана. И хотя все четверо имели друзей среди религиозных радикалов, они не входили ни в один из известных кружков. Похоже, Грининг и остальные создали свой собственный.

— Думаю, это так, — согласился я.

Лорд Парр хмыкнул:

— Видит бог, этих кружков хватает, и постоянно появляются все новые, прямо под носом у Гардинера. Может быть, есть даже объединения анабаптистов. Один из тех людей — голландец, а всякие вредители прибывают как раз оттуда, ну и еще из Германии.

— А что насчет Бертано? — спросил я лорда Уильяма.

— В итальянском торговом сообществе не знают этого человека. Мы подняли документы, но такой фамилии у них в списке нет.

— Он мог тайно проникнуть в страну, — заметил Сесил.

— Не исключено, — кивнул Парр. — Или вообще изначально жить в Англии. — Он посмотрел на Тауэр. — Ну, Мэтью, нам надо зайти внутрь. Лошадей примут у ворот. Мы и так уже достаточно задержались. — Старый лорд повернулся к Сесилу. — Вот, Уильям, будет вам работа, Шардлейк узнал еще три имени: Дэниелс, Кардмейкер и Стайс. Займитесь теперь поисками этих людей. — Он наклонил голову. — Только тихо, не поднимая лишнего шума.

Молодой юрист с серьезным видом кивнул и поехал прочь.

— Очень смышленый парень, — одобрительно заметил лорд Парр, погладив бороду. — И осмотрительный.

— Вы всё ему рассказали? — уточнил я.

— Да, королева позволила мне сделать это после того, как лично встретилась с ним. Она прониклась к Уильяму большой симпатией, — сказал старик. Я, как это ни абсурдно, ощутил прилив ревности, а лорд посмотрел на удаляющуюся фигуру Сесила. — Он амбициозен. Если наша миссия увенчается успехом, это может оказаться для него хорошей отправной точкой. Конечно, для этого юноши важны и религиозные принципы. Ну а если нас постигнет неудача, — добавил лорд Уильям понуро, — и король увидит опубликованную книгу, все мы можем закончить просто ужасно.

Стражник у ворот Тауэра почтительно отсалютовал лорду Парру. Наших лошадей отвели в конюшню, и мы пересекли внутренний двор.

— Значит, так до сих пор ничего и не слышно про «Стенание грешницы»? — спросил я.

— Ничего. Прошло уже больше двух недель, как рукопись пропала. Я говорю королеве, что с каждым днем вероятность ее появления на улицах все меньше, но она не верит. — Лорд Уильям издал короткий, больше похожий на лай смешок. — Да и я, положа руку на сердце, тоже. Эти двое, с которыми вы столкнулись… — продолжил он, — один из них, помнится, сказал, что вы сами не знаете, с кем связались. Явно намекал на кого-то наверху. А вы раньше говорили, что тут может быть замешан сэр Ричард Рич, да?

— Что ж, это вполне вероятно.

— Столько всяких возможностей! Норфолк, Гардинер, Пейджет — поодиночке или все вместе, а может быть, и кто-то еще. — Мой спутник покачал головой. — Хотя нет, Пейджет вряд ли: он всегда работает строго по указаниям короля.

— Вы уверены, милорд? Уолси и Кромвель тоже так начинали, а потом…

Лорд Уильям надул губы:

— Вы правы. В эти бурные дни мы не можем быть полностью уверены ни в ком.

— Меня по-прежнему беспокоит, милорд, что, когда шутиха Джейн пришла на допрос, ее сопровождала леди Мария.

— Это было просто досадное совпадение.

— А я, признаться, подумал, уж не стоит ли за этим нечто более серьезное. Джейн действительно дурочка или может ловко действовать, прикидываясь такой?

Лорд Парр покачал головой:

— Просто идиотка, я в этом уверен. Не могу представить, что она обманывает королеву таким образом: вы знаете, как проницательна моя племянница. И в любом случае Кейт не подпускала Джейн к рукописи.

— Похоже, леди Елизавета не жалует Джейн.

Старый лорд фыркнул:

— Леди Елизавета недолюбливает очень многих. Особенно тех, с кем соперничает за внимание королевы.

Мы приближались к Белой башне. Лорд Парр замедлил шаги, и, заметив, что на лбу у него поблескивает испарина, я вспомнил, как дядя королевы недавно сетовал на возраст и жаловался на здоровье. Он посмотрел на меня и, явно испытывая неловкость, сказал:

— Прошу прощения за то, что в нашу последнюю встречу был с вами резок. Это проклятое дело мне всю душу вымотало.

— Я понимаю, милорд. Благодарю вас.

Я сознавал, что для особы подобного ранга и такого характера нелегко извиниться перед простым человеком вроде меня.

Лорд коротко кивнул и посмотрел на Тауэр:

— Как я вам уже говорил, сэр Эдмунд Уолсингем был моим предшественником на посту канцлера королевы и он мой старый друг. Я собираюсь сказать ему, что вы якобы действуете по поручению родственников моей жены и что в вашем деле замешан некий свидетель, который заявляет, что его допрашивали в Тауэре между — давайте выберем промежуток пошире — двенадцатым июня и пятым июля, а потому он никак не мог совершить правонарушение в другом месте. Мы объясним, что вы не верите, будто он вообще был в Тауэре.

— Понятно, — кивнул я.

Перспектива так нагло врать лейтенанту Тауэра порядком смутила меня.

— Мы скажем, что вы хотите проверить список заключенных в этот промежуток времени и уточнить, есть ли там интересующее вас имя, — продолжал лорд Парр. — В последнее время в Тауэре было множество узников, и если я поручусь за вас, то, думаю, сэр Эдмунд позволит вам посмотреть записи. Как вам такой план? Потом мы попытаемся выяснить, кто дежурил, когда пытали Энн Аскью. Это было тридцатого июня или первого июля. Утечка произошла второго, именно тогда по Лондону начали циркулировать слухи.

— Хорошо. — Мне вдруг вспомнилось выселение должников, которое мы с Коулсвином наблюдали утром. — Я могу сказать, что этот человек пытается обеспечить себе алиби по делу группы лиц, которые выселяли жильцов без соблюдения должной процедуры.

— Домовладелец? Ну да, вы же работаете в Суде палаты прошений, не так ли? — произнес лорд Уильям с некоторым высокомерием. — Прекрасно. Но никаких упоминаний об Энн Аскью. Я не хочу наводить Уолсингема на мысли о ней.

Из местного зверинца донесся громкий рев, и лорд Парр улыбнулся:

— Я слышал, они завели новую тварь из Африки — животное, похожее на лошадь, но с несуразно длинными и тонкими шеей и ногами. Попрошу сэра Эдмунда показать мне диковинного зверя.

Мы вошли в Белую башню. Стражник впустил нас в большой зал, где, как всегда, стояли и сидели солдаты, болтая и играя в карты. В дальнем конце я узнал дверь, ведущую вниз, в темницы.

Мы направились вверх по лестнице, а затем — по коридору, застеленному циновками, которые поглощали шум шагов, и вошли в просторную комнату, где навстречу нам встал мужчина чуть помоложе лорда Парра, с белыми волосами, морщинистым лицом и длинной клинообразной бородой. У стола стоял другой человек, еще немного моложе, с седыми волосами и бородой и с солдатской выправкой. Я низко поклонился им, а мой спутник пожал обоим руки.

— Сэр Эдмунд, — сказал он непринужденно, — мы не виделись несколько месяцев. Сэр Энтони Кневет, дай вам Бог доброго дня.

— И вам тоже, милорд. Прошу прощения… — Человек с солдатской выправкой засунул под мышку папку с бумагами. — Я обязан представить отчет королевскому секретарю Пейджету в Уайтхолл.

— Тогда не будем вас задерживать. — В голосе Эдмунда Уолсингема послышалась нотка раздражения, а сэр Кневет поклонился и ушел.

Уолсингем жестом предложил лорду Парру сесть, и тот сказал:

— Я хотел уточнить у тебя пару мелочей, касающихся тех времен, когда ты служил при дворе королевы. Сперва собирался написать, но потом подумал: почему бы не воспользоваться возможностью навестить тебя? Двор теперь в Уайтхолле.

— Я рад, что ты зашел. В Тауэре в эти месяцы была горячая пора. — Эдмунд многозначительно приподнял брови.

— Разве не сэр Энтони Кневет выполняет основную рутинную работу?

— Да, но ответственность-то остается на мне. Да вдобавок еще сэр Энтони стал совать нос куда не следует… — Сэр Уолсингем прервался, пренебрежительно махнув рукой, и тут же сменил тему: — Как дела при дворе ее величества?

— Теперь полегче, — осторожно ответил лорд Уильям. — А как твоя семья? Как поживает твой племянник Фрэнсис? Такой умный парень!

— Он теперь в Кембридже. Быстро вырос, — грустно заметил его старый друг. — Лишнее напоминание о том, что сам я старею. В последние месяцы я стал чувствовать свой возраст.

— Я тоже, — с чувством сказал лорд Парр. — В старости жизненные соки изменяются и замедляются, не правда ли? — И тут он как бы между делом продолжил: — Сэр Эдмунд, прошу тебя о небольшом одолжении. Сержант Шардлейк — барристер в Суде палаты прошений, он действует в интересах родственников моей жены и сейчас готовит дело к Михайловской сессии. Возникло небольшое затруднение, и здешние записи могли бы пролить свет на кое-что.

— Да ну? — Уолсингем повернулся ко мне.

Дядя королевы изложил ему вымышленную историю. Сэр Эдмунд так и сверлил меня маленькими усталыми глазами:

— Говорите, между двенадцатым июня и пятым июля? — Он хмыкнул, в упор глядя на меня. — А вы знаете, кто тогда находился здесь?

Я помолчал, будто бы вспоминая:

— Энн Аскью?

— Именно. И не так много других узников. К тому времени жара стала нестерпимой. — Сэр Эдмунд состроил гримасу. — Впрочем, не для нее. — Он посмотрел на лорда Парра. — Ты ручаешься за этого адвоката?

— Ручаюсь.

Уолсингем вновь повернулся ко мне:

— Как зовут этого вашего свидетеля?

Я назвал первое пришедшее в голову имя:

— Коттерстоук. Эдвард Коттерстоук.

Сэр Эдмунд покачал головой:

— Не помню такого. Но можете спуститься в темницы и посмотреть записи, раз уж лорд Парр за вас ручается. — Он вдруг развеселился. — Да не бойтесь вы, мастер законник, я не запру вас там! Не надо так на меня смотреть.

Лорд Уильям тоже рассмеялся и проворчал:

— Сэр Эдмунд оказывает вам милость, Мэтью. Официально эти документы закрыты для посторонних.

— Простите, сэр Эдмунд. Премного вам благодарен, — сказал я.

Уолсингем хмыкнул:

— Да уж, одно упоминание о темницах Тауэра вызывает у людей страх, для чего — отчасти — эти темницы и нужны.

Он что-то черкнул на листке бумаги и позвонил в колокольчик у себя на столе. Когда явился стражник, сэр Уолсингем велел ему:

— Отведешь этого адвоката вниз посмотреть записи о заключенных с двенадцатого июня по пятое июля. Проследишь, чтобы он ничего не записывал. — Лейтенант Тауэра бросил на меня насмешливый взгляд. — А потом в целости и сохранности доставишь его сюда.

Стражник повел меня обратно по лестнице вниз и через большой зал. Это был здоровенный мужчина лет тридцати с лишним, и он сильно хромал. Как и сэра Эдмунда, этого человека явно забавляло, с каким ужасом я взираю по сторонам.

— Разыскиваете кого-то, сэр? — спросил он.

— Да, есть у меня один свидетель, который утверждает, что его якобы допрашивали в Тауэре. Думаю, он лжет.

— Странная фантазия.

— Он, наверное, решил, что я не смогу проверить подобную информацию…

Стражник поморщился от боли:

— Можно мне немного постоять, сэр? Нога болит.

— Конечно.

— В прошлом году один французский солдат ткнул копьем в Булони.

— Сочувствую. Я знаю, это была тяжелая и кровопролитная кампания.

— Зато потом мне дали эту работу — теперь больше не буду воевать… Ну, вроде бы отпустило, сэр, спасибо.

Затем мой спутник переговорил со стражником, стоявшим у двери, ведущей к темницам. Дверь открылась, и мы пошли вниз по отвратительным каменным ступеням, скользким от зеленой тины, так как мы уже опустились ниже уровня реки. Свет здесь давали только едко дымящие факелы. В самом низу была дверь с решеткой, которую я хорошо помнил. Мой сопровождающий позвал часового, и за решеткой показалась грубая небритая физиономия.

— Да, сэр?

— У этого джентльмена есть разрешение посмотреть журнал. — Бывший солдат передал сквозь прутья решетки записку от сэра Эдмунда.

Человек с той стороны прочитал ее, а потом внимательно изучил меня, после чего снова повернулся к моему сопровождающему:

— Вы подождете его здесь и потом заберете обратно?

— Да.

Послышался звон ключей, и тяжелая дверь отворилась. Я вошел в сырой и вонючий длинный коридор с древними стенами, голыми и каменными. Вдоль него виднелись зарешеченные двери камер. Здесь было холодно даже в разгар лета. Я заметил — странно, какие вещи люди подмечают в такие моменты, — что обстановка в центральном коридоре изменилась: стол, единственная мебель здесь, был больше, чем пять лет назад, и стоял у стены, чтобы не загораживать проход. Он был завален бумагами, и за ним кто-то сидел. Я увидел раскрытый гроссбух.

Стражник осмотрел меня с головы до ног.

— Цель вашего прихода, сэр? — спросил он. Его голос звучал тихо, но без должного уважения.

— Я Мэтью Шардлейк, сержант юстиции, — ответил я и рассказал ему историю про сомнительного свидетеля. Было нелегко лгать под таким жестким внимательным взглядом.

— Что ж, если сэр Эдмунд разрешил… — наконец неохотно проговорил охранник. — Но ничего не записывайте, только быстро просмотрите имена.

— Понимаю.

— Моя фамилия Арденгаст. Я тут старший.

Без дальнейших комментариев тюремщик подвел меня к столу, за которым сидел крупный мужчина средних лет в кожаной куртке и с неопрятной растрепанной бородой. Он выпрямился при нашем приближении. Арденгаст сказал:

— Ховитсон, этот джентльмен пришел посмотреть записи в журнале с двенадцатого июня по пятое июля. Ищет имя свидетеля по своему делу.

Человек в кожаной куртке нахмурился:

— Это не имеет отношения к…

— Нет. Какое-то судебное разбирательство, — махнул рукой Арденгаст и снова посмотрел на записку Уолсингема. — Ему нужен некий Эдвард Коттерстоук. Не помню такого.

— Я тоже, — кивнул его коллега.

— То-то и оно, — сказал я. — Думаю, этот тип солгал, что был здесь.

Арденгаст обернулся ко мне:

— Ладно, оставляю вас с Ховитсоном, а у меня дела.

Он отошел, отпер дверь в дальнем конце помещения и покинул его.

Откуда-то из-за этой двери послышался отдаленный вопль. Я посмотрел на темные зарешеченные окошки камер. Они казались пустыми, но кто знает, какие несчастные души и избитые тела находились внутри? Мне подумалось об Энн Аскью, одинокой и напуганной.

Ховитсон пододвинул к себе большой гроссбух, и я увидел, что страницы разделены на две части: слева было записано имя заключенного и время его прибытия и убытия, а справа стояла подпись дежурившего. Почерк был неразборчивым, корявым, и я не мог прочесть фамилии вверх ногами. Тюремщик перевернул несколько страниц, время от времени останавливаясь, чтобы послюнить измазанный чернилами палец, а потом откинулся на спинку стула.

— Фамилии Коттерстоук тут нет, сэр. Так я и знал. — Он посмотрел на меня с удовлетворенной улыбкой.

— Ну и хорошо, — ответил я. — Я так и думал, что свидетель лжет. Однако я должен посмотреть книгу сам. Судебные правила требуют, чтобы я засвидетельствовал то, что видел лично. Простое повторение того, что мне сказали, будет квалифицировано как слухи, и потому неприемлемо.

Ховитсон сдвинул брови:

— Я не разбираюсь в ваших судебных правилах. Однако книга эта секретная.

— Знаю. Но я только проверю, что этой конкретной фамилии там нет, вот и все.

Охранника по-прежнему одолевали сомнения.

— Таков закон, — настаивал я. — Сэр Эдмунд сказал, что я могу посмотреть книгу.

— У нас здесь свои законы, сэр. — Мой собеседник улыбнулся с долей угрозы, вызывающе сделав ударение на последнем слове.

— Я понимаю, любезнейший. Если хотите, я могу попросить сэра Эдмунда написать другую записку, с более конкретной формулировкой, чтобы удовлетворить вас.

Ховитсон хмыкнул:

— Ладно, смотрите, но только быстро. Не задерживайтесь на именах. У нас и без вас проблем хватает.

— Я понимаю.

Тюремщик повернул гроссбух ко мне и перелистнул пару страниц назад. Я быстро пробежал глазами строчки, относящиеся к концу июня, — меня они не интересовали. Тем не менее я успел заметить, что, когда принимали заключенного, всегда присутствовало две подписи — одна, как правило, Ховитсона, а другая, наверное, дежурного стражника. С двадцать восьмого июня во второй половине дня стала фигурировать более разборчивая подпись: Томас Милдмор. Он дежурил, когда в записях появилась миссис Энн Кайм — это была фамилия Аскью по мужу.

Ховитсон положил на гроссбух тяжелую ладонь и официальным тоном сказал:

— Довольно, сэр.

— Спасибо, я увидел то, что мне надо.

Я отошел от стола, и тут же дверь в конце коридора снова открылась и появились два человека. Один был постарше, в заляпанном чем-то переднике, а другой молодой, маленький и худой, со светлыми волосами и овальным лицом, на котором заостренная бородка казалась нелепой. Я заметил, что плечи его ссутулились. Старший стал расстегивать пряжки своего передника, не обращая на меня внимания, но у младшего при виде того, что я стою над гроссбухом, удивленно расширились глаза. Он подошел поближе, и Ховитсон, сердито взглянув на него, захлопнул книгу.

— У меня заканчивается смена, мастер Ховитсон, — произнес молодой человек на удивление низким голосом.

— Скажи спасибо сэру Энтони Кневету за то, что у тебя вообще есть работа, — пробормотал сидящий за столом мужчина.

Юноша посмотрел на мою мантию адвоката и сержантскую шапочку и нерешительно спросил:

— С этой книгой что-то не так?

— Ничего такого, что бы касалось тебя, Милдмор, — ответил Ховитсон. — Ты ведь не помнишь, чтобы в конце июня или начале июля у нас содержался некто по фамилии Коттерстоук?

— Нет, сэр.

— Вот видите, — с торжеством заключил Ховитсон.

— Благодарю вас, сэр, — отозвался я, отвесив небольшой поклон, и посмотрел на Милдмора. В его светлых глазах отчетливо читался испуг. — Всего доброго, молодой человек, — попрощался я с ним, направляясь к двери, за которой, прислонившись к стене и потирая раненую ногу, стоял ветеран Булони.

Стражник отвел меня обратно в комнату сэра Эдмунда, где тот попивал вино с лордом Парром. Оба при этом оживленно болтали и смеялись. Я услышал, как Уолсингем сказал:

— Когда я впервые увидел женщину в кринолине, то просто глазам своим не поверил. Корсет так стянул талию, что казалось, я могу обхватить ее ладонями, а широкая юбка с этими обручами…

— Да уж, как от бочки… — усмехнулся лорд Уильям, но, когда я вошел, оглянулся и моментально насторожился. — Нашли человека, которого искали, Шардлейк?

— Его фамилии там нет, милорд, как я и подозревал, — ответил я. — Благодарю вас, сэр Эдмунд.

Уолсингем уже пребывал в благодушном настроении.

— Может, посидите с нами, выпьете вина? — пригласил он меня.

— Боюсь, не могу. Много дел, — отказался я. — Но я крайне признателен вам за предложение.

— Пожалуй, и я тоже пойду с вами, Шардлейк, — сказал Парр. Ему хотелось узнать, что я выяснил.

— Нет-нет, посиди еще! — запротестовал сэр Эдмунд. — Мы же с тобой так давно не виделись…

Дядя королевы переводил взгляд с меня на старого друга и обратно. Он явно сообразил, что если сразу уйдет, это может показаться подозрительным, и потому сказал:

— Ну, тогда еще по одной, Эдмунд. Только извини меня, мне сперва нужно облегчиться. Мастер Шардлейк, вы не поможете мне? — Он сделал вид, что ему трудно встать. — Что-то голова кружится.

— А ведь вы еще не так много выпили, милорд, — поддразнил его старый друг.

Когда дверь за нами закрылась, лорд Парр сразу принял деловой вид.

— Ну? — нетерпеливо спросил он.

— Одного из тех, кто дежурил, когда здесь была Энн Аскью, зовут Томас Милдмор. Я видел его — парень как будто встревожился при моем появлении, и, похоже, он не ладит с тюремщиком, который сидит за столом.

Лорд Уильям улыбнулся и кивнул:

— Еще одно имя для Сесила, пусть наведет справки. Интересно, не связан ли этот Милдмор с остальной компанией. — Он хлопнул меня по плечу. — Вы хороший человек, мастер Шардлейк, несмотря на свой несчастный вид, и… ну, не важно. — С внезапной страстью старик проговорил: — Мы поймаем их, закончим эту игру в жмурки и сорвем наконец маску с того, кто стоит за всем этим! Я скоро освобожусь. А вы молодец!

Он ушел по коридору, а я как можно быстрее направился к выходу, а потом — за ворота Тауэра.

Глава 22

Забрав Бытия из конюшни Тауэра, я потихоньку поехал домой. Сегодня выдался тяжелый день, даже по меркам последней недели. Было еще светло, но тени уже начали удлиняться. Взглянув вдоль идущей к реке узкой улочки, я увидел, как рыбак в лодке забросил сеть, которая со всплеском ушла в воду, посеребрив ее и вспугнув лебедей. Вот у кого жизнь тихая и спокойная. Мне вспомнилось, как возмущался Гай, увидев раненного по моей вине Барака. И зачем только я ввязался в это опасное дело и вовлек с собой других? Можно было бы списать мою неосмотрительность на нежные чувства к королеве, но ведь я точно так же впутывался в неприятности и до встречи с Екатериной Парр. Все началось еще при Томасе Кромвеле, и с тех пор я регулярно нахожу приключения на свою голову. Я подумал, что если успешно покончу с нынешним делом, то, пожалуй, надо будет покинуть Лондон. Хватит уже с меня. Я могу найти практику в каком-нибудь провинциальном городке — например, в Бристоле или в Личфилде, где родился и где у меня остались родственники. Но я уехал оттуда много лет назад, местечко это было маленьким, и воспоминания о нем не вызывали у меня радости.

Тут мысли мои переключились на Тимоти: надо же парню найти свое место в жизни, не век ему служить на конюшне. Я решил поговорить с Джозефиной: она хорошо относилась к мальчику. Кроме того, я решил спросить у нее напрямик, что же они все-таки не поделили с Мартином Броккетом. Мой эконом не казался грубым или жестоким человеком, но, разумеется, я не видел всего, что происходит у меня дома. Никто из хозяев этого не знает.

Я добрался до дома к пяти. Вскоре я собирался на ужин к Коулсвину, который жил близ Смитфилдской площади, но немного времени еще оставалось. Дверь мне открыл Мартин — как всегда, с непроницаемым лицом. Я спросил, не было ли для меня каких-либо сообщений, и он ответил, что нет. Тогда я подумал, не навестить ли по пути Барака, но потом решил, что будет лучше, если он сначала сочинит складную историю для Тамазин. Черт бы побрал всю эту ложь!

Джозефина обнаружилась в гостиной, где с обычным усердием вытирала пыль. Когда я вошел, она выпрямилась и поклонилась. Я с тоской посмотрел в окно на свое место отдохновения в саду, но, поскольку мне удалось застать девушку одну, нужно было воспользоваться возможностью побеседовать с ней. И я начал дружелюбным тоном:

— В последнее время у меня как-то не было случая поговорить с тобой, Джозефина. Как твои дела?

— Очень хорошо, сэр, — ответила служанка. — Благодарю вас.

— Я хотел посоветоваться с тобой насчет Тимоти. Ты знаешь, что я предполагал, когда мальчику исполнится четырнадцать, отдать его в подмастерья, как и Саймона?

— Это было бы замечательно, сэр.

— Но ему не хочется уходить отсюда.

Лицо девушки омрачилось.

— Тимоти хлебнул горя, прежде чем попал к вам.

— Я знаю. Но с тех пор прошло уже три года…

Служанка посмотрела на меня своими ясными голубыми глазами:

— Наверное, сэр, этот дом кажется ему надежным убежищем. — Она зарделась. — Как и мне. Но, пожалуй, неправильно слишком долго прятаться от мира.

— Вот и я так думаю, — согласился я и немного помолчал, а потом спросил: — И что, по-твоему, мне следует сделать, Джозефина?

Моя подопечная искренне изумилась:

— Вы спрашиваете мое мнение, сэр?

— Да.

Девушка в нерешительности помолчала, а потом сказала:

— Я бы действовала осторожно, сэр. Потихоньку-помаленьку.

— Да, пожалуй, ты права, — улыбнулся я. — Скажи, Джозефина, а ты скоро снова встретишься с Брауном?

Служанка покраснела:

— Если вы не против, сэр, в следующее воскресенье он опять пригласил меня на прогулку.

— Если не возражаешь ты, то не возражаю и я.

— Спасибо, сэр.

— Если мне не изменяет память, ты познакомилась с ним на майских гуляньях в Линкольнс-Инн-филдс?

— Да. Агнесса уговорила меня пойти с ней и надеть небольшой венок, который она сплела. Мастер Браун стоял рядом и сказал, что это очень мило. Спросил, где мы работаем, и, когда узнал, что у адвоката, сказал, что тоже служит у юриста. А потом оказалось, что вы знаете его хозяина.

— Мир тесен, а мир юриспруденции особенно. В любом случае хорошо завести новых друзей. — Я подумал о Филиппе Коулсвине. Можно ли считать его другом? Пожалуй. — Наверное, мастер Браун — первый молодой человек, с которым ты выходила гулять? — ласково спросил я.

Моя собеседница потупилась:

— Да, сэр. Отец не хотел, чтобы я…

— Понятно. — Возникло неловкое молчание, а затем я промолвил: — Не сомневайся, Джозефина, ты ведешь себя как леди — вот все, что я могу сказать. Думаю, тебе это нетрудно.

Девушка улыбнулась, показав белые зубы.

— Мастер Браун тоже держится как истинный джентльмен, — ответила она и быстро добавила: — Ваше одобрение очень важно для меня, сэр.

Мы немного постояли в некотором смущении, а потом я продолжил разговор:

— Вижу, ты хорошо ладишь с Агнессой.

— О да, — живо отозвалась служанка. — Она говорит мне, как лучше одеваться. Знаете, раньше мне не с кем было насчет этого посоветоваться.

— Она добрая женщина. А Мартин, я полагаю, не ходит с вами на прогулку?

Служанка наморщила нос:

— Нет, сэр. Он считает такое времяпрепровождение глупым.

— Но он хорошо с тобой обращается?

Лицо девушки омрачилось, и она не ответила.

Я осторожно надавил на нее:

— Джозефина, у меня такое чувство, что между тобой и Мартином присутствует какая-то… неловкость, что ли.

Она положила тряпку на стол, а потом набрала в грудь побольше воздуха и подняла голову:

— Я собиралась поговорить с вами, сэр, но не знала, правильно ли это будет… К тому же Агнесса Броккет всегда так добра ко мне…

— Слушаю тебя, Джозефина.

Служанка прямо посмотрела на меня:

— Два месяца назад я вошла к вам в кабинет вытереть пыль и обнаружила, что Мартин Броккет шарит в ящиках вашего стола. Агнессы не было дома, и он, наверное, думал, что остался один. Я знаю, сэр, вы запираете деньги в столе…

Да, деньги. И самые важные документы. У Мартина имелись ключи от большинства дверей в доме, но не от этого ящика и не от сундука у меня в спальне, где я держал личные вещи.

— Продолжай, — сказал я.

— Броккет рявкнул на меня, велев немедленно убираться. Сказал, что якобы разыскивает что-то по вашему поручению. Но, мастер Шардлейк, у него был вид человека, которого застали за чем-то нехорошим. И с тех пор меня грызет совесть.

Слава богу, подумал я, что у меня нигде ничего не записано про «Стенание грешницы»! Даже записи, сделанные в беседке, я уничтожил. А два месяца назад рукопись еще не пропала. Но тем не менее от этой новости по спине у меня пробежал холодок. А сколько раз эконом совал свой нос в мой стол, когда Джозефина не видела?

— Я никогда не посылал Мартина принести что-либо, что хранится у меня в столе, — заверил я девушку. — Спасибо, Джозефина, что сказала мне. Если опять увидишь Броккета за чем-либо подобным, сразу иди ко мне.

«Деньги у меня не пропадали, — подумал я. — Но что же тогда искал эконом, если не деньги?»

— Ты все правильно сделала, Джозефина. Но пусть это будет нашей тайной. — Я неловко улыбнулся.

— Я сразу невзлюбила Броккета, сэр, хотя Агнесса всегда была так добра ко мне. Иногда он очень груб с женой.

— Как это ни печально, в семейной жизни подобное случается сплошь и рядом.

— А когда Броккет еще только-только появился в доме прошлой зимой, то постоянно расспрашивал о вас. Кто ваши друзья, кто клиенты, какие у вас привычки…

— Ну, эконому нужно знать такие вещи.

Это была правда, и тем не менее мне стало не по себе.

— Да, сэр, я понимаю. И все-таки с самого начала было в этом человеке нечто такое, что вызывало во мне недоверие.

— Может быть, ты просто переживаешь за Агнессу, которая тебе нравится?

Джозефина покачала головой:

— Нет, сэр, по-моему, тут дело нечисто.

Я кивнул. У меня и у самого было такое же чувство.

Девушка снова немного помялась и сказала:

— Сэр, возможно, я не должна спрашивать…

— Продолжай.

— Если позволите заметить, всю последнюю неделю вы как будто… чем-то обеспокоены, встревожены. У вас случилось какое-то несчастье, сэр?

Я был тронут:

— Просто служебные заботы, Джозефина. Но спасибо за участие.

Выйдя из дома, я ощутил тревогу. Я подумал о своих книгах, запрещенных недавним указом короля. Они хранились в моем сундуке, и по амнистии у меня оставалось две недели, чтобы их сдать. Я рассудил, что, если сделаю это официально, меня, несомненно, возьмут на заметку, — так что лучше потихоньку сжечь их в саду. Так, чтобы этого не увидел эконом: теперь мне надо вести себя осторожнее с Мартином Броккетом.

Филипп Коулсвин жил на Литтл-Бритн-стрит близ Смитфилдской площади. Я добрался дотуда в обход, специально шел задворками, лишь бы только не видеть эту площадь снова. Дом моего коллеги стоял в ряду симпатичных старых зданий с нависающими крышами. Несколько торговцев в блузах толкали свои повозки со Смитфилдского рынка обратно в город. Было видно, что у них осталось не распродано много товара, и я с тоской подумал, что деньги все продолжают обесцениваться и конца-краю этому не видно. Какая-то собачонка, маленькая лохматая дворняжка, бродила туда-сюда по улице, жалобно скуля и просительно глядя на людей. На ней был ошейник, — должно быть, она пришла на рынок с кем-то и потерялась. Оставалась надежда, что хозяин ее найдет.

Я постучал в дверь дома, над крыльцом у которого, как объяснил Коулсвин, был выгравирован грифон. Филипп сам открыл мне дверь.

— У нас сейчас нет слуг, — извинился он. — Моя жена сегодня стряпала сама. У нее получился восхитительный каплун.

— Звучит заманчиво, — сказал я, в душе немало удившись, что человек его положения не держит прислугу.

Хозяин дома провел меня в уютную гостиную. На изысканных золотых и серебряных тарелках в буфете играло вечернее солнце. Привлекательная женщина немного за тридцать сидела на диване с двумя детьми, мальчиком и девочкой лет пяти и семи, уча их буквам. У нее был утомленный вид.

— Моя жена Этельреда, — представил ее Коулсвин. — Мои дети: Сэмюэл и Лора.

Его супруга встала и сделала книксен, а маленький мальчик поклонился. Девочка повернулась к матери и серьезно сказала:

— Ты же знаешь, мама, что я предпочитаю имя Богобоязненная.

Миссис Коулсвин бросила на меня беспокойный взгляд и сказала малышке:

— Мы ведь уже объясняли тебе, что хотим, чтобы теперь ты пользовалась своим вторым именем. Вот что, идите-ка вы оба спать. Тетя Адель ждет вас. — Она хлопнула в ладоши, после чего ребятишки подошли к отцу, который наклонился, чтобы поцеловать их на ночь, и послушно удалились.

— Моя сестра приехала из Хартфордшира помочь с детьми, — объяснил Коулсвин.

— Я должна проследить за едой. — Этельреда встала, а Филипп налил мне вина, и мы сели за стол.

— Ну и сцена разыгралась сегодня утром в доме миссис Коттерстоук! — сказал он.

— Поведение моей клиентки по отношению к вам было невыносимо. Прошу прощения за нее.

— Вы не отвечаете за ее манеры, брат Шардлейк, — резонно заметил хозяин дома и, поколебавшись, добавил: — Вы виделись сегодня еще раз с миссис Слэннинг?

— Нет, я так и не вернулся в контору. Если она заходила во второй половине дня, то ей не повезло. Несомненно, завтра от нее будут известия.

Коулсвин криво усмехнулся:

— Я все думаю о тех двух жуках, которые бодались во дворе у конюшни. Зачем Эдварду и Изабель надевать твердые панцири и что они под ними скрывают?

— Это лишь одному Богу известно.

Филипп покрутил в пальцах ножку своего бокала.

— Недавно я встретил одного пожилого ремесленника, мастера Холтби. Он уже отошел от дел, ему за семьдесят. Он помнит Майкла Джонсона, родного отца Эдварда и Изабель.

Я улыбнулся:

— Вы встретились с ним случайно или преднамеренно?

— Ну, не совсем случайно, — смущенно улыбнулся мой собеседник. — Как бы то ни было, он сказал, что Майкл Джонсон был в свое время многообещающей личностью. Смекалистый, обладающий недюжинной хваткой, жесткий в делах, но слишком приверженный семье.

— Это видно на картине.

— Да, действительно. Он унаследовал дело от своего отца и быстро добился процветания. Но умер в пятьсот седьмом году, когда наш город поразила потливая лихорадка.

Я помнил эпидемию этого страшного недуга. Более заразный и смертоносный, чем даже чума, он мог убить свою жертву буквально за один день. Слава богу, вспышек этой болезни не было уже несколько лет.

А Коулсвин продолжал:

— Семья осталась без кормильца. Но через год, по словам мастера Холтби, миссис Джонсон снова вышла замуж, опять за галантерейщика — достаточно молодого еще человека по имени Питер Коттерстоук.

— Ну, это случается сплошь и рядом. Для вдовы весьма разумно опять вступить в брак с человеком, занимающимся тем же ремеслом.

— Детям, я полагаю, тогда было лет около двенадцати. Мастер Холтби не помнит, чтобы между ними и отчимом случались ссоры. Мало того, он дал им свою фамилию. Как бы то ни было, через год бедняга Коттерстоук тоже скончался.

— Отчего?

— Утонул. Он был в порту по каким-то делам, упал в воду, и Бог принял его душу. После этого, к всеобщему удивлению, миссис Коттерстоук сразу же продала дело и на вырученную сумму прожила остаток жизни. По сути, она лишила сына с дочерью наследства. Мастер Холтби сказал мне, что между матерью и обоими детьми не осталось и следа любви.

— Но почему?

— Этого он не знает. Но старик утверждает, что миссис Коттерстоук была женщиной сильной и решительной. Он удивился, когда она продала дело покойного супруга, так как ожидал, что вдова возьмется за него сама. Но нет, она просто жила в этом доме одна — Эдвард вскоре начал работать в ратуше, а Изабель вышла замуж. А ведь вдова, я полагаю, к тому времени была еще достаточно молода.

Я задумался:

— Значит, всех троих разделила какая-то ссора. И наша догадка справедлива: старая миссис Коттерстоук недаром прибегла в завещании к такой странной формулировке, — похоже, она хотела столкнуть лбами детей, отомстив им из могилы.

— Но за что?

Я покачал головой:

— Кто же их разберет. Эти семейные неурядицы могут начаться из-за какого-то пустяка и длиться до бесконечности.

— Может быть, эта давняя ссора закончится теперь, после сегодняшней экспертизы, — неуверенно предположил Коулсвин.

Я приподнял брови, поскольку, зная Изабель, сильно в этом сомневался. И мой коллега согласно кивнул.

— Вы обратили внимание на их слугу? — спросил я. — На того, которого оставили присматривать за домом?

— У него был печальный вид, — ответил Филипп. — И вы заметили, как он отреагировал? Немедленно вмешался, когда Эдвард и Изабель начали кричать, что могут рассказать кое-что друг про друга. Он, наверное, и сам знает какие-то тайны. Но, разумеется, мы не можем допрашивать его без позволения наших клиентов.

— А жаль. Лично мне очень хотелось бы разгадать эту загадку.

Коулсвин покрутил в руках кусок хлеба.

— Кстати, я ничего не сказал жене о сегодняшнем происшествии. Эти дикие обвинения в ереси разволновали бы ее. Слова Изабель Слэннинг про нашего викария, что он в этом году был под следствием, — истинная правда. — Его лицо омрачилось. — Моя жена из Ипсвича. Она состоит в родстве с Роджером Кларком.

— Мне неизвестно это имя.

— Несколько месяцев назад его сожгли на костре в Суффолке за отрицание мессы. Мой шурин был сторонником Кларка, его тоже допрашивали, но он отступился, сказал, что признаёт присутствие в мессе тела и крови Христовых. — Коулсвин состроил гримасу, изображавшую улыбку. — Как говорится, лучше отречься, чем испечься.

— Понятно.

— С тех пор я знаю, что в Грейс-Инн с меня не спускают глаз: у епископа Гардинера есть информаторы среди юристов. А Этельреда думает, что за этим домом иногда наблюдают. Но я адвокат. Я умею быть осторожным. Я не говорил и не скажу ничего против мессы…

Я помолчал, а потом заметил:

— Репрессии, похоже, закончились. В последнее время никого не арестовывали.

— Преследования начались ни с того ни с сего, — ответил мой собеседник, и один глаз его задергался. — И могут начаться снова в любой момент. Вот почему я уволил двоих слуг: не был уверен, что им можно доверять. Но нам придется нанять новых, иначе это будет выглядеть подозрительно. Один из наших прихожан рекомендовал мне надежного человека. И мы сочли благоразумным дать нашей дочери второе имя Лора, хотя она была крещена как Богобоязненная.

Я покачал головой. Сказать по правде, я не знал, присутствуют или нет тело и кровь Христовы на святой мессе, и сие не очень меня волновало. Но я считал, что постоянно держать людей в страхе — это явное зло.

А Филипп тихо продолжил:

— Когда в конце прошлого года парламент принял акт, отменяющий пожертвования монастырям, наш викарий решил, что ход событий изменился, и сказал несколько… э-э-э… несколько неосторожных слов. — Он посмотрел на меня своими ясными голубыми глазами. — Беднягу допрашивали, а за его прихожанами стали следить. — Коулсвин тяжело вздохнул. — Можно задать вопрос: кто-нибудь расспрашивал вас обо мне?

— Нет, никто.

— И вы не слышали обо мне ничего предосудительного?

— Нет, если не считать тирад вечно недовольной Изабель Слэннинг, которая постоянно поносила собственного брата. А заодно и вас.

Хозяин дома кивнул:

— Простите, что спросил, но моя жена тревожится. Ах… — Его голос вдруг зазвучал весело. — Вот и она! Теперь вы узнаете, как прекрасно готовит моя Этельреда.

Откровенно говоря, я видывал ужины и получше. Каплун был немного пережарен, а овощи оказались слишком мягкими, но я, конечно, всячески нахваливал кулинарное искусство миссис Коулсвин. Мы с Филиппом пытались говорить непринужденно, но его жена явно была озабочена: она старательно улыбалась нашим шуткам на профессиональные темы и лишь едва притронулась к еде.

— Вы уже довольно давно сержант юстиции, — заметил мой коллега. — Возможно, скоро станете судьей. Это следующая ступень.

— Думаю, для этого я завел слишком много врагов. И мне всегда не хватало приспособленчества — ни в религии, ни в чем бы то ни было еще, — возразил я.

— А вы хотите стать судьей? По-моему, вы бы судили справедливо.

— Да ничего подобного. Я бы либо вообще отпускал людей на все четыре стороны, либо наказывал их слишком сурово. А если серьезно, то мне просто не хочется тратить время на все эти церемонии и прочий вздор.

— Некоторые отдали бы правую руку, чтобы стать судьей.

Я улыбнулся:

— Я не тщеславен. Тщеславие — грех.

— Да, так оно и есть, — тихо проговорила Этельреда.

Начинало смеркаться. С приближением вечернего звона уличный шум стих, и через открытые ставни я слышал, как скулит потерявшаяся собачонка, бродя туда-сюда по улице.

— Давно уже не было такого хорошего лета, — заметил я. — Теплое, но не слишком жаркое.

— И дождя как раз в меру, чтобы не засох урожай, — согласился Коулсвин. — Помните град прошлым летом? И как всех оторвали от работы в поле, когда подумали, что вот-вот вторгнутся французы?

— Еще бы!

— Думаете, мир воцарится надолго?

— К этому прилагают все усилия.

— Мир… — произнесла Этельреда уныло и безнадежно. — Мир с французами — пожалуй. Но вот как быть с миром у себя дома? — Она потерла рукой лоб. — Филипп говорит, что вам можно доверять, сержант Шардлейк. Посмотрите, что творится в нашем государстве. В прошлое Рождество король говорил в парламенте о том, что люди называют друг друга папистами и изменщиками, что Слово Божье всуе поминается в пивных. Но из-за него самого в последние двенадцать лет в религии нет постоянства. Как бы круто ни изменялось мнение монарха, нам приходится следовать за ним. В один год лорд Кромвель проводил настоящие реформы — на следующий его казнили. А что происходит сейчас? По повелению епископа Гардинера так называемых еретиков хватают на каждом углу, не щадят никого, включая, как говорят, и окружение королевы. В наши дни небезопасно иметь любые твердые убеждения. Нельзя доверять ни соседям, ни слугам… — Она осеклась. — Простите, вы наш гость…

Муж положил ладонь ей на руку.

— Ничего, мадам, — сказал я. — Вы говорите правду.

Хозяйка дома оживилась:

— Я приготовила землянику со взбитыми сливками. Давайте я принесу десерт. Женщина должна работать, а не рассуждать.

Когда она вышла, Филипп с виноватым видом посмотрел на меня:

— Извините. Сейчас опасно говорить о некоторых вещах в открытую, и, когда находишь кого-то, кому можно доверять, очень хочется отвести душу. Нельзя ведь жить в постоянном напряжении. Но мы не должны забывать о правилах гостеприимства.

— Ничего, все в порядке. Я и сам не люблю такие ужины, где все боятся говорить что-либо, кроме банальностей, — заверил я хозяина дома и, некоторое время помолчав в нерешительности, поинтересовался: — Кстати, как вы думаете, есть сейчас в Лондоне анабаптисты?

— Почему вы спрашиваете? — нахмурился мой собеседник.

— Такой вопрос возник у меня в связи с одним делом, которое я сейчас веду. Их вера очень странная: они полагают, что креститься имеет смысл только в сознательном возрасте, что Христос не имел человеческой плоти и что власть земная должна быть свергнута, а имущество стать общим, поскольку все люди равны.

Коулсвин в отвращении скривил губы:

— Это сумасшедшие, причем буйнопомешанные. Они принесли в Германию кровь и разрушение.

— Я слышал, что большинство из них, придерживаясь своих воззрений на общество, теперь принципиально отказались от насилия и ищут иные способы.

Мне подумалось, что одним из таких средств вполне может стать публикация «Стенания грешницы», если этим фанатикам вдруг взбредет в голову, что такая мера послужит их политическим целям.

— Вроде бы всех анабаптистов сожгли, — ответил Филипп. — Если кто-то и остался, то сидит теперь тихо и не высовывается. Хотя эти бунтари вполне могут действовать нелегально: я полагаю, среди них есть старые лолларды, а у лоллардов в этом деле богатый опыт.

— Но, возможно, и анабаптисты не могут удержаться от опрометчивых разговоров, — задумчиво сказал я. — В конце концов, они тоже люди, как и все другие.

Похоже, моего собеседника встревожило то, какое направление приняла наша беседа.

— И все же не следует якшаться с подобными типами, — заявил он. — Необходимо проявлять предельную осторожность.

— Конечно, — горячо поддержал его я, — вы абсолютно правы.

Вернулась Этельреда с десертом, и мы прекратили говорить о политике. Мастер Коулсвин спросил, откуда я родом: он никак не мог распознать мое произношение. И я поведал ему, что родился в Личфилде, рассказал пару забавных историй про бедную монастырскую школу, где получил начальное образование. Уже стемнело, и в канделябрах зажгли свечи. К девяти на меня навалилась такая усталость, что глаза уже закрывались сами собой, и я с извинениями откланялся. Хозяин дома проводил меня до двери, и на крыльце мы пожали друг другу руки.

— Спасибо, что пришли, мастер Шардлейк, — сказал Филипп. — Простите беспокойство моей жены, но сейчас такие времена…

— Понимаю, — улыбнулся я.

— Спасибо, что выслушали нас. Я действительно думаю, что вы благочестивый человек.

— Многие с вами не согласятся.

— Изучать Библию и молиться, — собеседник серьезно посмотрел на меня, — вот истинный путь, единственный путь к спасению.

— Возможно. Но как бы то ни было, вы с супругой должны нанести ответный визит и тоже прийти ко мне на ужин.

Я понимал, что Коулсвинам надо хоть изредка выбираться из дома: в последнее время они настолько осторожничали, что постоянно варились в собственном соку, а это никому не идет на пользу.

— Мы будем очень рады. — Коллега сжал мне руку. — Спокойной ночи!

— И вам тоже, мастер Коулсвин.

— Зовите меня просто Филипп.

— А вы меня Мэтью.

— Договорились.

Хозяин дома закрыл дверь, и мои глаза не сразу привыкли к темноте. Светила луна, но нависающие крыши домов оставляли наверху только узкую полоску неба.

Направившись к конюшне, я заметил в темноте какое-то движение. Я вздрогнул, но тут же понял, что это всего лишь потерявшаяся собачонка, до сих пор все еще так и бегавшая по улице в поисках своего хозяина. Я спугнул бедную тварь, и она юркнула в дверь напротив.

Там раздался глухой удар, жалобное тявканье, и собачонка вылетела из дверей и шлепнулась у моих ног со сломанной шеей: кто-то здорово пнул ее.

Я отскочил, вглядываясь в темноту дверного проема, и моя рука потянулась к ножу. Я был слишком беспечен. Если это Дэниелс и Кардмейкер, они могут убить меня мгновенно. Но тут, к моему удивлению, на улицу вышла Изабель Слэннинг, которую сопровождали двое слуг в ливреях. Одного я узнал: этот парень обычно приходил вместе со своей госпожой на консультации в Линкольнс-Инн. Клиентка встала передо мной, глядя прямо мне в лицо, и в причудливом лунном свете черты ее странно исказились, а большие глаза как-то неестественно сверкали.

Женщина торжествовала.

— Итак, мастер Шардлейк, — злобно прошептала она, — я оказалась права! Вы давно водите дружбу с мастером Коулсвином и даже ужинаете вместе. Он называет вас благочестивым человеком, вы его союзник…

— Мадам, — ответил я, заметив, что мой голос дрожит от потрясения, — я уже говорил вам: юристы соблюдают вежливость по отношению друг к другу. Да, мы способны нормально общаться, поскольку не поглощены слепой злобой, как вы!

Один из слуг за спиной моей клиентки ухмыльнулся.

Сама же она вскинула голову:

— Я, мастер Шардлейк, обеспокоена тем, чтобы свершилось правосудие! Шутка ли, одинокая женщина столкнулась с целой шайкой еретиков! Теперь я не сомневаюсь, что так называемый архитектор, якобы приходивший утром представлять мои интересы, на самом деле тоже был в сговоре с моим братом!

— Но вы же сами выбрали эксперта!

— Это была часть вашего коварного заговора! — Миссис Слэннинг помахала тощей рукой у меня перед носом. — Но ничего, не на такую напали, я не пожалею сил в поисках справедливости! Уже не в первый раз я провожу вечер у дома этого человека, чтобы узнать, кто сюда приходит. И сегодня я увидела — вас! — Последнее слово прозвучало как обвинительный приговор.

И в этот момент до меня дошло, что Изабель не просто слегка со странностями. Похоже, тут все обстояло гораздо хуже.

Она улыбнулась. Раньше я никогда не видел ее улыбки, и зрелище, прямо скажем, оказалось не из приятных: широкая гримаса расколола лицо миссис Слэннинг, обнажив длинные желтые зубы. Было в ней что-то дикое.

— Так вот, сержант Шардлейк! — Изабель возвысила голос. — Вы больше не представляете мои интересы! Я найду адвоката, который будет вести мое дело честно, без всяких там еретических заговоров! И о ваших делишках я напишу властям Линкольнс-Инн!

Я чуть не рассмеялся. Лучшего известия, чем избавление от столь проблемной клиентки, было и не придумать. Что же касалось жалобы, основанной на этих, с позволения сказать, фактах, то даже казначей Роуленд от души похихикает, читая ее.

— Если ваш новый юрист свяжется со мной, миссис Слэннинг, я буду счастлив передать ему документы и ответить на все вопросы, — заявил я в ответ. — А теперь мне пора домой.

Филипп открыл дверь, привлеченный шумом, и его перепуганная жена тоже маячила рядом, желая знать, что происходит. Хозяин дома в изумлении уставился на мою теперь уже бывшую клиентку.

— Брат Шардлейк, в чем дело? — спросил он.

— Все в порядке, — ответил я. — Счастлив вам сообщить, что миссис Слэннинг только что меня уволила! Миссис Коулсвин, ваш муж говорил, что вам казалось, будто кто-то иногда следит за домом. Так вот: то была вот эта сумасшедшая карга.

Изабель направила на меня свой тощий палец.

— Я еще доберусь до вас! Вы все у меня попляшете! — выкрикнула она, после чего повернулась и пошла прочь в сопровождении слуг.

Этельреда Коулсвин заплакала.

— Ничего-ничего, любовь моя, — сказал Филипп, — это была всего лишь несчастная сумасшедшая.

— И эта женщина более не вернется, — успокоил я миссис Коулсвин.

Однако мои глаза невольно привлекла бедная мертвая собачонка. Пинок должен был быть очень свирепым, чтобы вот так сломать шею животному, а Изабель в дверном проеме стояла впереди своих слуг. Значит, это сделала она.

Глава 23

В ту ночь я спал крепко, но проснулся рано, и на душе у меня было скверно. Мне вспоминалась дикая ярость Изабель Слэннинг, и я был уверен, что она с удовольствием расправилась бы со мной точно так же, как с той несчастной собачонкой.

Раздался стук в дверь, и вошел Мартин с полотенцем и тазиком горячей воды. Лицо его, как всегда, оставалось бесстрастным.

— Доброе утро, хозяин, — сказал он. — Похоже, сегодня снова будет прекрасный теплый день.

— Здравствуйте, Мартин. Надеюсь, хорошая погода установилась надолго, — ответил я.

Пока эконом ставил тазик на стол, я смотрел на его крепкую спину, гадая, что происходит в этой голове, под коротко остриженными волосами. Что он искал у меня в столе? А еще Джозефина говорила, что, когда Броккет еще только-только поступил ко мне работать, он постоянно расспрашивал про моих друзей и знакомых. Пытался совать нос в мою жизнь. Разумеется, Мартину, как я справедливо напомнил Джозефине, нужно было кое-что знать обо мне, чтобы лучше выполнять обязанности управляющего. Его прежний хозяин, тоже барристер, дал Броккету прекрасную рекомендацию: они с Агнессой проработали у него десять лет и уволились только потому, что господин оставил работу и отправился на покой в деревню. К сожалению, у меня не было адреса этого человека, так что я не мог с ним связаться.

Эконом обернулся и с едва заметной улыбкой посмотрел на меня:

— Что-нибудь еще, сэр?

— Нет, Мартин, благодарю вас.

После завтрака я пошел в Линкольнс-Инн, гадая, как чувствуют себя Николас и Барак и вышли ли они сегодня на работу. Наверное, вчера вместо того, чтобы идти к Коулсвинам, следовало навестить их.

Джек сидел за своим столом, работая с документами. При виде толстой повязки на его левой руке я ощутил укол совести. Джон Скелли с любопытством поглядывал на него через очки. А вот Николаса не было.

— Молодой Овертон не приходил? — спросил я с наигранной бодростью.

— Нет еще, — ответил Барак. — Опаздывает.

Скелли поднял голову:

— Вчера во второй половине дня заходила миссис Слэннинг. Она пребывала в… беспокойстве.

— Да, так я и думал, — кивнул я.

— Послать ей окончательный счет?

— Да, лучше пошлите. Если мы так не поступим, она воспримет это как признание вины. Если повезет, мы больше ее не увидим.

— Миссис Слэннинг сказала, что собирается стать клиенткой мастера Дирика. Того самого, с которым вы сотрудничали в прошлом году. — Джон бросил на меня любопытный взгляд.

— Вот как? Ну, если она хочет, чтобы кто-то вел безнадежное дело с максимальным рвением, то просто не могла выбрать человека лучше, чем Винсент Дирик. — Согласен, Джек?

С этими словами я повернулся к Бараку и пригласил его пройти вместе со мной в кабинет, где сделал ему знак сесть.

— Снова Дирик, а? Ну, эти двое стоят друг друга, — сказал мой помощник, выдавив кривую улыбку.

— Я только рад, что избавился от Изабель. И сомневаюсь, что Дирик поддержит клиентку, если та задумает строить мне козни: он помнит, что я кое-что про него знаю. — Я тяжело вздохнул. — Джек, не могу выразить, как я сожалею о случившемся вчера!

— Я знал, на что иду.

— Я бы зашел к тебе вечером, но подумал, что лучше тебе самому рассказать все Тамазин… ну, то есть…

— Наврать, — уныло закончил за меня Барак. — Да, вы правы. Я представил все как несчастный случай в конторе: якобы проделывал ножом дырку в стопке бумаг, чтобы пропустить веревку и привязать бирку, а рука соскользнула. Тамми так горячо мне сочувствовала, и мне было от этого только хуже. Знаете, когда придет Ник, нам надо собраться вместе и согласовать между собой подробности истории. На следующей неделе вы встретитесь с Тамазин на дне рождения Джорджа. Пожалуйста, приходите!

— Да, мы непременно все согласуем. — Я на секунду закрыл глаза. — Еще раз извини.

— Ничего страшного. — Помощник бросил на меня пронзительный взгляд. — Я только хотел бы знать, что происходит.

Я покачал головой:

— Нет уж, безопаснее этого не знать. Как твоя рука?

— Чертовски болит. Но приходится притворяться ради Тамазин, потому я и пришел на работу. Ничего, заживет.

— Что-нибудь слышно от Николаса? Он сильно ранен?

— Задеты только мягкие ткани, — без всякого сочувствия ответил Барак. — Если он не явится, я отправлюсь к нему и заставлю парня выйти на работу. Кстати, вам записка от казначея Роуленда. Он хочет вас видеть сегодня утром. До десяти, а то в десять у него назначена встреча.

— Сейчас пойду. — Я встал. — Боже, надеюсь, он не отправит меня в качестве представителя Линкольнс-Инн на очередную казнь.

Роуленд опять сидел за столом и что-то писал. Он поднял голову, и на его худом лице застыло холодное выражение. Точно такое же выражение было у казначея, когда я докладывал ему о сожжении Энн Аскью и он похвалил меня за то, что я сумел сделать так, что мое присутствие заметили влиятельные персоны. Конечно, я не сказал ему, как Рич посмотрел на меня. Волосы Роуленда были уже совсем седыми, да и длинная борода побелела. Я невольно подумал, что ему, как и прежнему хозяину Мартина Броккета, пора бы уже уйти на покой. Но я видел, что этот человек из тех, кто имеет вкус к власти, так что он, вероятно, так и умрет за своим столом.

— Сержант Шардлейк, — сказал Роуленд, — присаживайтесь. — И постучал костлявыми, измазанными в чернилах пальцами по какой-то бумаге у себя на столе. — Полагаю, вы неплохо знали брата Билкнэпа?

«Ага, имел не одну стычку с ним», — подумал я, но вслух ответил:

— Да, в самом деле знал.

— Я тут составлял записку о его похоронах, чтобы ознакомить всех в инне. Погребением приходится заниматься мне, потому что семьи у Билкнэпа нет. Похороны состоятся в субботу, двадцать четвертого числа, в нашей часовне. Не думаю, что придет много народу.

— Мне тоже так кажется.

Сам-то я решил, что определенно не пойду туда, учитывая, как злобно усопший вел себя со мной на смертном одре.

— Только представьте, — продолжил Роуленд. — Билкнэп оставил огромную сумму денег, чтобы построить себе мавзолей у нашей часовни. Со своим мраморным изображением, позолоченным и разукрашенным: это надо же было вообще такое придумать! Он заплатил инну кучу денег за разрешение. И вдобавок нанял архитектора.

— Да, Билкнэп говорил мне об этом. Я виделся с ним в день его смерти.

Казначей приподнял брови:

— Пресвятая Мария, вот как?

— Он попросил меня зайти к нему.

— Неужто решил напоследок покаяться в грехах? — Мой собеседник прищурил глаза в злобном любопытстве.

— Нет, — вздохнул я, — ничего подобного.

— Вы помните, ходили слухи, будто Стивен держал у себя под кроватью огромный сундук с золотом? Что ж, моей обязанностью было прояснить этот вопрос. У него и в самом деле имелся сундук, и в нем несколько сотен соверенов. Но не дома — у Билкнэпа хватило здравого смысла отдать его на хранение одному золотых дел мастеру. По словам этого человека, Билкнэп имел обыкновение вечером к нему заходить и сидеть у этого сундука.

— Он всегда был со странностями.

— Там определенно хватало средств, чтобы оплатить возведение мавзолея. Однако многие старшины нашей корпорации воспротивились. Во-первых, репутация у Билкнэпа всегда была так себе, а во-вторых, мавзолей совершенно не соответствует стилю часовни. В общем, они категорически возражали против подобной постройки. Я так и предполагал, когда договаривался с Билкнэпом. Словом, он вполне может лежать под мраморной плитой в часовне как благоразумный человек. — При этих словах на лице Роуленда появилась циничная улыбка, полная усталости от жизни, но в то же время и жестоко-самодовольная: он гордился тем, что перехитрил умирающего.

Я подумал, что Билкнэп никогда не понимал, насколько плохо к нему относятся коллеги. Да и во многих других отношениях он был тоже слеп.

— Но если так написано в его завещании… — начал я.

Роуленд развел руками, зашуршав своей черной шелковой мантией:

— Если старшины не согласны, волю покойного исполнить невозможно.

— А кто душеприказчик?

— Сэр Ричард Рич.

Я жестко посмотрел на казначея.

— Это старое завещание, — продолжал он. — Я знаю, что Билкнэп не вел дела Рича больше года. Тот прекратил пользоваться его услугами с тех пор, как Стивен стал неважно себя чувствовать.

Я подумал, уж не потому ли Билкнэп внезапно начал подлизываться ко мне, что надеялся получить таким образом какую-нибудь работу? Роуленд наклонил голову:

— Я слежу, кто из значительных персон королевства сотрудничает с барристерами нашего инна. Королева обычно работала с вами. Я связался с секретарем Рича, и тот сказал, что сэру Ричарду нет никакого дела до мавзолея. — Казначей пожал плечами. — А завещание строго оговаривает, что члены семьи не должны участвовать в принятии решения. Так что эта штука не будет построена, и золото Билкнэпа останется bona vacantia[22]. В результате его состояние в отсутствие наследников перейдет… — Он сделал паузу на вопросительной ноте, словно я был студентом.

— Короне, — закончил я фразу.

— Вот именно! — Роуленд издал скрипучий смешок. — Рич сможет похвастать, что исполнил свой долг и сэкономил для короля еще несколько сотен фунтов.

Теперь я уже просто не мог не ощутить жалости к Билкнэпу.

— Кстати, что касается выполнения долга, — радостно продолжал казначей. — Помните, вы обещали принять дополнительные обязанности перед инном? Ну так вот, в следующем месяце представится прекрасная возможность. — Мое лицо, наверное, вытянулось, потому что он торопливо добавил: — Нет-нет, ничего подобного сожжению! Наоборот, это будет грандиознейшее торжество, какого в Лондоне не устраивали уже много лет — говорят, со времен коронации Анны Болейн.

— Торжество в честь чего? — озадаченно спросил я.

— В честь заключения мира с Францией. Будет потрясающее рыцарское представление. Я получил еще одно письмо от Уильяма Пейджета, личного секретаря его величества. По всей видимости, тот самый адмирал, который командовал флотом во время вторжения в прошлом году, поднимется по Темзе со свитой французских кораблей, включая и те, что воевали против нас. Пышные торжества пройдут в Тауэре и Хэмптон-Корте. Соберутся тысячи людей, будут члены королевской семьи и высшая знать, представители городских гильдий и судебных иннов. Устроители хотят, чтобы от Линкольнс-Инн присутствовал сержант юриспруденции, и я сразу подумал о вас. Пусть это будет своего рода наградой за участие в другом, менее радостном мероприятии на прошлой неделе.

Я задумчиво посмотрел на собеседника. Конечно, Роуленд знал, что я не горю желанием пойти на торжества. Он просто-напросто снова воспользовался своей властью.

— На многих церемониях будут присутствовать король с королевой, — добавил казначей, — и я надеюсь, что в них впервые примет участие принц Эдуард.

— Одно время его величество выражал недовольство мною, — тихо сказал я. — Пожалуй, с моей стороны будет неразумно показываться ему на глаза.

— Ах, вы про ту историю, что случилась в Йорке? — Роуленд беспечно махнул рукой. — Это было много лет назад. И сейчас от вас лишь потребуется стоять среди множества прочих в лучшем своем наряде и радостно кричать, когда будет велено.

«Радостно кричать при виде адмирала д’Аннебо, командовавшего французским флотом в той самой битве, в которой погибла „Мэри Роуз“? — подумал я. — Ну не странные ли понятия о рыцарском благородстве?!»

— Я не знаю точной даты, когда вы понадобитесь, — продолжал Роуленд, — но это будет в последней декаде августа, приблизительно через месяц. Я буду держать вас в курсе.

Спорить было в любом случае бесполезно, а меня еще ждали неотложные дела. Поэтому я лишь тихо сказал:

— Хорошо, господин казначей.

— Наверняка траты предстоят немалые. Одному Богу известно, во сколько это все обойдется. Что ж, в распоряжении короля будут деньги Билкнэпа, чтобы покрыть расходы. — И Роуленд весело рассмеялся собственной шутке.

Я вышел в квадратный двор. Становилось облачно: собрались эти легкие летние облака, которые словно бы удерживают и лишь усугубляют зной. Направляясь обратно к себе в контору, я заметил неуверенно слонявшегося рядом человека, молодого, в приличном темном камзоле и широкополой зеленой шляпе. Сперва я лишь мельком взглянул на него, однако потом присмотрелся повнимательнее. Это лицо я видел всего лишь день назад при красном свете факелов в темницах Тауэра. Тюремщик Томас Милдмор, который как будто не слишком ладил со своим начальником. Увидев меня, молодой человек нерешительно подошел поближе. Лицо у него было испуганное, как и накануне в Тауэре.

— Мастер Шардлейк, — проговорил он с дрожью в голосе, — мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз. Об… одной рукописи.

Глава 24

Я проводил Милдмора к себе в контору. Барак и Скелли с любопытством посмотрели на посетителя, когда я вел его в свой кабинет. Я предложил молодому человеку сесть, и он опустился на стул и неловко огляделся. Дружелюбным тоном, стараясь успокоить гостя, я спросил:

— Не желаете ли бокал пива?

— Нет, сэр, благодарю вас.

Милдмор помялся, теребя свою редкую бородку. Внешность у него была не очень внушительной, но, будучи тюремщиком в Тауэре, он наверняка видел — а возможно, и сам творил — страшные вещи. И вдруг он выпалил:

— Я полагаю, вы расследуете убийство печатника Армистеда Грининга?

— Да.

— Официально? — Глаза тюремщика уставились на меня в тревожном напряжении. — Говорят, вы действуете по поручению его родителей.

— Кто говорит? — мягко спросил я.

— Друзья. Они сказали мне, что приходил некий заслуживающий доверия человек по имени Уильям Сесил и объяснил, что якобы сотрудничать с вами абсолютно безопасно. Сесил пытается выследить троих друзей Грининга, которые тоже пропали. А еще исчез его подмастерье.

Я внимательнее присмотрелся к Милдмору. Тот отводил глаза, избегая встречаться со мной взглядом. Мне подумалось, что, если ему известно все это, он должен быть связан с радикалами. Внезапно молодой человек прямо спросил:

— Сэр, зачем вы вчера приходили в Тауэр?

Чуть подумав, я сказал:

— Я отвечу. Но сначала позвольте заверить вас, что ваши друзья говорили правду. Я не работаю на какого-нибудь врага реформизма.

Тюремщик пристально взглянул на меня:

— Надо полагать, существует связь между смертью Грининга и… Тауэром?

— Скорее, он был как-то связан с Энн Аскью. По ходу дела всплыло ее имя.

Разумеется, я не мог упомянуть предсмертные слова Элиаса: ведь Милдмор даже не знал о гибели подмастерья.

На лбу у молодого тюремщика выступила бусинка пота. Он проговорил, обращаясь не только ко мне, но и к себе самому:

— Значит, я должен вам довериться. Не могу понять, почему они не пришли за мной. — Он сделал паузу и добавил: — Уж убийцы бы точно меня не пожалели. Если бы разнюхали про книгу.

От этих его слов я остолбенел, вцепившись в подлокотники кресла и стараясь не выдать своих чувств. Надеясь, что мой тон по-прежнему звучит непринужденно, я спросил:

— Вы знали мастера Грининга?

Милдмор сцепил свои тощие руки.

— Да. Я был на нескольких встречах у него в типографии. Вместе с теми, другими людьми. — Он глубоко вздохнул, а потом дрожащим голосом сказал: — То, что я сделал в Тауэре для Энн Аскью, было совершено из жалости и по велению совести. Но к вам я пришел из страха. — Он потупился.

— Я полагаю, вы пришли сообщить мне что-то важное, любезнейший Милдмор. Не торопитесь, я вижу, что вы волнуетесь. Позвольте, я предупрежу своих сотрудников, чтобы нас не беспокоили.

Я встал, и мой посетитель кивнул. Теперь он действительно немного успокоился, как это бывает, когда человек решился раскрыть некую важную тайну. Я вышел в контору. Николаса так до сих пор и не было. Я подошел к столу Барака и быстро написал записку лорду Парру, сообщив, что Милдмор у меня в конторе, и попросив прислать нескольких человек, чтобы хоть он, по крайней мере, не убежал. Джек озадаченно посмотрел на меня, но я приложил палец к губам и прошептал:

— Можешь доставить срочное сообщение в Уайтхолл? Лично лорд-камергеру королевы.

— А меня пустят туда? — засомневался мой помощник.

— Скажи, что я работаю в Ученом совете королевы по неотложному делу для лорда Парра. Надо действовать как можно скорее. — Я запечатал записку и протянул ее Джеку.

Он покосился на меня, но встал и поспешил прочь, бесшумно закрыв за собой дверь. Велев Скелли говорить всем посетителям, что меня нет, я вернулся к Милдмору. Я блефовал, воспользовавшись тем, что мое появление в Тауэре явно заставило парня поверить — как вы понимаете, совершенно ошибочно, — что я иду по следу, который привел к нему. Опять приходилось обманывать человека, но, как и со многими другими за всю прошлую неделю, у меня попросту не оставалось выбора. И в конце концов, дело касалось двойного убийства.

Тюремщик сгорбился в кресле, уставившись невидящим взглядом в окно на проходящих мимо адвокатов. Я сел за стол и сказал:

— Ну, теперь у нас времени сколько угодно.

Я улыбнулся, а мой собеседник вяло кивнул. Я решил начать с простых вопросов:

— Как вас зовут?

— Томас, сэр.

— И давно вы работаете в Тауэре, Томас?

— Два года. До этого мой отец был там тюремщиком. Он-то и устроил меня в Тауэр. Сначала я служил во внешней охране, а когда в прошлом году отец умер, мне предложили занять его место. — Посетитель прямо посмотрел на меня и с чувством заявил: — Но мне не нравится эта работа, особенно с тех пор, как я обрел Бога и вступил на путь спасения. А в этом году аресты столь многих несчастных агнцев Божьих ввергли меня в великую панику.

Значит, этот человек стал тюремщиком в прошлом году. Вероятно, занятие сразу не пришлось ему по душе, но найти другую работу было трудно, а это место защищало его от призыва на войну. Поначалу в Тауэре ему было спокойно. Влиятельные люди королевства сосредоточились на победе в войне с Францией, и борьба между спорящими религиозными фракциями временно отошла в сторону. Но весной все началось снова.

— Меня мучили угрызения совести, сэр. — Милдмор говорил шепотом, но так, будто я был его единомышленником, — очевидно, принимал меня за такого же реформатора, как и он сам. Наверное, так ему сказал Сесил. — Это благодаря нашей церкви, нашему викарию я увидел, что единственный путь к спасению лежит через Христа, а единственный путь к Нему — через Библию. — Он продолжил чуть громче: — Я засомневался относительно пресуществления во время святой мессы. — Теперь он посмотрел на меня с тревогой.

Я ничего не сказал, но сочувственно кивнул.

— Мой викарий сказал, что таким образом я зайду слишком далеко, а отрицание мессы противоречит указам короля, который является главой Церкви и поставлен самим Богом, — продолжил рассказывать Томас. — Но вскоре я познакомился с мастером Кёрди.

— Пропавшим другом Грининга. Свечником.

— Да, сэр. Он был немного знаком с моей матерью. Она умерла в начале этого года. Я поговорил с ним после похорон, и он пригласил меня выпить. А потом перевел разговор на религию. Он образованный человек, хотя самоучка, и вообще обаятельная, располагающая к себе личность. Мы снова встретились, и он сказал, чтобы я приходил на собрания, где можно поспорить о том, что меня волнует, с людьми, которые придерживаются схожего образа мыслей: дескать, это может быть мне интересно.

Я посмотрел на вытянутое бледное лицо Милдмора. Одинокий, серьезный, раздираемый внутренними противоречиями молодой человек, которого окружающие, вероятно, недолюбливают из-за его работы, — легкая добыча для радикалов, завербовать такого на свою сторону раз плюнуть. Меня также поразило, что все члены сообщества были холостыми или вдовыми — то есть жены и дети не отвлекали их от цели. Хотя у Вандерстайна могла быть семья во Фландрии…

— И вы приняли его приглашение? — спросил я тюремщика.

— Я впервые посетил собрание в апреле. Они всегда встречались в мастерской у мастера Грининга. Туда можно было прийти только по предварительной договоренности, и нас просили никому не говорить о наших встречах. — Томас вдруг осекся и закусил губу. — А теперь… теперь все, кого я там встречал, разбежались, бесследно исчезли. Мастер Грининг мертв, а остальные пропали — уж не знаю, по собственной ли воле. Подмастерье Элиас, мастер Кёрди, шотландский проповедник Маккендрик, голландец Вандерстайн и еще Майкл Лиман, служивший у королевы в Уайтхолле…

Я выпрямился:

— Лиман тоже был членом вашего кружка?

Я и раньше думал, что между ними могла быть связь, но теперь получил подтверждение.

— Да. — Глаза Милдмора расширились. — А вы разве не знали? Что случилось с Лиманом?

— Я лишь знаю, что он тоже исчез.

Я глубоко вздохнул. Значит, Майкл Лиман взял рукопись «Стенания грешницы» и отдал ее Гринингу. Теперь ясно, про какую книгу упоминал тюремщик. Но я должен был действовать предельно осторожно.

Милдмор снова встревоженно посмотрел на меня:

— Сейчас я постараюсь все объяснить вам, сэр. Я никогда не был полноправным членом их кружка. Они относились ко мне настороженно, задавали вопросы о моей вере и все время переглядывались, когда я отвечал. Они как будто… как будто испытывали меня. Вы понимаете?

— Да, думаю, что понимаю.

Теперь это начинало напоминать не кружок религиозных радикалов, а скорее группу заговорщиков.

А Томас продолжал:

— Им, похоже, не понравилось, что я все еще сомневался насчет мессы. Хотя у них были сильные доводы, что в Библии ничего не говорится про мессу… — Он вдруг осекся, видимо все-таки не полностью доверяя мне.

— Нам вовсе не обязательно обсуждать это, — ободрил его я. — Заверяю вас: кто что думает о мессе, совершенно не касается моего расследования.

Молодой человек как будто успокоился и продолжил:

— Они еще кое-что говорили, порой намеками. Некоторые вещи я не понимал или же не соглашался с ними. Например, настаивали, что люди должны принимать крещение не в младенчестве, а уже взрослыми, в сознательном возрасте, как Иоанн Креститель и апостолы. А когда я сказал, что Бог поставил короля главой Церкви, то и вовсе рассердились. И еще они толковали о бедняках, которым запрещают читать Библию — мол, это все равно что вырывать Слово Божие у людей, — и благодарили Бога за то, что Джон Бойл и другие работают над Евангелием, присланным с материка. Хотя они сетовали, что Бойл не понимает, насколько необходимо свергнуть существующие власти.

— Значит, так они говорили? Именно такими словами?

— Да, сэр. И еще утверждали, что королевская кровь ничего не стоит: дескать, все мы произошли от Адама, нашего общего прародителя. — Томас неистово замотал головой. — Такие слова — измена. Я возразил, что это неправильно. — Молодой тюремщик тяжело вздохнул. — Вскоре после этого они сказали мне, что нас разделяет слишком многое, чтобы я мог оставаться членом их кружка. И я ушел, поклявшись никому ничего не говорить об этих людях. Признаюсь, я был только рад, ибо чувствовал, что их общество все больше и больше меня тяготит.

— Мятежники могли завести вас на опасный путь.

— Возможно. Не знаю.

Речь моего собеседника снова стала уклончивой, и он упорно отводил взгляд. Милдмор был молод и неопытен, но далеко не глуп. Томас, наверное, понял, как и я, что, разделяя веру в необходимость крещения в зрелом возрасте и поддерживая ожесточенную критику существующих общественных устоев, он окажется в компании, по крайней мере сочувствующей революционерам-анабаптистам. А если эти люди были анабаптистами, замышляющими нечто экстраординарное, завербовать человека в Тауэре, уже имея одного в окружении королевы, для них было бы очень полезно.

— Я уверен, что вы поступили правильно, — произнес я, тщательно взвешивая каждое слово. Мне отчаянно хотелось перевести разговор на книгу, но на молодого человека не следовало слишком давить. Кроме того, нужно было дать время Бараку, и я сказал: — Хотя, наверное, это было печально — порвать с такими людьми, когда вы узнали их лучше.

Милдмор вздохнул:

— С ними было нелегко. Кёрди, правда, был приличный человек, он спрашивал, как я живу один в мире. И хотя, наверное, преуспевал в своем свечном деле и имел деньги, всегда одевался скромно. Думаю, он материально поддерживал шотландца и Грининга тоже. Из слов мастера Кёрди я понял, что его родные были старыми лоллардами, которые читали Библию, втайне переведенную на английский. Ну, он не просто проповедовал, что надо делиться с другими, но и сам был щедр — так что у него слово с делом не расходилось. — Томас посмотрел на меня и вдруг спросил: — Они все мертвы, сэр?

— Не думаю. Но мне нужно разыскать их. Не для того, чтобы причинить вред, но, возможно, чтобы не дать нечаянно совершить одну глупость.

— Они не были жестокими людьми, — заверил меня Милдмор. — Они отвергали насилие. Хотя часто говорили слишком уж горячо… — Томас грустно улыбнулся. — Элиас утверждал, что все богатые должны быть повержены, что их надо заставить работать в поле, как простых людей.

Мне вспомнились слова Оукдена, который совсем недавно подслушал громкий спор товарищей Грининга в его лачуге.

— Они во многом не соглашались друг с другом? — уточнил я.

Тюремщик кивнул:

— Частенько расходились во мнениях, хотя обычно по каким-то неясным для меня вопросам. Например, если кого-то крестили в младенчестве, то нужно ли погружать его в воду целиком при повторном крещении в зрелом возрасте.

— А в том, что касается общественного устройства? Например, кто-нибудь возражал против замечания Элиаса, что богатых нужно свергнуть?

— Нет, с этим все были согласны.

Я улыбнулся Томасу:

— Похоже, эти люди жестоки в своей праведности?

— Да уж. Хотя Грининг был мягкий и дружелюбный человек, пока дело не касалось религии. Хуже всех был голландец. Вот уж кто не стеснялся в выражениях. Иногда из-за акцента его трудно было понять, но это не мешало ему употреблять такие слова, как «слепой дурень» или «безмозглый грешник, обреченный на ад», если с ним не соглашались. Это он чаще всех говорил о Джоне Бойле.

Я задумался, был ли Вандерстайн знаком с английским изгнанником. Для голландца, занимавшегося торговлей на континенте, это не так уж и невозможно.

А Милдмор продолжал:

— Шотландец тоже был сердитым. Наверное, обиделся, что его изгнали с родины. Он бывал страшен, такой большой разгневанный человек. Думаю, с ним плохо обошлись дома в Шотландии. Я знаю, что у него там осталась жена.

— А Лиман?

— Джентльмен из Уайтхолла? Я чувствовал в нем родственную душу, потому что его тоже, как и меня, беспокоил вопрос, избрал ли его Бог для спасения. Как и все они, Лиман постоянно твердил о грядущем конце света, как предсказано в Откровении Иоанна Богослова: дескать, придет Антихрист, и мы должны быть готовы к суду. Этого я до конца не понимал.

Это была еще одна излюбленная тема анабаптистов, как и других радикальных протестантов. Оукден упомянул в этой связи некоего Бертано, и вчера это имя было на устах убийц Грининга. И я спросил как можно непринужденнее:

— Многие отождествляют Антихриста с конкретным человеком. В кружке называли его имя?

Томас с искренним недоумением посмотрел на меня:

— Нет, сэр.

— Может быть, с итальянцем?

— Вы имеете в виду папу римского? Они упоминали папу, постоянно проклинали его, но и только.

Я понял, что если члены кружка и впрямь считали этого загадочного Бертано Антихристом, то предпочитали помалкивать об этом при тех, кому не до конца доверяли, и тихо произнес:

— Так или иначе, теперь все члены этого сообщества исчезли. Как по-вашему, по какой причине это могло случиться?

Щека Милдмора дернулась, а потом он сказал:

— Думаю, они сбежали из-за книги.

Я посмотрел в его страдальческое встревоженное лицо и решился взять быка за рога:

— Вы говорите о книге, которую украл Майкл Лиман?

Тюремщик непонимающе уставился на меня:

— Лиман? Нет, это я тайно вынес ее из Тауэра и отдал Гринингу. Рассказ Энн Аскью о том, как ее жестоко допрашивали и пытали.

На мгновение голова у меня пошла кругом. Мы уставились друг на друга. А затем как можно спокойнее я попросил:

— Расскажите мне о книге Энн Аскью, Томас.

Молодой человек нахмурился:

— Разве вы ничего не знаете? Я думал, именно поэтому вы вчера и приходили в Тауэр.

Милдмор заерзал в кресле, и на мгновение я испугался, что он сейчас в панике убежит.

— Да, это верно, — солгал я и как ни в чем не бывало продолжил: — Я и впрямь занимаюсь поисками рукописи Энн Аскью. Но меня ввели в заблуждение относительно того, кто передал ее Гринингу. Вы уже многое мне поведали, Томас. Лучше сообщите и остальное. Клянусь, я никакой вам не враг.

Тюремщик снова посмотрел на меня и наклонил голову:

— Похоже, у меня нет выбора.

Я не ответил.

Мой собеседник набрал в грудь побольше воздуха и тихим, ровным тоном, не глядя на меня, рассказал следующую часть своей истории. Иногда его голос прерывался, и мне приходилось наклоняться, чтобы лучше слышать его слова.

Глава 25

— Это случилось двадцать девятого июня, во вторник, — говорил Томас. — Меньше месяца назад, а кажется, что с тех пор прошел уже год. Накануне Энн Аскью и те трое мужчин были приговорены в ратуше к смерти за ересь, и все только об этом и говорили. Мы ожидали, что до казни их будут держать в Ньюгейтской тюрьме. В то утро я дежурил в Тауэре, проверяя заключенных в темницах и доставляя завтраки тем, кому это полагалось. Потом я пошел доложить обстановку мастеру Ховитсону — вы виделись с ним вчера.

— Да, я помню, — кивнул я.

— Пока я стоял у его стола, снаружи послышались шаги: спускалось несколько человек. Входная дверь открылась, и вошел мастер Арденгаст, старший стражник, а с ним еще двое стражников, которые ввели молодую женщину. На ней было красивое синее платье, но, к моему удивлению, на голову ей надели мешок, грязный мешок, так что лица видно не было. Она тяжело дышала, бедняжка, и была очень напугана. Было отвратительно видеть, что так обращаются с дамой. Следом появились еще двое, и они втащили большой сундук. Потом мастер Арденгаст сказал Ховитсону и мне, что эта узница будет содержаться здесь и никто из других заключенных не должен знать о ее присутствии. Объяснил, что мы должны отдежурить по две смены, чтобы как можно меньше людей были в курсе. — Голос Милдмора стих почти до шепота. — Вы, наверное, думаете, что в подобных случаях надо протестовать, но в таком месте привыкаешь к самому плохому. А я слабый, грешный человек. Я лишь ответил: «Да, сэр». Женщину увели, чтобы запереть в камере — это место называется «особая камера»; она обставлена лучше, чем прочие, и предназначена для заключенных благородного происхождения. Но находится рядом с помещением, где стоит дыба и держат прочие орудия пыток. — Он взглянул на меня. — Я видел их.

«Я тоже», — подумал я, но вслух ничего не сказал.

— После этого все они ушли, а мы с Ховитсоном остались вдвоем, — продолжил тюремщик. — Я стал было спрашивать, кто эта женщина, но он ответил, что нам не стоит говорить об этом. И я приступил к выполнению своих повседневных обязанностей. Потом, часа через два, вернулся мастер Арденгаст. С ним пришли лейтенант Тауэра сэр Энтони Кневет и еще двое, в изысканных шелковых мантиях, украшенных драгоценностями шапках и с золотыми цепями, которые свидетельствуют о высоком статусе. Одного из них я тогда еще не знал — такой худой, с красным лицом и маленькой рыжей бородкой клинышком. А второго сразу узнал, потому что видел его в Тауэре раньше, — это был сэр Ричард Рич, королевский советник.

Я напряженно смотрел на Милдмора. Итак, Рич… А другой посетитель — это, судя по описанию, лорд-канцлер Ризли, который на сожжении беспокоился, что при взрыве пороха на шее жертв горящий хворост полетит в членов Совета. Их сопровождал Кневет, который плохо ладил с Уолсингемом. Значит, Ричард Рич, как я и предполагал, был глубоко замешан в этом деле. Томас посмотрел на меня испуганными глазами:

— Продолжать, сэр?

Наверное, он боялся, что при упоминании этих имен я могу попросить его замолчать, не желая впутываться в историю дальше. Но я кивнул:

— Да, пожалуйста, продолжайте.

— Они ничего не сказали мне и Ховитсону, хотя Рич нахмурился, когда увидел, что я его узнал. Они прошли мимо и вошли в дверь камеры, где держали ту женщину.

— И вы к тому времени так и не догадались, кто она?

— Нет. — В голосе молодого человека вдруг послышалась злоба. — Но я знал, что закон не дозволяет пытать кого-либо после вынесения приговора.

— Да, это и впрямь запрещено.

Милдмор провел рукой по лбу.

— Прошло три часа, прежде чем все они снова вышли. Рич и Ризли смотрели сердито, и у Рича все лицо вспотело, как будто он занимался там тяжелой работой. Сэр Энтони Кневет выглядел обеспокоенным. Помню, Рич разминал руки — у него маленькие белые ручки — и морщился, словно от боли. Они задержались у стола, и сэр Энтони грубо сказал нам: «Вы оба никогда не видели этих джентльменов, поняли? Помните, что вы присягали королю». Потом они вышли и стали подниматься по лестнице. Я слышал, как Рич сердито проговорил: «Еще час, Кневет, и я бы ее сломил».

Томас немного помолчал. Во дворе разговаривали два барристера — вероятно, вспоминали какой-то забавный случай в суде, поскольку оба смеялись. Луч солнца упал на поникшую голову Милдмора, который вскоре заговорил снова:

— В тот вечер я опять был обязан кормить заключенных. Ховитсон велел мне отнести миску похлебки той женщине. Так я впервые вошел к ней в камеру. Я постучал, на случай если она была не одета, и получил позволение войти. В камере стояли стол, стулья и кровать под красивым покрывалом. И еще сундук. Я сразу узнал Энн Аскью, поскольку дважды видел, как она проповедовала на улицах Лондона, но теперь бедняжка неуклюже сидела на полу, прислонившись спиной к стене и вытянув ноги на каменных плитах.

Милдмор покраснел, и я подумал, что он еще совсем молод и, как ни парадоксально сие звучит, слишком чист, чтобы служить в этом волчьем логове.

— Я заметил, что ее платье разорвано. Миссис Аскью сбросила свой чепец, и ее мокрые от пота волосы свисали прядями. Ее лицо — милое лицо — было спокойно, но широко раскрытые глаза смотрели прямо перед собой. — Томас покачал головой, словно пытаясь прогнать ужасный образ. — Несмотря на все это, она заговорила со мной приятным, вежливым тоном. И попросила: «Не могли бы вы поставить поднос на пол, любезный тюремщик? Мне самой не встать». Уж я-то знаю, что дыба делает с человеком. Я видел это собственными глазами, да простит меня Бог! Заключенного кладут на раздвижной стол, привязывают к его рукам и ногам веревки, после чего тянут во все стороны так, что рвутся мышцы и сухожилия. И тут до меня дошло, что те двое — члены Тайного совета — пытали на дыбе несчастную женщину. Когда я это сообразил, меня просто накрыло волной ужаса. Я поставил миску на пол возле нее и рядом положил ложку. Миссис Аскью потянулась было к ложке, но, издав болезненный стон, прислонилась обратно к стене, тяжело дыша.

Милдмор посмотрел на меня и судорожно сглотнул:

— Даже мужчину тяжело видеть в таком состоянии, а уж женщину… — Он покачал головой. — Наверное, заключенная прочла мои мысли и спросила, знаю ли я, кто она такая. Я ответил: «Да, мадам, я видел, как вы проповедовали на улицах Лондона. — А потом спросил: — Что они сделали с вами?» Она улыбнулась в ответ. «Благородные советники его величества хотят свалить королеву, а заодно и ее фрейлин, и их мужей. Они спрашивали, какие отношения были у меня с ними — с графиней Хартфорд, леди Денни, герцогиней Саффолк. Они настаивали, чтобы я сказала, будто все они еретички, отвергающие мессу. Но я ответила правду: что никогда не встречалась с этими женщинами. Тогда они поместили меня на дыбу, чтобы я сказала то, что они хотят. Сэр Энтони Кневет отказался участвовать в этом, и потому дыбу крутили Рич и Ризли». Ее глаза словно прожгли меня, когда она добавила: «Мне все равно, каким образом сие произойдет, но я хочу, чтобы эта история вышла наружу».

Милдмор сглотнул и посмотрел на меня:

— Я испугался, сэр, я не хотел ничего слушать, но миссис Аскью продолжала, сменив позу, когда по ее телу прошли судороги боли. Она сказала: «Это была великая мука, но будет еще хуже, когда меня сожгут. Однако я знаю, что это лишь прелюдия перед грядущим блаженством». И она снова улыбнулась. — Молодой тюремщик зачарованно покачал головой. — Я спросил миссис Аскью: «Вы верите, что спасетесь?» И она ответила: «Воистину я верю, что Божья милость в моем сердце». У нее были голубые глаза, яркие, как будто светились каким-то внутренним светом. Это тронуло мое сердце, сэр.

Какое-то время Томас боролся со слезами, а потом продолжил:

— Я опустился рядом с нею на колени и произнес: «Вы страдали, как страдал Христос. Хотел бы я иметь ваше мужество и решительность». — На его глазах уже выступили слезы. — И тогда она попросила меня прочесть вместе с нею Двадцать второй псалом. И я прочел, — тихо прошептал Милдмор. — «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною…»[23] И потом, поскольку миссис Аскью не могла сама есть, она попросила, чтобы я покормил ее с ложки. Всякое движение причиняло бедняжке невыносимую боль. — Он помолчал, а потом тихо добавил: — Я слышал, что в конце она вела себя очень храбро.

— Да, — подтвердил я. — Я был там.

— Ах, вы были среди тех благочестивых людей, которые пришли поддержать миссис Аскью! — кивнул мой собеседник.

Я не стал разубеждать его. Милдмор тяжело вздохнул:

— Покормив узницу, я ушел. Ховитсон сказал мне, что на следующий день ее переведут из Тауэра в какой-то дом — уж не знаю чей, — где она будет жить, пока не поправится. И напомнил мне, чтобы я держал рот на замке. Я сообразил, что эти негодяи надеются, что миссис Аскью оправится, дабы взойти на костер. Я был зол, сэр, как никогда в жизни.

«И Энн Аскью заметила, насколько ты возмущен, — подумал я, — и решила тебя использовать».

— Это вы распространили известие, что ее пытают? — прямо спросил я его.

— Да. — Томас с новым упрямством сжал челюсти. — И они знали, что это сделал я. Я так пылал злобой из-за того, что сотворили с несчастной женщиной, что в тот же вечер сказал своей квартирной хозяйке, что Энн Аскью жестоко пытали в Тауэре. Правда, у меня не хватило мужества назвать имена Ризли и Рича. Моя хозяйка против папистов, да к тому же великая сплетница, и я хотел, чтобы она рассказала новость другим. В тот вечер я не думал о своей безопасности. А на следующий день на улицах начались разговоры. Признаюсь, услышав, как об этом болтают повсюду, я снова испугался, — добавил тюремщик с сожалением, после чего вздохнул и продолжил: — Вскоре началось расследование, его вел мастер Арденгаст. О том, что Энн Аскью пытали, знали только те, кто видел ее в Тауэре, и те, кто был в доме, куда ее потом поместили. Меня допрашивал сам сэр Энтони Кневет. Я сразу сознался. Я так испугался, что во время допроса намочил рейтузы. А вот Энн Аскью не обмочилась, как я, — тихо заметил Томас, и в голосе его прозвучало отвращение к самому себе.

— Она была незаурядной личностью, — сказал я.

— Я был уверен, что меня арестуют, но мне только велели хранить молчание. Что я и делал, пока вчера не увидел вас. Не понимаю, почему меня не арестовали. Но сэр Энтони был очень добр ко мне, и в Тауэре ходили слухи, что его весьма озаботило то, что сделали Рич и Ризли, и он тайно доложил об этом королю. Но вот подробностей я не знаю.

Я задумался. Возможно, с Милдмором ничего не сделали потому, что не хотели публично признавать, что пытки Энн Аскью и впрямь имели место.

— А сэр Энтони Кневет интересовался вашими мотивами? — спросил я. — И вашими религиозными связями?

— Да. Он спрашивал о моих товарищах и в какую церковь я хожу. Но я не сказал ему о мастере Грининге и его кружке. Это был бы конец для меня… из-за книги. Я вообще никому и ничего про это не говорил.

— Пожалуй, теперь пришла пора рассказать всю правду мне, мастер Милдмор.

Томас уставился на свои руки, а потом снова поднял голову:

— В тот день, когда я говорил с миссис Аскью, поздно вечером меня опять послали к ней, чтобы отнести ужин, а потом доложить начальству, каково состояние узницы. Когда я вошел, она все так же сидела на полу, но сумела переползти через половину камеры. Одному Богу известно, чего ей это стоило. Заключенной принесли свечу, и она неуклюже примостилась у сундука, который был открыт. Ей удалось вытащить стопку бумаги, которая лежала теперь у нее на коленях, а также перо и чернильницу. Она что-то писала, вся в поту и морщась от боли. Миссис Аскью посмотрела на меня. Некоторое время мы молчали, а потом она сказала каким-то странным тоном, решительным и радостным одновременно: «Любезный тюремщик! Вы застали меня за письмом». Ставя миску с похлебкой рядом с ней, я увидел, что она написала: «…тогда лейтенант отвязал меня от дыбы. Я тут же потеряла сознание, а потом они снова привели меня в чувство…» Я возразил: «Это письмо вам не позволят отослать, мадам, там сказано слишком многое». — «Какой стыд, — ответила она. — В нем написана чистая правда». Я спросил, не покормить ли ее с ложки снова, и она ответила, что будет очень мне признательна. Миссис Аскью прислонилась к сундуку, как беспомощное дитя, и я кормил ее и вытирал ей подбородок. Она сказала, что я добрый человек и истинный христианин. Я заметил, что хотел бы быть таким. И тогда она спросила: «Вы же не отдадите то, что я написала, сэру Энтони Кневету?» Я не ответил, а она все смотрела на меня, ее глаза были полны боли, но в то же время были какими-то… неумолимыми. Потом миссис Аскью пояснила: «Это записи, отчет о моих допросах начиная с самого первого ареста в прошлом году. Последнюю часть я дописала сегодня вечером, хотя руки и страшно болят. Как ни странно, они никогда не рылись в моей одежде, где я прятала это свидетельство. — Бедняжка улыбнулась. — Странно, не правда ли, что советники короля без зазрения совести рвут жилы и суставы благородной женщины, а простые тюремщики стесняются порыться в ее белье?»

Томас снова сделал паузу, после чего продолжил рассказывать:

— Я объяснил ей, что сюда редко сажают женщин. Тогда миссис Аскью прикоснулась к моей руке и произнесла: «Скоро они обыщут мой сундук и, несомненно, найдут это. Вы первый увидели мой отчет; у меня нет сил быстро спрятать его, когда в двери повернется ключ. Моя судьба в ваших руках, сэр, и если вы чувствуете, что ваш долг передать мой дневник сэру Энтони Кневету, значит вы должны это сделать. — Эти ее голубые глаза, сияющие в свете свечи, не отрывались от меня. — Однако я очень прошу вас, поскольку вы ищете спасения души, взять теперь мои записи и каким-то образом передать их людям, которые смогут сие опубликовать. Это вызовет настоящую бурю. Вы поможете мне?» Я сразу подумал о Грининге, но попятился и сказал: «Мадам, вы просите меня рискнуть жизнью. Если меня поймают…» — «Рискнуть жизнью, сэр? — Она издала смешок и с усилием положила ладонь мне на руку. — Жизнь земная мимолетна, а затем нас ждут Божий суд и вечность!» Тут она спросила, как меня зовут, и добавила: «Если мир узнает, что делалось именем короля, это станет признаком благодати, Томас, великим шагом к спасению».

В этот момент я страшно разозлился на Энн Аскью: она просто-напросто шантажировала бедного Милдмора, использовала его.

Глаза молодого человека на мгновение затуманились воспоминаниями, а потом он решительно посмотрел на меня:

— Я сказал, что возьму ее «Испытания», как она называла свои записи. Рукопись оказалась совсем небольшой. Я спрятал ее под камзол и в ту же ночь вынес из камеры. И после разговора с моей квартирной хозяйкой направился прямо в типографию Грининга. Он был там один и сначала осторожно поздоровался со мной, но, когда я рассказал ему про книгу и показал ее, не смог скрыть радости. «Я ухитрюсь отослать это Бойлу, — сказал он, — и через несколько месяцев пятьсот экземпляров переправят обратно в Англию». Я помню, как он ликовал: «Представляю, какой поднимется переполох!»

Быстро прикинув в уме, я спросил Милдмора:

— Это было где-то… тридцатого июня?

Томас удивленно посмотрел на меня:

— Да. Я знал, что должен сделать это в тот же вечер. Чувствовал, что мужество меня покидает. Но, наверное, сам Господь придал мне сил и подвигнул на это.

Я откинулся на спинку кресла. Значит, была не одна рукопись, а целых две. Сначала Милдмор принес Гринингу «Испытания» Энн Аскью, а потом Лиман — сочинение Екатерины Парр. Потому что они знали, что Грининг может переправить все это Бойлу. Да уж, определенно обе книги могли вызвать изрядный переполох! Возможно, эти люди наивно полагали, что признание королевы в своей вере и свидетельства Энн Аскью о том, как жестоко ее пытали, разозлят простой народ до такой степени, что можно будет свергнуть правителей и устроить великий бунт. Энн Аскью теперь уже ничего не страшно, но вот публикация «Стенания грешницы» поставит ее величество под страшную угрозу, а падение королевы будет только на руку злейшим врагам реформаторов.

— Так что, вы думаете, с ними все-таки случилось, сэр? — снова спросил Милдмор. — С членами кружка Грининга? И зачем убили его самого? Это произошло потому… что я принес ему книгу?

— Не знаю, — честно ответил я. — Но думаю, что за этим кроется нечто большее, чем просто убийство.

— Что именно? Сэр, я все рассказал без утайки, полностью доверился вам. И теперь чувствую, что вы знаете что-то такое, чего не известно мне.

— Да, и впрямь знаю, но пока не могу вам рассказать. Но будьте уверены, Томас, я не причиню вам никакого вреда. А что вы теперь будете делать, когда вернетесь в Тауэр?

— У меня нет дежурств до следующего понедельника, — покачал головой мой собеседник. — Каждый раз, отправляясь на работу, я трясусь от страха. Я чувствую, что на меня смотрят и словно бы ждут чего-то. Признаться, я в ужасе, ведь рано или поздно мое начальство узнает про книгу…

Я услышал снаружи шаги нескольких человек. Милдмор встревоженно посмотрел на меня расширившимися от страха глазами. Дверь открылась, и вошли Барак с Уильямом Сесилом, который строго взирал на молодого тюремщика. За ними последовали два крепких молодца, держащих наготове мечи. Я думал, что Томас может попытаться убежать, но он вдруг сник и лишь робко стоял у своего кресла, весь дрожа. Взглянув на меня, он проговорил с тихим ужасом:

— Вы меня предали. Теперь мне конец.

— Нет, — ответил я, — напротив, теперь вы будете надежно защищены.

Я посмотрел на Сесила, однако его суровое лицо не смягчилось.

Глава 26

Вечером я снова был в кабинете лорда Парра в Уайтхолле. Здесь также присутствовали Уильям Сесил и архиепископ Кранмер, чей белый стихарь контрастировал с нашими темными адвокатскими мантиями. На столе лежал большой лист бумаги, исписанный плодами моих размышлений в тот день. Все мы в ожидании смотрели на дверь.

Мы должны были встретиться с лордом Парром в четыре часа: Сесил сообщил мне об этом, когда его люди уводили злополучного Томаса из моего кабинета. Он лишь сказал перепуганному молодому тюремщику, что работает на друзей, которые служат при дворе и проследят, дабы с ним ничего не случилось, поместив его покамест в безопасное место и сообщив в Тауэр, что Милдмор якобы заболел.

Томас был страшно перепуган и умолял, чтобы его отпустили, но Уильям без лишних церемоний, в довольно резких выражениях объяснил, что убийцы Грининга все еще на свободе и что недавно я лично столкнулся с ними. Я мог только подтвердить это. Когда Милдмора уводили, бедный парень бросил на меня через плечо взгляд, полный страдания и гнева: ведь получается, что, пока он открывал мне душу, я готовил его поимку. Стоя в кабинете лорда Парра, я снова вспомнил этот взгляд. И все же Милдмору было безопаснее на время где-то скрыться — если только королева не падет. Потому что в этом случае всем нам крышка.

После их ухода я еще два часа пробыл у себя в кабинете. Я закрыл ставни, взял перо, бумагу, сел за стол и принялся обдумывать все, что знал об исчезновении уже не одной, а двух рукописей, которые представляли чрезвычайную опасность. Я попытался систематизировать информацию, стараясь понять, каким образом рассказ Милдмора соотносится со сведениями, известными мне ранее. Все крутилось вокруг Грининга и его кружка: кем были эти люди и что они собой представляли. Я потерял счет времени. Потом часы в инне пробили три, напомнив мне, что нужно идти. Я собрал бумаги, на которых записал самые важные пункты, направился к реке и поймал перевозчика, велев ему отвезти меня к причалам Уайтхолла. Одежду мне опять пришлось менять прямо в лодке. Дворцовые стражники уже стали узнавать меня в лицо: некоторые почтительно кивали, отмечая мое имя у себя в списке. А я начал осваиваться с расположением помещений во дворце: эта плотная череда необычайных строений, непохожих одно на другое, перемежалась маленькими скрытыми двориками, в которых поначалу было так легко запутаться. Даже яркость и красота интерьеров уже представлялись мне чем-то почти что обыденным, и я мог ходить по коридорам, не ожидая, что меня в любой момент остановят, и не замирая постоянно от восхищения перед чудесными статуями, картинами и гобеленами.

Я прибыл в кабинет лорда Парра незадолго до четырех, а вскоре пришел и он сам. Там также находились Уильям Сесил и, к моему удивлению, архиепископ Томас Кранмер, молчаливый и встревоженный. Я низко поклонился ему. Парр сказал мне, что вскоре к нам присоединится королева — она уже направляется сюда.

— Я попытался уяснить, куда эти новые сведения, полученные сегодня от Милдмора, привели нас, — сказал я, пока мы ждали.

— И куда же, Мэтью? — тихо, но настойчиво спросил Кранмер.

— Мне кажется, что область поисков сужается.

Послышался стук в дверь, и она распахнулась. На пороге стояла Анна Герберт, сестра ее величества, которую я видел в замке Бэйнардс несколько дней назад. Она поклонилась, пропуская саму королеву, на которой было великолепное платье из золотистого шелка. Лиф и рукава были белыми, с изображениями маленьких золотистых единорогов. Лицо Екатерины оставалось спокойным и сосредоточенным. За спиной у нее стояла Мэри Оделл. Мы все низко поклонились.

Королева произнесла:

— Мэри, Анна, можете вернуться в мои покои.

Обе дамы вежливо кивнули нам и удалились. Екатерина Парр посмотрела на нас четверых и глубоко вздохнула. На мгновение спокойствие покинуло ее, и она с измученным видом обратилась к дяде:

— В своей записке вы сообщили, что события развиваются. Вы обнаружили мою книгу?

— Пока нет, Кейт, но у мастера Шардлейка есть новости. — Старый лорд кивнул в мою сторону.

— Хорошие? — быстро спросила Екатерина.

— Нельзя сказать, что плохие, ваше величество, — дипломатично ответил я. — Все оказалось несколько сложнее, чем мы думали.

Королева вздохнула и обратилась к Кранмеру:

— Спасибо, что и вы тоже пришли, милорд. Я знаю, что мой дядя держит вас в курсе событий.

— Я оказался здесь по случаю собрания Тайного совета, — пояснил архиепископ.

— Теперь Гардинер и его люди уже не так агрессивны, — заметил лорд Парр; в его голосе чувствовалось презрение, несомненно касающееся склонности Кранмера не присутствовать на Совете, когда дело принимало опасный оборот.

Королева бросила на него строгий взгляд:

— Мы пятеро — единственные, кому известно о пропаже рукописи. Но сначала, милорд архиепископ, расскажите, что нового в Совете.

— Больше всего там говорили о прибытии французского адмирала в следующем месяце, — отозвался Томас. — Празднества планируются с таким размахом, что это поражает воображение. Ризли опасается, что непомерное повышение налогов в этом году может вызвать ропот и недовольство населения, но король, невзирая на это, полон решимости устроить грандиозные торжества. — Он улыбнулся. — И вы будете их украшением, ваше величество.

— Я знаю о планах Генриха. Король рассказывал мне про новые мантии и драгоценности для меня и моих фрейлин. А я все это время обманываю его, — добавила Екатерина с дрожью в голосе.

Я подумал, как быстро исчезнет вся эта пышность, если «Стенание грешницы» вдруг появится на улицах Лондона. Вспомнив рассказ Милдмора о том, что творили с Энн Аскью в Тауэре, я внутренне содрогнулся, но тут же взял себя в руки.

Архиепископ продолжил весьма оптимистичным тоном:

— Высокого гостя встретит ваш брат граф Эссекс и проедет с ним по Лондону. Он тоже будет в центре торжеств. Гардинер и Норфолк во время совещания молчали. Их охота на еретиков закончилась провалом, мадам, это становится все яснее с каждым днем.

— Если только что-то снова ее не оживит, — возразила королева и обратилась ко мне: — Я слышала от дяди, что двое ваших помощников ранены. Мне очень жаль, что так получилось.

— К счастью, ранения легкие, ваше величество.

— А этот Милдмор, вы спрятали его в надежном месте? — спросила Екатерина лорда Парра.

— Да, вместе со стражником и столяром, которые помогали Лиману.

— Эти двое могут быть обвинены в измене, — заметил Сесил.

Парр покачал головой:

— Если все утрясется, нужно обеспечить, чтобы все трое потихоньку исчезли из Лондона куда-нибудь подальше, в провинцию.

— Когда Милдмор не появится в Тауэре, потому что якобы заболел, — сказал я, — то поначалу его начальство, может быть, и поверит. Но ведь рано или поздно выяснится, что он пропал.

— И что? Мы тут ни при чем. Подумают, что тюремщик сбежал.

— В этом деле уже столько пропавших… — тихо проговорила королева. — Да еще двое убитых. И все из-за меня.

— Ну, положим, тут и Энн Аскью сыграла свою роль, — угрюмо проворчал Парр. — Покарай ее Бог за дикую ересь!

При этих его словах Кранмер обеспокоенно закусил губу и обратился к королеве:

— С позволения вашего величества, сержант Шардлейк хотел бы изложить нам свои соображения. — Он указал на лист бумаги на столе.

Екатерина посмотрела на меня и кивнула, а я снова поклонился.

Сесил пододвинул стулья архиепископу и королеве, а сам встал рядом с лордом Парром. Итак, перед нами был список имен и дат:

Армистед Грининг — убит 11 июля.

Джеймс Маккендрик — пропал 11/12 июля.

Уильям Кёрди — пропал 11/12 июля.

Андрес Вандерстайн — пропал 11/12 июля.

Элиас Рук — сбежал 17 июля, убит 18 июля.

Майкл Лиман — для осуществления кражи рукописи подкупил столяра Барвика и стражника Годжера; предположительно (почти наверняка) передал «Стенание грешницы» Гринингу 9 июля. Бежал из Уайтхолла 19 июля.

Томас Милдмор — передал записи Энн Аскью 30 июня.

— Эти семь человек входили в радикальный кружок, который собирался в доме Армистеда Грининга, — пояснил я.

Архиепископ указал на лист:

— А почему имя Милдмора помещено отдельно?

— Потому что он не был полноправным его членом. У них могли быть и другие не очень близкие единомышленники, но первые шестеро составляли ядро компании. Вандерстайн мог иметь связи с анабаптистами, а Кёрди был довольно состоятельным, и, вероятно, именно он дал Лиману деньги, чтобы подкупить замочных дел мастера Барвика и стражника Годжера. Сам Грининг почти определенно имел связь с Джоном Бойлом в Антверпене и, вероятно, получал из Фландрии запрещенные книги. Показания Милдмора не оставляют сомнений, что они там не просто спорили и теоретизировали; то была деятельная организация ревностных анабаптистов. — Я оглядел присутствующих. — Думаю, их целью было завербовать лиц, пользующихся доверием властей или имеющих доступ в секретные помещения: например, стражника Лимана и служившего в Тауэре Милдмора. Однако последний не принял их взглядов на общественное устройство, как и на мессу, и они попросили его уйти. Но позже, увидев, что люди Гардинера сотворили с Энн Аскью, Милдмор почувствовал, что должен действовать. Томас счел Грининга подходящим человеком, чтобы передать ему записки этой женщины. И не ошибся: тот и впрямь задумал переправить их Джону Бойлу.

Все молчали. Королева нервно теребила жемчужину у себя на груди, а Томас Кранмер уставился на меня встревоженным взглядом. Уильям Сесил медленно кивал.

— Потом Грининга убили, — продолжил я. — А что касается остальных пятерых, — я провел пальцем по списку имен, — то трое немедленно скрылись: Маккендрик, Кёрди и голландец Вандерстайн. Стражник Лиман остался в Уайтхолле, а Элиас перешел работать к соседу Грининга, печатнику Джеффри Оукдену.

— Если трое других скрылись, а не были убиты, то почему же Элиас и Лиман не сбежали тоже? — спросил Томас.

— Я думал над этим. Может быть, Лиман решил, что, поскольку он работает в Уайтхолле, ему ничто не угрожает. У него было там жилье, где он и оставался, пока не понял, что в отношении его ведется расследование, — и только тогда дал деру. Что же касается подмастерья Элиаса, то учтите, что времена сейчас тяжелые, а он был единственной опорой для овдовевшей матери и сестер. — Я вздохнул. — Парень отличался упрямством и, вероятно, отказался последовать совету остальных и скрыться вместе с ними. Во время беседы с подмастерьем у меня сложилось впечатление, что он думал, будто Грининг был единственной целью убийц. А учитывая его молодость и неопытность, резонно предположить, что товарищи не слишком доверяли Элиасу и не сообщили, что им в руки попало «Стенание грешницы». Хотя, думаю, про «Испытания» он знал.

— Потому что перед смертью сказал, что его убили из-за Энн Аскью, — заметил Сесил.

— Именно так.

— Бедный мальчик, — прошептала королева. — Рук не убежал, поскольку не мог бросить мать и сестер, и в результате погиб.

Она поспешно подошла к окну и, опустив голову, стала смотреть на маленький дворик.

— Ну а остальные четверо? — спросил лорд Парр. — Они еще живы?

— Не знаю, — ответил я. — Но поскольку Элиаса тоже убили, это заставляет меня думать, что убийцы охотились за всеми членами кружка. Но вот разыскали они их или нет, можно только гадать.

Лорд Уильям погладил седую бороду:

— А те, кто убил Грининга и Элиаса, наверняка забрали обе рукописи.

Сесил вновь подал голос:

— А не мог кто-то из власть имущих — скажем, Ризли или Гардинер, Рич или Пейджет — иметь среди мятежников своего человека? Вдруг один из четверых исчезнувших был шпионом? Иначе как мог кто-то со стороны узнать, что к Гринингу попало «Стенание грешницы»?

— Да, такое тоже вполне вероятно, — согласился я. — Думаю, мы можем вычеркнуть Лимана, ведь если бы он работал на Гардинера, то отнес бы рукопись, уж конечно, не Гринингу. Остаются трое: Кёрди, Вандерстайн и Маккендрик. Но если один из них был агентом Гардинера, убил Грининга и взял «Стенание грешницы» и записки Энн Аскью, то почему с тех пор так ничего и не было слышно ни о той, ни о другой книге? Допустим, рукопись Аскью могли уничтожить, поскольку она компрометировала Ризли и Рича, но, разумеется, шпион, если таковой существовал, отдал бы сочинение ее величества прямо королю. Согласны?

Кранмер кивнул:

— Да. Норфолк и Гардинер знали, что лорд Хартфорд и лорд Лайл вот-вот снова войдут в Тайный совет. Они понимали, что охота на еретиков провалилась. Лишь недавно я счел благоразумным вернуться туда сам. В случае со «Стенанием грешницы» с их стороны было бы лучше действовать немедленно.

— Да, я тоже так думаю, милорд архиепископ, — сказал я.

Екатерина обернулась и посмотрела на меня. В ее глазах промелькнула искра надежды.

— Значит, вы думаете, что это не люди Гардинера убили Грининга и взяли «Стенание грешницы»?

— Похоже на то. Хотя версия мастера Сесила об осведомителе внутри группы кажется убедительной, — признался я.

Королева озадаченно покачала головой:

— Кто-то тайно работал внутри кружка, прикидываясь своим? Но ведь предательство — страшный грех!

— Ради бога, племянница, — с внезапным раздражением вмешался лорд Парр, — когда ты поймешь уже наконец, что не у всех душа так чиста, как у тебя?!

Ее величество посмотрела на него и горько рассмеялась:

— Моя душа вовсе не чиста. Будь это так, я бы не написала книгу под названием «Стенание грешницы», я бы не пренебрегла, поддавшись гордыне греха, добрым советом милорда архиепископа уничтожить ее и не стала бы причиной множества бед. И не обманывала бы своего мужа в течение всего этого времени, — добавила она с горечью.

Я посмотрел на Екатерину. Произнеси она эти слова другим тоном, они могли бы показаться игрой на публику, но королева говорила откровенно, с печальной убежденностью. Некоторое время все молчали, а потом Сесил обратился ко мне:

— То, как были убиты Грининг и Элиас, и ваше описание тех двоих, с которыми вы столкнулись, говорит мне, что здесь замешан некто весьма могущественный, человек, который может позволить себе нанять искусных исполнителей, дорого им заплатив.

Я посмотрел на него. По большому счету, Уильям Сесил был слишком молод, чтобы участвовать в таком важном совещании, однако незаурядный ум и твердый характер делали его достойным этой чести. Пожалуй, лорд Парр не ошибся.

— Согласен, — сказал я. — Однако в любом случае остается открытым вопрос: почему рукопись книги до сих пор скрывают? — Я потоптался на месте, так как уже долго стоял неподвижно и у меня заболела спина. — Лорд Парр, милорд архиепископ, ваше величество, с вашего позволения я покажу вам, что написал на обратной стороне листа. Эта хронология может яснее проиллюстрировать положение дел.

Королева кивнула, снова покрутив жемчужину Екатерины Говард. Я никогда прежде не видел ее такой подавленной. Но она вместе с остальными склонилась над перевернутым мною листом:

6 июня Лиман подслушивает спор королевы с архиепископом о «Стенании грешницы». У группы заговорщиков возникает план выкрасть книгу.

29 июня Энн Аскью заключают в Тауэр и пытают.

30 июня Милдмор передает записки Энн Аскью Гринингу.

5 июля Элиас предотвращает попытку двух зло умышленников (один из них с изувеченным ухом, — вероятно, тот же самый человек, что пытался завербовать пажа королевы Гарета) проникнуть в дом к Гринингу.

9 июля Лиман, предварительно подкупив замочных дел мастера Барвика и стражника Годжера, похищает рукопись. Логично предположить, что далее он передал ее Гринингу.

11 июля двое злоумышленников (не те, кто участвовал в первом покушении) убивают Грининга и крадут «Стенание грешницы» (возможно, вместе с записками Энн Аскью).

11/12 июля Маккендрик, Кёрди и Вандерстайн исчезают.

16 июля сожжение Энн Аскью.

17 июля я допрашиваю Элиаса, который в панике убегает, услышав имя Бертано (каковое, по словам Оукдена, упоминалось членами кружка в связи с Антихристом).

18 июля убийство Элиаса.

20 июля узнав о моем расследовании, Лиман скрывается.

21 июля я сталкиваюсь с убийцами Грининга (не с теми, кто безуспешно пытался проникнуть к нему в дом ранее). Они знают, кто я такой, и, беседуя между собой, упоминают имя Бертано.

Когда все внимательно рассмотрели хронологию, я сказал:

— При таком раскладе невольно приходит в голову, что в деле участвовали две группы людей. Одна охотилась за записями Энн Аскью, а другая искала «Стенание грешницы».

Сесил покачал головой:

— Но в кружке явно был только один осведомитель. Разве не логично предположить, что именно он дважды докладывал своему хозяину о рукописях? По-моему, это выглядит весьма правдоподобно. Сначала шпион сообщил Гардинеру (Норфолку, Ричу, Ризли или кому-то еще) об «Испытаниях» Энн Аскью: это было, когда Милдмор принес их Гринингу тридцатого июня. К печатнику послали людей, которых спугнул Элиас. Потом, позже, девятого июля, у Грининга оказалось «Стенание грешницы», и по приказу того, кто стоит за всем этим, посылают еще парочку убийц, чтобы лишить жизни еретика и забрать обе книги, — что они и делают, не заметив обрывка первой страницы, оставшегося в руке Грининга.

— Такое возможно. Но, конечно, было бы более разумно послать тех же двоих, что и в первый раз, — предположил я.

Лорд Парр вдруг взорвался:

— Когда же у нас будет хоть какая-то определенность?!

— Пока ее, увы, нет, милорд. Однако помимо перечисленных версий существует еще одна возможность. — Прежде чем продолжить, я набрал в грудь побольше воздуха. — А что, если после первой попытки ограбления группа Грининга разделилась во мнении, что делать дальше? Возможно, кто-то из них хотел послать книги за границу для последующего их издания, а кто-то, более рассудительный, понял, что публикация «Стенания грешницы» только повредит королеве. Не забывайте, что в своем понимании политики эти люди очень наивны. Что, если большинство решили проявить осторожность, а напавшие на Грининга в тот вечер работали на кого-то из группы, кто настаивал на издании книги?

— Мы знаем, что фанатики частенько не могут договориться и ссорятся между собой, — сказал Кранмер.

— Вплоть до того, чтобы убивать друг друга? — уточнил Сесил.

— Да, если ставки достаточно высоки, — печально ответил архиепископ. — По крайней мере, мы не должны отвергать такую возможность.

Остальные молчали. Потом королева устало кивнула:

— Теперь я хотя бы знаю, кто был предателем в моем окружении, — стражник Лиман. — Она грустно улыбнулась мне. — Вы ошибались, Мэтью, подозревая дурочку Джейн и леди Марию.

— Знаю, ваше величество. Но мой долг был допросить всех возможных подозреваемых.

Екатерина снова кивнула.

— И по какому пути мы пойдем теперь? — поинтересовался Томас Кранмер.

Я обратился к Сесилу:

— Прежде всего, если принять версию ссоры, мы не можем не учитывать возможность того, что один из троих скрывшихся взял с собой обе рукописи. Если так, их могут попытаться тайком вывезти из страны. Какого рода наблюдение вы можете установить в портах?

— Я действовал осторожно, но принял меры, чтобы все отправляющиеся грузы тщательно осматривали на таможне, — сообщил Уильям. — Конечно, основное внимание таможенники обращают на товары, прибывающие в страну, выискивая запрещенную литературу. Книги, спрятанные в кипах одежды, завязанные в непромокаемую ткань в бочонках вина…

— И если их найдут? — прервал я его.

— То доставят мне. — Сесил потрогал одну из родинок у себя на лице. — Лорд Парр любезно выделил мне достаточно золота, чтобы смазать эти колеса.

— А что, если книги отправят не из Лондона, а из Бристоля или Нориджа? Или вообще увезут на маленькой лодке, тайно отплывшей из какой-нибудь бухты?

— Тогда мы ничего сделать не сможем, — уныло проговорил дядя королевы и посмотрел на меня. — Я могу допустить, что некая радикальная группа пошлет записки Энн Аскью за границу Бойлу или кому-нибудь вроде него, чтобы напечатать и тайком ввезти обратно в Англию. Но «Стенание грешницы»?.. Если хоть немного подумать, очевидно, что распространение этой книги не принесет королеве ничего, кроме вреда.

— Мне уже приходилось сталкиваться с фанатиками, — ответил я. — Эти люди будут активно стараться завербовать сторонников в тех местах, откуда можно получить секретную информацию, особенно такую, которую можно опубликовать. Даже если они и понимают, какой вред способны нанести королеве, то их это не очень волнует, если они считают, что их действия в силах поднять народ на восстание.

И снова в помещении повисло молчание. Я тихо продолжил:

— У нас по-прежнему есть две нити, не отработанные до конца. Нам известны два имени. Кто такой Стайс, человек с поврежденным ухом, и на кого он работает? И кто такой, черт возьми, этот загадочный Гуерино Бертано?!

— Про Бертано вообще никому ничего не известно, — ответил Кранмер. — Знаю лишь, что сторонники традиционной религии в кругах, близких к королю, что-то затевают. Не исключено, что Бертано имеет к этому отношение. Мне кажется, что вполне могло случиться так, что кружок Грининга завладел еще одной, третьей тайной — выяснил, в чем заключается миссия этого человека. Но от кого они могли об этом узнать?

— Услышав про Бертано, Элиас определенно перепугался. Надо бы все-таки выяснить, кто же он такой.

— Мы не смеем действовать слишком явно, — вздохнул лорд Парр. — Если этот Бертано связан с какими-то тайными махинациями консерваторов, а я или брат королевы вдруг начнет наводить справки, нас могут спросить, где мы вообще услышали его имя.

— А как насчет того, другого? Злоумышленника с поврежденным ухом, который участвовал в первом покушении на Грининга? — сказал Сесил. — Мы знаем от пажа, что он работает на кого-то при дворе, некоего человека, кому нужны сведения, компрометирующие королеву. Если разыскать Стайса, он может оказаться ключом ко всему этому делу.

Парр начал вышагивать туда-сюда, и его тело напряглось от усилий.

— Все значительные люди королевства имеют большое окружение и целый штат шпионов, — заметил он. — Но в данном случае все это как-то странно…

— Мне тоже показалось странным, что Милдмора не арестовали сразу после того, как узнали, что он рассказал о пытках Энн Аскью, — согласился с ним я.

Королева проговорила сдавленным голосом:

— Из того, что вы поведали моему дяде, Мэтью, я поняла, что сэр Энтони Кневет был недоволен незаконными пытками этой несчастной женщины и что он сказал, что доложит о них королю. Так?

— Да, ваше величество.

Екатерина тяжело вздохнула:

— Помню, как-то я ужинала с супругом недели три назад. Нас прервали, сказав, что сэр Энтони настоятельно просит его принять по конфиденциальному вопросу. Король рассердился и сказал, что хотел спокойно поужинать, но посланник настаивал, что дело очень важное. Я вышла, и ввели Кневета — его величество в тот вечер совсем не мог ходить. — Она снова вздохнула, чтобы успокоиться. — Какое-то время они пробыли вместе, а потом сэр Энтони вышел, и Генрих позвал меня обратно. Он ничего не сказал про эту встречу, но казался встревоженным, несколько взволнованным.

Лорд Уильям заключил:

— Даты определенно совпадают. Да и зачем еще мог приходить Кневет?

Королева продолжила:

— Вот что я вам скажу. Если Рич и Ризли пытали Энн Аскью — не важно, по своей инициативе или по приказу сверху, от Гардинера либо Норфолка, — в любом случае, если они нарушили закон и совершили такую жестокость над женщиной, честь короля была оскорблена. Им пришлось бы поплатиться за это. В самом деле, это случилось вскоре после того, как король выдвинул свой план ложных обвинений против меня со стороны Ризли, дабы его унизить.

Она вся напряглась, словно охваченная пережитым тогда страхом. Я давно знал, что Екатерина смотрит на Генриха любящими, снисходительными глазами, хотя для меня он был жестоким чудовищем. Однако было также известно, что король придавал большое значение традиционным рыцарским ценностям, и такой человек вполне мог быть шокирован пытками благородной женщины, хотя и не видел ничего предосудительного в том, чтобы сжечь ее заживо.

— Это может объяснить, почему Милдмора не тронули, — задумчиво произнес я. — И я помню, какой встревоженный, обеспокоенный вид был у Рича на сожжении. — Я криво усмехнулся. — Может быть, он чувствовал возмущение со стороны короля, как и Ризли.

Лорд Парр согласно кивнул:

— Да, мой племянник говорит, что в последующие дни Рич и Ризли выглядели на заседаниях Совета очень подавленными. Хотя, как я сказал, теперь они воспрянули духом и оживились.

— Но вот решились бы они на убийство печатника и кражу двух книг? — спросил Сесил.

— Возможно, — тихо сказал я, — если у них был осведомитель в секте анабаптистов и им сообщили о рукописях. Если бы они раздобыли «Стенание грешницы» и показали его королю, это могло бы здорово помочь им в восстановлении утраченного положения.

Мои собеседники некоторое время молча обдумывали такую версию, а потом все разом подскочили, услышав внезапный стук в дверь. Мы нервно переглянулись, — пожалуй, с нашей стороны было бы весьма опрометчиво допустить, чтобы всех нас увидели в обществе королевы. Лорд Уильям подошел к двери и открыл ее. Там стоял стражник Екатерины. Низко поклонившись ей, он сказал Парру:

— Милорд, прибыл королевский секретарь Пейджет. Он хочет поговорить с вами и с ее величеством.

— Очень хорошо, — ответил Парр. — Введи его, но чуть позже, погоди минутку.

Когда дверь за стражником закрылась, Кранмер тихо проговорил:

— Пожалуй, мне было бы разумнее удалиться. Я пойду в галерею королевы.

— Хорошо, — согласился дядя Екатерины.

Томас открыл дверь и поспешил выйти, но тут же в коридоре послышался низкий голос:

— Милорд архиепископ, здравствуйте! Заходили к ее величеству?

— Да, мастер секретарь, — ответил Кранмер.

— Вы не могли бы ненадолго задержаться? Я пришел обсудить приготовления к приему французского посла.

Томас вернулся слегка нахмуренный. За ним вошел Уильям Пейджет. Он поклонился королеве, а потом окинул нас уверенным взглядом человека, контролирующего обстановку. Я вспомнил Смитфилдскую площадь, его жесткое лицо на сожжении, сжатые в щель губы между длинными усами и раздвоенной русой бородой, на удивление курчавой и спутанной. Сегодня на нем были серый камзол и шапка — и никаких украшений, кроме массивной золотой цепи личного королевского секретаря. Под мышкой он держал ворох бумаг.

— Встреча с членами Ученого совета королевы, милорд? — весело спросил он лорда Парра. — И правда, как управлять на-шими землями без юристов, этих крючкотворов, макающих свои перья в чернила? Что ж, я тоже когда-то был адвокатом. Надеюсь, вы не слишком беспокоите ее величество? — добавил он со скрытой злобой, глядя на старого лорда ничего не выражающим взглядом, тусклым и немигающим.

Я посмотрел на королеву, которая успела мгновенно принять вид спокойный и невозмутимый. Теперь вся она излучала царственность, ее подбородок и плечи были приподняты, а тело слегка одеревенело.

— Мои советники излагают дела доступно для моего слабого женского ума, — лукаво проговорила она.

Пейджет снова поклонился:

— Боюсь, я тоже должен воззвать к вашему хорошо известному терпению, но, уверен, по более приятному делу. Король заказывает новые наряды для ваших фрейлин, которые будут сопровождать вас на празднествах в честь французского адмирала. Он хочет, чтобы у вас была прекрасная свита.

— Его величество великодушен, как всегда, — отозвалась Екатерина.

— Я знаю, что торжества состоятся лишь через месяц, но организовать предстоит очень многое. Можем ли мы обсудить приготовления? А потом, милорд архиепископ, возможно, мы поговорим и о вашей роли, которая также будет важной.

За спиной у Пейджета лорд Парр посмотрел на меня и Сесила и едва заметно кивнул на дверь. К счастью, мы были слишком незначительными персонами, чтобы представлять нас мастеру секретарю. Поклонившись королеве, мы бочком удалились. А Пейджет тем временем говорил:

— Заказаны самые изысканные наряды, их изготовят в замке Бэйнардс…

Мы с Уильямом Сесилом шли по коридору, ничего не говоря, пока не добрались до выходящего во двор окна, откуда я в первый день видел короля. Теперь двор был пуст, если не считать пары молодых придворных, лениво шатавшихся у стены. Тени уже начали удлиняться.

Я тихо произнес:

— Уильям Пейджет, личный секретарь короля. Я видел его на сожжении.

— Да? — повернулся ко мне Уильям.

— Он ведь традиционалист?

— Когда его еще только привели ко двору, он состоял под опекой епископа Гардинера, но сейчас уже не связан с ним.

— Неужели?

— Теперь он человек короля, и больше никого. Поскольку его величество физически слаб, он передает все больше и больше полномочий Пейджету, но тот никогда не переходит границ.

— Да, я слышал, что он усвоил урок Уолси и Кромвеля.

Сесил кивнул:

— Куда бы ни подул ветер, Пейджет следует только желаниям короля. Если у него и есть собственные убеждения, он их тщательно скрывает.

— Гнись под ветром, и не сломаешься.

— Да, действительно.

— Но можем ли мы быть уверены? А если Пейджет — традиционалист и действует заодно с Ричем и Ризли? Похоже, те двое проявили своеволие, подвергнув пыткам Энн Аскью, и Пейджет тоже вполне может преследовать собственные интересы. Кто знает, что у него на уме… Тем более сейчас, когда король так болен… И разве не личный секретарь его величества отвечает за всех официальных шпионов?

— За официальных — несомненно, — медленно проговорил Сесил. — Но, как справедливо заметил лорд Парр, все значительные персоны имеют также и неофициальных осведомителей. Что же касается здоровья короля, то да, тело Генриха сломлено, однако, судя по всему, ум его остер, как всегда.

Я посмотрел на своего молодого собеседника — толкового, неизменно хладнокровного и владеющего собой, а кроме того, как я заподозрил, не очень-то щепетильного. Тем не менее этот человек без колебаний прибил свой флаг к мачте королевы. Сесил тяжело вздохнул, и я понял, что он, подобно прочим, чувствует напряжение от всего происходящего. Интересно, ему тоже бывает страшно от запаха дыма?

— Что конкретно делается сейчас? — осторожно спросил я.

— Пока, я думаю, ситуация в руках лорда Парра и моих. Мы следим за портом, пытаемся найти человека с половиной уха и разгадать тайну Бертано.

Уильям коснулся моей руки — неожиданный жест:

— Мы благодарны вам, мастер Шардлейк. Этот разговор многое прояснил… — Он осекся. — Ах, смотрите! Вон там, внизу.

Я взглянул в окно. Во дворе появились два человека: они шли, по-дружески болтая. Двое молодых бездельников, уже ошивавшихся во дворе, остановились у стены и низко им поклонились. Еще бы, ведь один из этих людей, высокий и худой мужчина с костлявым лицом и аккуратной темно-рыжей бородой, был сэр Уильям Парр, граф Эссекс, родной брат королевы. А его спутником оказался тот самый человек, чье возвращение в Англию столь оживленно обсуждали фрейлины ее величества. Некогда Екатерина его любила, а я всегда презирал. Это был сэр Томас Сеймур, в коротком зеленом камзоле, белых шелковых рейтузах, подчеркивающих красивые ноги, и в широкой шапке с лебединым пером, из-под которой выбивались медного цвета кудри. Одной рукой он поглаживал свою темно-рыжую бороду, длинную, как у Пейджета, но расчесанную до шелковой гладкости.

— Союз Парров — Сеймуров в действии, — прошептал Сесил с живым интересом, присущим знатоку политики. — Две главные реформаторские фамилии встретились.

— Но сэр Томас, не слишком ли он своеволен для высокой должности?

— Да, действительно. Но сейчас его брат граф Хартфорд за границей. Пока что он держит развевающееся знамя. Впрочем, Эдуард Сеймур скоро вернется. У меня есть связи в его окружении. — Уильям самодовольно улыбнулся, бросил на меня быстрый взгляд и поклонился. — Я должен вас покинуть, сэр. Вас вызовут, когда будет известно что-то новое. Еще раз спасибо.

Я смотрел, как он удаляется по коридору быстрым уверенным шагом. Эта его улыбочка заставила меня подумать, что Сесил тоже когда-нибудь станет политиком: он уже поставил ногу на первую ступеньку этой лестницы. Я также задумался о союзе между Паррами и Сеймурами. Сейчас они сплотились против религиозных консерваторов, но, когда король умрет, обе семьи по отдельности будут претендовать на власть в королевстве от имени малолетнего Эдуарда: Парры как семья его мачехи, а Сеймуры как родственники его матери. И как долго тогда просуществует этот союз?

Глава 27

Продвигаясь обратно по коридору к отделанному золотом, богато разукрашенному помещению для посетителей, я услышал за стеной странный звук — скрип, лязг и что-то вроде бряцанья цепей. Я оглянулся и увидел дверь, которую раньше не замечал. В отличие от остальных дверей она выглядела незаметной и сливалась со стеной, будучи расписана тем же орнаментом. В ней виднелся маленький замок, но вот ручки не было. Охваченный любопытством, я тихонько толкнул ее, и, к моему удивлению, она легко открылась внутрь, провернувшись на смазанных петлях.

Внутри обнаружилось просторное квадратное помещение без окон, освещенное факелами, укрепленными на скобах в стенах. Посреди помещения виднелся лестничный проем, уходящий вниз, на первый этаж. К своему изумлению, я увидел в одном углу четверых человек в темных мундирах королевских телохранителей, с огромным напряжением пытавшихся повернуть большой ворот, чтобы поднять что-то с первого этажа. Снизу послышался сиплый голос:

— Осторожнее, болваны, не раскачивайте меня!

Стражники налегли сильнее, и из проема показалась огромная фигура, сидящая на тяжелом кресле на колесиках и закрепленная там кожаным ремнем поперек необъятной груди. Я разглядел почти совсем облысевшую голову, красное круглое лицо и складки подбородков за реденькой бородой, нависавшие над воротником камзола. Толстые щеки короля болезненно дергались.

Еще один стражник, здоровенный бородач, увидев постороннего, немедленно подскочил, зажал мне рот рукой и поспешно вытолкнул обратно в коридор. Тихо закрыв за собой дверь, он схватил меня за грудки и выплюнул с тихой яростью:

— Ты как туда попал?!

— Я… я услышал за дверью странный звук. Толкнул ее, и она легко открылась…

— Черт побери! Она всегда должна быть заперта изнутри… Да я Харди яйца за это оторву!!! — Тут ярость на лице стражника вдруг сменилась презрением. — Ты кто такой, горбун? — Он посмотрел на мою мантию. — Вижу, у тебя значок королевы.

— Я недавно назначен в Ученый совет ее величества, — объяснил я.

Бородач отпустил меня:

— Тогда в качестве науки усвой, и как можно скорее: в Уайтхолле ты ходишь только — куда — тебе — позволено. — Последние слова он подкрепил болезненными тычками в грудь и с опаской оглянулся через плечо. Громкий лязг за дверью возвестил, что кресло вытянуто, и телохранитель торопливо проговорил: — Проваливай отсюда и благодари свою счастливую звезду за то, что тебя никто не заметил. Думаешь, его величеству приятно, когда кто-то видит, как его воротом поднимают наверх? Убирайся, быстро!

Он повернулся и вошел обратно в дверь, а я поскорее поспешил прочь. Я знал, что король едва может ходить, но никогда не задумывался, как он попадает в свои апартаменты на втором этаже. Его неспособность самостоятельно передвигаться уже сама по себе была унизительна для некогда знаменитого силача, но если его еще и увидят в таком состоянии посторонние… Я содрогнулся, понимая, что был на волоске от гибели. Страшно подумать, что случилось бы, если бы Генрих на мгновение взглянул в мою сторону и узнал меня…

Я взял лодку до Темпла и пешком вернулся в Линкольнс-Инн. В лодке я снял мантию со значком королевы, но солнце по-прежнему пекло, и я весь вспотел, пока шел в контору. Прилив уже спал, и в воздухе стоял тяжелый запах грязи с речного берега, смешанной с нечистотами из сточных канав, тянувшихся вдоль выходящих на Темзу улиц.

В конторе был один только Скелли. Я спросил его, где Барак и Николас.

— Мастер Николас сегодня так и не пришел. А Джек вышел на обед и тоже не вернулся. Он не сказал, куда идет, — укоризненно добавил клерк. — Тот свидетель по делу Пенна явился, как и условились, чтобы дать показания, и мне пришлось сказать, что вы срочно ушли по неотложному делу. Поскольку я понятия не имел, где вы, сэр, — многозначительно добавил он.

— Извини, — сказал я, раздосадованный собственной забывчивостью. Так дела не делаются.

— А вот эти письма принесли для вас. — Скелли протянул мне несколько листков.

— Спасибо.

Я забрал бумаги к себе в кабинет. Большинство касались рутинных вопросов, но одна оказалась официальным извещением от казначея Роуленда, что на меня поступила жалоба от моей бывшей клиентки, миссис Изабель Слэннинг. Он просил зайти к нему в понедельник. Я вздохнул. Что ж, этого и следовало ожидать. Ничего серьезного, но, несомненно, Роуленду доставит удовольствие попытаться поставить меня в неловкое положение.

Однако гораздо больше меня беспокоило отсутствие обоих сотрудников. Барак обещал в обед сходить к Николасу, если тот так и не появится в конторе. Может быть, Овертону совсем плохо, рана воспалилась и Джек отвел его к Гаю? Но я знал Барака: если бы случилось нечто подобное, он непременно известил бы меня. Я переключил внимание на текущие дела, которые скопились у меня на столе в огромном количестве. Солнце через окно нагрело комнату, и я прикрыл ставни.

Около четырех послышался стук в дверь. Я надеялся, что это вернулся Джек, но вошел Скелли:

— К вам мастер Дирик, сэр, касательно дела миссис Слэннинг.

— Приведи его.

Я положил перо и нахмурился. Винсент, наверное, пришел забрать документы Изабель Слэннинг, которые лежали на соседнем столе. Однако я ожидал, что Дирик пришлет за ними клерка. Год назад у нас с ним случился конфликт, а кроме того, я знал об этом человеке кое-что компрометирующее, так что с его стороны было бы неразумно слишком давить на меня. Однако он любил ссоры. Я представил, как Изабель через своего стряпчего выбирает самого агрессивного барристера, какого только можно нанять. Такого, который, если хорошо заплатят, не прочь взяться за безнадежное дело и представлять интересы самого трудного клиента. По всем этим параметрам Дирик подходил просто идеально. Я знал по опыту, что он будет непреклонен в попытках что-то сделать и даже, вероятно, убедит себя, что правда на ее стороне.

Винсент вошел уверенной походкой атлета. Его зеленые глаза, как всегда, напряженно смотрели с красивого худощавого лица, а из-под шапочки выбивались рыжие волосы. Он коротко поклонился и посмотрел на меня с сардонической улыбкой:

— Дай вам Бог доброго дня, брат Шардлейк.

— И вам тоже, брат Дирик. Садитесь, пожалуйста, — предложил я посетителю.

Он сел и сложил руки на животе.

Я продолжил вежливо, но без улыбки:

— Значит, вы взялись за дело миссис Слэннинг? Я приготовил все документы.

— Хорошо. Это интересное дело.

— Я думаю, безнадежное. Но прибыльное.

— Да, действительно. — Мой коллега снова улыбнулся. — Брат Шардлейк, догадываюсь, что вы не слишком рады меня видеть. Но что поделать, коли мы опять оказываемся по разные стороны барьера.

— Мое участие в данном деле закончено. Это вы посоветовали миссис Слэннинг подать на меня жалобу начальству инна? — внезапно, неожиданно для себя самого, спросил я. — Но ведь это же нонсенс.

Винсент твердо встретил мой взгляд:

— Раз уж вы спросили, то отвечу: нет, не я. Я порекомендовал клиентке сосредоточиться на тяжбе. Но она настояла.

«Изабель определенно очень настойчива, — подумал я, — тут он не врет. Небось решила напоследок потрепать мне нервы, это вполне в ее духе. Пожалуй, Дирик и впрямь не стал бы лишний раз накалять обстановку».

— Миссис Слэннинг очень недовольна тем, как вы ведете дела, — заметил Винсент с насмешливым осуждением.

— Знаю. — Я пододвинул ему пачку документов. — Вот здесь все бумаги, желаю вам сполна насладиться ими.

Дирик положил папку на колени.

— Мясистый цыпленочек, — сказал он одобрительно, но тут же принял серьезный вид и укоризненно добавил: — Миссис Слэннинг утверждает, что вы сговорились против нее со своим коллегой мастером Коулсвином. Вы ходили к нему в гости. Более того, она уверена, что вы коварно подсунули ей совершенно неподходящего эксперта по вопросу стенной росписи — основного предмета тяжбы, — специалиста, который не выказал бедняжке никакого сочувствия. Якобы этот эксперт, некий архитектор по фамилии Адам, был в сговоре с вами и Коулсвином. Мне бы было легче представлять интересы клиентки, брат Шардлейк, если бы вы прокомментировали все это.

На краткое мгновение у меня возникло искушение ответить грубостью, в духе Барака, но вместо этого я спокойно сказал:

— Ну, положим, эксперта она выбрала сама из предоставленного мною списка, не спрашивая ничьего совета.

Винсент наклонил голову:

— Миссис Слэннинг также утверждает, что, как и Коулсвин с ее братом, вы являетесь опасным религиозным радикалом. Боюсь, несмотря на мои возражения, она настояла на возбуждении судебного дела по этому поводу в сентябре. Считаю своим долгом предупредить вас, что моя клиентка включила данный пункт в официальную жалобу, направленную в Линкольнс-Инн. — И Дирик уставился на меня холодными зелеными глазами.

Я ответил, еле сдерживаясь:

— Вы прекрасно знаете, что никакой я не радикал.

Мой посетитель пожал плечами:

— Ну, лично мне все равно, так оно или нет, однако в наши дни не выдвигают публично подобных обвинений, не имея на то веских оснований. Я не собираюсь ничего обсуждать, просто решил поставить вас в известность.

— Вы правы. В наши дни не имеет смысла обсуждать обвинения в религиозном экстремизме. Кого бы то ни было. — В моем голосе прозвучало предостережение. В Дирике была толика безрассудства, ему порой не хватало здравомыслия в суждениях, и он любил доставлять людям неприятности ради неприятностей — просто из чистой вредности.

Он наклонил голову:

— Я думал, охота на еретиков закончена.

— Этого никогда не знаешь наверняка.

— Ну, полагаю, вам виднее. Помнится, у вас есть связи при дворе…

— Брат Дирик, — сказал я, — давайте лучше поговорим о деле. Вы должны знать, что продолжать тяжбу абсолютно бессмысленно. Эксперты ясно и определенно выразили свое мнение и дали однозначное заключение. А мой оппонент мастер Коулсвин — если вы пытаетесь выудить сведения о нем — умный и рассудительный человек. По моему мнению, и Изабель Слэннинг, и Эдвард Коттерстоук не имеют другой цели, кроме как напакостить друг другу. Будет лучше для всех, если это дело поскорее закроют.

Винсент приподнял одну бровь:

— Думаю, вы тоже знаете, брат Шардлейк, что миссис Слэннинг никогда не пойдет на мировую. Это исключено.

Он был прав. Мне вспомнилось лицо Изабель — морщинистое, суровое, непреклонное…

Дирик встал, сунул папку с бумагами под мышку и самодовольно ее погладил:

— Как я уже заметил, цыпленочек мне попался мясистый. Я пришел сказать, что буду биться за интересы клиентки изо всех сил, но не стану поощрять обвинений в ереси, которые выдвигает миссис Слэннинг. Я прекрасно знаю, как это опасно. А что касается ее жалобы на ваш непрофессионализм, то разбирайтесь с ней сами. Меня это не касается.

Я кивнул. Хорошо уже то, что Дирик проявил хоть какой-то здравый смысл.

— С удовольствием предвкушаю поединок с Коулсвином.

С этими словами Винсент поклонился мне и вышел.

Я некоторое время молча сидел за столом, скорее раздраженный, чем рассерженный тем, что в мою жизнь вернулся Винсент Дирик. Замечание о религиозном заговоре в деле Изабель Слэннинг выглядело смехотворным. Но если она продолжит свои обвинения, это вызовет беспокойство у Филиппа Коулсвина, и, возможно, он даже увидит в них серьезную угрозу. Нужно будет непременно его предупредить.

Я тяжело вздохнул и вернулся к работе. Стало прохладнее, солнце начало садиться, и Гейтхаус-Корт затих. Около шести снова раздался стук в дверь, и я опять подумал, что это Барак или Николас, но это был Скелли, который зашел попрощаться и передать мне записку.

— Только что принесли, сэр, — сказал он. — Кто-то подсунул под дверь.

Записка предназначалась мне: мое имя было нацарапано неровными заглавными буквами, а сама она была запечатана бесформенной кляксой воска.

Клерк ушел. Я сломал восковую печать и развернул лист. Записка оказалась анонимной, а текст был следующим:

МАСТЕР ШАРДЛЕЙК!

МОЛОДОЙ НИКОЛАС ОВЕРТОН У НАС. ЕСЛИ ХОТИТЕ УВИДЕТЬ ЕГО СНОВА, ЗАЙДИТЕ В ДОМ С ЗЕЛЕНЫМИ СТАВНЯМИ ЧЕРЕЗ ДВА ДОМА НИЖЕ ВЫВЕСКИ С ИЗОБРАЖЕНИЕМ ФЛАГА НА НИДЛПИН-ЛЕЙН, 1, СЕГОДНЯ В 9 ВЕЧЕРА. ТОЛЬКО НИКОМУ НЕ ГОВОРИТЕ ВО ДВОРЦЕ, У НАС ТАМ ЕСТЬ ШПИОН. ЕСЛИ НЕ ПРИДЕТЕ, МЫ ПРИШЛЕМ ВАМ ГОЛОВУ ПАРНЯ.

Глава 28

Чуть ли не бегом, привлекая любопытные взгляды прохожих, я добрался до дома Барака, располагавшегося в нескольких кварталах от конторы. Мне внушала ужас мысль, что Джек нашел похожую записку у Николаса и отправился на охоту самостоятельно. Я понимал, что вовсе не в духе моего помощника действовать импульсивно, тем более в такое время, но действительно боялся за них обоих и снова, в который уже раз, проклинал себя за то, что ввязался в дело о пропавшей рукописи и таким образом навлек беды на всех окружающих меня людей.

Когда я добрался до нужного дома, то уже совсем задыхался. Я весь вспотел и, тяжело отдуваясь, постучал в дверь. Мне стало ясно, что в последние месяцы я физически сдал, да и неудивительно: целыми днями просиживал в конторе, а дома поглощал вкусные ужины, приготовленные Агнессой Броккет.

Дверь открыла Джейн Маррис. Сделав книксен, она изумленно уставилась на меня:

— Да вы никак бежали сюда, мастер Шардлейк?

— Да, почти всю дорогу. От самой конторы.

Женщина неожиданно улыбнулась:

— Все хорошо, сэр, не беспокойтесь. Хозяйка сперва перепугалась, но потом оказалось, что ничего страшного. С ней доктор Малтон.

Я нахмурился, не понимая, о чем толкует мамаша Маррис, и с колотящимся сердцем прошел вслед за ней через маленькую прихожую. В чистенькой гостиной побледневшая Тамазин устроилась на диване на подушках. К моему несказанному облегчению, Барак сидел на стуле рядом с ней, и она держала его руку, с которой только что сняли повязку, а Гай в своем длинном одеянии врача склонился над столом и лопаточкой смешивал на блюде какие-то травы. Сверху донесся плач Джорджа.

— Джейн, — попросила Тамазин, — ты бы поднялась к малышу. Он думает, будто его все бросили.

— Да что случилось? — спросил я, когда ее помощница по хозяйству вышла из комнаты.

Джек посмотрел на меня. Этим теплым летним вечером он был в одной рубашке, и я снова заметил старинную отцовскую мезузу, висевшую у него на шее на золотой цепочке.

— Утром Тамазин почувствовала резь в животе, — рассказал мой помощник. — Боль все усиливалась, и она испугалась, что что-то не так с ребенком. Я зашел домой на обед и немедленно отправился за Гаем. Все хорошо, — успокоил он меня, — это были всего лишь газы.

Я заметил сдержанность в его голосе, когда он обращался ко мне. Тамазин смущенно отвела глаза.

— Здорово же она меня напугала, — сказал Барак, и жена ласково погладила рукой его аккуратную бороду. Джек взглянул на меня. — Извините, я не вернулся на работу. Откуда вы узнали, что я здесь?

— Я… я не знал точно. Но мне нужно было кое-что срочно с тобой обсудить, вот я и пришел.

— Извините, что причиняю неудобства, — тихо сказала Тамазин. — Мне, право, очень жаль…

— Ладно уж, — снисходительно бросил ее супруг. — Что с тебя возьмешь, разберись вон лучше со своим желудком.

— Фу, Джек! — покраснела она. — Как тебе не стыдно такое говорить!

Гай встал.

— Смешивайте эти травы с пивом и принимайте во время еды, — проинструктировал он. — Обычно эта микстура помогает — в таких случаях. — Он улыбнулся. — А в остальном беременность протекает хорошо, тревожиться не о чем.

Тамазин взяла врача за руку:

— Вы очень добры к нам. Но мы беспокоимся, что после…

— Я знаю, — сказал Малтон.

Было ясно, что миссис Барак вспомнила своего первенца, который родился мертвым.

— Я вас провожу, доктор, — предложил Джек.

— Спасибо.

Гай сухо поклонился мне, что задело меня больше, чем могли бы обидеть суровые слова, и вышел вместе с Бараком. Я остался наедине с Тамазин. Женщина откинулась на подушки.

— Я страшно перепугалась, — тихо призналась она.

— Понимаю. В твоем состоянии любое… недомогание… должно быть, вызывает страх, что с ребенком что-то не так.

— Да, — задумчиво проговорила жена Джека. — Надеюсь, на этот раз у нас родится дочка. Маленькая девочка, которую я буду одевать в платьица и делать для нее кукол.

— Дай Бог.

Миссис Барак улыбнулась какой-то своей мысли и произнесла:

— Гай осмотрел руку Джека. Она хорошо заживает. Но такая неосторожность — это на него не похоже, и столь страшная рана от ножа для резки бумаги… — Тамми чуть прищурилась, и я постарался ничем не выдать собственного смущения.

Я знал, как наблюдательна эта женщина, а потому сказал только:

— Я рад, что рана заживает хорошо.

Вернулся Барак. Взглянув на меня, он сразу понял, что случилось что-то серьезное.

— Мы пойдем поговорим в спальне, Тамми. Тебе вовсе ни к чему слушать про наши юридические дела.

— Мне все равно, — пожала плечами его супруга.

— Следуй советам доктора Гая, женщина, — проговорил мой помощник с наигранной суровостью, — и отдохни немного.

Затем он отвел меня по лестнице в их спальню, где сел на кровать и понизил голос, так как Джейн все еще была в соседней комнате у Джорджа:

— Что случилось?

— Ты сегодня заходил к Николасу? — спросил я.

— Да. Я обещал его навестить. Другие студенты, с которыми он делит этот свинарник, сказали, что он ушел куда-то еще вчера вечером и до сих пор не вернулся. Они решили, что Овертон нашел какую-нибудь шлюху, у которой и заночевал.

— Да ничего подобного. — Я достал записку и протянул ее Джеку. — Вот это мне подсунули под дверь конторы меньше часа назад.

Прочитав записку, Барак на мгновение закрыл глаза, а когда открыл, то посмотрел на меня в бешенстве, но проговорил по-прежнему спокойным голосом:

— Так… Может, все-таки объясните, что происходит?

— Я не могу рассказать тебе все. Я поклялся хранить тайну…

— К черту ваши тайны! — Голос Джека гневно загремел. — Похоже, все приняло очень серьезный оборот! Вы позвали меня и Николаса, чтобы помочь в решении каких-то аспектов этого дела. Украденный перстень королевы в замке Бэйнардс; убитый печатник, на родителей которого вы якобы работаете; те двое, что напали на нас в пивной; тот перепуганный молодой парень, которого вы вчера допрашивали у себя в кабинете, — все это звенья единой цепи, верно? Вы послали меня с запиской во дворец, а потом заявился целый отряд стражников и забрал беднягу. Он был в ужасе. А тот молодой юрист, что пришел с ними, с родинками на лице, он ведь работает на королеву, я угадал?

— Да.

— Я понял это по его манерам, по покрою его одежды — я достаточно долго работал среди таких людей. А вас я знаю целых шесть лет, знаю, каким вы бываете нервным и раздражительным, когда творится что-то опасное! — Барак ткнул в меня пальцем. — Королева снова впутала вас в сомнительную историю, правда? И в результате теперь кто-то похитил Ника, а вы хотите, чтобы я помог его выручить… Нет уж, так не пойдет! Сначала расскажите мне все! От начала и до конца, без утайки!

Я поднял руки:

— Тише, а то услышат женщины.

Я колебался: если я сейчас и впрямь расскажу все Бараку, то, во-первых, нарушу клятву, а во-вторых, подвергну его опасности. С другой стороны, надо срочно спасать Николаса, а для этого мне нужна помощь Джека. Поэтому я поведал ему всю историю с самого начала: как меня в первый раз вызвала к себе королева, рассказал про пропавшую рукопись книги под названием «Стенание грешницы», про двух погибших и нескольких исчезнувших людей, про признание Милдмора и записи Энн Аскью. Я говорил тихо, а Барак таким же тихим голосом изредка задавал по ходу дела вопросы.

Когда я закончил, он немного посидел в задумчивости, гладя бороду, и вид у него при этом по-прежнему был сердитый.

— Почему бы не призвать на помощь людей королевы? — спросил он наконец.

— В записке сказано, что у них во дворце имеется шпион.

— Это может быть блеф.

— Я не имею права рисковать.

— А разве вы не можете написать личную записку самой королеве — учитывая вашу безусловную преданность ей и былые заслуги? — В голосе Джека по-прежнему звучало раздражение.

Я покачал головой:

— Нет времени. Помни: сегодня в девять. А сейчас уже полседьмого.

— Если у них действительно есть шпион в Уайтхолле, как говорится в записке, они не выпустят вас живым. Не говоря уже об освобождении Ника.

— Я только хочу, чтобы ты пошел туда со мной и спрятался неподалеку, когда я войду. Ты же мастер в таких делах, — тихо сказал я и глубоко вдохнул. — А потом, если я не выйду через двадцать минут, попытайся сообщить об этом тому придворному юристу, Уильяму Сесилу. Ничего опасного для тебя.

Мой помощник тяжело вздохнул и каким-то безнадежным тоном поинтересовался:

— Вы же готовы отдать жизнь ради королевы, верно?

— Да, — просто ответил я.

Барак сделал несколько шагов по комнате, а потом воскликнул:

— Черт! Я пойду. Хотя, думаю, Тамазин уже заподозрила, что с моей раной что-то неладно.

— Спасибо, Джек, — робко сказал я. — Я так тебе благодарен, что просто словами не выразить.

— Еще бы! А теперь ждите здесь, пока я схожу попрощаюсь с женой и расскажу ей историю про свидетеля, с которым якобы нужно срочно встретиться. Не хочу, чтобы Тамми снова увидела вашу вытянутую физиономию. Встретимся внизу.

— У нас всего пара часов, — напомнил я.

— Вполне достаточно, чтобы зайти в таверну и как следует обдумать план действий.

Мы пошли в город, а затем спустились к реке. Барак нацепил на рубашку старый кожаный камзол и захватил еще один для меня. Выйдя из дома, я надел его поверх своего шелкового, чтобы не выделяться дорогой одеждой в бедных кварталах, куда мы направлялись.

— У вас есть хоть сколько-нибудь золота в кошельке? — спросил мой помощник.

— Да. И немного серебра, — сказал я.

— Золото гораздо лучше.

Мы еще кое-что обсудили, продвигаясь по Сент-Питер-стрит в направлении Темзы. На юге виднелся порт, а за ним река, белая от парусов. На западе уже садилось солнце. Барак не сбавлял шага — он всю жизнь провел в этом городе и знал каждую улочку и переулок. Наконец он остановился. На пересечении Темз-стрит с каким-то захудалым переулком стояла приличная с виду таверна, а вдоль этого переулка, выходящего к реке, теснились узенькие домики-развалюхи, десятилетиями строившиеся на речной глине и наклонившиеся друг к другу под странными углами. Чуть ниже по переулку я увидел вывеску другой, более неказистой таверны, с нарисованным красно-белым крестом святого Георгия. Это и был упоминавшийся в записке флаг.

— Нидлпин-лейн, — пояснил Джек. — Здесь самое дешевое жилье. Давайте зайдем в таверну и сядем у окна.

Мы вошли. Внутри было людно: лавочники и мастеровые зашли выпить после работы. Барак взял две кружки пива, и мы заняли места с видом на переулок. Ставни в этот знойный вечер были открыты, и с улицы просачивались пыль и вонь большого города. Только мы сели, как мой помощник снова встал. Мимо прошел мощного сложения человек в красном мундире констебля, с дубинкой на плече и с фонарем в руке. Позже он зажжет фонарь и будет ходить дозором по улицам, следя, чтобы после вечернего звона никто не выходил из дому. Джек наклонился ко мне:

— Давайте кошелек. Скорее!

Я протянул ему кошелек, Барак метнулся на улицу, и я увидел, как они с констеблем, сдвинув головы, говорят о чем-то. В какой-то момент служитель порядка обернулся и взглянул на меня, а потом направился вниз по Темз-стрит. Джек вернулся в таверну.

— Порядок, — объявил он. — Я с ним договорился.

— Я не видел, чтобы ты передавал ему деньги, — удивился я.

— Он мастер брать деньги незаметно. Как и я — давать. Я сказал констеблю, что мы ведем официальное расследование в связи с пропажей драгоценностей и в девять встречаемся в том доме с одним осведомителем. Попросил его быть наготове, чтобы войти внутрь с подмогой, если я вдруг крикну.

— Хорошая работа.

Из всех, кого я знал, никто не мог сравниться с Джеком в подобного рода делах. Его интуиция всегда работала превосходно.

— Я спросил, не знает ли он, кто там живет, и констебль ответил, что порой там бывают двое каких-то типов, но по большей части дом пустует. Он подозревает, что какой-то джентльмен поселил там свою зазнобу, но, ежели и так, он ее ни разу не видел. Вы обеднели на четыре шиллинга, но дело того стоит, — заключил мой товарищ и, помолчав, добавил: — Вполне может быть, что дом принадлежит какому-нибудь придворному и там творится нечто противозаконное. У лорда Кромвеля были такие убежища, и, полагаю, люди королевы держат того тюремщика из Тауэра в подобном месте.

Он замолчал, когда мальчик, ходивший вокруг столов с зажженными свечами на грязных тарелках, поставил одну перед нами. На улице смеркалось. Барак отхлебнул пива и снова встал:

— Хочу быстренько пройтись туда-сюда по улице — посмотреть, не горит ли свет в том доме.

Он снова вышел и через несколько минут вернулся:

— Ставни и в самом деле зеленые, как сказано в записке. Они закрыты, но я заметил в щелях свет на первом этаже. — Джек приподнял брови и улыбнулся. — Заняться нам пока нечем, остается только ждать вечернего звона. — Он сделал еще один большой глоток пива.

— Спасибо, — тихо поблагодарил я. — Ловко ты все придумал. Мне бы самому ничего такого и в голову не пришло.

Мой помощник кивнул:

— Мне было довольно интересно убедить констебля помочь нам, проследив за этим домом. И даже та стычка в трактире, откровенно говоря, пришлась по душе, несмотря на раненую руку. Старые привычки так просто не умирают. — Он вдруг нахмурился. — Но у меня уже не та быстрота реакции, как раньше, да и сил поубавилось. У меня хорошая жена, хорошая работа, маленький ребенок, и скоро родится второй… — Некоторое время Джек смотрел куда-то вдаль, а потом сказал: — Когда я был мальчишкой, лорд Кромвель буквально вытащил меня из канавы. Мне очень нравилось служить у него: там требовался острый ум, а иногда и острый нож. Но такая работа — для молодых и для тех, кому нечего терять.

Мне на ум пришел отрывок из Священного Писания, и я процитировал его:

— «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое»[24].

— У меня никогда не было возможности что-либо делать по-младенчески. — Барак снова припал к пиву и жестко посмотрел на меня. — Просто дают о себе знать старые пристрастия: я по-прежнему люблю возбуждение, которое испытываешь оттого, что быстро двигаешься, быстро соображаешь и тщательно все подмечаешь, — насколько это лучше, чем целый день корпеть за столом в конторе. Сегодня я это понял. — Он задумался, а потом взглянул на меня и тихо признался: — Вы знаете, несколько месяцев назад я прошел на улице мимо своей матери.

Я изумленно уставился на собеседника. Мне было известно, что мать Барака, овдовев, быстро забыла его отца и вышла замуж за другого человека, которого мальчик терпеть не мог, и что в результате Джек к двенадцати годам оказался на улице.

— Она была уже совсем старая, сгорбленная и несла охапку хвороста, — рассказал мой помощник. — Не знаю, что стало с отчимом, — надеюсь, что этот тип умер.

— Ты поговорил с ней?

Джек покачал головой:

— Она шла навстречу, и я сразу ее узнал. Я остановился, не зная, сказать ей что-нибудь или нет. Мне было ее жаль. Но мать быстро прошла мимо, даже не узнав меня. Вот так. Пожалуй, оно и к лучшему.

— Как ты мог ожидать, что она тебя узнает? Ты же не виделся с ней больше двадцати лет!

— Хорошая мать узнала бы собственного ребенка, — упрямо проговорил Барак.

— Ты сказал Тамазин?

Мой помощник снова покачал головой:

— Нет. Она стала бы уговаривать меня разыскать эту женщину. А я не хочу. — Он сжал челюсти.

— Мне очень жаль.

— Что сделано, то сделано, — сказал Джек и сменил тему: — Вы понимаете, что Ника, если даже он еще жив, может не оказаться в доме? Эти люди хотят заманить туда вас, чтобы выяснить, что вам известно, и они не станут церемониться. А после этого вы им будете не нужны.

Я невозмутимо встретил его взгляд:

— Знаю. Но если они собираются допрашивать меня, это займет время. Поэтому мне и понадобился ты — чтобы следить за домом. Если я не выйду через двадцать минут, зови своего нового друга-констебля. Я, вообще-то, собирался сказать, чтобы ты бежал в Уайтхолл, но так будет лучше и быстрее.

— Хорошо. — Барак твердо посмотрел на меня своими карими глазами и серьезно заметил: — Вам нужно держаться подальше от Екатерины Парр. Вы каждый раз попадаете в опасную переделку, когда подходите к этой выгребной яме, называемой королевским двором.

— Но ее величество в опасности.

— Похоже, что по своей собственной вине.

Я перешел на шепот:

— Король умирает.

— Да, ходят такие слухи.

— Это вовсе не слухи. В последнее время я дважды мельком видел Генриха. Судя по его состоянию, он вряд ли протянет больше нескольких месяцев.

— И что потом?

— А потом, если реформаторы возьмут верх, королева может стать одной из тех, кто будет править страной от имени принца Эдуарда, возможно, даже сделается регентшей, как это было, когда два года назад король повел войско во Францию. Но эта книга, если вдруг попадет не в те руки, может погубить ее.

Барак наклонил голову:

— Даже если Екатерина уцелеет и реформаторы победят, на власть будут претендовать Сеймуры. В конце концов, они состоят в кровном родстве с принцем Эдуардом. Если они возьмут власть, королева сможет снова выйти замуж. — Он пристально посмотрел на меня. — Вероятно, еще один брак по политическим соображениям, с кем-нибудь, имеющим влияние при дворе.

Я криво усмехнулся:

— Джек, я никогда не питал никаких, даже самых отдаленных надежд для себя лично, если ты это имеешь в виду. Екатерина Парр была гораздо выше меня по положению еще до того, как вышла за короля. Я всегда это знал.

— Тогда пусть это будет последний раз, когда вы ей служите! — воскликнул Барак с внезапной свирепостью.

В девять с церкви сквозь сумерки донесся вечерний звон, и таверна опустела. Мы вышли на улицу, и я увидел на углу констебля с зажженным фонарем. Рядом стоял здоровенный парень помоложе.

— Только что заступил на вахту, джентльмены, — многозначительно сказал он Бараку, и тот кивнул.

Мы оставили их и пошли по Нидлпин-лейн до вывески с флагом, где из таверны тоже расходились посетители. Здесь народ был попроще и погрубее. Среди них я увидел нескольких подмастерьев. Джек кивнул на дверь позади:

— Я буду ждать там. Чтобы не было видно.

Я набрал в грудь побольше воздуха и напомнил ему:

— Стало быть, через двадцать минут.

— Засекаю время. Удачи.

— Спасибо.

Я пошел дальше на подрагивающих ногах. Пройдя мимо бедной хижины, где за окном виднелась семья оборванцев, ужинавших при свете дешевой свечи, я оказался у дома с зелеными ставнями. Как и Барак, я разглядел сквозь щели свет, а взглянув на верхний этаж, заметил и там тоже слабое свечение — кто-то следил за улицей. Но Барака этим людям оттуда видно не было.

Я постучал в деревянную дверь, и внутри тут же послышались шаги. Дверь открылась, и на меня уставился невысокий, плотного сложения человек в заляпанной рубашке. В одной руке он держал свечу, а другой придерживал кинжал на поясе. Элиас описал людей, пытавшихся проникнуть в дом Грининга, довольно расплывчато, но этот мужчина вполне мог быть одним из них. Лет тридцати, с густой шевелюрой и грубым квадратным лицом. Он смотрел на меня со злобным выражением, говорившим о вспыльчивости его характера.

— Я мастер Шардлейк, — сказал я. — Я получил записку.

Незнакомец коротко кивнул и посторонился. Я вошел в комнату, застеленную тростниковой циновкой. Мебели здесь было не густо: стол на ко́злах со стоящим на нем большим шандалом и несколько табуретов. Расшатанная лестница вела на верхний этаж. На одном из табуретов сидел Николас со связанными за спиной руками и кляпом во рту. Под глазом у него наливался синяк, а на губах и рыжих волосах запеклась кровь. Позади него стоял другой молодой человек, высокий, одетый как джентльмен, в дорогом зеленом камзоле, с кружевными рукавами и воротничком рубашки. У него были острые, лисьи черты лица и аккуратно подстриженная светлая борода. У этого мужчины отсутствовала половина левого уха — когда-то ее отрубили, оставив только гладкий рубец. Он держал у горла Николаса меч, и мой ученик смотрел на меня безумными глазами.

Коренастый закрыл дверь.

— Никого больше не заметил, Гоуэр? — вежливым тоном спросил его товарищ с изувеченным ухом.

— Нет, мастер Стайс. А хозяин наблюдает сверху. — Впустивший меня человек мотнул головой в сторону лестницы.

Стайс кивнул, по-прежнему держа меч у горла Николаса. Я подумал, что раз эти двое не скрывают свои имена, это не сулит нам ничего хорошего. Одноухий уставился на меня: его холодные глаза смотрели оценивающе. Он медленно опустил оружие и улыбнулся:

— Значит, все-таки пришли, мастер Шардлейк?.. Мы думали, что вы побоитесь, но хозяин не согласился с нами. Сказал, что вы обладаете и мужеством, и преданностью своим друзьям.

Гоуэр подошел поближе и уставился на меня злобными глазами:

— Наверное, тебе нравится этот парень, а, горбун? Таким, как ты, не очень-то везет с женщинами. Небось подумал: а вдруг выгорит что-нибудь с этим долговязым?

— Отстань от него, Гоуэр, — раздраженно перебил товарища Стайс. — У нас важное дело, и времени для шуток нет.

Я презрительно посмотрел на него:

— Что вы сделали с Николасом?

— Пришлось как следует стукнуть парня, чтобы доставить сюда. И он был не очень дружелюбен, когда очнулся. Гоуэру пришлось поучить его хорошим манерам.

— Но я же пришел, как вы просили. Отпустите его.

Стайс кивнул:

— Да забирайте, хотя наш Леонард получил бы удовольствие, готовя к отправке его голову. — Он взглянул на сердито насупившегося Гоуэра. — У него куча странных идей. Он, например, считает вас содомитом.

Лично я бы не посмел дразнить такого человека, как Гоуэр, но тот смиренно терпел насмешки от Стайса. Одноухий подошел к Николасу сзади и вынул кляп, а потом мечом перерезал связывающие его веревки. Леонард подошел к нему и встал рядом, многозначительно положив руку на кинжал, пока мой ученик выпутывался. Наконец Овертон проговорил сиплым голосом:

— Извините, сэр.

— Это моя вина, — тихо сказал я. — Я впутал тебя в это дело.

— Вчера вечером я пошел в таверну, — просипел мой ученик, — а когда возвращался домой, меня вдруг огрели сзади по голове. Очнулся я уже здесь. Где мы?

— В доме у реки. — Я повернулся к Стайсу. — Ну что, вы отпустите его?

Тот покачал головой:

— Пока нет. Кое-кто хочет с вами поговорить, а потом, если наш хозяин останется доволен, мы отпустим вас обоих. А тем временем Леонард посторожит малыша Никки.

Не выпуская меча, Стайс прислонился к стене и стал ждать. Николас по-прежнему сидел на табурете.

— Ради бога, — взмолился он, — можете хотя бы дать мне воды? — Он с трудом сглотнул и сморщился от боли.

— Бедный мальчик, — ответил одноухий с наигранным смехом. — Джентльмен должен уметь терпеть… Ладно, дай ему воды из бочки, Леонард.

Когда Гоуэр вышел через заднюю дверь, Овертон встал покачиваясь, а я, услышав скрип половиц наверху, вспомнил, что в доме есть кто-то еще. Что ж, я уже пробыл здесь пять минут. Надо продержаться еще пятнадцать — и появятся Барак с констеблем. Я надеялся, что они одолеют наших врагов. А пока придется попритворяться. Николас потянулся и ощупал свои синяки. Стайс по-прежнему стоял, прислонившись к стене и положив руку на рукоять меча, и насмешливо наблюдал за ним.

И вдруг мой ученик бросился на одноухого, одним прыжком преодолев разделяющие их несколько футов, и схватил его за запястье. Застигнутый врасплох, Стайс издал злобный крик, а Овертон схватил его за другое запястье и прижал к стене, а потом ударил коленом в пах. Стайс завопил и согнулся.

— Остановись, Николас! — крикнул я.

Меньше всего я хотел сейчас драки: в ней мы точно не могли одержать верх. В этот момент появился Гоуэр с кувшином воды. Он с криком выронил кувшин на пол, выхватил кинжал и замахнулся, чтобы всадить его Овертону в спину. Я бросился на Леонарда, и мне удалось сильно толкнуть парня, но он не упал, а лишь зашатался и повернулся с кинжалом ко мне, в то время как Стайс исхитрился вырваться от Ника и снова поднять меч. Его лицо побледнело от гнева.

Тут с лестницы послышались торопливые шаги, и чей-то голос крикнул:

— А ну-ка прекратите эту дурацкую драку!

Голос был не громким, но резким, как напильник, — и я сразу узнал его. Одного окрика хватило, чтобы Гоуэр замер на месте да и Стайс тоже остановился. Их сообщник уверенным шагом вошел в комнату. Я обернулся и увидел тайного советника его величества, сэра Ричарда Рича, в скромном черном камзоле и шапке, с властным, нахмуренным лицом.

Глава 29

Рич с сердитым видом вышел на середину комнаты. Ростом он был ниже всех присутствующих, но мгновенно овладел ситуацией. Сняв свою черную шапку, он ударил ею Стайса по лицу. На мгновение глаза молодого человека вспыхнули, но он опустил меч. А сэр Ричард рявкнул:

— Я сказал вам: не причинять вреда! Вы и так обошлись с этим парнем круче, чем я хотел…

— Он бросился на меня, когда очнулся… — рискнул оправдаться Гоуэр.

— Молчи, болван! — прикрикнул на него Рич, после чего повернулся ко мне и произнес спокойным и серьезным тоном: — Шардлейк, я не хочу насилия. Мы схватили парня, зная, что это приведет вас сюда, а мне нужно с вами поговорить. Может даже случиться так, что мы сумеем помочь друг другу.

Я уставился на него. Это был тот самый встревоженный Ричард Рич, которого я видел на сожжении Энн Аскью.

Я ничего не сказал, на время лишившись дара речи. Николас изумленно взирал на внезапно возникшего в комнате тайного советника, а двое людей сэра Ричарда внимательно следили за нами. И тут послышался стук в дверь, отчего все разом подскочили — кроме Рича, на чьем лице появилась более характерная для него хитрая улыбка.

— Открой, Гоуэр, — велел он. — Наша вечеринка еще не закончилась.

Леонард отворил дверь. Там стояли констебль с помощником, а между ними — взбешенный Барак. Я увидел, что кинжала у него на поясе нет. Спутники Джека втолкнули его в дом, а Рич, кивнув на него, сказал своим людям:

— Только полюбуйтесь: вечно от этого типа сплошные неприятности. Мастер Барак, позвольте заверить вас, что это вторжение не поможет ни вам, ни вашему хозяину. — Затем тайный советник подошел к констеблю, который низко поклонился ему. — Больше там никого нет?

— Нет, сэр, только этот, — отозвался страж порядка.

— Хорошо. Вы оба получите награду. И помните: держите рот на замке.

— Да, сэр Ричард.

Констебль снова поклонился, махнул рукой своему помощнику, и они оба вышли. Рич закрыл за ними дверь и опять обернулся к нам, качая головой. На его лицо вернулась сардоническая улыбка, обнажившая мелкие ровные зубы.

— Барак, я был о тебе лучшего мнения. Неужели ты не подумал, что если я пользуюсь домом, то первым делом заплатил местному констеблю? Их всегда можно купить, а плачу я щедро.

Джек ничего не ответил, и сэр Ричард пожал плечами:

— Садись за стол. И ты тоже, юноша. — Он посмотрел на Овертона. — Я хочу побеседовать с вашим хозяином, и, если договоренность будет достигнута, я отпущу вас всех. Поняли?

Мои помощники не ответили, но поскольку сам я кивнул, это позволило Стайсу и Гоуэру подвести их к столу. Они сели.

— Смотрите за Бараком хорошенько, — велел Рич. — Он как обезьяна — горазд на всякие штуки. — Сэр Ричард подошел к лестнице. — Поднимемся наверх, мастер Шардлейк.

У меня не было выбора. Оказавшись наверху, сэр Ричард провел меня в комнату, обставленную так же бедно, как и весь дом, с одним столом, на котором стоял канделябр со свечами, и парой стульев. Королевский советник жестом предложил мне сесть, а потом, вновь приняв серьезный вид, молча посмотрел на меня. Мне показалось, что на лице Ричарда появились новые морщины. В свете свечей его серые глаза выглядели светлыми точками. Я молча ждал. Он сказал, что мы можем помочь друг другу, — пусть пояснит, что имеет в виду. Знает ли Рич о пропавшем «Стенании грешницы»? Я ни в коем случае не должен первым упоминать про исчезнувшую рукопись!

— Вы снова работаете на королеву, — проговорил Рич.

Это было утверждение, а не вопрос. Но из его записки и так уже было ясно, что он это знает.

— Да, — ответил я. — И у вас будут неприятности, если я вдруг исчезну. Помните, что ее величеству кое-что известно о вас. — Я имел в виду «новые неприятности», и Рич прищурился. — Королева не обрадуется, узнав например, что Стайс пытался подкупить одного из ее пажей, — а я это знаю наверняка.

При этих словах мой собеседник нахмурился, и я спросил:

— У вас на самом деле есть шпион в окружении Екатерины, как вы написали в записке?

Сэр Ричард пожал плечами:

— Нет. Но несколько дней назад я заметил вас в Уайтхолле, в помещении стражи.

— А я и не знал, что вы меня видели.

Вот теперь я действительно встревожился.

Тайный советник наклонился над столом:

— От меня ускользает лишь очень немногое. — В его тоне слышались как угроза, так и самодовольство. — Вряд ли вы приходили к королю, подумал я тогда, а значит, вы снова работаете на его супругу, столько времени спустя… Я стал гадать почему. А вы сразу же начали свои допросы, связанные с убийством некоего Армистеда Грининга, печатника.

— Только по просьбе его родителей.

— Не держите меня за дурака, Шардлейк! — в раздражении воскликнул Рич. — Вы делали это по поручению королевы. — Он ненадолго задумался, а потом проговорил: — Позвольте угадать, что именно вы разнюхали. Грининг входил в группу религиозных фанатиков, вероятно анабаптистов. Один член этой группы, некий Вандерстайн, — голландский купец, а мы знаем, что в Голландии этих еретиков предостаточно. Другой, Кёрди, — купец из семьи старых лоллардов, а нам известно, сколько их в прошлом соблазнялось анабаптизмом. — Сэр Ричард поднял тонкую руку и стал загибать пальцы. — Вандерстайн, Кёрди, подмастерье Рук, Маккендрик, шотландский солдат, ставший проповедником, и, — он подался вперед, — Лиман, стражник из охраны самой королевы, ни больше ни меньше. И наконец, — Рич глубоко вдохнул, — похоже, еще и тюремщик из Тауэра по фамилии Милдмор. Все шестеро бесследно исчезли, словно бы растворились в воздухе.

Я глубоко вздохнул. Похоже, этому человеку известно многое, однако он не знает, что Элиас убит и что лорд Парр держит Милдмора под охраной в надежном месте. Иначе он сказал бы о четверых пропавших, а не о шестерых.

— Значит, вы тоже разыскиваете убийц Грининга? — спросил я.

Сэр Ричард наклонился над столом, сцепив руки, и твердо сказал:

— Нет. Я разыскиваю рукопись книги. Очень важную для меня и, возможно, для ее величества королевы.

Так, он упомянул лишь про одну книгу. Но от Милдмора я узнал, что рукописей было две — сочинение Екатерины Парр и «Испытания» Энн Аскью. А в «Испытаниях» говорится, как Рич пытал бедную узницу. Что, если он не знает про «Стенание грешницы»?

— Книгу Энн Аскью, — рискнул я предположить, — где говорится о… времени, проведенном ею в Тауэре?

Сэр Ричард откинулся на спинку стула:

— Хорошо. Стало быть, мы раскрыли карты. Да, мне необходимо найти лживые и бредовые измышления той порочной женщины. Значит, вы тоже знаете об этом. Откуда?

— Я говорил с подмастерьем Элиасом до его исчезновения, и он упомянул, что у Грининга была эта книга, — соврал я. — Скажите, это из-за нее Стайс вместе с каким-то полуспятившим негодяем — во всяком случае, так показалось издали свидетелю — пытались проникнуть к Гринингу незадолго до того, как его убили?

Тайный советник нахмурился:

— Откуда у вас эти сведения? Ах да, догадываюсь — от молодого Элиаса. Да, те двое пытались ворваться в типографию и забрать записки Энн Аскью, но их спугнули. А вскоре кто-то убил Грининга.

— А каким образом вы выяснили, что она у Грининга, сэр Ричард?

— Через тюремщика Милдмора. Который теперь тоже скрылся. Милдмор кое-что знал о пребывании Энн Аскью в Тауэре, не важно откуда, и мой человек следил за ним.

— Стайс?

— Нет, это был Гоуэр. Глядя на него, ни за что не подумаешь, но он очень ловок в таких делах. И Гоуэр донес, что Милдмор заходил к Гринингу с сумкой на плече, причем сумка эта была полной, когда он пришел, и пустой, когда он покинул его дом.

— Понятно.

Рич заерзал на стуле:

— Я допрашивал Энн Аскью снова — тогда она была уже вне тюремных стен: вплоть до самого дня сожжения ее держали в частном доме под моим наблюдением. Она с готовностью признала, что написала оскорбительный отчет о своем пребывании в Тауэре и что среди прочего обвинила меня и Ризли в том, что мы ее пытали. И заявила, что свои записи она ухитрилась тайком передать наружу. Правда, не сказала, каким образом и через кого. Но в этом и не было необходимости: слежка за Милдмором дала мне ответ. — Сэр Ричард нахмурился, играя желваками. — Эта негодяйка смеялась мне в лицо, буквально гоготала, торжествуя, что сумела обвести нас вокруг пальца! — злобно прошипел он. — О, Энн Аскью ничего так не любила, как оставлять за собой последнее слово! Я подумал, что она и тут попытается, но…

Он замолчал, и я закончил за него:

— Порох взорвался. Я помню.

— Да, я видел вас там.

— Вы боялись, что миссис Аскью могла что-то сказать, сэр Ричард? Что именно? — тихо спросил я.

— Что-нибудь про меня. И еще про кое-кого. Повторить всю ложь из своих записей, ведь в наши дни еретическая пропаганда…

— Но если вы знали, что ее записки у Грининга, — перебил я собеседника, — то почему в таком случае не арестовали его? И Милдмора заодно?

— Лучше действовать тайно, — коротко ответил Рич, и я подумал: «Вот почему он напуган!»

Король уже был зол на сэра Ричарда за пытки Энн Аскью с целью добыть компрометирующие сведения о королеве, и советник боялся, что если о пытках узнают все, это может оказаться концом его карьеры. Теперь стало абсолютно ясно, что ему, слава богу, ничего не известно о «Стенании грешницы».

В голос сэра Ричарда снова вернулась былая самоуверенность.

— Само собой, не только я один встревожился, что откровения Энн Аскью выйдут наружу. Так же сильно обеспокоилась и Екатерина: недаром же она наняла вас. Ведь эта Аскью запросто могла написать что-нибудь про свои связи с королевой или ее друзьями-радикалами. — Рич махнул рукой. — Но теперь мне нет до нее дела.

— Сэр Ричард, в это трудно поверить. Ведь вы с Ризли несколько месяцев пытались поймать ее величество именно на этом — несомненно, по поручению епископа Гардинера.

— План Гардинера провалился, — напрямик признал мой давний враг. — Он опирался на свидетельства против королевы, но против нее ничего не нашли, как вам, конечно, прекрасно известно. Король предупредил нас с самого начала, что необходимо привести ему убедительные доказательства: супруга раздражает его своими вечными поучениями, но он все еще любит эту женщину. Теперь он злится на всех участников того плана, а Екатерина снова в милости. Меня больше не интересует, еретичка она или нет.

— Значит, — начал я, — вам по-прежнему важно найти записи Энн Аскью. Вы хотите сохранить свое положение. А возможно, речь идет даже о спасении собственной шкуры.

— А кто не хочет спасти себя? — В голосе сэра Ричарда послышалась угроза. — Королева тоже, не сомневаюсь, именно к этому и стремится, а поскольку она привлекла вас, догадываюсь, что в писаниях Энн Аскью может и впрямь содержаться нечто для нее опасное.

Я промолчал. Рич вздохнул и устало продолжил:

— Только глупые фанатики, вроде Аскью или Гардинера, готовы рисковать жизнью из-за таких вопросов, как природа мессы. — Он наставил на меня палец. — Прежде всего любой здравомыслящий человек должен думать о себе. Вы правы, Шардлейк, я хочу обеспечить свою безопасность, как и королева. Я зашел в тупик, пытаясь разыскать всех этих бесследно исчезнувших людей. Думаю, и вы тоже. У меня имеется шпион в порту, и, по его словам, есть также и другие, которые следят, не попытается ли кто-нибудь вывезти из Англии запрещенные книги. Те другие, подозреваю, работают на королеву.

И снова я не ответил.

— Мои ресурсы ограниченны, как и ваши, — продолжал Рич раздраженным тоном. — Я предлагаю вместе разыскивать книгу Аскью. — Он издал горький смешок. — В последние пятнадцать лет заключаются странные союзы.

— Не могу забыть, чем закончилась наша последняя сделка, — сказал я наконец. — Вы попытались меня убить.

Тайный советник пожал плечами:

— О, я бы хотел вашей смерти, не сомневайтесь! Но тут замешаны более важные вещи. Предлагаю вам ограниченное по времени сотрудничество с конкретной целью. И конечно, поскольку вы находитесь под защитой королевы, бояться вам нечего.

Я откинулся на спинку стула:

— Мне нужно некоторое время подумать.

Я питал к Ричу сильные чувства — смесь отвращения, ненависти и полнейшего недоверия. Хотя, нужно признаться, я испытал и некоторое удовлетворение, сидя сейчас за столом и впервые договариваясь с ним на равных, а также удовольствие оттого, что сам я знал больше, чем тайный советник. И по большому счету мой собеседник был прав: в сложившейся ситуации сотрудничество и впрямь имело смысл. Более того, союз с сэром Ричардом давал мне возможность попытаться предотвратить самое страшное, не позволив ему получить вместе с записями Энн Аскью еще и «Стенание грешницы», поскольку это был действительно взрывоопасный материал. Так что на этот раз именно я оказался бы в выигрыше, затеяв двойную игру с хитроумным Ричем.

— Вы имеете в виду, что вам нужно время, чтобы проконсультироваться с людьми королевы? — предположил советник. — Да, я понимаю.

— Вы отдаете себе отчет в том, что книгу Энн Аскью уже могли вывезти из страны, чтобы напечатать ее за границей?

«Равно как и „Стенание грешницы“», — подумал я, но вслух, разумеется, этого не сказал.

— Я думаю, что вряд ли. — Рич снова склонился над столом, переплетя пальцы. — Вы знаете Джона Бойла? Ну, того, который теперь живет как изгнанник в Антверпене?

— Лично не знаю, но много о нем слышал.

— Он главный издатель еретических книг в Европе. И наиболее вероятный адресат этого хлама, согласны?

— Да.

— За Джоном Бойлом уже некоторое время следят люди короля. За это отвечает Пейджет, личный секретарь Генриха, но я вхожу в число членов Тайного совета, кто читает их отчеты. Мы бы хотели, чтобы по приказу императора Карла мятежного Бойла арестовали и сожгли, как Уильяма Тиндейла десять лет назад. Но императорская власть в Антверпене нынче слаба. Мы можем только наблюдать. Нам известно, что Бойл ожидает какой-то важный груз. Груз пока что не прибыл, или, по крайней мере, его еще не было на месте два дня назад, когда мы получили последнее сообщение.

— Понятно. — Это также совпадало с тем, что писал мне Хью Кертис. — А какова роль во всем этом лорда-канцлера Ризли?

— Как водится, он оставляет тяжелую работу мне.

— Кто руководит вашими людьми? Стайс?

— Да. Он мой дальний родственник, один из тех бесчисленных молодых людей, которые мечтают получить место при дворе. Я выискиваю среди них наиболее мозговитых и таких, кто не боится испачкать руки. А Гоуэр один из его лакеев.

— Гоуэр кажется немного… неуравновешенным.

— Стайс заверил меня в его преданности хозяину, и это похоже на правду. Нужно до определенной степени доверять чужим подчиненным, иначе можно сойти с ума, не так ли?

— Верно.

— Если мы разыщем книгу Энн Аскью, я хочу заранее договориться, чтобы ее сожгли не читая.

Сэр Ричард излагал свои условия медленно и четко, чтобы не возникло никакого недопонимания.

Я кивнул:

— С этим не будет проблем.

И опять я имел преимущество перед Ричем, зная, что в книге Аскью нет ничего о королеве, и поэтому меня совершенно не волновало, что станет с этой рукописью. Я уже решил посоветовать Екатерине заключить временное соглашение с сэром Ричардом, при условии, что сам я буду следить за ним, как ястреб. И я не сомневался, что, если бы не пришел на эту встречу, тайный советник наверняка убил бы Николаса. А я никогда не узнал бы, кто это сделал.

— Я обдумаю все, что вы сказали. Посоветуюсь с людьми королевы, — сказал я.

Мой собеседник кивнул:

— Так я и предполагал.

Я мрачно улыбнулся:

— Вам не очень везло в последние годы, а, сэр Ричард? Эти обвинения в казнокрадстве, когда во время войны вы отвечали за финансы… А теперь еще несколько месяцев службы у Гардинера и Ризли, чтобы помочь им скомпрометировать королеву, и в результате полный провал… На сожжении мне показалось, что вы утратили свою обычную самонадеянность.

До сих пор советник говорил вежливо, как с равным себе человеком, но теперь он гневно взглянул на меня и погрозил тонким пальцем:

— Может быть, королева на этот раз и вышла сухой из воды, Шардлейк, но не будьте слишком уверены, что все пойдет так, как хотят реформаторы. Я предложил сотрудничество в конкретном деле на ограниченное время. Скажите это своим хозяевам — и запомните, пожалуйста, на будущее, когда будете говорить со мной, что я как-никак член Тайного совета.

Сэр Ричард сдвинул брови, и я понял, что он сожалеет, что дал слабину и утратил передо мной хладнокровие. Его слова о том, что реформаторы не должны быть слишком самоуверенными, я счел намеком на новый заговор, затеваемый традиционалистами. О чем-то подобном недавно говорил лорд Парр. И в этом деле вполне мог быть замешан загадочный Бертано — кем бы тот ни был. Но я не рискнул упоминать об этом.

Я встал и отвесил иронический поклон, поинтересовавшись:

— Как мне связаться с вами?

— Записка, отправленная по этому адресу, попадет ко мне. Пока что здесь останется Стайс, хотя ему и кажется, что это место ниже его достоинства.

— Последний вопрос, сэр Ричард. Вы знаете, что Стивен Билкнэп умер?

— Да. Я его душеприказчик.

— Его планы по возведению собственного мавзолея отклонены в Линкольнс-Инн.

Советник пожал плечами:

— Да, я слышал.

— Сэр Ричард, вы просили Билкнэпа попытаться втереться ко мне в доверие прошлой осенью?

Рич посмотрел на меня с неподдельным недоумением:

— С чего бы это вдруг? Кроме того, я прекратил давать поручения Билкнэпу. Его здоровье стало ненадежным.

Я посмотрел на собеседника: он выглядел искренне удивленным. То, что делал Билкнэп, похоже, никак не касалось этого человека. Впрочем, Рич был законченным лжецом.

— Пожалуйста, дайте мне ответ завтра, мастер Шардлейк, у нас мало времени. — Сэр Ричард тоже встал. — Теперь можете забрать этого негодяя Барака и долговязого юнца — и убирайтесь уже отсюда.

Стайс и Гоуэр стояли рядом, когда мы с помощниками втроем покидали дом. Я знал, что и Николас, и Джек, скорее всего, расценивают такой смиренный уход как поражение. Но мне было не до этого. Требовалось срочно сообщить в Уайтхолл о том, что произошло.

Мы прошли по Темз-стрит. Все улицы после вечернего звона были пустынны. В теплую ночь открытые окна мерцали квадратами света от зажженных внутри свечей. Мимо прошел какой-то городской чиновник в камзоле — путь ему освещали факельщики.

— Должно быть, этому констеблю дали хорошую взятку, — злобно проговорил Барак, — какую могут себе позволить лишь такие типы, как Рич. Черт возьми, остаться бы мне один на один с этим Стайсом — я бы оторвал ему яйца! Он еще и издевался: мол, лорд Рич сказал ему, что я когда-то работал на лорда Кромвеля, — неужели Кромвель и правда подбирал с улицы всякий сброд?

— А тот другой болван, — откликнулся Николас, — и вообще свихнулся! Он такое говорил…

Я посмотрел на его опухшее от синяков лицо и сказал:

— Извини, я не знал, что мы столкнулись с Ричем. Он ни перед чем не остановится.

Ученик обернулся ко мне:

— Это и в самом деле он? Тайный советник?

— Да, — сердито ответил Джек.

— Я слышал, что у него плохая репутация.

— Нам приходилось скрещивать с ним клинки, — пояснил Барак. — Его уже десяток раз следовало повесить. — Он повернулся ко мне и взорвался: — Какого хрена ему от вас надо?!

Я горько рассмеялся:

— Боюсь, Джек, ты не поверишь: сэр Ричард предложил работать вместе. Николас, при тебе я не могу сказать больше. Это небезопасно.

— Значит, я должен рисковать жизнью и просто смириться с этим?! — горячо запротестовал Овертон. — И что, никак нельзя призвать к ответу этих мерзавцев?

«Парень безрассуден, — подумал я, — но, черт возьми, у него хватает мужества так говорить после того, как ему чуть не отрубили голову!»

— По-моему, Никки прав, — пробормотал Джек.

— Я не могу сообщить тебе большего, Николас, не нарушив клятву. Я и так уже рассказал Бараку больше, чем следовало, — вздохнул я и, чуть поколебавшись, добавил: — А что, здорово тебе досталось?

— Не считая первого удара по голове? Этот Гоуэр колошматил меня почем зря, когда я очнулся и попытался сопротивляться. Что за манера — бить человека, который не может ответить? Потом они сказали, что, если я буду вести себя тихо, меня не тронут. У меня не было выбора. — Голос молодого человека слегка дрожал, и я понял, что он испугался больше, чем хочет признать. — Скажите мне хотя бы одно, — попросил он. — Они выставили мою жизнь как условие сделки? Потребовали от вас что-то взамен?

— Нет, не беспокойся, Николас. Рич просто воспользовался тобой как приманкой, чтобы я пришел поговорить. По сути, из этой встречи наибольшую выгоду извлек я сам.

— Ну, хоть чему-то можно порадоваться!

— Как твоя рана на груди?

— Заживает. Но нужно постоянно промывать эти порезы.

— Тогда иди прямо домой. — Я набрал в грудь побольше воздуха. — Николас, когда ты поступил ко мне на работу, то наверняка даже не предполагал, что на тебя станут нападать или что тебя будут брать в плен всякие опасные мерзавцы. Наверное, целесообразнее передать тебя какому-нибудь другому барристеру. С самыми лучшими рекомендациями, обещаю.

К моему удивлению, парень рассмеялся:

— Я ни о чем не жалею, сэр! Как по мне, так это гораздо интереснее, чем юриспруденция!

Я покачал головой, вспомнив, как некоторые молодые джентльмены любят авантюры: их приучили считать это доблестью. И даже недавнее приключение не вышибло подобного заблуждения из головы моего подопечного.

Мы расстались в конце Темз-стрит.

— Так что все-таки случилось? — спросил Барак, когда Овертон ушел.

Я рассказал ему все, и он задумчиво погладил свою бороду:

— Играем в жмурки… Что теперь будете делать?

— Пойду во дворец, попытаюсь встретиться с лордом Парром.

— Мне казалось, что вам на сегодня хватит.

— Я должен немедленно сообщить о предложении Рича. Между прочим, Джек, то, что я сказал Николасу, касается и тебя тоже, — добавил я. — Думаю, вам обоим следует уйти.

Мой помощник покачал головой:

— После такого — нет. Они меня разозлили.

— Точнее, затронули твою гордость. А помнишь, что ты говорил недавно? И как насчет Тамазин?

Барак нахмурился:

— Я не подкаблучник какой-нибудь.

— Джек…

— Я хочу довести это дело до конца. Кроме того, — добавил мой спутник более тихим голосом, — вам нужен кто-то в помощь. Вам не на кого положиться, всем этим придворным наплевать, что с вами станет. Не могу же я допустить, чтобы моего друга убили!

— Но королева… — попытался возразить я.

— Она прежде всего предана своей семье, — раздраженно перебил меня Барак. — И королю, хотя и страшно его боится. Вам нужны люди, на которых можно положиться. Я имею в виду не только себя, но и Ника. От него тоже есть толк: вы сами только что убедились. Подумайте об этом.

Он повернулся и пошел прочь, к своему дому. Теперь походка Джека стала пружинистой. Я понимал, что сердце моего старого товарища буквально разрывалось между нынешней спокойной жизнью и прежними славными деньками, и эта стычка нарушила равновесие. Страсть к приключениям в нем перевесила, как и в Николасе. Молча качая головой, я побрел в темноте к реке, чтобы взять лодку до Уайтхолла.

Глава 30

Я снова сидел в кабинете лорда Парра. Было уже поздно, далеко за полночь. В Уайтхолле было темно и тихо: все спали — кроме стражи, непрестанно обходившей коридоры, освещенные лишь тусклыми свечами. Все великолепные декорации скрылись во мраке.

Когда я пришел, лорд Парр еще работал у себя в кабинете, ярко освещенном желтыми сальными свечами за закрытыми ставнями. Он вызвал Уильяма Сесила, который явился через несколько минут, — должно быть, молодой человек ночевал во дворце. Когда я рассказал о своей встрече с Ричем, лорд Парр послал также и за королевой. Она в тот вечер была у Генриха, но уже вернулась в собственную спальню.

— Необходимо посоветоваться с Екатериной, — настаивал старый лорд. — Это касается ее лично.

Теперь, сидя за столом в ожидании, Уильям Парр выглядел донельзя изможденным.

— Нет, ну каков Ричард Рич, а? — Он покачал головой и криво усмехнулся. Старый царедворец в нем, наверное, забавлялся этим любопытным поворотом политического винта.

— Я с самого начала подозревал, что за всем этим — за убийствами и похищением книги — может стоять Рич, — сказал я. — Но, похоже, на этот раз ошибся.

— Но если он только доберется до «Стенания грешницы»… — начал Сесил.

— Да уж, — ответил Парр. — Сэр Ричард мигом воспользуется рукописью в своих интересах. Кампания против королевы может возобновиться. — Он посмотрел на нас обоих. — Ну, вы знаете поговорку о том, что как друзей, так и врагов лучше держать рядом. Будем сотрудничать с Ричем, что позволит нам не выпускать его из виду.

Послышался тихий стук в дверь, и на пороге появились Мэри Оделл и сестра королевы, леди Анна Герберт. Обе держали в руках свечи и отступили в стороны, пропуская вперед королеву. Как и ее сопровождающие, Екатерина была одета неформально, в зеленый с золотом восточный халат: у нее не было времени долго возиться с булавками и корсетами, необходимыми для полного облачения. Темно-рыжие волосы были скручены сзади под вязаным капором, а лицо под торопливо наложенными белилами выглядело озабоченным. Мы поклонились ей, и я вдруг ощутил, как задеревенела моя спина после долгого дня. Королева отпустила фрейлин.

— Что нового? — спросила она без предисловий. — Пожалуйста, скажите мне, что книга найдена!

— Пока что нет, племянница, — ласково ответил лорд Уильям. — Но возникло другое… осложнение. Извини, что попросил тебя присутствовать в столь позднее время, но дело не терпит отлагательств.

Он кивнул мне, и я снова рассказал всю историю, правда опустив подробности относительно того, что Стайс хотел прислать мне голову Николаса.

— Ричу ничего не известно про «Стенание грешницы», — заключил я. — Он полагает, что в записях Энн Аскью есть что-то компрометирующее вас, равно как и его самого.

— И он не знает, что Милдмор у нас, — добавил Парр. — Шардлейк ловко его обхитрил.

— Тем не менее Рич негодяй. — Екатерина прошла мимо к окну, обдав меня шуршанием шелка и нежным ароматом духов, и распахнула ставни. — Так жарко…

— Пожалуйста, Кейт, надо соблюдать осторожность, — настойчиво проговорил ее дядя. — Никогда не знаешь, кто рядом подглядывает и подслушивает.

Королева обернулась к нам — на губах ее играла горькая улыбка.

— Да. Я на мгновение забыла: нужно следить за каждым своим движением. — Глубоко вздохнув, она села и по очереди посмотрела на каждого из нас. — Полагаете, мы должны сотрудничать с Ричем?

— По крайней мере, должны притвориться, что согласились на это, — ответил Парр. — Работать с его людьми, но постоянно следить за ними. Лишняя пара глаз в порту не помешает. — Он повернулся ко мне. — И эти сведения о Бойле тоже полезны.

— Но у кого же все-таки рукописи? — спросил Сесил. — У кого-то из четверых исчезнувших: Маккендрика, Кёрди, Вандерстайна и того презренного стражника Лимана? Или у кого-то совсем другого? Мы даже не знаем, живы ли пропавшие. И на кого работают убийцы Грининга? Нам известно только, что не на Рича.

— Я думаю, четверо исчезнувших — радикалы, стремящиеся вывезти из страны обе книги, — предположил я. — Учитывая, что устроили анабаптисты в Германии, нетрудно догадаться, на что эти люди способны, даже если некоторые из них теперь и принципиально отказались от насилия. Убийцами Грининга могли быть их сторонники, нанятые после внутреннего разлада. Как я уже говорил раньше, если бы «Стенание грешницы» попало к консерваторам, им потребовалось бы только положить рукопись перед королем. — Ее величество содрогнулась от подобного заявления, но мне пришлось это сказать. — Я думаю, ответ знают люди Кёрди.

Лорд Парр покачал головой:

— У нас появилась ясность относительно участия в этом деле Рича, но при дворе может скрываться кто-то еще, желающий зла королеве, и этот человек мог нанять одного или нескольких шпионов. — Он снова покачал головой. — Почти наверняка это член Тайного совета, я даже не сомневаюсь. Но вот кто именно? И где книга сейчас?

— Мы по-прежнему не имеем об этом ни малейшего представления, — отозвался я.

Лорд Уильям тяжело вздохнул:

— Хорошо, Шардлейк, поддерживайте связь с Ричем через человека по имени Стайс. Вы и Сесил можете сотрудничать с его людьми в розыске пропавших и в наблюдении за портом. — Он склонился над столом и что-то написал на листке бумаги. — Это те, кто работает на нас на таможне. Передайте список Стайсу и возьмите взамен их собственный перечень. Наши люди знают только, что мы ищем кого-то, пытающегося незаконно вывезти какие-то рукописи.

Уильям Сесил обеспокоился:

— Здесь замешаны убийцы. Может случиться стычка, и не исключено, что нам придется иметь дело с пропавшими людьми, которые, в случае их обнаружения, попытаются сбежать. Если Стайс вдруг позовет, нам понадобится помощь. Также может случиться свара с людьми Стайса, если найдется рукопись. Сколько у вас крепких молодых парней?

— В моем окружении четверо, которым я доверяю, — ответил старый лорд. — Хотя, естественно, я ничего не скажу им про «Стенание грешницы».

— Я бы хотела избежать насилия, — вставила королева.

— У нас может просто не оказаться выбора, племянница, — печально заметил Парр. — Вдруг Шардлейку и Сесилу придется защищаться и им понадобится помощь. — Он внимательно посмотрел на меня. — Что известно сейчас вашему Бараку?

— Теперь уже абсолютно все.

Лорд Уильям удивленно поднял брови.

— Мне пришлось ему сказать, — объяснил я, — когда я попросил подстраховать меня на Нидлпин-лейн.

Дядя Екатерины призадумался, после чего сказал:

— Значит, мы можем его использовать. А что ваш ученик, тот, которого похитили?

— Ник знает совсем немного. Он проявил мужество, но еще очень молод. А у Барака есть обязанности перед семьей. Я бы не желал подвергать обоих своих сотрудников дальнейшей опасности.

— А сами они хотят помочь?

Я поколебался:

— Да. Они хорошие люди.

— Тогда они нам нужны.

Тут подал голос Сесил:

— Я знаю кое-что о Бараке, но этот молодой парень, как его?..

— Николас Овертон.

— Ему и в самом деле можно доверить такое? Кому он предан?

Я задумался:

— Думаю, никому, кроме меня.

— Вы можете за него поручиться?

— Да, несомненно.

— А каково его происхождение? И религиозные взгляды?

— Он из семьи линкольнширских помещиков. При дворе не имеет никаких связей. А что касается религии, то он как-то сказал мне, что хочет лишь следовать требованиям короля и считает, что другим должна быть обеспечена свобода совести.

— Даже папистам? — Тут в голосе Сесила послышалось неодобрение.

— Он сказал только это, — уточнил я. — Я не считаю своей обязанностью допрашивать служащих относительно их религиозных взглядов.

Лорд Парр пристально посмотрел на меня своими красными, усталыми, но по-прежнему пронзительными глазами и наконец принял решение:

— Ладно, подключаем и парня тоже. Расскажите ему всю историю. Овертон показал себя с хорошей стороны. Но теперь он должен пообещать, что впредь будет хранить тайну о пропавшей книге королевы. И с Барака заодно тоже возьмите клятву.

— Похоже, в этом Николасе нет глубокой веры, — печально проговорила Екатерина.

Я ответил с необычной дерзостью:

— Как я уже сказал, ваше величество, я не старался залезть парню в душу. У меня нет такого права. И если уж на то пошло, у меня нет права подвергать его и Барака опасности.

Екатерина едва заметно покраснела. Лорд Парр нахмурился и раскрыл было рот, чтобы одернуть меня, но племянница не дала ему этого сделать:

— Не надо. Мэтью имеет право так говорить. Но… если ему и Сесилу дается столь сложное и ответственное поручение, то, конечно, чем больше у них людей, тем будет безопаснее.

Она взглянула на меня, и я кивнул, медленно и неохотно.

Лорд Уильям нетерпеливо продолжил:

— Итак. Рич знает, что охота за еретиками закончена, но считает, что реформаторы еще не победили. Брат королевы был сегодня на заседании Тайного совета: Гардинер, Ризли и Пейджет снова шептались о чем-то в углу. Мой племянник расслышал, что они говорили о каком-то человеке, который должен вот-вот прибыть в Лондон.

— Уж не о Бертано ли, чье имя нас преследует? — живо спросил я.

— Мы понятия не имеем, — раздраженно ответил Парр. — Но если знает Пейджет, знает и король. — Он обратился к Екатерине. — Сегодня вечером его величество ничего не говорил об этом?

Королева хмуро посмотрела на дядю:

— Нет. Он говорил только о приготовлениях к визиту адмирала д’Аннебо. А потом позвал музыкантов, и я ему пела. У него сильно болела нога.

Она отвела глаза: Екатерина очень не любила пересказывать, о чем именно они беседовали с супругом. Но в последние месяцы она нуждалась в союзниках.

Лорд Парр встал:

— Хорошо, Шардлейк. Пошлите сообщение Ричу. Сесил поговорит с нашими людьми на таможне. А теперь мне пора отдохнуть.

Он поклонился королеве.

— Спасибо, дядя, — тихо сказала она. — И вам, мастер Сесил, тоже. Мастер Шардлейк, задержитесь, пожалуйста. Я хочу поговорить с вами. Мы можем немного пройтись по моей галерее, и Мэри Оделл составит нам компанию. — По лицу ее промелькнула мимолетная горькая улыбка. — Всегда безопаснее быть с компаньонкой, когда я общаюсь с мужчиной, который мне не родственник.

Старый лорд бросил на меня колючий взгляд, и я понял, что он бы предпочел, чтобы все доверительные разговоры велись через него. Тем не менее они с Сесилом оставили нас, низко поклонившись ее величеству. Когда они выходили, я заметил за открывшейся дверью Мэри Оделл и сестру королевы. Сама она вышла и коротко переговорила с обеими, оставив меня в кабинете одного, а потом вернулась и позвала:

— Пойдемте с нами.

Я повиновался. Леди Герберт ушла, но миссис Оделл осталась. Екатерина тихо проговорила:

— Мэтью, вы помните Мэри? Вы задавали ей вопросы на прошлой неделе.

— Да, — ответил я. — Рад вас видеть, миссис Оделл. Сообщенные вами сведения очень нам помогли.

Фрейлина кивнула. Ее полное лицо хранило серьезность: будучи особой, приближенной к королеве, эта женщина явно догадывалась, что возникла какая-то новая опасность.

Екатерина провела нас по коридору мимо своих апартаментов в широкий вестибюль, где у каждой из четырех дверей стояло по два-три стражника. Они отсалютовали королеве, и мы прошли в прекрасную галерею футов в двести длиной, темную, но с видом на реку, который открывался через высокие застекленные окна с одной стороны. Стражник взял из скобы на стене факел и по знаку Мэри Оделл поспешил вперед по галерее, зажигая канделябры, стоявшие через равные интервалы на столах, покрытых яркой турецкой тканью. Когда детали убранства стали видны лучше, я огляделся. Крыша была раскрашена голубым и золотым, на стенах виднелись картины на библейские и античные сюжеты, а несколько гобеленов сверкали золотой канителью. Через определенные интервалы стояли на шестах клетки с птицами, на ночь накрытые тканью. Наконец стражник с поклоном удалился, а королева издала долгий вздох и, заметно успокоившись, обратилась к Оделл:

— Иди чуть позади нас, Мэри. Я хочу кое-что обсудить с мастером Шардлейком.

— Да, ваше величество.

Мы медленно двинулись по галерее. Через равные промежутки в стене находились ниши, наполненные раритетными драгоценностями, выложенными на столах с каменными ножками: ящик с необычными золотыми и серебряными монетами, камни и минералы всевозможных цветов, несколько причудливых часов, чье тиканье словно бы звучало аккомпанементом нашему продвижению. Екатерина остановилась у стола, на котором лежали раскрытая книга и несколько листов бумаги с заметками, написанными ее почерком. Я уставился на них, и она посмотрела на меня с грустной улыбкой:

— Не беспокойтесь, Мэтью. Я изучаю испанский язык — это отвлекает и полезно для дипломатических встреч. Здесь всего лишь иностранные слова и фразы. — Она осмотрела галерею. — Это мое любимое место во дворце. Тут я могу спокойно говорить, а глаза отдыхают на сокровищах.

— В галерее очень красиво, — согласился я.

— Часы напоминают мне, что, как ни безумны заговоры придворных и планы, обсуждаемые за этими дверями, время течет, не обращая на них внимания. — Ее величество посмотрела мне в лицо своими орехового цвета глазами. — И приближает нас к Страшному суду.

Рядом закопошилась и запищала разбуженная шумом птичка. Королева подошла к клетке и сняла покрывало — и сквозь прутья на нас посмотрела хорошенькая желтая канарейка.

— Грустно видеть ее в клетке, — осмелился сказать я.

Екатерина вздохнула:

— Ах, Мэтью, все мы в клетке — в тюрьме этого суетного мира.

Я не ответил.

— Я хочу, чтобы вы искали спасения души, Мэтью, — продолжала моя царственная собеседница. — Я уверена, что Бог должен призвать вас.

— Я не слышу Его, ваше величество, — признался я и некоторое время молчал в нерешительности. — Недавно я познакомился с другим адвокатом, его зовут Филипп Коулсвин. Он из так называемых радикалов. Хороший человек. И все же в некотором смысле зашоренный.

— Разве это зашоренность — искать веру, иметь твердые убеждения?

— Может быть, я слишком строптив и своеволен для той веры, как ее понимаете вы и он. А по-вашему, это означает, что я проклят? — тихо уточнил я.

Екатерина замерла в изумлении. Ее лицо казалось бледным в свете свечей. Наконец она мягко проговорила:

— Только Бог ответит в конце концов на такой вопрос. Но Он держит наготове всю радость истинной веры для тех, кто ее примет.

— Правда? — спросил я. — Я могу только гадать, так это или нет.

— Тогда зачем же вы делаете все это для меня? Я прошу от вас все больше и больше. Это ставит в серьезную опасность как вас самого, так и тех, кто дорог вам. Я только что видела, как вы волнуетесь за своих помощников.

— Да, это так. Но ведь Николас молод и безрассуден и ищет приключений, а Барак… — Я вздохнул. — Он уже не молод, но все равно безрассуден и стремится к авантюрам.

Королева внимательно посмотрела на меня:

— А вы делаете это, потому что вас попросила я?

— Я делаю это для вас, из личной преданности, — тихо ответил я. — И еще потому, что, если ваша партия одержит верх, людям может быть позволена некоторая свобода совести и вероисповедания, потому что в этом случае подмастерьев, молодых дворянок и старых священнослужителей не будут сжигать заживо у столба как еретиков на глазах у таких людей, как Рич и Гардинер.

Екатерина потупилась и через некоторое время прошептала:

— Вы хотите сказать: когда умрет мой муж?

И тут слова вдруг потоком полились из меня:

— Люди страшно запуганы, ваше величество. Они боятся, что за любую веру, которая официально одобряется сегодня, их буквально через месяц могут послать на казнь. Это ведет не к истинной вере, а к осторожному, полному страха фарисейству. Страха перед тюрьмой и костром, — тихо добавил я.

— Я тоже боюсь этого, — кивнула моя собеседница. — Иногда в последние месяцы я бывала так поражена страхом, что еле могла встать с постели, не говоря уже о том, чтобы говорить и вести себя как подобает королеве. — Она содрогнулась.

Мне очень хотелось прикоснуться к Екатерине, утешить ее, но я не смел этого сделать. Какое-то время мы молча стояли напротив огромного причудливого камина, где над решеткой резвились высеченные на панелях геральдические звери. Мэри Оделл дожидалась в нескольких ярдах от нас, скромно сложив перед собой руки.

Наконец королева глубоко вздохнула.

— Моя семья надеется, что когда-нибудь я стану регентшей при принце Эдуарде, — тихо проговорила она. — Если это случится, не будет никаких сожжений, никаких преследований. Правила управления Церковью будут пересмотрены, исчезнет смертная казнь. — Она сардонически улыбнулась. — Но Сеймуры, как дядюшки будущего короля, считают, что у них больше прав на это. Хотя я уверена, они тоже захотят смягчить суровость нынешних законов. Одно время мы вместе противостояли Гардинеру и его сторонникам, но в будущем… Все в руках Божьих. — Ее голос зазвучал более страстно. — Я утешаюсь тем, что будущее в Его руках. Наш долг — быть Его рабами и верными слугами на этой бедной, жалкой земле. — Она снова склонила голову. — Но я нарушила свой долг, когда вопреки советам архиепископа, исключительно из гордыни, сохранила рукопись книги, не пожелав ее уничтожить.

— А мой долг — вернуть собственность, украденную у благороднейшей леди, и призвать к ответу убийц. Это все, что я могу обещать, ваше величество. Я не могу обещать поисков веры.

— Это больше, чем сделали бы для меня прочие подданные, во всяком случае многие из них. — Королева улыбнулась, а потом импульсивно подняла руку, словно собираясь коснуться моего локтя, но тут же уронила ее обратно.

Когда она заговорила снова, ее голос звучал ровно и даже несколько формально:

— Час уже очень поздний, Мэтью. Мэри может приготовить для вас комнату во внешних апартаментах, чтобы вы переночевали во дворце. А завтра утром уйдете. Я знаю, у вас много дел.

Мне нашли место у ворот — большую комнату с тростниковой циновкой и удобной кроватью. Я спал крепко и проснулся поздно: солнце уже поднялось высоко и с широкого двора за окном доносился говор людей. Было воскресенье, и звонили церковные колокола внутри дворцового квартала и за его пределами. Мне вспомнилось, что вчера состоялись похороны Билкнэпа, о которых я совсем забыл. Интересно, пришел ли на них хоть кто-нибудь? Что же касается его последнего злорадного заявления… возможно, эта тайна умерла вместе с ним.

Я торопливо оделся: мне нужно было доставить сообщение Стайсу, а кроме того, я хотел поговорить с Николасом. Выйдя из апартаментов, я увидел людей, собравшихся с трех сторон двора у помещения королевской стражи. Слуги, придворные, чиновники — казалось, все сошлись в этом месте. Чуть поодаль я заметил Уильяма Сесила и протолкался сквозь толпу, чтобы поздороваться с ним.

— Брат Шардлейк? — удивился он. — Вы пробыли здесь всю ночь?

— Да, мне предоставили ночлег, так как было уже очень поздно.

— Мне тоже часто приходится ночевать здесь. Но я скучаю по жене. — Молодой человек грустно улыбнулся, а потом с любопытством посмотрел на меня. — Вы говорили с королевой?

— Да. В основном о религии.

— Она хочет, чтобы увиденный ею свет узрели все.

— Да, действительно, — согласился я и сменил тему: — Похоже, мастер Сесил, впредь мы будем тесно сотрудничать и даже встречать плечом к плечу опасность.

Уильям серьезно кивнул:

— Да. Я и не предполагал, что дело зайдет так далеко.

— И я тоже. — Я с любопытством огляделся. — А зачем все тут собрались?

— Разве вы не знали? Когда король в своей резиденции в Уайтхолле, в воскресенье по утрам он устраивает торжественное шествие в церковь.

— Вместе с королевой?

— Да. Смотрите.

И я увидел, как из богато разукрашенной двери, ведущей в помещение королевской охраны, вышли несколько стражников и выстроились в линию. Потом появился другой отряд — королевских телохранителей в своих черных с золотом мундирах и с алебардами. За ними показался король. Поскольку он был ближе ко мне, чем шедшая рядом с ним королева, я лишь мельком заметил Екатерину по другую сторону этой огромной туши — мелькнуло ее яркое платье. Все, кто был в шапках, сняли их, и толпа издала приветственный рев.

Я взглянул на Генриха. Сегодня он был в официальном пышном наряде — длинной шелковой мантии кремового цвета, с куньим мехом на широких подбитых плечах. Он казался чуть менее ожиревшим, и я гадал, насколько справедливы слухи, что нашего монарха затягивают в корсет, когда он появляется на публике. Огромные перевязанные ноги правителя были обтянуты черными рейтузами. Он двигался очень скованно, опираясь одной рукой на толстую трость с золотым набалдашником, а другой на телохранителя.

Генрих обошел двор, обернулся, чтобы улыбнуться толпе, и приподнял свою черную шапку, усыпанную мелкими бриллиантами. Однако я заметил, как плотно сжаты его губы, и увидел выступивший на красном лбу и щеках пот. Я мог лишь восхищаться мужеством короля: не так-то просто в его положении по-прежнему появляться перед толпой, демонстрируя свою способность ходить. Должно быть, это причиняло Генриху страшную боль. Он снова приподнял головной убор — его маленькие глазки бегали туда-сюда, и на мгновение мне показалось, что они задержались на мне. Затем его величество медленно двинулся дальше, на другую сторону двора, и вошел в двери Большого зала. За ним последовали высшие должностные лица и советники — я увидел в составе процессии бородатого Пейджета, худого рыжебородого Ризли и герцога Норфолка в красном одеянии.

— Мне показалось, что Генрих посмотрел на меня и на секунду задержал взгляд, — шепнул я Сесилу.

— Я ничего такого не заметил. Думаю, король полностью сосредоточен на том, чтобы удержаться на ногах. Как только он скроется из виду, его погрузят на коляску. — Уильям печально покачал головой.

— Как долго он еще протянет? — спросил я.

Молодой юрист нахмурился и придвинулся поближе:

— Не забывайте, мастер Шардлейк: предсказывать смерть короля — в любой форме — считается государственной изменой.

Мы с Сесилом условились, что я свяжусь с ним сразу, как только переговорю со Стайсом. Я снова нанял лодку к причалу Темпл, завидуя тем горожанам, которые после окончания богослужения сядут в другие лодки, чтобы прокатиться по реке в солнечный день, и, добравшись до берега, пешком направился к узким улочкам Амен-Корнер, где, как мне было известно, жил Николас.

Я постучал, и дверь мне открыл молодой человек — с виду еще один ученик. Он как будто бы с неохотой повел меня к Овертону.

— Вы его наставник? — спросил этот юноша.

— Да.

— Ник попал в драку, — осторожно сообщил сосед. — Он не говорит, что случилось, но я уверен: он не виноват…

— Да, я знаю. Это и правда так.

Парень проводил меня вверх по лестнице и постучал в дверь. Открыл Николас. Он был в рубашке с развязанными тесемками, отчего была видна повязка у него на груди. Синяки на лице Овертона пожелтели и почернели, и в целом юноша выглядел довольно жалко.

— Как здоровье? — спросил я его.

— С виду хуже, чем на самом деле, сэр. А грудь уже заживает.

Я прошел вслед за ним в неопрятную комнату, где все было покрыто толстым слоем пыли. На столе там стояли немытые тарелки, и повсюду были разбросаны книги по юриспруденции. Это вернуло меня на четверть века назад, в те дни, когда я сам был учеником адвоката, — хотя я все-таки отличался в молодости большей аккуратностью. Николас, очевидно, жил один, как и я в свое время. Мой отец не был достаточно богат, чтобы послать со мной слугу, а отец моего ученика предпочел отправить сына без сопровождающего, поскольку злился на отпрыска. Ник предложил мне единственный стул, а сам сел на незастеленную кровать. Я задумчиво рассматривал его. Он обладал мужеством и сообразительностью, но также и присущей юности безрассудной показной храбростью. Однако в том, что ему можно доверять, я теперь не сомневался.

Я заговорил:

— Николас, вчера ты увидел, что дела, коими я занимаюсь, касаются высочайших лиц страны. Персона, на которую я работаю, по положению еще выше Рича.

Парень вытаращил глаза:

— Неужели сам король?!

— Нет, не так высоко. Николас, помнится, однажды ты рассуждал о религиозных распрях, которые разорили эту страну. И сказал, что хотел бы полностью прекратить их все, чтобы тебя оставили в покое и ты бы не вмешивался в веру других. Я бы тоже желал этого всей душой. Но расследование, которое я сейчас веду, касается распрей при дворе. На одной стороне те, кто хочет не только сохранить мессу, но и даже вернуться под юрисдикцию папы римского. На другой — те, кто намерен покончить с остатками католических обрядов. Участие в этой борьбе может привести к пыткам, убийству и сожжению на костре, причем, не скрою, кое с кем подобное уже случилось.

Овертон молчал. Я видел, что слова мои произвели на него впечатление.

— Вы так и не открыли мне, на кого именно работаете, — наконец проговорил Николас.

— И не смогу сказать, пока ты не поклянешься держать это в тайне.

— А Джек тоже работает с вами?

— Да. Он настоял.

— И вам нужна еще помощь?

— Да.

Молодой человек невесело улыбнулся:

— Раньше никто и никогда не просил у меня помощи.

— Я совершенно честно предупреждаю: для тебя может быть лучше остаться в стороне. Не потому, что я сомневаюсь в твоем мужестве или преданности, а из-за огромной опасности. Как я говорил вчера, я могу устроить тебя к другому барристеру. Николас, ты не должен думать только о себе. Подумай о родителях, о наследстве, о своем будущем джентльмена. — Я улыбнулся, подумав, что это тронет ученика, как ничто другое.

Однако его реакция меня удивила. Он заговорил с внезапной злобной горечью:

— Мои родители! Я говорил вам, сэр, почему приехал в Лондон. Отец и мать хотели женить меня на девушке, которую я не любил. Но, как вы знаете, я отказался…

— Да, и поэтому тебя послали в Лондон изучать право. Уверен, к тому времени, когда твое обучение закончится, родители уже перестанут сердиться и, возможно, даже начнут уважать тебя за твой поступок.

— Да никогда такого не будет, — горько сказал Овертон. — Отец предупредил, что, если я не женюсь по его выбору, он лишит меня наследства. Он послал меня изучать право, чтобы убрать подальше с глаз долой. И мать тоже его поддерживает, она настроена даже еще более решительно, чем отец. Сказала, что раз я отказываюсь выполнить их волю, то я не мужчина и не сын ей. Так что на наследство мне рассчитывать не приходится. — Юноша злобно посмотрел на меня.

— Это звучит очень жестоко. Но слова, сказанные в гневе…

Молодой человек покачал головой:

— Родители не шутили. Я видел это по их лицам, когда они говорили мне это. Хорошо помню ту внезапную слабость, когда я понял, что они меня не любят. — Ник вдруг закашлялся, и пришлось некоторое время подождать, прежде чем он смог продолжить. — Мать с отцом уже наняли юристов, чтобы узнать, как не допустить меня к имуществу. Они передадут его моему кузену, молодому хлыщу, который охотно женится хоть на одноногой карлице, если та принесет ему богатство. Нет, мастер Шардлейк, мои родители серьезно взялись за дело. — Он потупился и стал разглаживать простыню на неубранной постели. — Я их единственный ребенок. Это моя беда, как и их самих.

— У меня тоже нет ни братьев, ни сестер. Да, в этом есть свои минусы, хотя мне никогда не было так тяжело, как тебе.

Николас обвел взглядом комнату, посмотрел на сваленные кое-как книги по юриспруденции:

— Иногда право кажется мне интересным, хотя порой все это напоминает крыс, грызущихся в мешке. Взять хоть Изабель Слэннинг…

Я улыбнулся:

— К счастью, такие случаи редки. А какие дела кажутся тебе интересными?

— Такие, где можно посочувствовать клиенту, где видишь, как можно исправить несправедливость.

— Нельзя помогать только тем, кого ты одобряешь. Однако в осеннюю сессию ты, вероятно, сможешь ассистировать мне по делам в Суде палаты прошений.

Парень состроил гримасу:

— Мужичье судится с джентльменами, которые испокон веку являются естественными их правителями?

— Разве не все имеют равные права прибегнуть к закону, как и иметь определенные религиозные воззрения?

Николас в ответ лишь пожал плечами.

— Возможно, ты увидишь все в ином свете, если поработаешь над такими делами, — добавил я.

— Не знаю. Сейчас я хочу одного — активной жизни в стремлении к благородной цели. Даже если это означает новое похищение. — Овертон улыбнулся, и его большие зеленые глаза просияли.

— Хочешь, чтобы твоя деятельность была наполнена высоким смыслом?

Он поколебался, а потом сказал:

— Да, пожалуй.

Теперь я понял, по какой причине молодой Овертон стремится к жизни, полной авантюр: он хочет избавиться от воспоминаний о том, как недостойно обошлись с ним собственные родители. Я вспомнил историю, как Николас дрался с кем-то на мечах из-за проститутки, и подумал: если этот парень не найдет столь нужных ему приключений со мной, он может найти их где-нибудь еще и закончит плохо — у него есть тяга к саморазрушению. А так я, по крайней мере, буду рядом и смогу направлять его и сдерживать.

— Ты думаешь, что дело, которому я служу, справедливо? — спросил я.

Ник серьезно ответил:

— Если оно положит конец преследованиям, которые я вижу с тех пор, как приехал в Лондон, то да.

— Я могу сказать тебе, на кого работаю, и сообщить все детали этого расследования, но сначала ты должен поклясться клятвой джентльмена, что не скажешь об этом никогда и никому — на всем белом свете.

— У меня здесь нет Библии.

— Хватит и твоего честного слова.

— Тогда клянусь.

— Моя нанимательница — благородная леди, ее величество королева Екатерина.

Овертон вытаращил глаза:

— Скелли говорил мне, что вы выполняли для нее поручения юридического характера.

— Я знал ее еще до того, как она стала королевой. Это добрая и великодушная женщина.

— Многие говорят, что у нее неприятности.

— Да. Ее величество в беде. Однако она никого не преследует.

— Тогда я помогу вам.

— Спасибо. Но, Николас, делай все, как я скажу: осторожно, без ненужного героизма.

Молодой человек покраснел под своими синяками:

— Хорошо.

Я пожал ему руку:

— Стало быть, договорились.

Глава 31

Я пошел из Амен-Корнер обратно на Нидлпин-лейн. В свете дня узкий переулок выглядел еще более грязным и отталкивающим: на стенах старых домов облупилась штукатурка, а из сточной канавы посредине воняло мочой. Было воскресенье, однако у таверны «Флаг» стояли на солнцепеке мужчины, жадно глотая пиво из деревянных кружек. Среди них я увидел пару ярко накрашенных девиц в платьях с глубоким вырезом. Указом короля этой весной все бордели в Саутуарке закрыли, но, хотя проституция и так была запрещена в Сити, а нарушителям полагалась порка, многие шлюхи перебрались на северный берег реки. Одна девица, сильно навеселе, поймала мой взгляд и закричала:

— Не пялься на меня так, горбун, я уважаемая леди!

Мужчины дружно посмотрели на меня, и некоторые захохотали.

Не обращая на них внимания, я постучал в дверь дома с зелеными ставнями, отметив про себя, что дом этот был новым и крепким. Стайс тут же открыл мне:

— Быстро вы вернулись.

— У меня сообщение для вашего хозяина. — Я кивнул назад. — Мне лучше войти, а то я привлекаю внимание этих зевак у таверны.

— Это просто болваны, они всегда цепляются к прохожим.

Одноухий посторонился, и я вошел в пустую комнату. Когда Стайс закрыл дверь и подошел к столу, моя рука инстинктивно сжала нож. Он же сел с наглой улыбкой. Меч, которым этот человек чуть не убил Николаса прошлой ночью, лежал на столе, — видно, с утра Стайс начищал его. На остром как бритва клинке сияло солнце. На столе также стояли кувшин с пивом и несколько оловянных кружек.

— Надеюсь, вы не обижаетесь, а, мастер Шардлейк? — заговорил Стайс. — Все мы служим тем, кому обязались служить. — А потом вдруг спросил резким голосом: — У вас готов ответ моему господину?

— Да, — ответил я. — Те, на кого я работаю, согласны сотрудничать в розыске пропавших людей и записей Энн Аскью. Я буду держать с вами связь. Еще один наш человек, юрист по имени Уильям Сесил, установил наблюдение за портом. Вот перечень таможенников, которым заплатили, чтобы они следили, если кто-то вдруг попытается тайно вывезти рукопись. — Я протянул нашему новому сообщнику список.

Тот быстро пробежал его глазами и кивнул:

— Что ж, похоже, вместе мы перекрыли порт и таможню.

— А кто именно там на вас работает?

— Мы платим двум старшим чиновникам. — Стайс написал внизу листка два имени, оторвал клочок бумаги и вручил его мне.

— Сэр Ричард сказал, что Бойл ждет посылку. Будем надеяться, мы успеем.

— Аминь!

— Одно важное условие, мастер Стайс. Если какая-либо из сторон получит известие о грузе, то моментально предупреждает другую.

— Разумеется. — Одноухий улыбнулся и развел руками. — Кстати, если придется драться — например, с дружками Грининга, коли те вернутся, — сколько человек вы сможете выставить?

— Как минимум двоих. И вероятно, еще пару-тройку.

— Первые двое — это Барак и тот молодой парень?

— Да.

Стайс одобрительно кивнул:

— Оба ловкие ребята.

— Сесил, наверное, подберет еще кого-нибудь.

— А у меня трое, включая Гоуэра, с которым вы вчера познакомились. Сейчас он присматривает за портом. Я уверен, хозяин примет ваши условия. — Мой собеседник рассмеялся. — Кто бы мог подумать, когда вы пришли вчера, что мы будем работать вместе… Садитесь, мастер Шардлейк, выпьем пива!

Я неохотно сел за стол напротив него, рассудив, что чем больше я узна́ю об этих людях, тем лучше. Я не сомневался, что, если к ним в руки вдруг попадет «Стенание грешницы», Рич предаст нас в то же мгновение.

Стайс налил мне пива и расслабился. Я прикинул, что ему, должно быть, лет двадцать пять. Парень был хорошо одет: из-под рукава его камзола снова виднелась кружевная манжета вроде той, которую он порвал при неудавшемся налете на жилище Грининга. У него было красивое мужественное лицо, и я удивился, почему он не отращивает волосы, чтобы скрыть изуродованное ухо.

Стайс заметил, куда я смотрю, и поднес руку к обрубку:

— Что, сразу бросается в глаза, да? Привлекает взгляды, как, пожалуй, и ваша спина. Я этого не стыжусь — сие случилось в честном поединке с одним паршивым псом, который усомнился в моем благородном происхождении. Ничего, пусть все видят, что со мной шутки плохи. В делах, которые мне порой поручает мастер Рич, это не повредит.

— А давно вы работаете на Рича? — поинтересовался я.

— Два года. Я приехал из Эссекса, где у сэра Ричарда много владений. Наши земли соседствуют с его собственными, и отец послал меня в Лондон попытать счастья. А сэр Ричард искал молодых джентльменов без связей, но склонных к авантюрам. — Одноухий снова улыбнулся.

«Еще один молодой джентльмен в поисках приключений, — подумал я, — ну прямо как наш Николас». И все же Стайс, как я догадался, пойдет на все, вплоть до убийства, чтобы возвыситься на службе у Рича. Несомненно, поэтому тот и взял его.

Мой собеседник рассмеялся:

— Святая Мария, у вас такой мрачный вид! Сэр Ричард говорил, что у вас манеры лицемерного лютеранина, хотя на самом деле вы и не лютеранин.

— Надеетесь сделать у Рича карьеру?

— Да, надеюсь. Сэр Ричард честен с теми, кто ему служит. Это всем известно.

Теперь уже рассмеялся я:

— Мне бы и в голову не пришло употребить слово «честность», когда речь заходит об этом человеке.

Стайс пренебрежительно махнул рукой:

— Вы говорите об интригах при королевском дворе. Там это в порядке вещей, никто из влиятельных персон не ведет себя честно с другими такими же. Но сэр Ричард умеет ценить преданных слуг. — Он прищурился, отхлебнув пива. — Надеюсь, то же самое можно сказать и о королеве, и… Вы на кого работаете? Сэр Ричард говорил мне, что, скорее всего, на лорда Парра, дядю ее величества.

Мне не понравилось, какой оборот принял разговор. Поэтому я поставил кружку и резко встал:

— Я свяжусь с вами, если удастся что-либо узнать. А вы сообщайте новости мне домой, на Канцлер-лейн.

Одноухий шутливым жестом поднял кружку:

— Я знаю, где это.

Я решил предупредить Филиппа Коулсвина о том, что затеяла миссис Слэннинг, но подумал, что лучше сделать это завтра, после обсуждения ее жалобы с казначеем Роулендом, и пошел домой. Воскресный день уже клонился к вечеру, а у меня еще оставалось два дела.

Сначала я зашел в свой кабинет и написал письмо Хью. Я сообщил ему последние новости и рассказал, что буду участвовать в грядущих торжествах в честь приезда адмирала д’Аннебо, а потом предупредил, что Джон Бойл — опасный человек, которого следует избегать, и посоветовал Кертису больше не писать мне о нем. Не хватало еще, подумалось мне, вовлечь в эту историю также и Хью. Запечатав послание, я положил его в сумку, чтобы отправить завтра из Линкольнс-Инн.

Затем я спустился вниз. В доме стояла тишина. Джозефина отпросилась у меня погулять со своим молодым человеком, и я охотно отпустил ее. Никого не было и на кухне: там на столе лишь горела сальная свеча, чтобы потом легче было развести огонь для приготовления пищи. Я зашел в конюшню, где Тимоти энергично убирался в стойлах. У дверей уже лежала куча старой соломы и конского навоза.

— Дай вам Бог доброго дня, хозяин, — сказал он.

— И тебе тоже, Тимоти, — кивнул я в ответ. — Не забудь оставить навоз для огорода миссис Броккет.

— Да, сэр. Она дала мне за работу фартинг.

— Ну что, ты не надумал пойти в подмастерья? Я мог бы поговорить с конюшим в Линкольнс-Инн и узнать, к какому кузнецу тебя лучше пристроить.

По лицу подростка пробежала тень.

— Я бы предпочел остаться здесь.

— Не отказывайся сразу, подумай хорошенько. Договорились?

— Да, сэр, — ответил Тимоти без особого энтузиазма и опустил голову.

Я вздохнул:

— Ты не знаешь, где мастер Броккет и Агнесса?

— Они пошли прогуляться. Миссис Броккет попросила меня присмотреть за свечкой на кухне и зажечь другую, если эта станет догорать.

— Хорошо.

Значит, дома никого. В том, что я собирался совершить, не было ничего противозаконного, и все же я не хотел, чтобы меня увидели за подобным занятием.

— Утром им принесли письмо, приходил почтальон, — добавил Тимоти. — Я как раз был с ними на кухне. Не знаю, от кого письмо, но они оба встревожились. Выгнали меня с кухни, а чуть погодя сказали, что пойдут прогуляться. Мастер Броккет был мрачен, а его бедная жена, похоже, плакала.

Я нахмурился, гадая, в чем тут может быть дело, а потом произнес:

— Тимоти, у меня есть одна важная работа. Ты не мог бы сделать так, чтобы в течение часа меня никто не беспокоил? Если кто-то придет, скажи, что меня нет.

— Хорошо, сэр.

— Спасибо.

Я поднялся наверх, отпер сундук у себя в спальне и с тяжелым сердцем посмотрел на книги, что лежали внутри. Некоторые из них были включены в новый список запрещенной литературы и должны были быть переданы городским властям в ратуше до девятого августа. После этой даты обладание любым из перечисленных изданий влекло за собой суровое наказание. С тяжелым сердцем я взял свой экземпляр Нового Завета в переводе Тиндейла и со старыми, еще двадцатилетней давности, комментариями Лютера. Книги, что вошли в список, были моими друзьями в былые дни, когда я был сторонником Реформации, — одну из них мне подарил сам Томас Кромвель. Но, учитывая мою нынешнюю службу королеве, не говоря уже о ссоре с Изабель Слэннинг, я решил, что будет гораздо лучше тайно сжечь эти фолианты, нежели официально сдать их, чтобы мое имя не попало в какой-нибудь черный список любителей подобной литературы.

Я отнес книги вниз, запалил новую свечу от той, что горела на кухне, и пошел в огород, за которым тщательно ухаживала Агнесса. Там имелась большая железная жаровня, где сжигали сорняки и прочий мусор. Она была наполовину заполнена побуревшей, высохшей на недавнем солнце травой и ветками. Я взял сухую веточку, зажег ее от свечки и бросил на жаровню. Быстро вспыхнуло и затрещало пламя. Со вздохом взяв первую книгу, я стал вырывать из нее листы, которые когда-то так внимательно читал, и бросать их в огонь, глядя, как черные готические буквы чернеют и сворачиваются. Мне вспомнилась Энн Аскью, ее потрескавшаяся от огня кожа, и я содрогнулся.

На следующее утро, в понедельник, я пришел в контору рано: я порядком запустил текущие дела, и мне нужно было кое-что наверстать. Когда явился Барак, я рассказал ему о своем разговоре с Николасом и о встрече со Стайсом. Пояснив, что пока нам не надо ничего делать — только ждать известий от Сесила, — я спросил:

— Как там Тамазин?

— Только и делает, что говорит о завтрашнем дне рождения. Пригласила всех соседей. Ох уж эти женщины. — Джек пристально посмотрел на меня. — Думаю, она забыла о своих подозрениях насчет меня. Надеюсь, жена и впредь ничего не заподозрит, а? — Он поднял руку, и я увидел, что повязки на ней нет и швы сняты. — Я готов к действиям.

Позже в это же утро я пересек залитый солнцем Гейтхаус-Корт и зашел к казначею Роуленду. Старик, как всегда, сидел за столом; ставни на его окне были прикрыты. Он поздоровался со мной, коротко кивнув:

— В субботу я ждал вас на похоронах Билкнэпа. Надеялся, вдруг все-таки придете.

— На самом деле я просто забыл, — признался я.

— Как и все прочие. Присутствовали только я и проповедник. Что ж, брат Билкнэп лежит теперь в часовне, как и многие другие, под скромной плитой, на которой обозначены лишь даты рождения и смерти. Он не заслужил мавзолея.

— Бедный Билкнэп.

— О нет! — возразил Роуленд. — Богатый Билкнэп. Хотя, между нами говоря, толку-то от такого богатства… — Я промолчал, и казначей обратился к кипе документов у себя на столе. — Мне тут прислали бумагу из канцелярии личного королевского секретаря Пейджета, там сообщаются новые подробности визита французского адмирала в следующем месяце. Событие будет еще грандиознее, чем я думал. Я покажу вам документ. Но сначала, — казначей понизил голос, — мне придется потратить время на этот нонсенс.

Он вытащил из кипы на столе письмо и пододвинул его мне — это была жалоба Изабель, две страницы, исписанные ее аккуратным мелким почерком. Как я и ожидал, бывшая клиентка обвиняла меня в сговоре против нее с Филиппом Коулсвином, ее братом и архитектором Адамом — «из порочной злобы», поскольку она принадлежит истинной религии, а мы еретики.

— Это полнейший вздор, — сказал я. — Она сама выбрала эксперта.

— Мастер Адам радикал?

— Нет. Обвинение в ереси, которое миссис Слэннинг возвела на него, возмутившись результатами экспертизы, перепугало беднягу до смерти. Как вы справедливо заметили, это полный нонсенс.

Роуленд издал свой обычный смешок, напоминавший скрип ржавых петель, как будто у него в горле открывались и закрывались двери.

— Я верю вам, брат Шардлейк. Прошло много лет с тех пор, как вы якшались с радикалами, а не так давно во время нашей беседы я с удовлетворением заметил, как осмотрительны вы стали. Хотя вчера вас и не было на мессе.

— Неотложное дело. На следующей неделе непременно приду.

Казначей откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на меня, поглаживая свою длинную белую бороду потемневшими, как и у меня, от многолетней работы с чернилами пальцами.

— Вы словно бы притягиваете к себе неприятности, сержант Шардлейк, сами того не желая. И как только вас угораздило связаться с этой сумасшедшей?

— Просто не повезло. У всех барристеров случаются такие клиенты.

— Это верно. Я рад, что не участвую в этом вздоре. А что Коулсвин — он радикал?

— У него репутация реформатора.

Роуленд бросил на меня колючий взгляд:

— Миссис Слэннинг пишет, что вы ходили к нему на ужин.

— Один раз. Мы подружились, потому что нас обоих поведение наших клиентов довело до ручки. Брат миссис Слэннинг — такой же вздорный тип, как и его сестрица. Кстати, она узнала о моем визите, потому что несколько вечеров шпионила за домом Коулсвина. Можете себе представить, что это за женщина.

— Она пишет, что ее брат сошелся с Коулсвином, потому что оба посещают одну и ту же церковь.

— Это вполне обычно для юристов и их клиентов.

Мой собеседник согласно кивнул и сложил руки домиком:

— А вы, случайно, не знаете, кто представляет ее интересы теперь?

— Знаю. Винсент Дирик из Грейс-Инн. Вчера он заходил ко мне, чтобы забрать документы.

Роуленд нахмурился:

— У него дурная репутация. В суде он наверняка постарается раздуть эту теорию заговора. Думаю, именно Дирик и подбил миссис Слэннинг написать на вас жалобу.

— Говорит, что нет, якобы это была идея Изабель. И кстати, в этом я ему верю. Но он не сможет удержать ее от дальнейших заявлений в суде.

— Думаете, эта женщина способна пожаловаться в Грейс-Инн на Коулсвина?

— Ну, положим, на это она не имеет права. Коулсвин защищает не ее интересы.

Казначей задумался.

— Хорошо. Попытаюсь прекратить это. Напишу миссис Слэннинг, что ее жалоба совершенно необоснованна, и предупрежу о законе против диффамации. Это должно ее отпугнуть, — сказал он самодовольно, хотя я подозревал, что такое письмо только еще сильнее разозлит Изабель. — А вы, мастер Шардлейк, — продолжал Роуленд сердито и раздраженно, — больше не суйтесь в это дело. Я не хочу, чтобы вы оказались замешаны в религиозных спорах, когда в следующем месяце вам предстоит представлять на торжествах наш инн.

— Если хотите, я могу не участвовать в церемониях, — любезно предложил я.

Наградив меня неприязненной полуулыбкой, мой собеседник покачал головой:

— Ну нет, брат Шардлейк, вы исполните свой долг. Я уже сообщил наверх ваше имя. А теперь почитайте вот это. — Он протянул мне ворох бумаг. — Здесь описаны подробности торжеств.

Я просмотрел их, вспомнив, как Пейджет и королева говорили о специально заказанных для Екатерины по такому случаю драгоценностях и новых нарядах для фрейлин. И все же я изумленно вытаращил глаза, потрясенный тем, с каким размахом все планировалось провести. Двадцатого августа адмирал поднимется по Темзе с дюжиной галер. Корабли короля, встречавшиеся с этими галерами в сражении ровно год назад, должны выстроиться вдоль Темзы от Грейвсенда до Детфорда, приветствуя его. Генрих примет высокого гостя в Гринвиче, на следующий день д’Аннебо по реке отправится к Лондонскому Тауэру, а потом проедет верхом по улицам столицы. Во время этой процессии лондонские олдермены и главы гильдий — и другие, включая старших юристов от всех судебных иннов, — выстроятся вдоль улиц, приветствуя его, все в лучших своих нарядах. Я закрыл глаза, вспоминая, как год назад стоял на палубе «Мэри Роуз», глядя на эти самые галеры, стрелявшие в наш флот.

— Ничего себе, да? — сказал Роуленд, даже его, похоже, это слегка потрясло.

— Да уж, мастер казначей.

Я стал читать дальше. Адмирал пробудет в Лондоне два дня и двадцать третьего августа верхом отправится в Хэмптон-Корт. По пути его будут приветствовать принц Эдуард, лорды, аристократы и тысяча всадников. На следующий день он отобедает с королем и королевой, а потом в Хэмптон-Корте планируются колоссальные празднества. И снова потребуется мое присутствие, как одного из сотен статистов на заднем плане.

— Понимаю, это все необходимо, чтобы произвести на высокого гостя впечатление. — Я положил бумаги на стол.

— Великие церемонии всегда были в духе нашего короля. От вас потребуется лишь стоять рядом в богатом облачении, как часть декорации, создавая, так сказать, фон. У вас есть золотая цепь для таких церемоний?

— Нет.

— Тогда добудьте одну поскорее, пока их все не распродали. Надо подготовиться заранее.

— Я понял.

— Вот и хорошо, — кивнул Роуленд. — А я напишу миссис Слэннинг. — Он сделал себе пометку, а потом взглянул на меня и устало заключил: — И постарайтесь впредь не впутываться во всякие неприятные истории, сержант Шардлейк. Хватит уже с вас злоключений.

Несмотря на предупреждение Роуленда, в тот день я вывел из конюшни Бытия, поехал в Грейс-Инн и спросил там, как найти Филиппа Коулсвина. В помещении, которое он делил с другим барристером, царил идеальный порядок: по сравнению с ним моя собственная контора выглядела царством хаоса. Меня отвели в кабинет к Коулсвину, который тоже выглядел безукоризненно: все бумаги там были аккуратно разложены по полочкам. Сам же хозяин кабинета положил перо и встал, чтобы поздороваться:

— Брат Шардлейк, какая приятная неожиданность! Насколько я понимаю, миссис Слэннинг вас уволила? Сегодня утром я получил известие, что ее новый представитель — брат Винсент Дирик.

— Да. — Я приподнял брови. — Я знаком с Дириком. А вы?

— Лично нет, но много о нем слышал. — Мой коллега вздохнул. — В своем письме Дирик сообщает, что его клиентка намерена поднять шум: якобы мы с вами и ее брат сговорились с экспертом, потому что все мы — еретики. Мало того, оказывается, эта вздорная женщина написала на вас жалобу в Линкольнс-Инн.

— Сегодня утром я как раз имел об этом беседу с нашим казначеем и пришел заверить вас, что тот считает жалобу полнейшей глупостью, каковой она и является. Но также хочу предупредить вас насчет Дирика: он настырен и не очень разборчив в средствах.

— Я подумал, что, может быть, Дирик просто-напросто надеется запугать меня и, вероятно, мастера Коттерстоука, чтобы прийти к соглашению между нашими клиентами. — Филипп покачал головой. — Хотя мы оба прекрасно знаем, что сие попросту невозможно.

— Казначей Роуленд велел мне держаться подальше от этого дела, особенно потому, что я должен участвовать в церемонии встречи французского адмирала в следующем месяце. Сами понимаете, роль мне в этом отводится мелкая и незначительная.

— Тогда я вам тем более благодарен, что зашли. Я вчера как раз обсуждал положение вещей с Эдвардом Коттерстоуком. Пытался смягчить его сердце, однако не преуспел. Напротив, он просто взбесился, узнав о последней выходке своей сестры. И сказал странную вещь: якобы на самый крайний случай у него есть нечто такое, что уничтожит Изабель.

— Что он имел в виду?

— Бог его знает. Коттерстоук выпалил это в злобе и отказался объяснять. Сказал лишь, что это не имеет отношения к данному делу, и быстро сменил тему.

— А Изабель как-то говорила, что ее брат совершил ужасные вещи. Может быть, из-за этого они так и ненавидят друг друга?

— Кто их разберет. — Коулсвин покачал головой.

— Помните старика-слугу, которого явно встревожило их поведение на экспертизе? Он по-прежнему присматривает за домом?

— Да. Но, мастер Шардлейк, вам лучше последовать совету вашего казначея и забыть про это дело.

— Я все равно не останусь в стороне, если в суде будут рассматривать обвинения, выдвинутые миссис Слэннинг.

— Но вы же не радикальный реформатор — вам нечего бояться.

— А вам? — напрямик спросил я.

Филипп не ответил, и я продолжил:

— Изабель Слэннинг постарается раздуть знатный скандал. А что, если она на суде через Дирика попросит вас поклясться, что месса преображает хлеб и вино в тело и кровь Христовы?

— Сомневаюсь, что суд такое позволит.

— А вдруг? Так что?

Коулсвин закусил губу:

— Не уверен, что смогу это сделать.

— Вот этого я и боялся, — тихо сказал я. — Прошу вас хорошенько все взвесить, Филипп. Это будет равносильно признанию в ереси. Подумайте, что станет не только с вами, но и с вашей женой и детьми. Со всеми, кто с вами связан. Даже со мной.

Лицо моего собеседника напряглось.

— Полагаете, я уже не размышлял об этом и не мучился? Да я постоянно молюсь, пытаясь понять, в чем заключается для меня промысел Божий!

Я посмотрел на его честное встревоженное лицо и понял, что Филипп Коулсвин, несмотря на все свои достоинства, может поставить под угрозу других, чтобы спасти — как он думает — свою душу. И тихо проговорил:

— Подумайте также, чем Божий промысел может обернуться для всех остальных.

Ни в тот день, ни на следующий никаких известий от Стайса не поступало. Вечером должен был состояться праздник по случаю дня рождения Джорджа. Погода переменилась, похолодало, и с запада набежали тучи. Дождь пошел бы на пользу урожаю, но я знал, что Тамазин планирует провести вечеринку в саду.

Я пришел в начале пятого. Было по-прежнему сухо, но небо помаленьку хмурилось. Маленький домик выглядел безукоризненно. Стол в гостиной был накрыт белой скатертью, на которой стояли сплюснутые с боков графины с пивом и вином. Вокруг были расставлены оловянные кружки, а в ухоженном садике установили другой стол — со сластями. Человек пятнадцать, мужчины и женщины, в основном за тридцать, все в лучших нарядах, стояли и оживленно разговаривали: это были соседи Бараков, а также клерки и стряпчие из Линкольнс-Инн с супругами. А вот из родственников совсем никого не было, поскольку отец Тамазин бросил ее еще в детстве, а мама умерла. Мне вспомнился рассказ Джека про недавнюю встречу с матерью на улице — сам он больше об этом не вспоминал. А затем я увидел Гая, который стоял несколько в стороне с кружкой пива.

Барак и Джейн Маррис ждали еще гостей, разнося туда-сюда графины и следя, чтобы кружки оставались полными. Хозяин дома явно чувствовал себя немного неловко в такой непривычной роли. Тамазин держала на руках Джорджа, в белой рубашечке и чепчике, показывая именинника гостям, чтобы те подходили и восхищались им. Николас тоже был здесь, в самом ярком и красивом камзоле, привлекая внимание гостей поблекшими синяками. Миссис Барак надела свое лучшее платье из желтого шелка. Я налил себе кружку пива и отошел в сторонку. Тамазин улыбнулась мне и протянула руку.

— Мастер Шардлейк, — чопорно обратилась она ко мне, — спасибо, что пришли. Друзья мои, — произнесла она с гордостью, — это начальник моего мужа, сержант королевского суда!

Я покраснел, когда все посмотрели на меня. Как я ни любил Тамазин, однако присущий ей налет снобизма иногда смущал меня. Я увидел, как Барак у нее за спиной толкнул в бок Николаса и подмигнул мне. Я склонился над Джорджем, который уставился на меня бессмысленными глазенками.

— С днем рождения, малыш! — Я коснулся его пухлой щечки.

— Спасибо, что пришли, — тихо повторила Тамазин, — и вообще за то, что сделали для нас за все эти годы.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я. — Лучше?

— Пребываю в добром здравии и отличном настроении. — Оглядевшись по сторонам, хозяйка дома удовлетворенно улыбнулась. — Наша вечеринка проходит хорошо.

Я ощутил укол совести при мысли, как мы с Джеком обманываем ее, и сказал:

— Мне нужно поговорить с Гаем, а то он, похоже, заскучал в одиночестве.

— Хорошая мысль.

Я подошел к своему старому другу.

— Что, Мэтью? — нейтральным тоном спросил он.

— Тамазин говорит, что ей лучше.

— Да, беременность ее протекает без осложнений. А как дела у тебя? — Врач пристально посмотрел мне в глаза.

— Неплохо.

— Рука у Джека заживает. Как и рана на груди у юноши. Оба, к счастью, избежали заражения крови.

— Я знаю.

И тут Малтон тихо спросил:

— А это дело, в котором их ранили, как оно — разрешилось?

Я замялся. Мне не хотелось вдобавок врать еще и ему.

— Так я и думал, — тихо сказал он. — Барак, чтобы помочь тебе, ввязался в какую-то авантюру: что ж, вполне в его духе. Сорок лет я внимательно наблюдаю за людьми — это часть моего ремесла. Думаю, Тамазин что-то заподозрила, когда мужа ранили, хотя теперь, кажется, успокоилась. Но у них маленький ребенок, Мэтью, и она ждет второго. Если с Джеком что-то случится…

— Гай, — с неожиданным жаром воскликнул я, — иногда человек просто должен выполнить свой долг! Он дает клятву, и порой, чтобы выполнить клятву, ему нужна помощь!

— Мэтью, я знаю лишь об одной твоей привязанности, ради которой ты не задумываясь подвергнешь себя — и других — опасности. Я думал, королева выпуталась из беды, в которую попала раньше, но, возможно, я ошибаюсь. Что ж, в конце концов это не мое дело. Я согласен, иной раз человек чести просто обязан выполнить свой долг. Но когда он вовлекает в это других, то должен думать и о них тоже.

— Гай…

Тут я ощутил что-то на руке и, взглянув вниз, увидел на рукаве большое мокрое пятно. С неба стали падать крупные капли, и Барак скомандовал:

— Все под крышу! Пошли, женушка, спрячь поскорее Джорджа!

Мы все вошли в дом, а дождь вскоре превратился в ливень. Несколько женщин помогли Джейн спасти сласти, пока те не промокли. Когда мы оказались в гостиной, я оглянулся в поисках Гая, но тот уже исчез.

Глава 32

Я пробыл в гостях еще некоторое время. Снаружи непрестанно стучал дождь, а потом до нас донеслись раскаты грома. Отсутствие Гая не осталось незамеченным. Я сказал Тамазин, что ему стало нехорошо, а вскоре и сам откланялся. Гроза закончилась, и, когда я шел домой, в воздухе пахло сыростью и странной свежестью, несмотря на хлюпающую под ногами отвратительную бурую слизь, этакую смесь грязи и нечистот.

Придя домой, я услышал доносившиеся из кухни женские рыдания. В прихожей со смущенным видом стоял кавалер Джозефины Эдвард Браун и вертел в руках шапку.

— В чем дело? — резко спросил я. Эдвард казался мне порядочным молодым человеком. Если это он чем-то обидел мою служанку… — Кто там плачет?

— Это почтенная миссис Броккет, сэр, — торопливо ответил Браун. — Мы с Джозефиной вернулись и нашли ее в смятении на кухне. Простите, что жду в вашей прихожей, сэр, но Джозефина меня выставила.

— Ладно, ничего страшного.

Я отправился к женщинам. Агнесса Броккет сидела за столом без чепца, обхватив голову руками, а рядом с ней пристроилась Джозефина. Когда я вошел, Агнесса подняла голову, и спутанные каштановые волосы упали ей на лицо.

— Что стряслось? — поинтересовался я.

Мне ответила молодая служанка:

— Миссис Броккет получила ужасные новости от родственников, сэр. Когда мы с Эдвардом вернулись, я увидела, что она плачет. Все будет хорошо, я позабочусь о ней.

Агнесса посмотрела на меня:

— Извините меня, я лишь глупая женщина…

— Где Мартин? — спросил я.

— Отправился в город, сэр. — Миссис Броккет с заметным усилием попыталась взять себя в руки, вынула носовой платок и вытерла глаза. — Ему не очень понравился хлеб, который доставили от мастера Дава, и он решил разобраться лично. Пожалуйста, не говорите, что видели меня в таком состоянии, мастер Шардлейк.

— Я бы хотел знать, что случилось, Агнесса.

Женщина глубоко вздохнула и повернулась к Джозефине. Та растерянно посмотрела на меня, и тогда миссис Броккет тихо сказала:

— У нас есть сын, сэр. Наш единственный ребенок, и он попал в беду. Его дела пошли плохо, и сейчас он в долговой тюрьме в Лестере.

— Печально это слышать, — ответил я.

Миссис Броккет покачала головой:

— Джон был такой милый, очаровательный мальчик… У него были такие планы выйти в люди, пробиться в жизни!

Я сел напротив служанки:

— В этом нет ничего плохого.

Агнесса нахмурилась:

— Мартин так не считает. Он думает, что каждый должен занимать свое место, которое определил ему Бог. Он всегда был строг с Джоном, — думаю, поэтому мальчик и покинул родной дом так рано. — Она быстро взглянула на меня. — Но я не хочу плохо говорить о муже, сэр. Несмотря на свою строгость, он очень любит Джона.

— Как ваш сын попал в тюрьму, Агнесса? Может быть, как адвокат я смогу вам помочь…

Миссис Броккет грустно покачала головой:

— Слишком поздно, сэр. Джону удалось убедить кое-кого в Лестере ссудить ему денег, чтобы купить земли, принадлежавшие старым монастырям. Он хотел придержать их, пока цены на землю не вырастут.

— Неужели ему дали деньги без залога? — удивился я.

Агнесса печально улыбнулась:

— Джон, если захочет, может очаровать птиц на деревьях. — Но тут ее лицо вновь омрачилось. — Однако цены на землю продолжили падать, кредиторы потребовали вернуть деньги, возбудили иск, и весь прошлый год наш сын просидел в лестерской тюрьме, где и останется, пока не выплатит долг.

— Печально это слышать, — повторил я.

— Мы с Мартином выслали ему денег — в этом страшном месте, если у тебя нет средств на еду и одежду, остается только умереть от голода и холода. Бедный мальчик старается понемногу выплатить долг. Но это целых двадцать фунтов. Теперь Джон написал, что наши деньги не покрывают даже процентов и кредиторы говорят, что долг вырос. — Она покачала головой. — Боюсь, теперь Джон так и умрет в тюрьме. В январе у него случилось воспаление легких, а уж если придется провести там и следующую зиму… — Она не закончила фразу. — Пожалуйста, не говорите Мартину, что я все рассказала вам, сэр. Это стыдно, а он такой гордый и не хочет, чтобы другие знали о нашей беде…

— Как хотите, Агнесса. Но, возможно, я мог бы что-то сделать…

— Нет, сэр, пожалуйста! Мы уже консультировались с юристом, и он сказал, что ничем помочь нельзя. Только ничего не говорите Мартину, — настойчиво умоляла женщина. — Ему будет… очень больно.

— Что ж, ладно. Но подумайте о моих словах. Я помогу, если смогу.

— Спасибо, сэр.

По тону Агнессы я догадался, что она не сообщит мужу о моем предложении.

На следующий день я опять пришел в контору рано, поскольку дел накопилось уйма. Снова стояла жаркая и солнечная погода. Дома мне, как всегда, прислуживал Броккет. Судя по тому, как эконом выглядел утром, я понял, что Агнесса так ничего и не сказала ему о нашей с нею беседе накануне.

Когда я уходил, Джозефина попросила позволения поговорить со мной. Я провел ее в гостиную.

— Агнесса Броккет хочет поблагодарить вас за доброту и участие, которые вы проявили к ней вчера, — сказала девушка. — Она попросила сделать это меня, потому что… ей стыдно.

— Ей нечего стыдиться.

— Она так не думает. И Мартин рассердится, если кто-то узнает правду. Это, видите ли, ранит его гордость, — добавила служанка с ноткой презрения в голосе.

— А я-то все думал, почему Броккет так редко выходит из дому, разве что на прогулки.

— И Агнесса никогда не покупает новую одежду.

— Наверное, все их деньги уходят на сына. И, Джозефина, это заставило меня снова подумать о том случае, когда ты застала Мартина, рывшегося в ящиках моего письменного стола. Уж не собирался ли он в минуту отчаяния прибегнуть к краже?

— И мне вчера пришла в голову та же мысль, сэр.

— Что ж, это вполне вероятное объяснение. Но у меня ничего не пропало, и ты ведь не замечала, чтобы он потом снова занимался этим?

— Нет, сэр, ни разу. Я следила за ним. — Девушка едва заметно улыбнулась. — Думаю, мастер Броккет знает об этом. Наверное, поэтому он меня и невзлюбил.

— Ну, если это случилось в минуту безумия и никакого вреда причинено не было… Но все равно нельзя оставить подобное безнаказанным. Продолжай присматривать за Мартином, хорошо? Сейчас у меня голова занята другим, но, когда будет время, мне придется решить, как лучше поступить.

Джозефина улыбнулась, обрадованная тем, что я обратился к ней за помощью.

— Можете положиться на меня, сэр.

В конторе все работали — Барак и Скелли сидели за своими столами, а Николас раскладывал документы по ящикам, что уже давно следовало сделать. Не считая укоризненного взгляда, который Джон искоса бросил на опухшее лицо Овертона, все было как обычно: мы занимались делами, готовясь к новой судебной сессии, каковая должна была состояться в сентябре.

Словом, у нас царили тишь да гладь. Однако спокойствие продолжалось недолго. В полдень в дверь моего кабинета вошел Барак и закрыл за собой дверь.

— Появился Стайс, — серьезно сказал он.

Я отложил перо:

— Здесь?

— Да. Говорит, что есть новости. Привести его сюда?

— Да. И заодно позови Николаса.

Стайс с самоуверенным видом вошел ко мне в кабинет. Он был, как всегда, хорошо одет и с мечом на поясе — до мозга костей молодой джентльмен. Я не предложил ему сесть, и он посмотрел на нас троих с циничной ухмылкой.

— Снова все в сборе, а? — Наш гость иронически взглянул на Овертона. — Какие у тебя красивые фонари.

— Они уже проходят. Моя физиономия, по крайней мере, через несколько дней придет в норму, а вот у тебя новое ухо не вырастет, — огрызнулся мой ученик.

Стайс от души рассмеялся, но поднес руку к уху.

— Что ж, я выполняю свою часть сделки. — Он обратился ко мне: — Есть новости с таможни. Похоже, птички готовы попасть в наши силки.

— Неужели обнаружились пропавшие? — Я не смог сдержать волнения.

— По крайней мере четверо из них.

Я переглянулся с Бараком. Из кружка Грининга в живых и на свободе осталось только четверо, но Стайс не знал, что Элиас убит, а Милдмор у нас.

Он продолжал:

— Вчера из Антверпена прибыл балингер с грузом шелка — думаю, для торжеств в честь французского адмирала. Экипаж на судне голландский. Теперь они загрузились шерстью, чтобы завтра отплыть обратно, а ночь проведут у причала Сомерс-Ки. Мой человек на таможне говорит, что утром нарисовались четверо, заявив, что у них дела в Антверпене и куплены места на этом корабле. Один голландец, один шотландец и два англичанина. Разумеется, нас сразу известили. Все четверо соответствуют описаниям Кёрди, Маккендрика, Вандерстайна и королевского стражника Лимана. — Худое лицо Стайса горело возбуждением. — Хотя, конечно, они назвались другими именами. Никаких следов Милдмора и подмастерья. Им было сказано, что они могут отправиться сегодня в десять вечера. — Он улыбнулся. — Так что в этой охоте мы опередили вашего приятеля Сесила.

— Это не соревнование, — спокойно ответил я. — К тому же нисколько не сомневаюсь, что сегодня об этом узнают и наши люди на таможне.

— Разве десять вечера — не странное время для отплытия за границу? — удивился Николас.

Стайс самодовольно пояснил:

— Я велел своему человеку сказать, что раньше таможенники никак не успеют оформить бумаги. Уже стемнеет, и злоумышленников будет легче схватить. Нужно только дождаться их у причала Сомерс-Ки. Будет тихо, все работы уже закончатся. Если повезет, поймаем их всех. Очень надеюсь, что записи Аскью окажутся у них в багаже или, скорее, у одного из них на себе.

«И „Стенание грешницы“ тоже», — подумал я, и мое сердце забилось чаще.

— А зачем было сообщать нам? — спросил у Стайса Барак. — Вы можете задержать их сами.

— Затем, что сэр Ричард держит свое слово, приятель. — Наш одноухий собеседник улыбнулся и пожал плечами. — И, как вы справедливо заметили, ваши люди, наверное, все равно узнают об этом сегодня. Кроме того, если мы схватим их на причале, могут возникнуть неприятности. Я велел таможенникам не вмешиваться, сказал, что это частное дело сэра Ричарда, но команде голландского корабля может не понравиться, что мы задержали их пассажиров, особенно если все они еретики.

— Команда, наверное, в это время будет пьянствовать в городе, — возразил Барак.

— На борту все равно останется человека два, не меньше, — ответил Стайс. — Чтобы сторожить корабль и помочь погрузиться пассажирам. И эти четверо могут, конечно, привести свою охрану.

Мне пришлось согласиться с ним.

— Да, но остается открытым вопрос о тех двоих, убивших печатника.

— Если на причале начнется драка, разве это не привлечет внимание? — поинтересовался Николас.

— Привлечет, — кивнул Джек. — Однако, если вокруг вовсю машут мечами, да к тому же в потасовке участвует много людей, посторонние могут смотреть на это, но вряд ли вмешаются.

— Согласен, — сказал Стайс. — Я приведу вечером еще двоих, кроме Гоуэра. Вы сможете прийти втроем?

Овертон и Барак кивнули, после чего Ник пристально посмотрел одноухому в глаза.

— Надо послать записку Сесилу, — решил я. — Может быть, он раздобудет еще кого-нибудь на подмогу.

Стайс некоторое время хранил молчание. Я гадал, не обдумывает ли он, как поступить, если вдруг его команда окажется в меньшинстве, коли Уильям Сесил приведет больше людей и между нами возникнет стычка. Потом он снова улыбнулся:

— Оденьтесь в темное. О, нынче нам предстоит захватывающий вечер.

— Я должен проследить, чтобы эти люди были взяты живыми, — добавил я.

До меня вдруг дошло, что Рич может предпочесть навсегда устранить всех, кто знает о записях Энн Аскью.

— Конечно. Сэр Ричард и ваш друг Сесил, несомненно, захотят допросить их всех. Если только злодеи не решат погеройствовать и оказать сопротивление. Помните: они фанатики. — Теперь Стайс говорил серьезно.

— Да, — согласился я. — Если только они не окажут сопротивления.

— Значит, в девять у причала Сомерс-Ки. Я уже был там и заплатил начальнику таможни, попросив поставить напротив голландского корабля большую пирамиду из пустых бочек. Мы спрячемся за ней, чтобы застать наших друзей врасплох. План действий такой: в восемь встречаемся на Нидлпин-лейн, к девяти добираемся до причала и прячемся там. Сегодня нет луны, так что будет темно. Они не сразу сориентируются и поймут, что на них напали.

— Вы хорошо все спланировали, — неохотно признал я.

Наш одноухий сообщник отвесил картинный поклон и снова внимательно посмотрел на нас троих. Барак встретил его взгляд с каменным лицом, а Николас — сердито.

— Приходите, сэр, — проворчал ему Стайс. — Никаких обид, как я уже сказал мастеру Шардлейку. Вы хорошо зарекомендовали себя для провинциала.

— В равном бою, мастер Стайс, один на один, я способен на большее, — заявил Овертон.

— Кто знает… Но мы теперь на одной стороне.

— Пока что, — спокойно уточнил Николас.

В тот вечер мы встретились с Бараком у Николаса и втроем пошли в город. Вечер выдался прекрасный: солнце медленно садилось, освещая легкие облака на темнеющем небе. С запада потянуло прохладным ветерком. Я посмотрел на своих товарищей. У Джека был напряженный и встревоженный вид, а на лице у Ника застыла холодная решительность. Я тихо сказал ему:

— Сегодня никакого геройства. Не поддавайся на выпады Стайса и не подвергай себя риску без лишней необходимости.

— Я не подведу вас, сэр, — заверил меня ученик и, чуть-чуть помолчав, добавил: — Я понимаю, как это опасно. И знаю, что нужно следить за нашими союзниками так же внимательно, как и за врагами.

— Если только эти люди вообще враги. Мы даже не уверены, что «Стенание грешницы» у них. Но должны это выяснить.

— Сегодня выясним.

Я кивнул. Я не мог выразить, как мне было радостно, что в этот день Овертон и Барак со мной. Трудно даже представить, что бы я делал, оказавшись в полном одиночестве между группой религиозных фанатиков и сворой людей Рича. От Уильяма Сесила пришло сообщение, что он присоединится к нам в доме Стайса, вместе с двумя опытными бойцами из окружения лорда Парра. Я догадывался, что от самого Сесила в бою будет мало проку, как и от меня, так что в командах Стайса и моей должно было быть по четыре боеспособных человека.

Мы свернули на Нидлпин-лейн, миновали таверну, у которой опять стояли завсегдатаи, и постучали в дверь дома с зелеными ставнями. Нам открыл Стайс. За столом сидели коренастый Леонард Гоэур и еще двое — рослые молодые парни с мечами. Они выглядели, как сказал бы Барак, вполне подходяще.

Стайс был оживлен и воодушевлен. Он с шутливым поклоном познакомил нас с двумя своими новыми бойцами:

— Это сержант Шардлейк, представляющий интересы одной важной персоны, также заинтересованной в том, чтобы писания миссис Аскью были уничтожены. И его помощники: мастер Барак и мастер Овертон. Овертон и Гоуэр несколько дней назад подрались, как можете видеть по состоянию лица этого молодого человека.

Николас бросил на него равнодушный взгляд:

— Мне уже наскучили ваши подначки, сэр. Сейчас не время для глупых шуточек.

— Совершенно верно, — поддержал его я.

Одноухий подручный Рича пожал плечами:

— Я вовсе не хотел никого обидеть.

Снова послышался стук в дверь. Стайс опять открыл ее, и вошел Уильям Сесил, а с ним — два могучего сложения человека чуть постарше, чем те двое, которых привел одноухий. Как и все мы, они были в темных одеждах. Сесил глубоко вздохнул и окинул собравшихся холодным взглядом, какой, наверное, направлял на собрание коллег-юристов. Стайс мигом ощерился:

— А, молодой мастер Сесил! Недавно мне характеризовали вас как многообещающего человека, состоящего на службе у известной персоны.

Ответ Уильяма прозвучал просто и незатейливо:

— Я так понимаю, что вы и есть Стайс, человек сэра Ричарда. Мне сказали, что у вас… довольно примечательная внешность.

Одноухий бросил на него сердитый взгляд, но кивнул, и Сесил спросил:

— Значит, мы все идем на причал Сомерс-Ки?

— Да. — Стайс выглянул в окно. — Уже почти стемнело. Мы доберемся туда к девяти, спрячемся за бочками и будем ждать. Как только появятся эти четверо, мы бросимся на них, схватим и притащим сюда вместе с их пожитками. Вполне вероятно, рукопись, которую мы ищем, окажется у кого-то из них за пазухой, а не в багаже. Еще один мой человек ждет близ причала с лошадью и большой крытой повозкой наготове. Мы свяжем всех четверых и заткнем им рты, чтобы молчали по пути сюда. А если придется — стукнем по голове.

— Мы должны действовать быстро и согласованно, — сказал Барак.

— Разумеется. А если вдруг какие-нибудь караульные спросят, что мы творим, у меня есть печать сэра Рича. — Стайс посмотрел на Сесила. — Но если они окажут сопротивление и кто-то будет убит, то это не наша вина. Ну а если также появятся убийцы печатника и мы заодно их ликвидируем, то потеря будет невелика. Вы согласны?

— Да, — холодно произнес Уильям и указал на каминную решетку. — А если мы найдем у них какую-либо рукопись, то немедленно сожжем ее в камине. Возражений нет?

Стайс заколебался, но Сесил спокойно продолжил:

— Я полагаю, ваш хозяин предпочел бы, чтобы никто не заглядывал в рукопись, которую мы обнаружим. На случай, если вдруг там может оказаться нечто опасное для него. — Он поймал взгляд одноухого.

Я восхищался холодной рассудительностью Уильяма. Ричу не понравилось бы, если бы даже его собственные люди увидели свидетельства того, как они с Ризли пытали Энн Аскью. Конечно же, тайный советник не отказался бы найти в записях казненной что-либо компрометирующее королеву, и я позволил ему думать, что там и впрямь может быть нечто такое, но, как он сам сказал мне, сейчас не это было для него главным. Несомненно, Сесил надеялся, что мы сможем быстро сжечь все бумаги, какие найдем, включая «Стенание грешницы», если вдруг окажется, что оно находится у оставшихся в живых членов кружка Грининга. А поскольку последний вырвал титульный лист, когда на него напали, я надеялся, что по внешнему виду рукописи невозможно догадаться, кто ее автор.

— Значит, вы готовы так поступить? — спросил Барак.

— Да, — кивнул Стайс.

— Тогда пошли.

Глава 33

Мы вдесятером направились по Темз-стрит, все в темном и большинство с мечами. Только что пробил вечерний звон, и немногочисленные прохожие сторонились при виде нашего грозного отряда. Один сторож с опаской вышел было навстречу, чтобы спросить о наших намерениях, но Стайс высокомерно сказал:

— По поручению сэра Ричарда Рича, тайного советника, — и показал золотую печать.

Сторож поднял фонарь, чтобы рассмотреть ее, после чего с поклоном пропустил нас.

Мы прошли мимо Лондонского моста. В построенных вдоль него четырехэтажных домах зажигали свечи. Вода стояла высоко, отлив только начинался, и мы слышали шум реки у широких каменных опор моста. Поскольку лодкам плавать тут было опасно, причалы для торговли с другими странами располагались сразу за мостом, ниже по течению. В разгар сезона, как сейчас, они тянулись вдоль берега между мостом и Тауэром — линия мачт примерно в четверть мили. За причалами возвышался длинный ряд складских помещений. На фоне неба я увидел Биллингсгейтскую пристань, а Тауэр, тоже располагавшийся за причалами, в последних лучах солнца казался странным серым призраком.

Мы свернули на Ботолф-лейн к порту и пошли тихо, то и дело спотыкаясь, так как у нас не было фонарей. Из некоторых домов доносился шум веселья, хотя после вечернего звона сие и запрещалось, — то были нелегальные пивные и бордели для моряков, сошедших на ночь на берег. Власти предпочитали не трогать эти заведения.

Мы подошли к причалам и длинному ряду кораблей. Здесь было особенно тихо после шума окружающих улиц. На мгновение мне послышался какой-то звук, как будто в переулке, из которого мы вышли, чья-то нога наткнулась на камень. Я оглянулся, но увидел лишь темный проход. Мы с Бараком переглянулись: он тоже это услышал.

Стайс повел нас к вымощенному камнем причалу, держась поближе к пакгаузам. На высокой воде покачивались корабли: низкие, тяжелые одно- и двухмачтовые торговые суда, выстроившиеся корма к носу и привязанные толстыми канатами к большим каменным швартовым тумбам, с туго свернутыми парусами. В паре-тройке кают виднелось мерцание свечки. Теперь, после возобновления торговли с Францией и Шотландией, днем у причалов кипела работа, особенно учитывая, сколько всяких предметов роскоши предстояло закупить для встречи адмирала д’Аннебо. Вдали на реке блестели волны; светились фонари в лодках, отражаясь в воде…

Мы подошли к длинному и высокому штабелю из бочек, укрепленному канатами.

— Теперь не разговаривать, — прошептал Стайс. — Прячемся за ними.

И мы по одному нырнули в темноту. Я присел на корточки между Сесилом и Стайсом и стал смотреть в промежуток между двумя бочками, из которых сильно разило вином. Напротив нас стоял на якоре двухмачтовый балингер, приземистое тяжелое судно для доставки тонн этак тридцати груза через Северное море. На его борту было написано: «Антверпен». На палубе имелась небольшая надстройка с открытыми окнами, и внутри двое моряков в льняных рубахах играли в карты при свете фонаря. Это были мужчины средних лет и крепкого сложения.

Лицо Сесила, сидевшего рядом со мной, слегка напряглось. «Это не совсем обычный для него род занятий, — подумал я. — Интересно, что скрывается за маской его вечной невозмутимости? Уж не боится ли он в глубине души возможной драки?»

Я шепнул ему:

— Когда мы входили в порт, мне послышался в переулке какой-то подозрительный звук. Как будто кто-то споткнулся о камень.

Молодой юрист встревоженно обернулся ко мне:

— Вы хотите сказать, за нами следили?

— Не знаю. Барак тоже слышал. У меня возникло странное ощущение…

Стайс, расположившийся с другой стороны от меня. повернулся к Джеку, который занял позицию рядом с ним.

— Это правда? — спросил он.

Барак кивнул.

Глаза одноухого сверкнули в темноте.

— Пару раз мне показалось, что за домом на Нидлпин-лейн наблюдают. Но мне так и не удалось никого поймать.

— Мы ведь так и не установили наверняка, были или нет убийцы Грининга связаны с этими анабаптистами, — сказал Сесил. — Что, если здесь замешана третья сторона, о которой нам неизвестно?

— Тогда, возможно, сегодня мы о ней узнаем, — ответил Стайс. — А теперь тихо, прекратить разговоры — только наблюдаем.

Мы просидели, скрючившись за бочками, около часа. Моя спина и ноги болели, и только я решил сменить позу, как все мы разом напряглись при звуке шагов и голосов. Наши руки схватились за мечи и кинжалы, но это оказались всего лишь двое моряков: они пьяно шатались, двигаясь вдоль причала, а потом поднялись на борт судна в отдалении. Если не считать случайно доносившихся криков из таверны и плеска волн у бортов кораблей, вокруг было по-прежнему тихо.

Потом я снова услышал шаги, на этот раз тихие и ровные, и из другого узкого переулка слева от нас показалось желтое свечение фонаря. Мои товарищи оживились.

— Их четверо, — прошептал мне на ухо Стайс. — Похоже, те самые, кого мы поджидаем. Вы и мастер Сесил держитесь в тылу, а сражаться предоставьте нам.

И тут, с отчетливым лязгом вынимаемых из ножен мечей, все бойцы выскочили из-за бочек. Мы с Уильямом с кинжалами наготове последовали за ними.

Четверо пассажиров, направлявшиеся на голландское судно, были застигнуты совершенно врасплох. Поднятый фонарь осветил их удивленные лица. Они совпадали с описаниями, которые запечатлелись у меня в памяти: высокий, крепко скроенный мужчина за тридцать с квадратным лицом — это, вероятно, шотландский проповедник Джеймс Маккендрик; толстяк среднего возраста — торговец Уильям Кёрди; а поджарый белобрысый тип — голландец Андрес Вандерстайн. Четвертый, высокий парень двадцати с лишним лет, несомненно, был Майклом Лиманом, сбежавшим стражником королевы. Это был тренированный боец, и я также вспомнил, что Маккендрик раньше служил в армии. За исключением пузатого, как и многие преуспевающие торговцы, Кёрди, все они, похоже, могли дать нам отпор.

Все четверо мгновенно пришли в себя и выхватили мечи, собираясь ввязаться в драку. Кроме Уильяма Кёрди, державшего в руке фонарь и теперь положившего его на землю, только светловолосый был обременен багажом — большим мешком, который он бросил на камни. Но куда им вчетвером против восьмерых: наша команда мгновенно окружила товарищей покойного Грининга, которые беспокойно поглядывали на корабль, прибывший из Антверпена. Двое моряков теперь вышли из каюты и стояли у ограждения, с интересом взирая на происходящее. Потом из трюма к ним поднялся еще один.

— Опустите мечи! — крикнул Слайс. — Сопротивление бесполезно! Вы арестованы за попытку вывезти бунтарскую литературу!

Белобрысый что-то крикнул по-голландски морякам на палубе. Один из людей Стайса попытался ударить его мечом, но Вандерстайн ловко увернулся, а трое с корабля проворно соскочили с палубы на причал, и у каждого из них тоже был при себе меч. Мое сердце упало — силы теперь почти сравнялись.

Один из людей Сесила обернулся и замахнулся мечом, но тем самым подставил спину голландцу, который быстро проткнул его своим клинком. Наш боец вскрикнул и выронил меч на камни. Тогда Вандерстайн повернулся к остальным и вместе с тремя своими соотечественниками начал медленно отступать на корабль. Я посмотрел на упавшего: теперь не оставалось сомнений, что мы имеем дело не с наивными богословами, а с серьезными, опасными противниками.

— Оттеснить их в сторону! — завопил Стайс.

Через мгновение на причале завязалась настоящая битва: звенели мечи, клинки сверкали в свете фонаря… Я рванулся было вперед, но Сесил удержал меня за руку:

— Нет! Нам нужно остаться живыми и завладеть рукописью!

Шумная схватка у корабля продолжалась. На палубу соседнего судна вышел сторож и изумленно вытаращил глаза. Уильям Кёрди, самый слабый из беглецов, неловко бросился на Гоуэра, который, забыв о договоренности взять наших противников живыми, со всего маху рубанул его мечом по шее. Кёрди замертво упал на камни.

Насколько я мог видеть, оставшиеся беглецы успешно отбивались, медленно и целенаправленно пятясь к «Антверпену». Мы не должны были позволить им подняться на борт. Я подошел ближе к месту схватки, хотя в слабом свете фонаря мог разглядеть лишь быстро двигавшиеся силуэты, бледные лица и сверкание клинков. Стайс получил косой удар по лбу, но продолжал сражаться с залитым кровью лицом — и ударом в живот свалил одного из моряков. Я сделал еще шаг, однако Сесил снова удержал меня:

— Мы им только помешаем!

Я взглянул на него. Лицо Уильяма по-прежнему было холодным и бесстрастным, но окаменелая поза ясно сказала мне, что он напуган. Он смотрел на мертвого человека лорда Парра, который ничком лежал на камнях в луже крови.

Николас и Барак схватились со стражником Майклом Лиманом, который действительно оказался грозным бойцом. Он попытался оттеснить обоих от центра к маленькому проходу, где укрывались мы с Уильямом.

— Я могу сделать хотя бы это! — сказал я, бросаясь к мешку Вандерстайна, который без присмотра валялся на земле. Схватив этот мешок, я перекинул его Сесилу. — Вот! Присмотрите за их багажом!

И с этими словами я выхватил кинжал и бросился туда, где Лиман, с большой ловкостью орудуя мечом, продолжал теснить Барака и Николаса к проходу, нанося могучие удары и парируя их выпады: благодаря многолетним тренировкам ему это было легко. Целью Лимана было, очевидно, отделить двоих противников от остальных, чтобы позволить Маккендрику и Вандерстайну подняться на борт. Бой рядом с «Антверпеном» продолжался, сталь звенела о сталь.

Я замахнулся кинжалом, чтобы вонзить его Майклу сзади в плечо. Услышав за спиной шаги, он слегка обернулся, и в это время Овертон поразил его в предплечье, а Джек схватил свой меч плашмя и нанес ему сильный удар в затылок. Стражник, как мешок с картошкой, рухнул у прохода, а Барак и Николас устремились обратно, к основному месту сражения.

Теперь нас было пятеро против четверых — Вандерстайна, Маккендрика и двух голландских матросов. Остальные члены команды, как я надеялся, выпивали в таверне. Внезапно один из моряков умудрился запрыгнуть обратно на корабль и протянул руку Вандерстайну, который, хотя уже и был ранен в ногу, прыгнул за ним, оставив на причале только двоих: своего товарища и шотландца.

Оказавшись на палубе, Андрес Вандерстайн и матрос перерубили мечами швартовы, удерживавшие корабль у причала, после чего моряк достал длинный шест и оттолкнулся. «Антверпен» неуклюже отделился от причала, и его тут же подхватило течение.

— Простите, братья! — крикнул Андрес двум оставшимся на берегу товарищам. — Уповайте на Бога!

— Остановить их! — завопил Стайс.

Но было поздно: «Антверпен» уже плыл по реке. Подхваченный течением, он быстро удалялся, вовсю раскачиваясь на волнах. Двое на палубе пытались управлять им, чуть не перевернув попавшуюся на пути лодку, которой еле удалось отгрести в сторону. Поток ругательств разнесся над водой, когда корабль направился на середину реки. Я увидел поднятый парус.

Оставшийся голландец и Маккендрик теперь стояли спиной к реке. Поняв, что положение безнадежно, они опустили мечи.

— Бросьте оружие на землю! — скомандовал Стайс.

Они повиновались, металл зазвенел по камням, и одноухий подручный Рича махнул своим бойцам: отбой. Я посмотрел на четыре лежащих ничком тела: голландского моряка, Кёрди, одного из людей Сесила и чуть поодаль, у прохода между бочками, Лимана.

— Он мертв, — сказал Барак.

Вахтенные на соседних кораблях смотрели на происходящее, вытаращив глаза, и что-то оживленно обсуждали на неизвестных мне языках, но Джек оказался прав: никто не захотел вмешиваться в схватку на мечах, в которой участвовала дюжина человек. Один из них закричал нам что-то по-испански, но мы пропустили его слова мимо ушей. Однако другие члены команды уплывшего судна могли в любой момент вернуться из таверны. Я посмотрел на голландца и Маккендрика. Встретив мой взгляд, голландец проговорил по-английски с сильным акцентом:

— Я есть подданный Фландрии. Не подлежать вашим законам. Вы должны нас отпускать.

— Плевать я хотел, чей ты подданный! — закричал Стайс. — Ваши трупы этой ночью будут плавать в реке!

Его голову и плечи заливала кровь из раны, и в свете фонаря он был похож на демона из театральной мистерии.

Голландец, похоже, оробел, но Джеймс Маккендрик произнес дерзко, звенящим голосом проповедника, со своим характерным шотландским выговором:

— Вы проиграли! Мы знаем, что вам нужна книга, написанная Энн Аскью. А она не в этом мешке, а у Вандерстайна. Вот почему мы отправили его на корабль. Вы проиграли! — повторил он торжествующе.

Стайс в бешенстве повернулся к Сесилу:

— Нужно перехватить этот корабль!

— На каком основании? — отозвался Уильям резким и властным тоном. — За экспорт еретической литературы? Но тогда через день все узнают о книге. Перехват иностранного торгового судна может вызвать дипломатический скандал, а это нам сейчас нужно меньше всего.

Наш одноухий сообщник вытер лицо окровавленным рукавом, а потом посмотрел на мешок в руках у Сесила:

— А может быть, он врет! Вдруг на самом деле рукопись там?

Он выхватил у юриста мешок, вывалил его содержимое на землю и пододвинул фонарь, чтобы хорошенько все осмотреть.

Я помог ему перебрать вещи, но, кроме смены одежды, Библии на голландском языке и кошелька с монетами, там ничего не было. Стайс швырнул кошелек на землю и, выругавшись, встал.

— Обыскать обоих! — крикнул он, указывая на Маккендрика и голландца.

Двое его людей схватили их и грубо обшарили под нашими с Сесилом внимательными взглядами, после чего вернулись к своему начальнику с двумя кошельками.

— Больше ничего, — сказал один из них.

— Проверьте, что внутри! — велел их предводитель.

Они развязали шнурки кошельков и заглянули туда. Воспользовавшись моментом, шотландец вдруг прыгнул вперед и схватил свой меч. Застав стоявшего рядом Леонарда Гоуэра врасплох, Маккендрик бросился на него и вонзил меч ему в живот. Гоуэр с криком отшатнулся на стоящего рядом подручного Стайса, едва не сбив того с ног, а шотландец, с изумительной для такого здоровяка быстротой, метнулся в проход, перепрыгнув труп Лимана. Люди одноухого бросились за ним и исчезли в темных переулках.

— Ради всего святого! — в отчаянии закричал Сесил. В первый раз я увидел, как он потерял самообладание. — Ну как же так? Мы упустили их всех!

Он подошел к голландцу и, к моему удивлению, обратился к нему по-фламандски. Последовал короткий обмен фразами, а потом Уильям обернулся и со злобой в голосе сказал по-английски:

— Он ничего не знает. Они все принадлежат к какой-то еретической конгрегации в Антверпене и приплыли, узнав, что у их друга Вандерстайна есть некая важная книга, чтобы отвезти ее домой. Этот человек говорит, что еще двое скоро вернутся из таверны. А мы не можем допустить скандала с иностранным судном. — Молодой человек говорил, безнадежно глядя на четыре трупа и на Гоуэра, который упал на колени и, широко раскрыв рот, зажимал рану в животе — меж его пальцев текла кровь.

Двое парней, кинувшихся в погоню за Маккендриком, вернулись с пустыми руками.

— Он скрылся от нас, в этих переулках не видно ни зги. Черт его знает, где его теперь искать! — посетовал один из них.

— Нет! — воскликнул вдруг голландец, и мы все обернулись к нему, а он стал говорить с сильным акцентом: — Совсем даже не черт, а Бог знать теперь, где его искать. Он есть раб Божий, в отличие от вас, папские лизоблюды!

Стайс и его люди угрожающе посмотрели на пленника, они бы наверняка задали ему жару, если бы в этот момент вдруг резко не вмешался Сесил:

— Обыщите тела Лимана и Кёрди! И побыстрее, у нас мало времени!

— Зачем? — спросил одноухий. Он вытащил платок и вытирал им лицо.

Уильям кивнул на голландца:

— А вдруг он врет, и у кого-то из них на себе рукопись…

Барак и Николас нагнулись и обыскали труп Лимана, а один из людей Стайса обшарил одежду Кёрди. Мы с Сесилом стояли над ним на случай, если он найдет пачку листов. Но ни на том, ни на другом теле не обнаружили ничего, кроме очередных кошельков, полных монет, чтобы начать новую жизнь на материке. Я вздохнул. Леонард к тому времени уже рухнул на землю, кашляя. Стайс подошел к нему и опустился на колени.

— Мы позаботимся о тебе, — проговорил он на удивление ласково.

Я кивнул на труп человека, которого привел Сесил, и спросил:

— У него была семья?

Уильям покачал головой:

— Не знаю. Бедняга был из окружения лорда Парра. — Он повернулся ко второму мужчине, который пришел с ним. — Ты его знал?

— Немного, сэр, — ответил тот. — Он точно был женат.

— Что будем делать с телами? — тихо спросил Николас.

— Бросим в реку, — вставая, ответил Стайс. — Их невозможно опознать, а если повезет, трупы отнесет далеко вниз по течению, прежде чем их найдут. Когда остальная команда вернется, голландцы лишь увидят, что корабль уплыл. Они узнают про бой, но ничто не наведет их на нас. Так что бросьте убитых в воду.

— Только не моего помощника, — твердо сказал Сесил. — Вы же слышали: у него осталась жена. Мы с другим моим человеком отвезем его труп на лодке в Уайтхолл. Мы в долгу перед ним. Скажем, что на него якобы напали разбойники.

Одноухий глубоко вздохнул:

— Нужно отвезти Гоуэра к доктору. Надо срочно оказать ему помощь.

Моряк с соседнего корабля снова окликнул нас по-испански, спрашивая о чем-то. Стайс грубо крикнул в ответ:

— Отвали!

— Ладно, Стайс, — живо проговорил Барак. — Мы уберем этих двоих. Ты прав: если оставить их здесь, то возникнут вопросы.

Одноухий согласно кивнул, после чего повернулся ко мне и, обхватив себя руками за плечи, сказал:

— Мы здорово напортачили, мастер Шардлейк. Сэр Ричард Рич захочет получить отчет о нашем провале.

— И не только он, — заметил Сесил.

Стайс ушел, а потом двое его оставшихся людей унесли Гоуэра.

Джек покачал головой:

— Такая рана в живот… Сомневаюсь, что он выживет.

— Да уж, — сказал я и повернулся к Овертону. — А ты хорошо сражался с Лиманом, Николас. Он был грозный боец.

Барак улыбнулся:

— Почему был? Идите-ка взгляните. Принесите фонарь.

Мы с Сесилом и Овертоном в замешательстве подошли к лежащему ничком Лиману. Николас перевернул его. Рана на руке стражника перестала кровоточить. Джек поднес руку к его ноздрям:

— Есть, он дышит. Я только оглушил его. — Он посмотрел на меня и Сесила и улыбнулся.

— Вы же сами сказали, что он мертв! — воскликнул Овертон.

— Есть одна хитрость: можно ударить человека по голове в такое место, что он только потеряет сознание, — усмехнулся Барак. — Я подумал, неплохо будет сделать вид, что стражник мертв, а потом, когда Стайс уйдет, мы сможем забрать его и допросить сами. — Он позволил себе улыбнуться. — Я боялся, что парень застонет, но он до сих пор не оклемался.

Николас уважительно посмотрел на моего помощника, а Сесил с сомнением склонился над Майклом:

— Вы уверены, что он придет в себя?

— Абсолютно уверен. Вот увидите, скоро очухается.

Я посмотрел на неподвижное лицо молодого стражника:

— Похоже, записи Энн Аскью от нас уплыли, но что касается «Стенания грешницы»… Если кто-то и знает, что случилось с рукописью, то это Лиман.

Уильям облегченно вздохнул:

— Да уж. Вы здорово придумали, Барак.

— Он может и не захотеть говорить, — пробормотал Николас.

Сесил посмотрел на него, и его большие глаза посуровели.

— Захочет или нет, но он заговорит. Мы заставим его любой ценой. — Уильям огляделся. С соседних кораблей по-прежнему наблюдали за нами, но из таверны так еще никто пока и не возвращался. — Ладно. Бросьте эти тела в реку. И поскорее!

Глава 34

Я быстро перевязал Лиману раненую руку своим носовым платком. К счастью, меч Николаса нанес ему хоть и длинный, но неглубокий порез. Сесил и оставшийся человек лорда Парра молча следили за нашими действиями. Тем временем Барак и Николас подтащили тела Кёрди и голландского моряка к краю причала и сбросили в Темзу; испанец с соседнего корабля в ужасе наблюдал за этим. Я съежился, услышав два всплеска. Майкл лежал рядом со мной, так и не приходя в себя. Я боялся, что Джек ударил его слишком сильно и что в списке погибших из-за книги королевы прибавится еще одно имя. «Вот уж действительно стенание», — с горечью подумал я, когда вернулись мои сотрудники: Джек смотрел с мрачной решительностью, а Овертон был слегка потрясен всем случившимся. Я видел, как одно тело переворачивается в воде, увлекаемое течением. Кёрди, решил я, судя по комплекции.

Барак опустился на колени и осмотрел Лимана:

— Нужно куда-то его унести и допросить, когда он придет в себя.

— Куда именно? — спросил я.

— В Уайтхолл нельзя, — твердо проговорил Сесил.

— Можно ко мне, я живу тут неподалеку, — предложил Николас. — И я знаю, что моих товарищей-студентов сейчас нет дома. Ушли на день рождения к одному другу. Вечеринка продлится допоздна, они могут не вернуться до утра.

— Ты не пошел с ними, чтобы помочь нам? — сказал Барак. — Мы тронуты.

— В самом деле, — серьезно подтвердил я. — Огромное спасибо тебе за помощь.

Овертон издал какой-то странный, неуверенный смешок:

— Раньше я никогда не видел убитых.

Тут снова заговорил Сесил — холодным невозмутимым тоном, хотя его большие глаза смотрели по-прежнему потрясенно:

— Хорошо. Отнесем Лимана к вашему ученику. А потом из Уайтхолла кого-нибудь пришлют, когда оборудуют для него безопасное укрытие.

— Мы можем тащить его вдвоем с двух сторон, — сказал Барак. — Если спросят, сделаем вид, что это наш друг напился.

Уильям посмотрел на тело человека, которого прислал нам в помощь дядя королевы.

— А этого беднягу отнесем прямо в Уайтхолл и поднимем лорда Парра. Какой у тебя адрес, парень? — снова повернулся он к Николасу. — Потом мы пошлем туда людей, чтобы забрать Лимана. Впрочем, это может занять несколько часов. Смотрите глаз с него не спускайте.

— Нужно соблюдать осторожность, — сказал я. — Когда мы шли сюда, у меня было такое чувство, что за нами следят. Я точно слышал, как кто-то споткнулся о камень в этом переулке.

— Мне тоже так показалось, — подтвердил Джек. — Нас пасут. Ник, держи меч наготове.

Барак и Овертон подняли Майкла и закинули его руки себе на плечи. Сесил смотрел на них, выпучив глаза. Барак мрачно улыбнулся ему:

— Не беспокойтесь, он скоро очнется.

Уильям покачал головой, словно не веря, что все это могло произойти наяву, а потом знаком велел второму человеку лорда Парра помочь ему поднять тело товарища.

Взяв выброшенный заговорщиками фонарь, чтобы освещать путь, мы без приключений добрались до жилья Николаса. Я прислушивался, не идет ли кто-то вслед за нами по темным улицам, но ничего не услышал. Лиман так и не очнулся, и, когда мы дошли до дома Ника, они с Бараком положили его на кровать, на которой давно уже следовало заменить постельное белье. Закашлявшись от пыли, я спросил ученика:

— К вам никто не приходит убираться?

— Была одна женщина, но мой сосед Стивен постоянно к ней приставал, и она отказалась от работы, — рассказал Овертон. — Пока что мы не нашли ей замену.

Я посмотрел на его книжную полку и заметил рядом с томами по праву и Новым Заветом, которые казались подозрительно новыми, словно бы их никогда не открывали, пару томов по этикету и «Книгу об охоте».

— У меня есть немного сала и хлеб, — сказал Николас. — Думаю, сало еще не испортилось. Я проголодался.

Под поблекшими синяками его лицо было бледным. Джек тоже казался мрачным и вымотанным. Мы все уже буквально изнемогали от усталости. Я осмотрел Лимана, лежавшего ничком на кровати. Он был молод, высокого роста и крепко скроен; темные волосы, аккуратно подстриженная борода и красивое лицо с гордым римским носом. На нем был простой фланелевый камзол, далекий от изысканности королевского двора. Я осторожно ощупал затылок стражника: там красовалась огромная шишка.

Мои сотрудники сели за стол и стали жадно уплетать хлеб с салом, которые Николас принес с кухни.

— Присоединяйтесь, — предложил мне Барак, — вам тоже надо поесть. Мы можем проторчать тут еще долго.

Я составил им компанию, но продолжал поглядывать на Майкла. У меня, по крайней мере, будет время допросить его до прибытия сюда людей от лорда Парра. Я чувствовал, что, как и Милдмор, этот человек, возможно, станет более откровенным, если мы убедим его, что сочувствуем реформаторам. Попробовать, во всяком случае, стоило. Я вспомнил, что говорил Нику, когда сбежал Элиас: не следует пришпоривать коня сверх меры. Мне отчаянно хотелось выяснить, что известно Лиману, но тут действовать нахрапом нельзя. Потом мне пришло на память, как решительно произнес Сесил: «Захочет или нет, но он заговорит. Мы заставим его любой ценой». И невольно содрогнулся.

Через какое-то время Лиман застонал и пошевелился. Барак набрал из ведра воды, намочил тряпку и выжал ее Майклу на лицо. Наш пленник закашлялся, а потом сел, держась за голову. Сморщившись от боли, он посмотрел на свою перевязанную руку.

— Это я тебя ранил, — пояснил Николас. — Ничего страшного, ерунда.

Бледное лицо стражника вдруг омрачилось.

— Где я? — спросил он.

Его голос звучал сердито, но я расслышал в нем также и нотку страха и встал.

— Вы задержаны, мастер Лиман, — если не друзьями, то и не врагами, как вы могли подумать, — заверил я его.

Майкл огляделся и увидел кавардак, который царил в студенческом жилище.

— Это не тюрьма, — запинаясь, проговорил он, и на лице его отразилось замешательство.

— Нет, — дружелюбно подтвердил я. — Вы пока еще не арестованы. Хотя скоро за вами придут. Я адвокат Мэтью Шардлейк, и для вас определенно будет лучше сначала все рассказать мне. Может быть, я чем-то смогу вам помочь, если и вы тоже пойдете нам навстречу.

Лиман в ответ злобно зыркнул на меня:

— Вы люди Бертано, посланника Антихриста.

— Опять этот загадочный Бертано, — заметил Овертон.

Я пододвинул к кровати стул и сел. Теперь мы с пленником находились лицом к лицу.

— В последнее время мы часто слышали это имя, мастер Лиман, но клянусь: я не знаю, кто такой Бертано. Возможно, вы мне расскажете? — Я на мгновение задумался. — Под Антихристом, насколько я понимаю, вы подразумеваете папу римского?

— Да, этого нечестивца и чудовище, — подтвердил Майкл, внимательно наблюдая за нашей реакцией.

Я улыбнулся:

— Здесь нет друзей папы, уверяю вас.

— Тогда на кого же вы работаете?

Я достал печать королевы и протянул бывшему стражнику, чтобы тот хорошенько рассмотрел.

— На ее величество. Неофициально. Я пытаюсь выяснить, что случилось с одной книгой.

Лиман нахмурился, а потом проговорил:

— Придворный юрист — знаем мы таких. Вы все отбираете хлеб изо рта бедняков.

— В действительности я адвокат в Суде палаты прошений и по большей части работаю для бедных.

Майкл воспринял мой ответ с пренебрежением, — несомненно, он презирал благотворительность со стороны богатых. Но я настаивал:

— Вчера мы искали рукопись, которую, как полагаем, вы со своими друзьями пытались переправить за границу. И параллельно я разыскиваю убийц Армистеда Грининга.

— Который теперь пребывает в безопасности на небесах, — добавил Лиман, посмотрев на меня с вызовом.

— Есть еще одна рукопись, тоже пропавшая: ее написала покойная миссис Аскью, которую жестоко сожгли на Смитфилдской площади.

— Ну, эту рукопись вам не найти. — Теперь в голосе Майкла звучало торжество. — Она была у Вандерстайна. — Он помолчал, и лицо его побледнело. — Кёрди… ваши приятели его убили. А Маккендрик… я видел, как он убежал. Вы догнали и убили его тоже?

— Он скрылся. И Кёрди убили не мы, а другие люди, с которыми мы вынуждены сотрудничать. Они обеспокоены поисками записок Энн Аскью, а мы — нет. — Я говорил медленно и тщательно подбирал слова: было видно, что мне удалось завладеть вниманием бывшего стражника. — Нас интересует только другая рукопись, о которой они не знают. Украденная у королевы. — Я наклонился к нему. — Книга, которая в случае публикации может нанести огромный урон делу реформаторов. Именно тогда, когда все беды, казалось, благополучно миновали ее величество и вал репрессий покатился на епископа Гардинера, вы украли ее. Зачем, мастер Лиман?

Пленник не ответил, а лишь, прищурившись, посмотрел на меня, что-то соображая. На его бледных щеках появился легкий румянец, и я гадал, не думает ли он о том, что нарушил свою присягу королеве. Я тихо продолжил:

— Я выследил вас через другого стражника, Годжера, которого вы подкупили, и Барвика, замочных дел мастера, который за деньги дал вам дубликат ключа, чтобы открыть сундук королевы.

— А вы много разузнали, — проговорил Майкл.

— Но недостаточно. Где книга сейчас?

— Не знаю. Она была у Грининга. Кто-то убил его и забрал рукопись.

— И кто же, по-вашему, это мог быть?

Молодой человек не ответил, но я чувствовал, что Лиман знает что-то еще. Он посмотрел на меня и вдруг, к моему удивлению, спросил насмешливым тоном:

— Думаете, злоключения королевы закончатся, если вы найдете эту рукопись?

— Так мне показалось. Я недавно был при дворе, мастер Лиман.

Когда Майкл снова заговорил, в голосе его смешались презрение и усталость:

— Они не закончатся. Откуда вам известно имя Бертано, если вы не знаете, кто это такой?

— Сосед Грининга Оукден сказал, что вы громко спорили в мастерской у печатника незадолго до его убийства. Он услышал, что упоминается имя Бертано как посланника Антихриста.

Лиман медленно кивнул:

— Да. Королева, может быть, и добрая женщина, и, вполне вероятно, в глубине души она воспринимает мессу как кощунственную церемонию, но из-за Бертано ее величество все равно обречена. Король вот-вот примет тайного посланника из Рима. Это может означать только одно: что он собирается вернуться к папскому рабству. И тогда многие падут, и в первую очередь — Екатерина Парр.

Осознав это, я ощутил, как по спине у меня пробежал холодок.

— Так Бертано — официальный посланник от папы римского?! — выдохнул я.

— Так это или нет, — злобно сказал Лиману Николас, — но ты нарушил клятву всячески оберегать и защищать королеву.

— В конечном счете она всего лишь бесполезный осколок знати и власть имущих, отбросов человечества. — Майкл произнес это с такой страстью, что я снова задумался, уж не грызет ли его совесть.

Овертон нахмурился:

— Черт побери, да это же анабаптист! Парень явно из компании безумных фанатиков. Он хочет, чтобы всех джентльменов поубивали, а их имущество раздали черни.

Я обернулся и бросил на ученика предостерегающий взгляд.

— Я в ваших руках, — свирепо сказал Лиман, — и знаю, что скоро меня убьют. — Он судорожно сглотнул. В злобном тоне молодого человека звучал вызов мученика, но голос его слегка дрожал.

«Да уж, — подумал я, — парень явно боится, как и все мы, попасть на костер».

— Да, — продолжал он, — я анабаптист, как сказал ваш помощник, и понимаю, что крещение может быть дозволено только тем, кто пришел к истинному познанию Бога. К тому же папа римский как раз и есть Антихрист, он искушает сердца людей, живя в пышности и великолепии. А мирские князья и их прихвостни подобны ворам, и все они должны быть повержены, если христиане станут жить по заветам Библии! — Майкл возвысил голос. — Разделив все имущество, в истинном милосердии, признав, что все мы из одной и той же хрупкой глины, и в единственной истинной преданности одному только Господу нашему Иисусу Христу. — Он откинулся назад, тяжело дыша и вызывающе глядя на нас.

— Какие прекрасные слова! — сардонически заметил Барак.

— Значит, — спокойно начал я, — вы хотите свергнуть короля, который, как сказано, Божьей волею есть верховный глава англиканской Церкви?

— Да, хочу! — крикнул пленник. — Понимаю, что слова мои равносильны совершению государственной измены и меня могут повесить, утопить или четвертовать в Тайберне. Или сжечь как еретика за то, что я сказал. Меня так и так лишат жизни. — Он сделал глубокий прерывистый вдох. — И пусть это лучше случится сейчас. Умереть я могу только один раз. Однако вера моя тверда, и поэтому я попаду на небеса, когда вы меня убьете.

— Я уже говорил, Лиман, что мы вовсе не обязательно ваши враги. Если вы поможете нам разыскать книгу королевы, я, возможно, смогу вам помочь. — Я пристально посмотрел на этого фанатика, прежде чем продолжить. — Вы сами происходите из благородной семьи. Иначе вы не получили бы место в страже ее величества. Выходит, вам доверяли, когда вы поступили на службу во дворец. Интересно, каким образом вы пришли к нынешним своим верованиям?

— Вы хотите, чтобы я выдал друзей? — Лиман снова глубоко и судорожно вдохнул. — Этого вы от меня не дождетесь.

— Этого и не нужно. Мастер Милдмор, которого мы спрятали в безопасное место, уже рассказал нам о вашем кружке. Нам известны имена — трое были с вами нынешней ночью: Кёрди сегодня погиб; Вандерстайн уплыл на корабле, а Маккендрик убежал. Были еще мастер Грининг и подмастерье Элиас, но оба убиты.

Лицо Майкла выразило удивление.

— Как, и Элиас тоже?

— Да, и, судя по описанию злоумышленников и способу убийства, той же самой рукой, которая лишила жизни Грининга.

— Но мы думали… — Пленник спохватился и прошептал: — Выходит, Элиас Божьей милостью тоже на небесах.

Я продолжал давить на него:

— Нам также известно от Милдмора, каким образом «Испытания» Энн Аскью попали в распоряжение вашего кружка. А расследование, которое я провожу при дворе, вывело меня на вас как на человека, который украл рукопись «Стенание грешницы», сочинения королевы Екатерины Парр.

Лиман сгорбился на кровати.

— Значит, Милдмор, — проговорил он безысходно. — Мы знали, что ему нельзя доверять. Этого человека искушал мамона.

— И еще у него оставались кое-какие сомнения: Милдмор, например, считал, что королевская власть от Бога.

— Да, — признал пленник. — Мы не могли доверять ему свои тайны. Мастер Грининг твердо настаивал на этом. — Он покачал головой. — Грининг привел меня к истине, он и прочие. Да упокоит Бог его душу!

— Мы бы хотели найти его убийц, — сказал я. — Пожалуйста, помогите нам.

Лиман лежал молча, обдумывая то, что услышал от нас. Мне не терпелось узнать все полностью, но я был уверен, что, как и в случае с Милдмором, лучшей тактикой будет мягкое убеждение, хотя этот человек был тверже и умнее молодого тюремщика. Наконец он заговорил снова, уже более мягким тоном:

— Вы уже раскопали слишком много, так что не будет вреда, если узнаете и остальное. Что касается меня — да, я был рожден и воспитан как джентльмен. В Тетбери, что в Котсуолде. Это край овец, и у моего отца тоже были многочисленные стада. Он разжирел на торговле шерстью, а благодаря своим связям смог добыть мне место при дворе, и я стал стражником королевы. — Майкл грустно улыбнулся. — Мой отец, хоть и был землевладельцем, в конце концов пришел к новой вере, как и я, когда вырос. Хотя сам король, напротив, постепенно возвращался к прежним верованиям. А теперь зайдет еще дальше.

— Думаешь, Генрих вернется в лоно Рима? — Барак задумчиво потеребил бороду.

— Да. Отец предупреждал меня, что когда я окажусь в Лондоне, то увижу многое, что мне не понравится, но, чтобы продвинуться по службе, должен буду держать язык за зубами и ждать лучших времен. Сосредоточиться на карьере, на одной только карьере. — Лиман сжал руку в кулак. — Стремиться к богатству и власти, а вовсе не к Богу. Это заполняет пустые сердца придворных. Мой отец не мог этого видеть, — печально добавил он. — Он видел лишь, что требует от нас Христос. Как через стекло, смутно. — Тут молодой человек обернулся ко мне. — Вам приходилось бывать в Уайтхолле, мастер Шардлейк?

— Да, приходилось.

— Он великолепен, не правда ли? И строится дальше. С каждым днем становится все более пышным.

— Говорят, король хочет сделать его величайшим дворцом в Европе.

Лиман глухо рассмеялся:

— Уайтхолл рассчитан на то, чтобы принизить тех, кто в трепете созерцает его. Каждый камень там говорит о могуществе и богатстве короля, каждый камень кричит: «Смотрите — и бойтесь, и изумляйтесь!» А внутри, — добавил он с горечью, — королем ведутся грязные игры, и никто не может чувствовать себя в безопасности.

— Пожалуй, тут я с вами соглашусь, — сказал я. — Вы правильно ухватили суть.

Бывший стражник пристально посмотрел на меня, удивленный подобной реакцией: он, наверное, собирался спровоцировать меня на защиту короля и его двора. Молодой человек продолжил:

— Мне это было противно. Великий дворец, где каждый камень насквозь пропитан по́том простых людей, и тут же, за стенами, стоит смрад бедности и нищеты… Мой викарий в Тетбери увидел всю пустоту мессы и связал меня в Лондоне с друзьями, исповедующими истинную веру. — Лиман немного помолчал, и взгляд его на мгновение словно бы обратился куда-то внутрь. — Как он и говорил, на королевской службе много соблазнов: плотская невоздержанность, тщеславие в одежде и манерах, изысканные наряды и драгоценности — о, они соблазнительны, весьма соблазнительны, как то сама королева написала в «Стенании грешницы»!

— Вы прочли книгу? — спросил я.

— Да, пока она была у мастера Грининга.

Мысль, что этот тип читал украденную рукопись, вдруг разозлила меня, но я заставил себя сохранить приветливое выражение лица. А Майкл тем временем продолжал:

— Через друзей вне дворца я все дальше продвигался к Богу и к правильному пониманию порочности общества. — Он снова посмотрел мне в глаза. — Один дискуссионный кружок приводил к другому, и моя вера углублялась, а в прошлом году меня познакомили с мастером Гринингом.

Я живо представил себе, как это случилось: впечатлительный юноша, совестливый и с радикальными наклонностями, искушаемый великолепием двора, но понимающий, насколько там все порочно. По мере вращения в радикальных кругах вера его углублялась, и в конечном итоге Лиман попал в орбиту влияния Армистеда Грининга.

— Значит, вас приняли в кружок Грининга, в отличие от мастера Милдмора, — рискнул я сказать и многозначительно добавил: — Который тоже имел доступ к тайнам.

Лиман рассмеялся:

— Я догадывался, что вы проведете такую параллель. Мастер Вандерстайн тоже имел связи — не здесь, но при дворах Франции и Фландрии, с людьми, которые кое-что ему сообщали. Это была его идея — создать здесь подобный кружок из истинно верующих, обладающих положением, чтобы узнавать секреты, которые могут нанести вред как папистам, так и монархам, — и помочь народу восстать против тех и других.

— Понятно.

Значит, ключевой фигурой был Вандерстайн, направлявшийся сейчас в Северное море.

— Он познакомился с мастером Гринингом во время деловой поездки в Лондон два года назад, и так возник наш маленький кружок, — продолжал пленник. — Маккендрик тогда уже пришел к ви́дению истины, но паписты стали преследовать беднягу по пятам, и ему пришлось бежать из Шотландии. Он некоторое время служил при дворе малолетней Марии Стюарт и, хотя занимал там весьма незначительную должность, имел представление об интригах и вечной грызне среди соперничающих лордов.

— А мастер Кёрди? — спросил я. — Он не был похож на человека со связями.

— Это верно. Но Кёрди обладал незаурядной интуицией: просто носом чуял, кому можно доверять, а кому нет.

— Ясно, — сказал Барак. — Маленькая ячейка анабаптистских шпионов, вынюхивающих тайны, чтобы разглашать их.

Лиман вызывающе посмотрел на него:

— И у нас неплохо получалось. Даже Милдмор, которого мы поначалу отвергли, поскольку он не достиг истинной веры, вернулся к нам, когда Энн Аскью доверила ему свои записи. Мы поняли, что если напечатать за границей ее историю о том, как бедную женщину в нарушение всех законов жестоко пытали два королевских советника, и переправить книгу обратно в Англию, это поднимет народ на восстание. И «Испытания» издадут, можете не сомневаться! — с вызовом добавил молодой человек. — Сколько бы ищеек правительство ни держало во Фландрии, люди мастера Вандерстайна умеют их обходить.

— Понятно. — Я издал долгий вздох. — Ну, я уже говорил вам, что до книги Энн Аскью мне нет никакого дела. Она интересует других, а мне просто необходимо временно сотрудничать с ними.

— Она интересует Ричарда Рича, да? — уточнил Лиман. — Есть такой негодяй.

Я наклонил голову:

— Что касается вас, то однажды вечером, во время дежурства, вы подслушали громкий спор между королевой и архиепископом Кранмером и узнали о существовании «Стенания грешницы».

Майкл застонал и сморщился от приступа боли.

— Клянусь моей верой, сэр, вы умный человек!

Я снова глубоко вздохнул:

— Догадываюсь, что вы донесли членам кружка о книге королевы, и было решено, что вы украдете рукопись, хотя ее публикация могла погубить Екатерину. Вы рассудили, что ее песенка так и так спета, а публикация, когда ее величество свалят, по крайней мере, покажет всем, что она имела радикальные воззрения. И наверное, вы думали, что судьба королевы решена из-за Бертано?

— Да. Лично я настаивал, что лучше сделать грядущий визит Бертано достоянием гласности, дабы сие возмутительное известие всколыхнуло народ. Но другие возражали, говорили, что нам не поверят и что уже в любом случае слишком поздно, чтобы предотвратить его приезд.

— Кто именно возражал?

— Мастер Кёрди и капитан Маккендрик.

— А как вы вообще узнали про Бертано?

— Я же говорил вам, что у Вандерстайна есть осведомители на континенте. В том числе младшие чиновники при французском дворе. Достаточно сказать, что он отвечал, кроме прочего, за обеспечение жильем иностранных гостей, что давало ему возможность, как и мне, подслушивать чужие разговоры. Например, о прибытии во Францию Гуерино Бертано, папского посланника, который когда-то жил в Англии и которого теперь отправляют сюда, чтобы добиться соглашения между папой и королем Генрихом. По приглашению нашего монарха.

Барак решительно покачал головой:

— Король никогда не уступит свою власть Риму. Это выглядит абсолютно неправдоподобно.

— Да, — согласился Лиман. — Мастер Вандерстайн был страшно потрясен, когда его посланцы из Фландрии принесли ему такую весть. — Он посмотрел на меня своими темными глазами. — Но это люди надежные, и им вполне можно доверять. Сейчас Бертано во Франции и через несколько дней прибудет в Англию. Это держится в тайне, знают лишь несколько человек при дворе, и среди них нет ни одного, кто хоть немного сочувствует реформам. Королева определенно ничего не знает.

Я взглянул на Джека, который, нахмурившись, теребил бороду. Это была странная, необычайная история, и все же она согласовывалась с тем, что говорил мне лорд Парр: дескать, несмотря на неудачные попытки уничтожить королеву и ее приближенных, Консервативная партия не горюет, а ведет себя так, будто у них в рукаве припрятано что-то еще. Если это и есть их козырь, то ставка просто не может быть выше.

— Когда пришли известия о Бертано? — спросил я.

— Сразу после того, как я рассказал в кружке, что подслушал спор королевы с Кранмером о «Стенании грешницы», — ответил Майкл. — И все согласились, что если король решит вернуться под власть Рима, то королева после этого будет смещена. Папа настоит на этом. Но если опубликовать рукопись, народ увидит, что Генрих казнит добросердечную и искреннюю женщину.

Я встал и подошел к окну. Меня охватил ужас. Если то, что Лиман говорил про Бертано, правда, ее величеству грозит смертельная опасность из нового источника, и Екатерина окажется разменной пешкой в гораздо более серьезной игре. В это было трудно поверить. Но, по крайней мере, похоже, члены кружка Армистеда Грининга не собирались публиковать «Стенание грешницы» до падения королевы, а хранили рукопись в типографии. Они считали это надежным местом.

Барак сказал Лиману напрямик:

— Если довести до сведения общественности, что король собирается принять тайного посланника от папы, это, конечно, вызовет в обществе возмущение.

— Да уж, — согласно кивнул Николас. — Реформаторы просто взбесятся, и трудно предугадать, во что это может вылиться.

— И я говорил то же самое, когда визит Бертано обсуждали в нашем кружке, — ответил Майкл. — Мы спорили об этом несколько дней.

Я вернулся и снова сел у его кровати.

— Но Кёрди и Маккендрик воспротивились? Я спрашиваю, мастер Лиман, поскольку думаю, что один из вашей группы был платным шпионом некоей третьей стороны, уж не знаю, кто именно и на кого он работал. Кстати, похоже, что сегодня вечером по пути в порт за нами кто-то следил, а потом этот неизвестный наблюдал, как разворачиваются события.

Бывший стражник печально кивнул:

— Мы тоже так решили, когда кто-то убил мастера Грининга и рукопись пропала. Потому мы все и скрылись. Записки Энн Аскью, готовые к отправке за границу, хранились у Вандерстайна, и хотя бы они не достались убийцам. А потом мы поняли, что, скорее всего, среди нас был шпион, потому что больше никто не знал, что мы собирались сделать. — Лиман покачал головой. — Но мы подумали на Элиаса, поскольку лишь он один отказался уехать из страны.

— Но вы же вроде бы не говорили ему про «Стенание грешницы»?

— Он мог подслушать. Так мы рассудили потом. И к тому же парень нуждался в деньгах, чтобы поддерживать семью. — Пленник снова покачал головой. — Бедный Элиас!

— Если и был среди вас шпион, то это не Элиас Рук.

Я быстро прикинул: остаются только Кёрди, который мертв; Вандерстайн, который уже на пути в Амстердам; и сбежавший Маккендрик. Хотя голландец все-таки вряд ли: он много лет слыл убежденным радикалом, да и вообще на нем, считай, держалась вся эта тайная организация. Значит, либо Кёрди, либо Маккендрик; эти двое жили в одном доме, и оба выступали против того, чтобы разоблачить Бертано до его прибытия в Лондон. Интересно, почему они возражали и какие приводили аргументы?

Я задал этот вопрос Майклу. И вот что услышал в ответ:

— Кёрди считал, что у нас нет неоспоримых доказательств и что, если мы распространим этот слух, его просто опровергнут, а переговоры все равно состоятся. Маккендрик соглашался и говорил, что нужны более надежные свидетельства, включая подробности: где должны проходить переговоры и кто будет на них присутствовать. Он утверждал, что знает по опыту в Шотландии, как быстро затухают беспочвенные слухи. Он предложил Вандерстайну попытаться раздобыть больше сведений с материка, а потом огласить их во всех деталях, когда Бертано и в самом деле появится здесь. Мы знали только, что он прибывает где-то в начале августа. В общем, мы согласились подождать, и Вандерстайн послал зашифрованные письма своим единомышленникам за границей, чтобы они разузнали побольше.

— И он получил какой-нибудь ответ?

— Нет, — вздохнул Майкл. — Они не смогли больше ничего разнюхать. А потом мастера Грининга убили, а мы сбежали и спрятались у надежных друзей, каждый по отдельности, и переезжали с места на место, пока мастер Вандерстайн договаривался, чтобы приплыл корабль и забрал нас во Фландрию. Мы знали, что за нами охотятся. На один дом, где скрывался мастер Маккендрик, напали бандиты, как только он оттуда съехал. — Лиман посмотрел на меня. — Это, часом, устроили не вы с вашими союзниками?

— Нет, мы тут ни при чем.

— Откуда вы узнали, что сегодня мы будем в порту?

— Было нетрудно догадаться, что вы попытаетесь убраться из страны — и прихватите с собой рукописи. В порту поставили шпионов. Вы были слишком самонадеянны, проходя через таможню. Вам следовало проникнуть на борт так, чтобы никто об этом не знал.

Лиман закусил губу.

— Давайте проясним ситуацию, — сказал ему Барак. — В вашем кружке собрались анабаптисты, которые собирались реформировать общество в целом, не ограничиваясь одной только религией…

— И когда-нибудь мы сделаем это! В Библии ясно сказано…

Джек прервал эти его излияния:

— Группу собрал голландец Вандерстайн, имевший тесные связи со схожей организацией на материке. И его целью было, в частности, добывать сведения, которые могут подстрекнуть народ к мятежу.

— Да. Папы и государи обманывают народ. Но истинно верующие вроде нас — это дрожжи в опаре. — Бывший стражник говорил нараспев, как проповедник.

— Однако, — сказал я, уже порядком рассердившись, — вы не знали, что среди вас есть шпион, почти наверняка работавший на некую влиятельную фигуру в консервативном лагере. И в результате этот неизвестный завладел рукописью королевы и может в любой момент передать ее королю, чтобы разгневать его — как раз в тот момент, когда прибудет посланник от папы!

Лиман опустил голову, а я продолжал:

— Чтобы украсть книгу королевы, вам нужны были деньги на подкуп. Значительные суммы. Где вы их взяли?

— У мастера Кёрди имелись средства. Он был преуспевающим торговцем. — В глазах Майкла опять зажглась искра. — Видите, мастер Шардлейк, у нас слова не расходятся с делом: мы проповедуем, что все имущество должно быть общим, — так оно и есть.

Я вздохнул и повернулся к Бараку и Овертону:

— Мне надо поговорить с вами обоими без свидетелей. Николас, не мог бы ты принести свечу? — попросил я и обернулся к Лиману. — Даже не думайте сбежать, мы будем рядом. Полежите здесь пока и подумайте о том, что вы натворили по собственной глупости.

Затем мы вышли, оставив его в темноте.

Глава 35

Мы спустились по лестнице в маленький пыльный вестибюль. Я поставил свечу в подсвечнике на ступени. До нас доносился слабый уличный шум. Я потерял счет времени, — должно быть, уже давно минула полночь, и я не знал, когда же придут люди Уильяма Парра.

— Ну, — спросил я Барака, — что думаешь? Сначала про историю с папским посланником?

Мой помощник погладил бороду:

— Насчет Бертано? Если это правда и известие выйдет наружу, то на улицах и впрямь начнутся беспорядки. Я не имею в виду мятеж или переворот, как надеется Лиман, но волнения определенно будут. Нужно отдать должное Вандерстайну и его товарищам: их тактика размещать шпионов в местах, где можно раздобыть секретные сведения, окупилась сполна. Но, — Джек пристально посмотрел на нас, — если хочешь управлять группой мятежников, обладающих тайной информацией, нужно быть уверенным, что каждому из них можно полностью доверять. Однако когда речь идет об оголтелых радикалах… — Он пожал плечами. — Таких людей нетрудно одурачить. Если кто-то постоянно, как попугай, произносит правильные фразы, мне кажется, они все с радостью ему поверят.

— Да, — согласился я. — Но почему ты сказал: «Если это правда насчет Бертано»?

Барак хмыкнул:

— Не забывайте, я уже шесть лет далек от политики. Но не забывайте также и что после казни Анны Болейн у короля не было никаких препятствий, чтобы вернуться в лоно Рима. Однако он этого не сделал. — Джек цинично усмехнулся. — Генриху слишком нравится власть над Церковью, не говоря уже о деньгах, которые он получает от монастырей. Но есть и еще кое-что. — Барак насупил брови, и на лице его в тусклом свете свечи заиграли тени. — Я знаю, лорд Кромвель считал, что ключ к пониманию короля — помнить, что он действительно верит, будто Бог поставил его главой Церкви в Англии. Вот почему каждый раз, когда он вновь меняет доктрину, вся страна должна подчиняться, а то будет плохо. — Мой старый товарищ решительно покачал головой. — Нет, Генрих не отдаст так просто всю эту власть обратно папе: он искренне верит, что сам Господь избрал его.

— А что будет, когда Генрих умрет? — тихо спросил Николас.

Я вспомнил то, что недавно видел в Уайтхолле: еле-еле волочащая ноги стонущая фигура, жалкая развалина, которую воротом поднимали по лестнице.

— Верховная власть должна перейти к его сыну, — сказал я.

Барак согласился:

— Ничто не может лишить Генриха его права — его долга, как он это видит, — передать верховную власть принцу Эдуарду.

— Но как может маленький мальчик, еще не способный иметь собственные суждения, решать, какое направление религии правильное? — засомневался Овертон.

За Джека ответил я:

— Временно, до тех пор, пока Эдуард не повзрослеет, ему назначат регента или даже учредят регентский совет. Вероятно, король заранее решит, кто будет править от его имени.

«И это точно будут не Парры, если королева падет», — подумал я про себя.

— Полагаю, решения по вопросам религии за Эдуарда, пока он не достигнет восемнадцати лет, станет принимать Совет, — продолжил я вслух. — Это, конечно, теологический нонсенс, но именно так все и будет. Нет, Барак прав: если этот Бертано действительно приедет в Лондон, он не вернется к папе с клятвой преданности Генриха в кармане. — Я задумался. — Но рассказывают любопытные истории про то, что происходит сейчас в Европе. Слышали, что папа созвал Тридентский собор? Говорят, он пытается таким образом вести диалог с некоторыми протестантами. Не думает ли Генрих, что можно пойти на какой-либо компромисс?

— Какой уж там компромисс? — раздраженно спросил Барак. — Глава Церкви — либо король, либо папа. Третьего не дано. Существуй альтернативный вариант, кто-нибудь уже давно бы его предложил.

Николас покачал головой:

— Но король может думать, что возможен какой-то способ договориться с папой, не принося ему клятву верности. Что, если Бертано послали прощупать почву? В конце концов, Генрих в этом году стремится повсюду установить мир…

«Да, — подумал я, — поскольку чувствует, что умирает». Но вслух сказал:

— А что, Николас, возможно, ты и прав. Интересная версия.

— Да никогда этого не будет, — насмешливо заметил Джек.

— Но кто же в кружке был шпионом? — спросил я. — И на кого этот человек работал?

— Это определенно не Лиман, — заявил Барак. — Он искренне верит, если такое вообще бывает. И не Милдмор: тот ничего не знал про Бертано и книгу королевы. Грининга и Элиаса убили. Да и насчет Вандерстайна я тоже сильно сомневаюсь: он, торжествуя, отправился через Ла-Манш с рукописью Энн Аскью. Остаются только Кёрди, которого теперь уже не допросишь, и шотландец Маккендрик, который еще где-то здесь. Оба подталкивали Лимана украсть «Стенание грешницы».

— И Маккендрик снимал у Кёрди жилье, — нахмурил брови Николас. — Доносчиком был один из них, если не оба сразу.

— Наверняка Маккендрик, — сказал Джек. — И теперь он убежал к своему хозяину. Знать бы еще, к кому именно.

— Это кто-то занимающий при дворе высокое положение и работающий на Консервативную партию, — предположил я. — Но кто? Официальной шпионской сетью руководит Уильям Пейджет, личный секретарь короля. Однако у придворных есть свои осведомители — у герцога Норфолка, Рича и Ризли, которые прицепились к телеге Гардинера.

— Думаете, Рич мог быть замешан в краже рукописи? — поинтересовался Николас.

Я вздохнул:

— Рич охотился за книгой Энн Аскью и, похоже, ничего не знал о «Стенании грешницы». Но этой коварной гадине доверять ни в коем случае нельзя.

— Возможно, тот, у кого сейчас находится книга, — произнес Барак, — готовится продемонстрировать ее королю, когда приедет Бертано. Нанести решающий удар. Это объясняет, почему «Стенание грешницы» до сих пор скрывают.

Я покачал головой:

— Я уверен, эти люди уже показали бы рукопись Генриху, чтобы настроить его еще сильнее против реформаторов и склонить к договоренности с Бертано, когда тот появится. Они воспользовались бы ею, чтобы снова повернуть его величество против реформаторов, причем сделать это как можно скорее.

— Тогда где же она? — сердито вопросил Джек. — У кого?

— Не знаю, черт возьми! — Я потер рукой лоб.

— Может быть, у Маккендрика? — задумчиво предположил Овертон. — Если он шпион и похитители отдали книгу ему, то, может быть, он просто-напросто не успел передать ее по назначению, поскольку сбежал вместе с остальными?

— Но прошел уже почти месяц, — насмешливо заметил Барак.

— Это маловероятно, — признал я. — Однако все возможно. Я должен обсудить ситуацию с лордом Парром.

— Есть и еще один вариант… — задумчиво протянул Николас.

— Какой? — повернулся я к нему.

— А что, если шпион ведет двойную игру? Вдруг Маккендрик, если это и впрямь он, работает на какого-то хозяина при дворе, но при этом имеет свои верования и позаботился, чтобы «Стенание грешницы» не попало не в те руки? Возможно, он украл книгу, но держит ее у себя?

— Это притянуто за уши, однако не исключено, — согласился я. — Спасибо, Николас, ты выдвинул любопытную гипотезу.

Юноша, похоже, обрадовался моей похвале.

— А теперь, Джек, уже поздно, — проговорил я. — Мы с Николасом подождем здесь, а ты возвращайся к Тамазин. Кстати, что ты ей сказал?

— Что просто пойду выпить с друзьями.

— Но таверны давно закрылись. Тамми будет волноваться. И на обратном пути будь осторожен, — добавил я, — помни, что те двое убийц по-прежнему где-то поблизости и что за нами следили в порту. Николас, ты не против остаться здесь со мной посторожить Лимана, пока не придут люди лорда Парра?

— Можете на меня положиться. — Овертон покачал головой. — Ну и тип этот Лиман — отъявленный негодяй.

Я вздохнул:

— Он поступал так, как считал правильным.

— Это его не оправдывает! — горячо откликнулся Ник. — Он нарушил присягу! Поставил под угрозу королеву, украв книгу! Мерзкий предатель!

Барак повернулся к нему и снисходительным тоном сказал:

— Он ее по-своему любит. А себя считает орудием Господа. — Джек посмотрел на лестницу. — Но лучше бы все-таки этого, с позволения сказать, праведника связать и заткнуть ему рот, чтобы не начал кричать, если вернутся твои соседи. Я тебе помогу.

Но Овертон все никак не мог успокоиться. С ужасом и одновременно чуть ли не в восхищении юноша воскликнул:

— А этот голландец, Вандерстайн! Вот уж кто действует с размахом! Мало того что у него есть на материке осведомители, которые добывают сведения о Бертано! Так еще и сам он тем временем вербует здесь фанатиков, чтобы следить за высокопоставленными лицами в Лондоне! Необычайно ловкий человек!

— Он знает здешнюю атмосферу, — ответил Джек, — знает, что здесь зреют заговоры на почве недовольства религией. Потому и решил перебраться сюда и, несомненно, распространить свое восстание на Англию.

— И нашел сперва Лимана, а потом Милдмора — получив через этих людей доступ к двум рукописям, которые могут вызвать большие волнения. — Николас покачал головой. — Он, наверное, поистине думает, что его поступками движет Бог.

Барак фыркнул:

— Ему повезло. Дважды. Вернее, это он так решил. На самом деле то, что написала Энн Аскью, похоже, угрожает только Ризли и Ричу, а они отнюдь не главные игроки. А публикация «Стенания» принесет больше вреда, чем пользы, радикальному движению. Но некоторые из фанатиков слишком тупоголовы, чтобы это видеть. Вот если бы они раздобыли свидетельство, что Гардинер заманил в постель мальчика-певчего, это была бы настоящая удача.

— Вероятно, Вандерстайн много лет руководил подобными интригами на материке. И научился искусно выискивать среди радикалов тех, кто может ему пригодиться, — предположил я.

— Но при этом прохлопал шпиона прямо у себя под носом, — возразил Джек.

— Да, — кивнул я, и мы поднялись наверх.

Лиман сидел на краю кровати и, когда мы открыли дверь, зажмурился от света.

— За мной еще не пришли? — спросил он тихо и испуганно. Пребывание в одиночестве в темноте явно не пошло ему на пользу.

— Нет еще, — ответил я.

— Что они со мной сделают?

— Пока что вас поместят в безопасное место. Я скажу, что вы согласились с нами сотрудничать.

Бывший стражник пристально посмотрел на меня:

— А знаете, мастер законник, я полагаю, что, пожалуй, в вас есть нечто позволяющее вам увидеть свет истины.

— Вот как? — безучастно ответил я.

— Да, вполне возможно. Как и я, вы выросли во лжи и, думаю, прекрасно понимаете это. Прочтите Новый Завет, Откровение Иоанна Богослова. Остались считаные дни до второго пришествия Христа. Это предопределено.

— Значит, Откровение Иоанна Богослова? И вы с вашими товарищами нашли ключ к этому тексту? — Теперь меня переполняла злоба. — Расскажу вам, Лиман, случай из собственной практики: я как-то раз поймал убийцу, зарезавшего нескольких ни в чем не повинных людей, — так вот, он вдохновлялся именно Откровением! Если бы вы только знали, сколько крови он пролил!

Майкл ничего не ответил. Чуть позже я спросил:

— Вы расскажете представителям королевы про Бертано?

— Да, — кивнул бывший стражник. — Тогда они будут, по крайней мере, предупреждены.

Я посмотрел на Лимана:

— Они, несомненно, захотят допросить вас не только по этому поводу, но и относительно многого другого.

Пленник судорожно сглотнул:

— Они будут меня пытать, а потом убьют. Наверное, я должен приготовиться.

— Вы нарушили присягу королеве. Тем не менее я буду просить ее величество сохранить вашу жалкую жизнь. Сам не знаю почему.

— Пока что мы оставим тебя здесь, приятель, — сухо добавил Барак. — Вместе с Ником: он будет тебя сторожить. Протяни руки, я свяжу их. И не сопротивляйся, а то будет хуже.

Лиман протянул руки, и мой помощник крепко связал их лоскутами из его же разорванной рубашки.

— Придется и кляп вставить, дружок, хотя я и знаю, что ты любишь поболтать, — предупредил Майкла Джек. — Могут вернуться соседи Николаса, а лишний шум ни к чему.

— Можно сначала сходить в нужник? — Лиман покраснел от смущения. — Что-то живот прихватило.

Барак вопросительно взглянул на меня.

— Можно, — кивнул я.

Мой друг приподнял брови, и я раздраженно рявкнул:

— Не устраивать же здесь свинарник! Где у тебя нужник, Николас?

— Ясно, что за домом, во дворе, — ответил вместо него Джек. — Но смотри, приятель, не вздумай выкинуть какую-нибудь штуку. Руки вдоль туловища и помалкивай, а то я снова хорошенько стукну тебя.

— Сейчас пойдем все вместе, а потом приведем его обратно, после чего отпустим Джека домой, а мы с тобой, Николас, — я глубоко вздохнул, глядя на Овертона, — будем вместе с пленным дожидаться людей лорда Парра.

Мы спустились по лестнице. Барак и Николас держали Лимана с двух сторон. Ростом он был почти с Ника, но шире в плечах — крепко скроен, как и требовалось, чтобы стать королевским стражником. Однако Майкл не доставил нам хлопот. Когда мы спустились, церковные часы где-то вдали пробили час ночи.

— Твоих друзей не видать, — с облегчением сказал я Овертону.

— Они, может быть, вообще не придут ночевать, а свалятся пьяные где-нибудь в углу, — отозвался тот.

— Я помню студенческие вечеринки, — кивнул я. — Сам в юности в них участвовал.

— Даже удивительно, — хмыкнул Барак.

Мы открыли скрипучую дверь, выходящую на маленький задний двор. Там, где в углу неухоженного огорода, возле каменной стены, отделявшей огород живших здесь студентов от соседского, стояла ветхая деревянная будка. Судя по запаху, выгребная яма под ней давно нуждалась в очистке. Николас открыл дверь, и мы все отшатнулись от ударившей в нос вонищи. Джек сказал Лиману:

— Заходи.

Тот нерешительно поколебался на пороге — так силен был смрад.

И это минутное колебание его погубило. Из соседнего огорода раздался громоподобный грохот и мелькнула вспышка. Через секунду наш пленник рухнул на землю, и я заметил при свете фонаря, что ему разнесло половину лица. Тут Овертон повалил меня на землю, и за этим сразу же последовали вторая вспышка и звук выстрела, после чего вокруг запахло дымом. Взглянув в сторону, я увидел, что Барак тоже бросился на землю. Он пнул ногой фонарь, и тот погас, оставив нас почти в кромешной темноте. Я ощутил запах пороха.

— Быстро! — прошептал Джек. — Назад в дом! Пока они не перезарядили оружие. Ник, ты найдешь путь в темноте?

Николас вскочил на ноги, согнул свое длинное тело и бросился к дому, который смутно вырисовывался в царящем вокруг мраке. Барак кинулся за ним, а следом поспешил и я, закусив губу от боли, — я потянул спину, когда упал. Раздался второй выстрел, и что-то вонзилось в стену над нами. Потом я услышал скрип двери, и Овертон бесцеремонно затолкал меня внутрь. За мной заскочил Джек и захлопнул дверь. Снаружи залаяли собаки, и кто-то в соседнем доме закричал, разбуженный шумом:

— Эй! Что тут происходит?

Николас провел нас к лестнице. Мы стояли в темноте, тяжело дыша.

— Что за чертовщина! — воскликнул я.

— Огнестрельное оружие, — ответил мой ученик. — Аркебуза. Я видел, как ими пользуются на охоте. Они бьют наповал, но требуется целая вечность, чтобы их перезарядить. А что с Лиманом?

— Он мертв, — вздохнул Барак. — Ему снесло голову. Значит, за нами здесь следили — кто-то с аркебузой. Ловко придумано: посадить стрелка в соседнем огороде — рано или поздно обязательно придется пойти в нужник. Прекрасная возможность убить человека издали. Их там может быть несколько. — Он осторожно приблизился к двери и выглянул в замочную скважину. — Никого не видно. Наверное, они охотились за Лиманом. Чтобы парень ничего нам не сказал.

— По крайней мере, в нас они промахнулись, — с вызовом произнес Николас.

— Пошли обратно, наверх. Слава богу, ставни в твоей комнате закрыты!

Мы вернулись в комнату Овертона.

— Сэр, — сказал он настойчиво, — Джеку будет опасно прямо сейчас уйти. Стрелков может быть несколько, и они могут подстеречь его на улице.

Барак покачал головой:

— Надо думать, злоумышленники убежали, когда мы укрылись в доме. Но ты прав. Нам всем нужно дождаться людей из Уайтхолла.

— Но почему они ждали снаружи, а не вошли вслед за нами, когда мы только пришли? — спросил меня Ник.

— Возможно, думали, что в доме полно студентов, которые стали бы драться, — предположил я.

— Тамазин будет вне себя, — вздохнул Джек, — но тут уж ничего не поделаешь…

Внезапно он замолчал, уставившись мне на спину. Я пощупал ее и запачкал руку липкой красно-серой слизью. Сначала я подумал, что меня ранило, а потом понял, что это мозги Лимана.

Глава 36

Я шел с лордом Парром через Большой сад в Уайтхолле. Было позднее утро — солнце уже высоко поднялось на безоблачном небосводе. Яркость белого гравия на дорожках резала мои усталые глаза, и я отвернулся, переведя взгляд на широкие квадратные газоны с роскошными клумбами, каждая из которых пылала множеством летних цветов. Садовники в блузах работали непрестанно, выпалывая и подстригая траву. Повсюду стояли фигурки геральдических зверей, а вода в огромном фонтане в центре успокаивающе журчала. По дорожкам фланировали мужчины и несколько женщин в изысканных нарядах. Внутренние сады Уайтхолла были местом, куда выходили гулять придворные и старшие служащие, но они также являлись чем-то вроде огромной приемной для кандидатов в придворные, которым был закрыт — пока еще — доступ в королевскую галерею. Здесь они гуляли в ожидании удобного случая и надеялись, что не пойдет дождь. На юге продолжалось строительство новых апартаментов для леди Марии, и доносящийся оттуда стук создавал странный контраст с плеском фонтана. Северная сторона сада граничила с королевской внутренней галереей и личными апартаментами Генриха, и я, опасливо взглянув на их окна, сказал с тревогой:

— Может быть, его величество наблюдает за нами.

Лорд Парр ободряюще улыбнулся:

— Сомневаюсь, что король вообще осведомлен о вашем участии в Ученом совете Екатерины, как и о вашей охоте за этим неуловимым перстнем с драгоценным камнем. И я позаботился, чтобы при дворе ее величества об этом знало как можно меньше людей.

Он тоже посмотрел на трехэтажную галерею, на ее длинный, не менее ста ярдов, фасад в черно-белую шашечку. Галерея заканчивалась у Гольбейновых ворот, которые были вдвое выше ее и вздымались над дорогой, соединяя апартаменты короля с развлекательным крылом дворца на западной стороне. В прежние годы король ходил туда по этому переходу играть в теннис или на рыцарские поединки, но это было давно.

— Кроме того, — добавил лорд Уильям, — я слышал, сегодня утром его величество работает у себя в кабинете — это в Гольбейновых воротах, — и во время работы он любит смотреть из окна сверху на идущих по улице подданных.

— Я и не знал, — ответил я, и это тоже вызвало во мне тревожное чувство.

— Что касается реальных проблем, то пусть нас и могут здесь видеть, но мы имеем то преимущество, что нас никто не слышит.

Старый лорд остановился на углу под колонной, расписанной зелеными и белыми — тюдоровских цветов — полосками. Наверху этой колонны золотой лев держал английский флаг, развевающийся на речном ветру, который также играл белой бородой лорда Парра. Старик тяжело оперся на свою трость. В утреннем свете его худое лицо было бледным, под глазами виднелись темные круги. Его разбудил Сесил, который явился во дворец около полуночи, и с тех пор, как немного позже, часа в три, прибыл я с телом Лимана, дядя королевы был постоянно занят. Когда я рассказал ему обо всем случившемся, он снова приготовил мне комнату в апартаментах, чтобы я мог несколько часов подремать, хотя тяжелые мысли не давали мне уснуть. За ночь были убиты четыре человека, включая личного слугу лорда Уильяма, и возникла новая угроза для королевы, если вдруг история про Бертано окажется правдой. В девять часов утра Парр послал за мной и предложил прогуляться в королевском саду.

Он закрыл глаза, вдыхая аромат посаженных вдоль дорожки трав, и тихо проговорил:

— Кажется, я мог бы сейчас лечь прямо на землю и уснуть. Да и вы, судя по вашему виду, тоже.

Вместо ответа я поморщился от боли в спине. Я потянул мышцы, когда ночью Николас резко повалил меня на землю, но этим он спас мне жизнь.

— Нет, сэр, не подумайте, я вас не виню. Но мне так хотелось допросить негодяя самому. — Уильям крепко ухватился за свою трость. — Этого анабаптиста, эту мразь, которая мутит воду! Ну когда же это все закончится?

— У них был небольшой кружок. В Европе тоже, насколько я понимаю, анабаптистов осталось немного.

— Они как крысы: несколько крыс в сточной канаве на оживленной улице могут во времена бедствий и смуты расплодиться в тысячи и устроить пожар, погубив нас всех. — Лорд гневно взмахнул свободной рукой. — Их нужно полностью искоренить.

— Вы сообщили королеве о том, что сказал Лиман? — спросил я.

— Да. Я разбудил племянницу рано утром, чтобы изложить ей последние новости. Подумал, что так будет лучше всего. Бедняжка заплакала и задрожала, поскольку очень напугалась. Ее тревожит, что книга до сих пор так и не найдена, а теперь еще этот Бертано, будь он неладен. Но, — Парр немного помолчал, глядя мне в глаза, — Екатерина храбрая женщина и умеет сохранять хладнокровие и царственные манеры, какие бы чувства ее ни обуревали.

Уильям замолчал, когда мимо нас, поклонившись, прошли двое служащих в черных одеждах со значком короля. Прибыв в Уайтхолл, я послал домой за своей мантией — Тимоти принес ее, и теперь я был в надлежащем облачении. Такие вещи значили здесь очень много. Мужчины пошли дальше, ненадолго остановившись, чтобы полюбоваться на гуляющего по газону павлина с огромным разноцветным хвостом.

— Теперь у меня на одного слугу меньше, — спокойно продолжил лорд Парр. — Бедняга Данмор, погибший вчера вечером, был добрым и полезным человеком.

— Я даже не знал его имени, — вздохнул я.

— Да что же все-таки происходит? — Мой собеседник стукнул тростью по белому гравию. — Кто вдохновил этих мерзавцев на кражу книги и нанял тех двоих, чьи следы мы никак не можем отыскать, чтобы убить всех членов анабаптистской группы? Я не верю, что человек, который взял рукопись у Грининга, будет ждать, пока прибудет Бертано, чтобы ее опубликовать. Любой, кто знает короля, немедленно показал бы ему «Стенание грешницы», дабы он обрушил свой гнев на королеву и реформаторов и в результате стал более восприимчив к предложениям, которые привезет этот чертов посланник папы.

— Как вы думаете, насколько страшными оказались бы последствия? — спросил я.

Лорд Уильям тихо проговорил:

— Король все еще любит королеву, в этом я уверен. Но от этого он только больше рассердится на ее неверность. И это лишь еще сильнее его уязвит. А уж когда его величество чувствует себя уязвленным… — Лорд Парр покачал головой. — Само существование книги не так важно: Кранмер говорит, что она не была еретической, хотя и на грани.

Я не ответил. Никогда раньше я не слышал, чтобы сэр Уильям так откровенно говорил о Генрихе.

— Король всегда легко поддавался внушению и был тщеславен, — продолжал старый лорд. — Он слушает бесконечные нашептывания на ухо, особенно когда они касаются преданности кого-то близкого ему. А уж когда решит, что его предали, то…

— Как здоровье его величества? — спросил я.

— С каждой неделей немного хуже. Хотя его ум ясен и остер, как всегда. — Дядя королевы ненадолго замолчал, возможно поняв, что сболтнул лишнего, а потом взорвался: — Но зачем держать рукопись у себя целых три недели, Шардлейк?! Я не могу этого понять, и Сесил тоже.

— Как и я, милорд. Вы знаете двор гораздо лучше меня.

— Мы должны разыскать этого шотландца, покарай его Бог…

Я положил руку на рукав шелкового камзола собеседника, чтобы успокоить его. Лорда Уильям нахмурился на мою дерзость, но я видел то, чего не видели его старые глаза: к нам направлялись два человека с длинными бородами. Эдуард Сеймур, лорд Хартфорд, родной дядя наследного принца Эдуарда и главная фигура среди реформаторов в Тайном совете, и его младший брат сэр Томас, давний поклонник королевы, за которого Екатерина даже собиралась выйти замуж, пока не вмешался Генрих. Значит, подумал я, лорд Хартфорд снова в Англии.

Братья остановились перед нами. Приближаясь, они с тихим упорством о чем-то спорили, но теперь большие карие глаза сэра Томаса не отрывались от моих. Раньше нам с ним уже приходилось скрещивать клинки.

Я видел обоих Сеймуров вместе несколько лет тому назад и теперь снова отметил, как они похожи и в то же время не похожи друг на друга. Овальное лицо лорда Хартфорда над светло-русой бородой было бледным и некрасивым, с несколько сдвинутыми бровями, что придавало ему выражение с трудом сдерживаемого раздражения. Он излучал власть, но ему всегда не хватало авторитета. Как политик этот человек был грозен, однако ходили слухи, что дома он якобы самый настоящий подкаблучник: его пилит и всячески шпыняет собственная жена. На лорде Хартфорде был длинный коричневый камзол с меховым воротником, а роскошная золотая цепь на шее свидетельствовала о его высоком статусе в Тайном совете. Сэр Томас Сеймур был более крепко сбит, и его лицо, тоже овальное, но с правильными чертами и неотразимыми карими глазами, окаймляла длинная медно-рыжая борода. В отличие от просто одетого старшего брата, сэр Томас щеголял в зеленом камзоле из тончайшего шелка, с разрезами у плеч и на рукавах, через которые виднелась изысканная оранжевая ткань. На груди у него тоже была золотая цепь, хотя и поменьше.

Оба сняли свои усыпанные драгоценностями шапки и отвесили поклон, звеня золотыми цепями. Мы поклонились в ответ.

— Мастер Шардлейк, — сказал Сеймур-младший, и в его низком голосе прозвучала насмешливая нотка, — я слышал, вы присягнули ее величеству, чтобы служить теперь в Ученом совете королевы?

— Да, сэр, это так, — ответил я.

Лорд Хартфорд перебил брата и обратился к лорду Парру:

— Надеюсь, что королева в добром здравии, милорд?

— Да. Сегодня утром ее величество знакомится с новым портретом леди Елизаветы — он соответствует высокому положению дочери короля. — Старик многозначительно наклонил голову в сторону, где строились новые апартаменты для леди Марии. — Не сомневаюсь, портрет доставит удовольствие его величеству.

Я понял, что на самом деле таилось за обменом этими зашифрованными фразами. Лорд Уильям и лорд Эдвард были на стороне реформаторов в отличие от традиционалистки Марии, которая до разрыва с Римом воспитывалась как католичка.

Томас принял скучающий вид и снова повернулся ко мне:

— Я видел, Шардлейк, что вы включены в список тех, кто будет встречать адмирала д’Аннебо.

— Это так, сэр Томас, — вновь подтвердил я.

— Мне отведена важная роль в организационном комитете этих церемоний, — важно сказал Сеймур-младший. — Многое нужно сделать. Адмирал привезет с собой тысячу человек. — Он улыбнулся. — Это будет великолепный праздник: истинно рыцарское примирение после честного боя между солдатами.

Я не ответил, снова подумав о своих друзьях-солдатах, которые пошли ко дну вместе с «Мэри Роуз», и обо всех прочих, погибших в этой позорно проигранной и никому не нужной войне.

Томас приподнял брови:

— Вы не согласны? Что ж, — он рассмеялся и расправил свои широкие плечи, — одни из нас скроены и созданы для войны, а другие — нет. — И он демонстративно посмотрел на мой горб.

Это было страшное оскорбление, но положение сэра Томаса позволяло ему подобную дерзость, и я не ответил. Однако брат сердито посмотрел на него, а сам он, повернувшись к лорду Парру, насмешливо проговорил:

— Берегитесь мастера Шардлейка, милорд, он себе на уме и отнимет у вас вашу работу.

— Я так не думаю, сэр Томас. — Лорд Уильям наградил его гневным взглядом.

— Вечно ты со своими колкостями и насмешками, Томас. Когда-нибудь ты обожжешься, — добавил лорд Эдвард.

Младший Сеймур покраснел. Послав Томасу сардоническую улыбку, лорд Парр повернулся к его брату:

— Сейчас в Тайном совете много занимаются иностранными делами, не правда ли, милорд? Мой племянник сэр Уильям говорит, что договоры с Францией и Испанией уже готовы.

Хартфорд серьезно кивнул:

— Действительно так, хотя в последние месяцы это потребовало огромной работы. — Он искоса посмотрел на Гольбейновы ворота. — А сейчас мне нужно быть у короля в его кабинете. Нельзя опаздывать.

Лорд Эдвард неуклюже кивнул мне, поклонился нам обоим и вместе со своим братом пошел дальше. Парр посмотрел им вслед.

— Томас Сеймур — болван и задира, — произнес он, — но лорд Хартфорд — наш союзник. Его возвращение, как и лорда Лайла, изменило баланс сил в Совете в пользу реформаторов. И архиепископ Кранмер в последнее время стал чаще там появляться.

— А сэр Томас? — спросил я. — Какую роль он играет?

Старик посмотрел на меня, что-то обдумывая:

— Я знаю от племянницы, что вы с ним когда-то вместе работали и не любите друг друга. Я не удивлен. Томас Сеймур весь из себя такой важный и напыщенный, ну совсем как павлин. Он не проявил себя на той должности, которую занимал во время войны. Полагаю, работа в комитете по организации предстоящей церемонии выявит пределы его способностей. — Уильям горько усмехнулся. — Когда весной сэр Томас вернулся, то устроил целый спектакль, красочно расписывая, как спасся в Ла-Манше от пиратов. — Мой собеседник насмешливо улыбнулся. — Ему хочется власти, какую имеет его брат в Тайном совете… Как брат Джейн Сеймур и дядя принца Эдуарда, он чувствует, что должен обладать таким же авторитетом. Но ему, при всей своей напыщенности и хвастовстве, не хватает рассудительности и ума. Король это знает. В Совет он выбирает только людей со способностями. Томас — лишь обуза для своего брата.

— А каково отношение сэра Томаса к Реформации?

Лорд Парр пожал плечами:

— Сомневаюсь, что он вообще думает о религии. Некоторые даже говорят, будто бы Сеймур-младший атеист. Удивительно, что королева когда-то его любила: эти двое совершенно противоположны по своей природе.

— В самом деле, странно.

Лорд Уильям вздохнул:

— Никогда бы не подумал, что Кейт способна увлечься таким человеком, но мы видели, какой эмоциональной она может быть. Ох уж эти женщины, — со вздохом заключил он.

Мне вдруг пришла в голову новая мысль:

— Как я понимаю, ни у кого из реформаторов в Тайном совете нет мотива красть рукопись?

Старик снова покачал головой:

— Ни у кого. Группа реформаторов при дворе, как и любая партия, — это союз семейных интересов. Союз между Паррами, Сеймурами и Дадли, среди которых главная фигура — Джон Дадли, лорд Лайл. Когда, в свое время, — он осмотрительно подчеркнул эти слова, — Бог призовет его величество, может возникнуть конфликт между различными семействами, но в настоящее время мы объединены общей судьбой. Если Генрих согласится вернуть Англию под власть папы, все мы окажемся в опасности, нам придется снова доставать свои четки или встретить ужасную смерть. — Парр вздохнул и заключил с неожиданным чувством: — Когда думаю об этом, то благодарю Бога, что я старый больной человек.

Мы немного постояли молча, а потом я задумчиво проговорил:

— Но если сэр Томас из тех, кого не интересует религия, а волнует только власть, он мог бы отдать «Стенание грешницы» королю…

Лорд Парр посмотрел на меня:

— Зачем? Ради удовлетворения амбиций?

— Да, и еще, пожалуй, потому, что он прежде ухаживал за королевой и был отвергнут. Гордые мужчины порой вынашивают планы мести. И обладание рукописью может также придать ему долгожданный авторитет в глазах короля.

Уильям на мгновение задумался:

— Этим летом, хотя мало кто об этом знает, были попытки объединить реформаторов и традиционалистов через брак между дочерью герцога Норфолка и Томасом Сеймуром. Правда, переговоры зашли в тупик, отчасти потому, что дочь герцога не захотела выходить за Сеймура.

— Это, несомненно, доказывает, что ради власти он пойдет на все.

Дядя королевы решительно замотал головой:

— Нет. Томасу Сеймуру не хватит ни ума, ни связей, чтобы заслать шпиона в группу радикалов. Думаю, вы просто не любите его, мастер Шардлейк, — хотя, может быть, и вполне заслуженно, — и это сказывается на ваших суждениях.

— Возможно, — неохотно признал я, — но у кого еще при дворе могли быть мотивы и деньги, чтобы сделать это?

— Конечно, у Пейджета, как у личного секретаря его величества. Но если бы у него был шпион в лагере анабаптистов, Кёрди или Маккендрик, все бы шло официальным путем, и, заполучив книгу Аскью или королевы, Пейджет сразу бы арестовал всю группу и доложил королю. И я уверен: Пейджет не испытывает симпатий ни к какой партии. Он сохраняет свое место, выполняя волю короля, и получает указания напрямую от его величества. Но остальные придворные — Гардинер и его подручные Ризли и Рич — да, если бы они узнали о существовании анабаптистской группы, у обоих нашлись бы люди, чтобы заслать туда шпиона. Рич, как известно, горазд на такие дела. Но откуда бы они черпали сведения об этом кружке? Похоже, Ричу просто повезло узнать, что у тюремщика Милдмора оказалась книга Аскью. Если только сэр Ричард не врет, — медленно добавил лорд, повернувшись ко мне.

— Я по-прежнему склонен думать, что он и понятия не имеет о «Стенании грешницы».

— Нужно разыскать того шотландца, — твердо повторил Парр. — Вполне вероятно, он и есть шпион.

Я задумался:

— Мой помощник предположил, что там мог быть своего рода двойной агент, работавший на хозяина при дворе, но сам придерживавшийся анабаптистских верований. В этом случае он бы, вероятно, решил придержать рукопись.

— Все может быть. Эту тайну, может, мы сумеем раскрыть, только если поймаем Маккендрика.

— Если единственный интерес Рича заключался в книге Энн Аскью, то теперь, когда она уплыла из его рук, не думаю, что он приложит усилия к розыску шотландца.

— Да. Это, как гласит пословица, все равно что закрывать двери конюшни, когда лошадь уже убежала.

Я посмотрел на лорда Уильяма:

— А вот если Рич все-таки попытается разыскать Маккендрика, это укажет на то, что он заинтересован в чем-то еще — возможно, в «Стенании грешницы».

Парр задумался, а потом кивнул:

— Да, в этом есть смысл. — Он криво усмехнулся. — В любом случае Рич будет в холодном поту ждать того дня, когда записки Энн Аскью уже в виде напечатанной книги прибудут из Фландрии в Лондон.

— Да уж. — Я не мог сдержать злорадства.

— Идите сейчас к Ричу, — сказал мой собеседник, — посмотрите, как обстоят дела. А я пока навещу королеву.

Он поклонился, а затем повернулся в своей резкой манере и медленно, опираясь на трость, направился к покоям племянницы. Я глубоко вздохнул. Поблизости послышался смех, и я увидел двух дам, бросавших павлину семечки.

В тот же день я снова отправился к Стайсу на Нидлпин-лейн и попросил Николаса проводить меня. Когда мы шли по Темз-стрит, я поблагодарил юношу за то, что он спас меня.

— Никогда этого не забуду, — сказал я. — Я теперь навеки твой должник.

Ученик ответил с необычайной серьезностью:

— Я рад, сэр, что сумел спасти чью-то жизнь, когда столь многие погибли. Лиман… Прошлой ночью я злился на этого безумного фанатика. Я тогда слишком поторопился. Форсировал события, да?

— Да. Его нужно было долго обхаживать.

— Я помню, что из-за меня сбежал Элиас, — тихо проговорил Овертон. — А потом его убили. Это навсегда останется на моей совести.

— Нет нужды так переживать. В этом деле все мы наделали ошибок.

Молодой человек покачал головой:

— Я знал, что Лондон — город насилия и убийств, но такое…

— Не подумай, что это мое обычное ремесло. Просто в последние годы жизнь повернулась так, что мне пришлось работать на некоторых высокопоставленных лиц.

Поколебавшись, Николас все же спросил:

— Вы имеете в виду ее величество королеву Екатерину?

Я в нерешительности помолчал, но затем ответил:

— Да. Но до нее были и другие. Судьба также свела меня с Кранмером и Кромвелем.

Похоже, на парня это произвело впечатление.

— Вы действительно знакомы с величайшими людьми Англии! Вот здорово!

— Тут есть не только плюсы, но и минусы.

— Все эти имена принадлежат к реформаторам, — неуверенно заметил Овертон.

— Так получилось, что, когда королевство наше разделилось, все мои друзья оказались в том лагере. Что же касается моих собственных религиозных предпочтений… — Я пожал плечами. — Их больше нет.

— Конечно, достаточно просто верить.

Я взглянул на него:

— Ты добрый христианин, Николас?

Он невесело рассмеялся:

— Как будто бы да. В глубине души я чувствую, что хочу спасать жизни, а не отнимать их. И очень рад, что сумел оказаться полезным такому замечательному человеку, как вы, — добавил он, покраснев.

— Спасибо, Николас. — Теперь и я тоже смутился. Такие слова ученика, адресованные барристеру, можно было счесть лестью, но Овертон был совершенно чужд коварству, и я проворчал: — Ладно, посмотрим, дома ли эти негодяи.

Дверь открыл Стайс. На лбу у него была повязка.

— А, это вы. — Он посмотрел на нас неприязненно. — Пришли обсудить свой вчерашний провал?

— Мы все дали маху, — напомнил я ему.

— Мой хозяин здесь. — Стайс понизил голос. — Он недоволен.

— А как Гоуэр?

— Похоже, умирает.

— Мне очень жаль.

Стайс провел нас наверх. Сэр Ричард Рич опять сидел за столом. Ставни были закрыты, отчего в комнате стояла духота. Несомненно, тайный советник не хотел, чтобы его увидели здесь прохожие с улицы. Он сразу набросился на нас:

— Черт меня раздери! Этой ночью вы устроили просто кровавую бойню! И при этом все-таки умудрились их упустить!

— Они оказались хорошими бойцами, — возразил я. — Поэтому и не получилось задержать Вандерстайна.

— Мы сделали все, что смогли, сэр, — добавил Стайс. — Все мы.

— Заткнись, паршивый пес! От вас толку, как от баб! А врач говорит, что скоро мне придется возиться с трупом этого никчемного Гоуэра. — Сэр Ричард сердито посмотрел на своего подручного и указал на его изувеченное ухо. — Лучше бы ты на том поединке потерял голову. Тебе она все равно без надобности!

Стайс плотно сжал губы и ничего не ответил, а Рич обратил свой угрожающий взгляд на меня:

— Надеюсь, вы были в Уайтхолле и рассказали приспешникам королевы, что книга Аскью уплыла. Причем в буквальном смысле: думаю, сейчас она уже где-нибудь на середине Северного моря. — Его маленькие серые глазки так и впились в мое лицо. — Что ж, могу предположить, что та ложь, которую Аскью сочинила про меня, в должный срок выйдет наружу. — Он говорил с долей жалости к себе, хотя вряд ли предполагал, что меня это тронет.

— Шотландец по-прежнему где-то здесь, — заметил я.

— Этот сумасшедший анабаптистский лицемер… Надеюсь, его поймают и сожгут. — Рич издал долгий злобный вздох. — С нашим союзом покончено, Шардлейк. И как я только мог подумать, что какой-то горбатый крючкотвор способен мне помочь?! — Он взмахнул тонкой рукой с унизанными перстнями пальцами. — Пошел вон!

Я внимательно смотрел на него. Я говорил лорду Парру, что если Рич не проявит никакого интереса к поимке Маккендрика, это станет свидетельством того, что его волновала только книга Энн Аскью. И все же в его буйном, с некоторой долей театральности возмущении сквозило нечто, заставившее меня призадуматься. Хотя это могли быть просто злоба и страх, что о его делишках скоро узнают. С другой стороны, он вполне мог ловить Маккендрика и без нас. Повсюду блеф, один сплошной обман…

— Вы оставите себе этот дом? — спросил я.

— Не ваше дело! — Лицо сэра Ричарда покраснело. — Немедленно уходите, или я велю Стайсу поставить этому юноше новые синяки, а заодно и вам тоже. — Он стукнул кулаком по столу. — Убирайтесь с глаз моих долой! И чтобы я больше вас не видел!

Глава 37

В тот же день я доложил обо всем лорду Парру. В кабинете вместе с ним был также Сесил. Молодой юрист казался утомленным, под глазами у него чернели темные круги. Наверняка раньше он не сталкивался ни с чем подобным этой драке в порту. Я рассказал ему о нашем визите к Ричу и добавил, что сомневаюсь, что тому известно о существовании «Стенания грешницы», хотя и не уверен в этом на сто процентов. Лорд Уильям сказал, что готовит своих людей к розыскам Маккендрика на лондонских улицах. Шотландец вполне может скрываться в столице под видом какого-нибудь нищего бродяги, однако не исключено, что он уже покинул город. Что же касается истории про Бертано, то дяде королевы удалось узнать только то, что у дома близ Чаринг-Кросс, где селят приезжающих в столицу дипломатов, выставлены стражники из личной охраны короля. Это был зловещий знак, но, поскольку тут мы более ничего поделать не могли, нам оставалось только ждать.

Прошло семь дней… Июль сменился августом, два дня подряд лил дождь, а потом снова вернулась жара, и первая неделя нового месяца не принесла никаких новостей из Уайтхолла. Каждый день я боялся услышать, что заключены какие-то новые соглашения с папой римским, а королева с ее соратниками-радикалами арестованы. Однако я заставлял себя заниматься рутинными делами. Синяки у Николаса почти прошли: он казался слегка обеспокоенным, но тем не менее настроился на работу. С радостным предвкушением мой ученик говорил о грядущем празднестве в честь прибытия французского адмирала, — по-видимому, в Тауэр привезли дополнительные пушки для грандиозного салюта, который должны были дать при появлении д’Аннебо. Я сказал Овертону, что буду участвовать в церемонии, и он искренне мне позавидовал, хотя сам я с радостью уклонился бы от такой чести. Тем временем рука у Барака полностью зажила, и я чувствовал, что он не жалеет о возвращении к нормальной жизни.

Дома я присматривал за Броккетом, но тот не сделал ни единого неверного шага, и Джозефине было не о чем донести мне. Мартин и Агнесса как будто оживились, и я подумал, уж не получили ли они хорошие новости от сына, но спрашивать не стал. Джозефина тоже казалась счастливой: она регулярно встречалась со своим молодым человеком и приобрела новую уверенность в себе. Порой я даже слышал, как она напевает рядом с домом. Я улыбался: было приятно сознавать, что я помог этой девушке, дав ей не только кров, но и будущее. Правда, Тимоти словно бы избегал разговаривать со мной, возможно опасаясь, что я снова подниму вопрос о том, чтобы отдать его в подмастерья.

Я подготовил пышный наряд к визиту адмирала, купил новый черный камзол и рубашку с замысловатой вышивкой на манжетах и воротнике, однако не стал тратиться на золотую цепь: мой кошелек и так пострадал от непомерных налогов на военные нужды.

Пятого августа пришло письмо от Хью. По большей части в нем содержались лишь обычные новости о том, как он работал и развлекался в Антверпене. Впрочем, Кертис упомянул, что недавно из Англии прибыл маленький грузовой корабль и на причал пришел известный нам англичанин, чтобы лично поприветствовать судовладельца, одного местного купца. Я сверил даты, — несомненно, этим судном был «Антверпен» с Вандерстайном на борту, а англичанином — Джон Бойл. Значит, он уже получил записки Энн Аскью, чтобы напечатать их. Что ж, тем хуже для Рича.

Шестого числа, в пятницу, я поднялся по Канцлер-лейн и перешел дорогу. Все утро я был занят бумажной работой — наконец-то почти наверстал потерянное в связи с поисками рукописи время — и после одинокого обеда в трапезной, пустынной по причине летних каникул, решил подышать воздухом. В связи с предстоящей судебной сессией у меня был один иск, касающийся границ неких земельных владений в Глостершире; а у барристера, представлявшего противную сторону, члена Грейс-Инн, имелась подробная цветная карта, которая просто незаменима в подобного рода делах. Ее следовало скопировать. Обычно такую работу делают клерки, но ни Барак, ни Николас не имели особых способностей к черчению, в отличие от меня. Потому я решил сделать все сам, поскольку получал от этого занятия удовольствие.

Подумав о предстоящем визите в Грейс-Инн, я невольно вспомнил о Филиппе Коулсвине, которого не видел с тех пор, как предупредил его о жалобе Изабель (надо сказать, об этой жалобе казначей Роуленд больше не упоминал). Я прошел короткое расстояние до своего дома, чтобы взять Бытия, понимая, что ему тоже нужно прогуляться. В конюшне с ним был юный Тимоти, который что-то читал, а при моем появлении спрятал книгу под рубашку, густо покраснев, — наверняка это было что-нибудь непристойное.

«Какие чудеса печатное слово принесло миру!» — сардонически подумал я, велев мальчику седлать коня.

Я мирно ехал по переулкам между живыми изгородями с жужжащими пчелами, глядя на тучный, лоснящийся скот на полях. Это был один из тех жарких августовских дней, когда от зноя сельская местность почти полностью погружается в сон: коровы и овцы лениво пасутся, а воздух над пыльной дорогой слегка дрожит. Чуть раньше, укладывая в сумку бутылочки с разноцветными чернилами, которые могли понадобиться при копировании карты, я вспомнил былые времена, когда занимался живописью. Почему я позволил этому благородному занятию уйти из моей жизни?

Я оставил Бытия привратнику у ворот Грейс-Инн и пересек центральную площадь. Деревья стояли все в пыли. Я все еще думал о своих занятиях живописью, когда, свернув за угол, буквально наткнулся на двоих людей, которых меньше всего хотел видеть: Винсента Дирика, в адвокатской мантии и шапке, с красивым орлиным лицом, чуть раскрасневшимся на солнце, и Изабель Слэннинг, в темно-синем летнем платье и чепце, с кислым, как всегда, выражением на худом суровом лице. Дирик хмурился, и я подумал, что, как ни опытен он был в общении с трудными клиентами, однако, похоже, Изабель доконала и его.

От неожиданности мы отшатнулись друг от друга и какое-то время стояли молча. Потом я снял сержантскую шапочку и отвесил поклон:

— Брат Дирик. Миссис Слэннинг. Дай вам Бог доброго дня.

Винсент поклонился в ответ и проговорил с неожиданной вежливостью:

— И вам тоже, мастер Шардлейк.

Я отступил в сторону, чтобы пропустить их, но Изабель, неподвижно встав передо мной, уперлась в меня своим стальным взглядом:

— Мастер Шардлейк, вы, наверное, пришли к мастеру Коулсвину, чтобы обсудить мою жалобу или, возможно, сговориться с ним против еще какого-нибудь честного верующего, который понимает таинство мессы?

Она говорила громким пронзительным голосом, что напомнило мне о той ночи, когда застала меня у дома Филиппа.

К моему удивлению, Дирик взял ее под руку и тихо сказал:

— Пойдемте, госпожа. Позвольте мне проводить вас до ворот.

Однако клиентка стряхнула его руку, по-прежнему буравя меня своими колючими глазами, и ткнула в меня костлявым пальцем:

— Запомните, мастер Шардлейк, мне известно о сговоре между вами, моим братом и этим нечестивцем Коулсвином! Вы все дорого за это заплатите. О, дайте только срок! — Она раздвинула губы — продемонстрировав хорошие для своего возраста зубы — в злобной улыбке, и это была чистая, неразбавленная ненависть. — Мастер Дирик отговаривал меня, но я не собираюсь вас жалеть, — торжествующе закончила дама, кивнув на своего спутника, которому явно было неловко.

С этими словами миссис Слэннинг повернулась и позволила Дирику отвести ее за угол. Я посмотрел им вслед. Поведение неуравновешенной Изабель и раньше частенько было абсурдным, но Винсент выглядел всерьез обеспокоенным, и у меня на сердце стало тревожно: волей-неволей призадумался, что эта злобная фурия имела в виду.

Я потратил целый час, чтобы скопировать карту в конторе моего оппонента по данному делу. Мне было трудно сосредоточиться из-за того, что в голове неотвязно кружились мысли о странной встрече с Изабель, и я решил посмотреть, у себя ли Коулсвин.

Его клерк сказал, что хозяин на месте, и я снова вошел в чистый, опрятный кабинет. Филипп поднялся мне навстречу и протянул руку. Мой коллега держался непринужденнее, чем когда-либо, был спокоен и дружелюбен.

— Как поживаете, Мэтью? — поинтересовался он.

— Я очень занят, несмотря на лето. А как дела у вас, Филипп?

— Теперь, когда охота на еретиков закончилась, мы с женой чувствуем себя счастливее. — Адвокат грустно покачал головой. — Вчера я в рамках амнистии сдал несколько книг — хороших книг, написанных людьми истинной веры, но теперь, увы, запрещенных. Я все откладывал, тянул до последнего, потому что они были очень дороги моему сердцу, но в понедельник срок истекает.

— У меня тоже было несколько таких изданий. Я их сжег: предпочел, чтобы мое имя не заносили в черный список.

— Да ну, бросьте, это же проводится публично, и очень многие принесли свои книги. Возможно, даже кое-кто из Уайтхолла. — Коулсвин невесело рассмеялся. — Если потом вдруг станут преследовать тех, кто воспользовался амнистией, это будет страшный удар по доверию — и по законности.

Он грустно улыбнулся, выглянув в окно на прямоугольник площади, и добавил:

— Потеря книг стала для меня большой утратой, но наш викарий говорит, что нужно подождать: может быть, грядут лучшие дни. — Его лицо стало серьезным. — Что теперь? Дирик мне уже порядком надоел: постоянно теребит меня по делу о наследстве, пытается запугать в обычной своей манере. Хорошо хоть не упоминает эту ерунду про сговор. Я надеюсь, что он отсоветует Изабель идти по этому пути. Я бы непременно попытался на его месте. Суду это не понравится.

— Между прочим, я только что на них наткнулся, и Дирик на этот раз держался вежливо и пытался увести Изабель. Но она опять сказала мне, что ей все известно — как вы, я и ее брат якобы сговорились. И мы трое, как она выразилась, дорого за это заплатим.

— А Дирик не поддержал ее?

— Представьте себе, нет, как ни странно. Я уже начинаю подозревать, что Изабель серьезно повредилась умом. Но Винсент выглядел обеспокоенным, и я могу лишь гадать, что эта женщина задумала.

Все веселье Филиппа разом пропало.

— Ее жалоба в Линкольнс-Инн имела продолжение? — встревоженно спросил он.

— Никакого. Но казначей Роуленд собирается написать ей резкое письмо. Я должен получить копию, но пока еще ничего не слышал об этом. Надо будет зайти к нему и узнать.

Ненадолго задумавшись, Коулсвин сказал:

— Несколько дней назад во время обеда я встретил одного своего приятеля из другой конторы, прослышавшего, что я веду дело Коттерстоука: в Грейс-Инн все друг про друга знают. Он познакомил меня с вышедшим в отставку барристером: ему уже за семьдесят, но он в здравой памяти. В молодости — более сорока лет назад — этот человек работал на мать Эдварда и Изабель.

— Вот как? — заинтересовался я.

Мой собеседник немного помолчал в нерешительности, а потом продолжил:

— Вообще-то, несмотря даже на то, что старая Дебора Коттерстоук умерла, его обязательство не разглашать конфиденциальные сведения о клиентах остается в силе. Но вы же знаете, как старики любят сплетничать. И я не удержался, чтобы не поинтересоваться, не известно ли ему что-нибудь об этой семье. — Филипп нахмурился. — Строго говоря, я, наверное, не должен вам рассказывать?

Я спокойно улыбнулся: меня всегда восхищала его прямота.

— Я больше не представляю интересы миссис Слэннинг. И обещаю, об этом никто не узнает. — Я наклонил голову. — А если бывший клиент угрожает барристеру, как сделала Изабель сегодня утром, думаю, тот вправе выяснить все, что может пролить свет на подозрительные обстоятельства. Как я понимаю, Филипп, рассказ того старика что-то проясняет?

Мой коллега утвердительно хмыкнул:

— Ну, скажем так, косвенным образом. Помните, мы с вами оба гадали, почему Эдвард Коттерстоук и Изабель Слэннинг столь враждебно относятся друг к другу, откуда эта взаимная злоба и, возможно, страх?

— Да. Это и в самом деле нечто, из ряда вон выходящее.

— Мы знаем от старого купца, с которым я беседовал раньше, что родной отец Эдварда и Изабель умер совсем молодым, а их мать вышла замуж снова, но и второй ее супруг тоже скончался. И купец сказал, что после этого мать, сын и дочь вечно были не в ладах друг с другом. — Коулсвин подался вперед в своем кресле. — Так вот, к этому старому барристеру, о котором я вам говорил, в пятьсот седьмом году, еще во времена правления прежнего короля, обратилась миссис Дебора Джонсон, как ее тогда звали, чье завещание и вызвало спустя много лет всю эту канитель с фреской. В то время она была привлекательной тридцатилетней вдовой, с двумя детьми…

— Эдвардом и Изабель.

— Да. Ее первый муж, мастер Джонсон, только что умер. От потливой лихорадки — страшной болезни, которая, как вы знаете, свирепствовала в городе в то лето.

Я вспомнил изображенного на картине самоуверенного молодого мужчину в высокой шляпе, отца семейства в окружении домочадцев: хорошенькой жены и двух маленьких детей. Как переменчива судьба: даже преуспевающий человек в самом цвете лет может быть внезапно сражен тяжелой болезнью!

— Мать Изабель и Эдварда стала законной наследницей супруга. Незадолго до этого в Канцлерском суде как раз обсуждали вопрос, может ли женщина наследовать дело и быть членом гильдии. Поэтому наш барристер, когда миссис Джонсон обратилась к нему, заверил ее, что может. Он отзывался о ней как о даме весьма решительной, обладающей сильным характером.

— Я помню ее лицо на картине. Миловидное, но в нем видны упрямство и твердость. Как и у ее дочери.

— Да. А через год миссис Джонсон опять консультировалась у адвоката. Она намеревалась снова вступить в брак, с человеком, который занимался тем же ремеслом, что и покойный мастер Джонсон, но боялась, что после замужества все ее права перейдут к новому супругу, Питеру Коттерстоуку.

— Так и должно было быть. Это происходит автоматически.

Филипп кивнул:

— Именно так барристер и сказал клиентке. А она пояснила, что ее дети, которым тогда было двенадцать и тринадцать лет, беспокоятся, как бы не лишиться наследства. Но эта женщина была настроена выйти за мастера Коттерстоука. И поступила по-своему. Однако Питер оказался порядочным человеком. Через несколько месяцев Дебора Коттерстоук, как она теперь звалась, пришла к юристу в третий раз, уже вместе со своим новым мужем, и мастер Коттерстоук написал завещание, в котором указал, что если умрет раньше жены, то объединенное дело — его собственное и покойного мастера Джонсона — должно перейти к ней. И он окончательно решил этот вопрос, формально усыновив Эдварда и Изабель, — так что теперь, даже если бы Дебора скончалась первой, они все равно получили бы каждый свою долю. Миссис Коттерстоук, очевидно, была в то время беременна, и супруги рассудили, что лучше все оформить законно.

Я поскреб щеку.

— Значит, Коттерстоук стал для детей хорошим отчимом. И они взяли его фамилию, чего, конечно, не сделали бы, если бы его не любили. А этот ваш старик не упоминал о ссоре внутри семьи?

— Ни единым словом, — ответил Коулсвин. — Сказал только, что вскоре после этого бедный мастер Коттерстоук утонул. Это мы и без него знали, но я решил заглянуть в отчет коронера. — (Я выпрямился.) — Очевидно, дело было так: однажды в воскресенье, вскоре после официального усыновления детей и написания завещания, мастер Коттерстоук вышел из своего дома в Олдгейте и отправился в порт, куда из-за границы только что прибыл корабль с товарами для него. Он взял с собой обоих детей, а также двух слуг — обычная вещь для выходящего в город джентльмена. Одним из слуг был Патрик Воуэлл — тот самый старик, который сейчас присматривает за домом покойной Деборы.

— В самом деле? — спросил я. Мне становилось все интереснее.

— Оба слуги подтвердили, что в тот день мастер Коттерстоук казался совершенно счастливым, поскольку предвкушал появление на свет ребенка, которого носила под сердцем Дебора. Слуги оставили его у здания таможни: Коттерстоук сказал, что не знает, сколько здесь пробудет, и велел, чтобы они подождали снаружи. Дети пошли к причалам вместе с отчимом.

Было воскресенье, и у причалов стояла тишина. Чуть позже один рабочий услышал доносившийся из воды крик. Он сначала подумал, что это чайки, но вопль раздался снова, и рабочий понял, что это человек, который зовет на помощь. Он подбежал к воде и увидел там утопающего. Был полный прилив, и упавший с причала мужчина камнем пошел на дно. Рабочий позвал товарищей, чтобы те помогли ему вытащить тело на берег, но было уже поздно. Это оказался мастер Коттерстоук: его легкие были полны воды, и он определенно утонул. И очевидно, это случилось в туманный осенний день, когда, гуляя у края причала, вполне можно оступиться.

— Верно.

— Брат с сестрой на дознании дали показания: якобы их отчим зашел на корабль, а затем сказал, что хочет пойти посмотреть, какие товары можно купить на других приплывших судах. Детям же мастер Коттерстоук велел возвращаться к слугам, что они и сделали. В общем-то, вполне обычное поведение для купца, ничего подозрительного, не считая того, что по случаю воскресенья на причалах почти не было народа.

— А тот юрист, с которым вы говорили, участвовал в дознании?

— Нет. Но потом он еще раз встречался с Деборой Коттерстоук: та приходила, чтобы он помог ей оформить документы для утверждения завещания судом после похорон. Он сказал, что помнит, как глубоко скорбела безутешная вдова, что и неудивительно — ведь она меньше чем за три года потеряла одного за другим двух мужей. И дети тоже выглядели потрясенными.

— Она и впредь оставалась его клиенткой?

Коулсвин покачал головой:

— Адвокат написал ей, спрашивая, не желает ли она составить новое завещание, но миссис Коттерстоук не ответила. Чуть позже он слышал, что у Деборы случился выкидыш, — ничего удивительного при таких обстоятельствах. — Филипп вздохнул. — Старик помнит, что иногда видел ее с детьми на улице. А потом она продала свое дело, и ее сын, мой теперешний клиент Эдвард, решил искать себе другое занятие.

— И она больше не выходила замуж?

— Нет. Очевидно, считала своим долгом носить траур всю оставшуюся жизнь.

Я задумался:

— Вы считаете, что смерть мастера Коттерстоука не была несчастным случаем? — У меня перехватило дыхание. — И что в этом мог даже быть замешан кто-то из детей? Коронер поверил на слово ребятишкам, утверждавшим, что, когда они вернулись к слугам, их отчим был еще жив. — Я нахмурился. — Или это старая миссис Коттерстоук считала сына с дочерью виновными в смерти второго мужа? Все свидетельствует о том, что мать по какой-то причине невзлюбила обоих, а еще раньше мы говорили, что странная формулировка завещания, похоже, имела целью поссорить детей друг с другом. — Я взглянул на Филиппа. — Это ужасное предположение.

— Действительно ужасное. Однако, учитывая завещание их отчима, ни сами дети, ни Дебора не имели причин не любить этого человека или не доверять ему. — Коллега с серьезным видом посмотрел на меня. — Признаться, некоторое время я боролся со своей совестью, не зная, следует ли мне поговорить со старым слугой, добрейшим Воуэллом. Мой клиент не уполномочивал меня на это, но…

Я печально улыбнулся:

— Но надо же положить конец этому безумию, вырвать его с корнем.

— Я все думаю, не связана ли трагическая смерть отчима с этой их оголтелой враждой. Не даром же каждый из них говорит, что может здорово навредить другому.

— Я помню, как переживал Воуэлл, когда во время экспертизы между Эдвардом и Изабель возникла перепалка, — сказал я. — Он был очень расстроен, это очевидно.

— Но я не считаю себя вправе пойти и допросить его.

— Вы читали отчет коронера. И если поведение Изабель теперь представляет угрозу для нас обоих… — Я приподнял брови.

— Пустые угрозы сумасшедшей женщины. — Филипп тяжело вздохнул. — Позвольте мне хорошенько обдумать это, Мэтью. Дайте сперва помолиться.

Я бы предпочел, чтобы он немедленно пошел в дом Коттерстоука и взял меня с собой, но как я мог настаивать? Поэтому я встал, намереваясь откланяться.

— Когда решитесь, дайте мне знать, — попросил я Коулсвина. — И давайте в этом деле будем держать друг друга в курсе всего, что может касаться нас — персонально.

Он поднял голову и пристально посмотрел на меня своими голубыми глазами:

— Да, Мэтью. Обещаю.

Глава 38

Позже в тот же день я зашел в контору казначея Роуленда, но мне ответили, что он на совещании. В понедельник я снова заглянул к нему, и на этот раз клерк опять сказал мне, что его нет, хотя, проходя мимо окна казначея, я заметил через приоткрытые ставни его длинную фигуру в черной мантии, склонившуюся над письменным столом. Когда я вышел обратно, ставни были уже закрыты, и я с долей тревоги подумал, уж не избегает ли меня Роуленд по каким-то причинам.

В тот день в трапезной я обедал с другим барристером, которого немного знал, — он собирался днем нанять лодку и прокатить свою семью до Гринвича и дальше. Как и сказал мне Роуленд в прошлом месяце, практически все корабли флотилии его величества, штук пятьдесят или около того, направлялись к Темзе, чтобы выстроиться от Грейвсенда до Детфорда: вдоль этой линии проплывут суда адмирала д’Аннебо. Королевские корабли уже начали прибывать.

— Говорят, «Великий Гарри» уже бросил якорь в Детфорде, — сказал мой коллега. — Соберутся все корабли, что в прошлом году были в Портсмуте и выпроваживали оттуда французов.

— Вот только «Мэри Роуз» среди них не будет, — заметил я.

— Что поделать, брат Шардлейк, — напыщенно произнес мой собеседник, — боевые потери неизбежны.

Во вторник, десятого августа, в конце рабочего дня я предложил Бараку и Николасу выпить в конторе по кружке пива. Скелли уже ушел домой. Мысли о пропавшем «Стенании грешницы» все еще постоянно гудели у меня в голове, и я подумал, что разговор с двумя посвященными в это дело может открыть какие-нибудь неожиданные перспективы. Джек спросил, нет ли каких новостей из дворца.

— Уже неделю ничего не слышно, — вздохнул я.

Мой помощник покачал головой:

— А рукопись по-прежнему неизвестно у кого. Но почему эти люди, если они хотят навредить реформаторам, не показывают ее королю?

— Хотел бы я знать! — развел я руками.

— Да еще этот Бертано, — добавил Николас. — Он уже должен быть здесь, если Лиман говорил правду. — Он вздохнул, и его зеленые глаза на мгновение обратились куда-то внутрь.

В ту же ночь, когда Лиман был застрелен, лорд Парр унес его тело — студенты, к счастью, не вернулись до утра. Я не сомневался, что Овертон, как и я, никогда не забудет бывшего стражника, чья голова внезапно разлетелась на куски прямо у нас на глазах.

— Нам известно теперь, что книга находилась у анабаптистов, — сказал я. — И Лиман был прав: среди членов кружка имелся шпион: кроме них, никто не знал про «Стенание грешницы». Это либо Кёрди, который теперь мертв, либо Маккендрик, который находится в бегах. Или же оба сразу. Причем работал шпион, кем бы тот ни был, на кого-то при королевском дворе, не иначе.

— На кого-то из влиятельных людей, — согласился Барак. — Но остаются открытыми два вопроса: на кого именно? И почему похитители до сих пор еще не раскрыли свои карты? — Он вопросительно посмотрел на меня. — Вы по-прежнему полностью исключаете Рича?

— Я никогда не исключаю Рича. Но кто бы это ни был, выжидать им совершенно не выгодно, даже опасно. Как только эта книга попала им в руки, их долг был отнести ее королю. А если похитивший хочет вызвать гнев Генриха и таким образом поспособствовать успеху переговоров с Бертано, то лучше всего было бы отдать ему книгу как можно скорее.

— Если только этот Бертано вообще существует, — заметил Джек. — Мы даже этого толком не знаем. А если такой человек и есть, я по-прежнему уверен, что Генрих никогда добровольно не откажется от главенства над Церковью.

— Лорд Парр думает, что прибытие в Англию кого-то вроде папского посланника совпало с переменой в поведении некоторых членов Тайного совета. И на Чаринг-Кросс зарезервирован дом, явно охраняемый стражей короля.

Николас согласился с Бараком:

— В таком случае наилучшее время, чтобы показать Генриху книгу, конечно, упущено. Как я слышал, королева играет значительную роль на церемонии в честь французского адмирала. Это знак того, что она снова в фаворе.

Джек хмыкнул:

— Томас Кромвель был на вершине власти, когда внезапно вышел из милости. Его сделали графом Эссексом, а буквально через несколько недель бросили в Тауэр и казнили.

Овертон покачал головой:

— Что вообще за человек наш король? — Он спросил это тихо, хотя у меня в конторе бояться было некого.

— Хороший вопрос, — ответил я. — Мы с лордом Парром как раз говорили об этом. Король впечатлителен, подозрителен, и если вдруг ополчится против кого-то, то становится безжалостным и непреклонным. Генрих считает себя всегда правым и склонен принимать желаемое за действительное. То, что королева прятала книгу и скрывала от него ее пропажу, он почти наверняка расценит как проявление неверности. И все же он по-прежнему ее любит и меньше всего хочет потерять. Он заставил людей Гардинера заплатить за то, что они назвали ее величество еретичкой, не представив никаких доказательств.

— Впрочем, все это не помогает нам ответить на вопрос, у кого же сейчас находится книга, — заключил Барак.

— Да, — согласился я.

— А как насчет моей идеи о двойном агенте? — поинтересовался Николас. — Мог такой человек сказать своим хозяевам про книгу, а потом, прежде чем ее успели передать, взять рукопись себе, попутно убив Грининга?

— С какой целью? — уточнил Джек.

— Например, чтобы переправить «Стенание грешницы» за границу.

— Если так, то теперь книга может быть только у Маккендрика. Где бы ни находился он сам.

От неожиданного стука в дверь все мы разом подскочили. Но, к нашему несомненному облегчению, на мое приглашение войти в комнате появилась Тамазин.

Мы одновременно встали. После всех поклонов и взаимного обмена любезностями жена Джека лукаво улыбнулась:

— Значит, вот как вы исследуете тайны законов!

Мы с Бараком рассмеялись, хотя Николас слегка нахмурился, недовольный тем, что женщина позволяет себе такие вольности. Но мы с Тамми были старыми друзьями, а она никогда не отличалась чрезмерной стеснительностью.

Барак насмешливо сказал:

— Мы всего лишь позволили себе немного расслабиться в конце тяжелого дня. Хорошенькое дело — дамы суют свой нос куда не положено, а потом еще упрекают нас!

— За вами нужен глаз да глаз, — улыбнулась его супруга. — А теперь серьезно, Джек. Если вы закончили, то я хотела, чтобы ты сходил со мной на Истчипский рынок, посмотреть, нет ли там яблок.

— Уже поздно, — возразил мой помощник. — И ты же знаешь, яблоки еще не поспели: там одни остатки прошлогоднего урожая, причем, несмотря на то что все уже скукожились и сморщились, стоят они дорого.

— А мне так хочется! — Миссис Барак бросила на Овертона встревоженный взгляд. — Яблоки могли привезти из Франции: мы же теперь снова с ней торгуем.

— Спаси бог мой кошелек! — проворчал Джек, но отставил кружку.

— Мне тоже пора идти, — сказал я. — У меня в кабинете несколько документов, которые надо взять домой. Подождите, пока я их возьму, а потом запру дверь.

— Спасибо, — поблагодарила Тамазин и повернулась к моему ученику. — А как ваше здоровье, мастер Николас?

— Неплохо, миссис Барак.

— Джек говорил мне, что вы больше не теряете документов и не переворачиваете все в конторе вверх дном, как раньше, — заметила женщина озорным тоном.

— Я и прежде ничего не терял, — несколько смущенно ответил юноша. — Ну, если только изредка.

В кабинете я отобрал нужные мне документы. Когда я снова открыл дверь в контору, Николаса уже не было, а Тамазин сидела за столом Барака. Нежно наматывая на палец выбившуюся из-под чепца прядь ее светлых волос, Джек тихо говорил:

— Мы обыщем рынок вдоль и поперек, но найдем то, что ты хочешь, любовь моя…

Я кашлянул и встал в дверях. Мы вышли из конторы, и я некоторое время смотрел, как супруги направились по улице под клонящимся к закату летним солнцем, как обычно пересмеиваясь и по-дружески пререкаясь. И вдруг эта картина так взволновала меня, что у меня аж сердце защемило. Я со скорбью осознал, насколько не хватает в моей жизни простых семейных радостей. Но что же поделать, я не любил никакую женщину, если не считать глупых фантазий о королеве Англии, как у последнего желторотого мальчишки-пажа в Уайтхолле.

Я тихо поужинал в одиночестве, вкушая прекрасную пищу, которую приготовила Агнесса и которую со своей обычной тихой сноровкой подал Мартин Броккет. Я посмотрел на его четкий профиль. Так что же он все-таки делал, когда Джозефина застала его в моем кабинете? Мне в голову пришла тревожная мысль: а ведь для ловкого Мартина не составило бы труда убедиться, что молодой служанки нет поблизости, прежде чем снова заниматься чем-то запретным. Но нет, сказал я себе, скорее это была лишь мимолетная слабость — посмотреть, не найдется ли денег для сына. И эконом удержался от искушения, поскольку я всегда тщательно проверял свои счета и ни разу не обнаружил никаких пропаж.

Потом, пока еще было светло, я взял документы, которые принес из конторы, и отправился в сад, в свою любимую маленькую беседку. Эти бумаги касались осенней сессии Суда палаты прошений — спора между крестьянином и помещиком о праве первого рвать плоды с определенных деревьев. Как всегда в подобных делах, землевладелец-помещик был богат, а крестьянин без гроша за душой, и Суд палаты прошений был его единственным прибежищем. Я посмотрел на лужайку и увидел, что ко мне, бесшумно шагая по траве, приближается Мартин с письмом в руке.

Он поклонился:

— Только что принесли вам, сэр. Какой-то мальчишка.

Броккет протянул мне листок бумаги, сложенный, но не запечатанный.

— Спасибо, Мартин, — сказал я.

Мое имя было написано заглавными буквами. Я с тяжелым чувством вспомнил записку, сообщавшую о похищении Николаса.

— Могу я принести вам пива, сэр? — предложил эконом.

— Не сейчас, — коротко ответил я и подождал, когда он отвернется, прежде чем развернуть послание. К своему удивлению, я увидел, что текст написан мелким угловатым почерком Гая.

Мэтью!

Я пишу в спешке из больницы Святого Варфоломея, где работаю на благотворительных началах. Сюда доставили одного шотландца с ножевым ранением, и, похоже, он умрет. Он бредит и сказал много странного, упомянув среди прочего и твое имя. Ты можешь прийти, как только получишь эту записку?

Гай.

Я вскочил и поскорее пошел в конюшню, отметив, что Малтон просто написал свое имя, не добавив, как обычно, «Твой любящий друг».

Оседлав Бытия, я доехал до Смитфилдской площади. Я не был здесь со дня сожжения Энн Аскью, а с тех пор уже прошло три недели. Мне вспомнилось, как я тогда заметил, что остатки монастырского участка обители Святого Варфоломея заслонили новые дома, которые выстроил Рич. Я знал, что пожертвования, на которые в дни монастыря существовала прилегающая к нему больница, после его роспуска перешли к королю, и слышал, что теперь больница функционирует только за счет благотворительности, но не знал, что одним из благотворителей является Гай.

На Смитфилдской площади был базарный день, и повсюду установили загоны для скота, а мальчишки с метлами убирали с открытых мест навоз. В дверях таверн, наслаждаясь вечерним ветерком, стояли фермеры и торговцы. Вокруг толпились оборванные дети: они всегда собирались на рынке, стараясь заработать пенни там и сям. Меньше месяца тому назад прямо здесь я стал свидетелем ужасного зрелища. Человек более впечатлительный мог бы подумать, что с тех пор тут остается что-то вроде эха страшного события — отблески огня в воздухе, призраки погибших, отголоски предсмертных криков… Но, конечно, ничего такого не было и в помине.

Я никогда не был в этой больнице, которая выходила непосредственно на Смитфилдскую площадь. Привязав Бытия к коновязи и заплатив пенни босоногому мальчишке, чтобы тот присмотрел за ним, я вошел внутрь. Большое старое здание порядком обветшало, краска и штукатурка облупились — прошло семь месяцев после упразднения монастырских больниц. Я спросил у какого-то парня, потерявшего ногу до колена и привыкающего ходить на костылях, где можно найти доктора Малтона. Он отправил меня в главную палату — просторное помещение, где двумя длинными рядами стояло около двадцати коек с больными. Я прошел в дальний конец палаты; там Гай в своем одеянии медика осматривал очередную пациентку. Рядом стоял его ассистент, полный добродушный старик Фрэнсис Сибрант.

Они заметили меня. На койке лежала девушка-подросток, которая жалобно хныкала, пока Гай перевязывал ей икру, а Фрэнсис осторожно держал больную за ногу, к которой уже были примотаны две деревянные шины.

— Спасибо, что пришел, Мэтью, — спокойно проговорил мой друг. — Я сейчас освобожусь.

Я смотрел, как он заканчивает перевязку. Сибрант медленно положил ногу девушки на кровать, и Гай тихо сказал ей:

— Вот и все, теперь не двигай ею.

— Очень болит, сэр, — пожаловалась пациентка.

— Я знаю, Сьюзен, но чтобы кость срослась, нужно держать ее неподвижной. Я снова приду завтра.

— Спасибо, сэр. Можно мне взять четки, чтобы скоротать время? — спросила девушка и резко замолчала, с опаской взглянув на меня.

— Тебе принесет их мастер Фрэнсис, — ответил Гай и повернулся к своему ассистенту. — Потом дай ей еще выпить того снадобья, что я прописал. Это облегчит боль.

— Хорошо, доктор Малтон.

Затем врач отошел в сторону.

— Спасибо, что пришел, Мэтью, — повторил он. — Я поместил того человека, о котором писал, в отдельную палату.

Мы с ним вместе прошли через главную палату.

— А что с той девочкой? — поинтересовался я.

— Она за гроши помогает на скотном рынке. Напуганная корова прижала бедняжку к ограде и сломала ей ногу.

— Это заживет?

— Надеюсь, если она будет соблюдать осторожность. Кость не прорвала кожу, так что ничего страшного. Пожалуйста, забудь ее слова про четки. Некоторые думают, что в этой больнице и сейчас попахивает прежней религией. Кстати, Фрэнсис когда-то был здесь монахом и по-прежнему помогает из христианского милосердия.

Я удивленно посмотрел на Гая. Ну и дела! С другой стороны, почему бы его ассистенту и не оказаться бывшим монахом? Теперь их в Англии тысячи. Нахмурившись, я ответил:

— Ты же знаешь, что я никогда никому не сказал бы про четки. Тем более что она совсем еще ребенок.

— Не вредно лишний раз напомнить тебе, что нынче не только радикалы должны соблюдать осторожность в своих словах и поступках.

— Я никогда об этом не забываю.

Малтон бросил на меня жесткий взгляд:

— А что касается меня, то я не обращаю внимания на пациентов, слова которых звучат нечестиво и слишком радикально. Как ты сейчас сам убедишься.

Я глубоко вздохнул. Нынче мой друг был настроен решительно.

Гай отвел меня в боковую палату. Как и главная, она была обставлена очень бедно — маленькая комнатушка с крохотным окошком и единственной выдвижной кроватью под старым тонким одеялом да табуретом рядом с ней. Окно было открыто, чтобы пропускать воздух, и в палате были чуть слышны голоса, доносившиеся со Смитфилдской площади.

Я сразу узнал лежавшего на кровати человека — это был Джеймс Маккендрик, которого я в последний раз видел, когда он сбежал от нас в порту. Тогда этот физически крепкий человек показал себя грозным бойцом, но теперь он выглядел совершенно иначе. Его квадратное, белое как бумага лицо заливал пот, а щеки ввалились. Он беспокойно метался на скрипучей койке, и его губы шевелились в бреду. Гай закрыл дверь и тихо сказал:

— Его привели сюда два дня назад. Очень странная история. У одной таверны близ Крипплгейта слонялась компания подмастерьев. Близился вечерний звон, и вдруг из промежутка между домами выскочил прямо на них какой-то человек. Он был весь в крови, и подмастерья заметили, что за ним гнались двое. Кто такие — неизвестно, но, увидев целую толпу молодых парней, они поджали хвосты и скрылись. А юноши привели его сюда. Чудо, что бедняга вообще был еще жив после трех ножевых ранений. По-видимому, он дрался со своими преследователями и сумел убежать. Но состояние очень тяжелое. Он не протянет долго. Думаю, к ночи умрет.

Медик осторожно приподнял одеяло, и я увидел под рубашкой больного три широкие раны на груди и на животе. Они были зашиты, но вокруг двух ран кожа вздулась и покраснела, а у третьей пожелтела.

— Боже милосердный! — воскликнул я.

Гай осторожно опустил одеяло, но это потревожило Маккендрика, и он стал бормотать громче:

— Бертано… Антихрист… Папский инкуб…

Малтон сурово посмотрел на меня:

— Услышав, о чем говорит несчастный, я перенес его сюда. Для его же собственной безопасности, а возможно, и для защиты других.

— И он называл мое имя?

— Да. И не только твое. В том числе, как ты только что слышал, имя Бертано, о котором ты меня спрашивал. Вообще говоря, его слова — бред и полная ерунда, но я слышал, как он упомянул саму королеву Екатерину Парр. Речь бессвязная, все твердит о каких-то шпионах и предателях при английском дворе. По большей части бессмыслица, да и его шотландский выговор мне непривычен. Но я разобрал достаточно, чтобы понять, что этому человеку известно нечто опасное и что он религиозный радикал. Однажды он обругал мессу, сказав, что это не более чем коровье мычание. В другой раз заявил, что все монархи должны быть свергнуты. — Поколебавшись, врач добавил: — Я вижу, ты его знаешь?

— Я видел его лишь однажды, хотя и разыскивал несколько недель.

— Кто он такой?

Я посмотрел Малтону в глаза:

— Не могу сказать, Гай, ради твоей же безопасности. Прошу тебя, держи его подальше от остальных пациентов: он знает опасные вещи. У него было что-либо с собой, когда его привели? — нетерпеливо спросил я. — Может быть, какая-нибудь книга?

— У него был экземпляр запрещенного Нового Завета в переводе Тиндейла с подписью автора внутри и кошелек с несколькими монетами.

— И больше ничего?

— Ничего.

Я посмотрел на Маккендрика — тот часто дышал — и сказал своему другу:

— Я бы предотвратил это убийство, Гай, если бы мог. Надеюсь, ты мне веришь.

— Да, — ответил он. — Верю. Но ты по-прежнему вовлечен во что-то очень опасное, верно?

— Да. — Я снова посмотрел на Джеймса. — Могу я допросить его?

— Он почти все время бредит.

— И все-таки я попробую. А тебя, Гай, я попрошу выйти. Не обижайся, я не хочу, чтобы ты ненароком услышал что-нибудь такое, что может подвергнуть тебя риску. Не хватало еще и тебя затягивать в эту трясину.

Помолчав в нерешительности, медик кивнул:

— Я ненадолго оставлю вас. Но не утомляй его.

Малтон вышел и закрыл за собой дверь. В комнате был табурет, и я пододвинул его к кровати пациента. Уже темнело, Смитфилдская площадь опустела, и голоса на ней затихли. Я осторожно дотронулся до больного. Его глаза открылись, но беднягу била лихорадка, и он ничего не видел.

— Мастер Маккендрик? — спросил я.

— Учитель Маккендрик, — прошептал он. — Я учитель, проповедник.

— Учитель, кто сделал это с вами?

Я не был уверен, что он меня услышал, но больной вдруг проговорил, устало, снова закрыв глаза:

— Их было двое, да, двое. Застали меня врасплох, хотя я очень осторожен. Выскочили из дверей и пырнули ножом. Двое. Я ранил одного в плечо и сумел убежать. — Он грустно улыбнулся. — Скрылся между домами… Пришлось узнать лондонские переулки за эти годы. Такие же, как в Стерлинге. О, я всегда убегал, убегал от папских и королевских лакеев. Но сейчас я ослаб, потерял много крови. — Он вздохнул. — Убегал, всегда убегал…

Я наклонил голову ниже:

— Вы знаете тех, кто на вас напал, учитель?

Джеймс устало покачал головой.

— Это были двое молодых людей: один светловолосый, с бородавкой на лбу, а другой почти лысый? — продолжил я расспросы.

— Да, они. — Умирающий посмотрел на меня, и его взгляд впервые сфокусировался. — А ты кто?

— Тот, кто накажет злодеев, напавших на вас.

Я подумал, что, набросившись на Маккендрика, Дэниелс и Кардмейкер явно недооценили силу и проворство бывшего солдата, и он сумел убежать к толпе подмастерьев. Но, похоже, убежал все-таки слишком поздно, чтобы спасти свою жизнь.

Маккендрик протянул из-под одеяла руку и схватил мою. Его ладонь была твердой и мозолистой — рука человека, который трудился и воевал, — но горячей и липкой от пота.

— Это они убили мастера Грининга? — спросил он.

— Да, и его подмастерье Элиаса тоже.

Рука Джеймса сжала мою крепче, а его глаза открылись, голубые и ясные. Он уставился на меня:

— Элиаса? А мы думали, он предатель.

— Нет, это был не он, — ответил я, а про себя подумал: «И не ты».

Маккендрик отпустил мою руку и со стоном откинулся на подушку:

— Значит, остается только Кёрди, Уильям Кёрди, которого мы считали такой искренней и чистой душой…

«Да, — подумал я, — но Кёрди мертв и не может сказать, кто был его хозяином. Его убили люди Рича».

Умирающий вновь посмотрел на меня и спросил:

— Ты один из нас?

— Один из кого?

— Из братьев. Верующих в новые небеса и новую землю. Тех, кого наши враги называют анабаптистами.

— Нет, я не из ваших.

Плечи Джеймса поникли, а потом он сурово посмотрел на меня:

— Знаешь, какие видения меня посещают? Великое будущее содружество, где люди в природной щедрости все делят поровну и мирно поклоняются Христу. Никаких властителей, никаких воюющих стран, все живут в полной гармонии… Это мне приснилось или я в самом деле узрел небеса, как ты думаешь?

— Думаю, приснилось, учитель, — печально ответил я. — Но точно не знаю.

Чуть погодя Маккендрик снова впал в беспамятство и еле-еле дышал. Я встал, и мои колени хрустнули. Узнав то, что мне было нужно, я медленно вернулся в главную палату, где Гай писал что-то за столом у дальней стены.

— Он снова лишился чувств, — вздохнул я. — А может быть, уснул, и ему снятся чудесные сны… А что, для него совсем ничего нельзя сделать? Положение и впрямь безнадежное?

Малтон покачал головой:

— Мы, медики, знаем признаки наступающей смерти.

— Понятно. — Я вспомнил, как Сесил сказал мне про королевских врачей, которые говорили, что Генрих не протянет долго. — Спасибо, что позвал меня, Гай. И вот еще что. Когда… когда он умрет, для больницы будет безопаснее, если его похоронят под вымышленным именем. Этого человека разыскивают в связи с возможной изменой.

Врач посмотрел на меня и сказал тихо, но страстно:

— Каждый вечер я молюсь, чтобы этот неизвестный мне ужас, в который ты впутался, поскорее закончился.

— Спасибо.

Я покинул больницу и, вернувшись домой, послал лорду Парру сообщение, пояснив, что шотландец нашелся и что шпионом точно был не он.

На следующее утро, очень рано, меня разбудил Броккет и вручил два полученных на рассвете письма. Первое было написано на дорогой бумаге и запечатано печатью королевы на красном воске: там говорилось, что этим утром я опять нужен в Уайтхолле. Второе письмо было от доктора Малтона и представляло собой наспех сложенный обрывок бумаги. Гай извещал меня, что Маккендрик ночью умер. И снова мой друг подписался только именем.

Глава 39

Разумеется, я тут же взял лодку и поплыл в Уайтхолл. Я не мог сообщить лорду Парру никаких новостей относительно книги королевы и понимал, что теперь, после того, что случилось с членами кружка Грининга, мы, скорее всего, уже никогда и не узнаем правду.

По пути к причалу Темпл я зашел в контору сказать Бараку, что должен срочно отлучиться и понятия не имею, когда вернусь. Мой помощник скучал в одиночестве — Николас и Скелли еще не пришли, — и я позвал его к себе в кабинет.

— Небось снова направляетесь в Уайтхолл? — спросил он.

— Да. Вчера вечером я нашел Маккендрика.

И я рассказал Джеку, что случилось в больнице.

— Значит, шпионом все-таки был мастер Кёрди, — протянул он.

— Похоже на то, — вздохнул я. — Я зашел в тупик.

— Тогда оставьте это политикам, пусть теперь они голову ломают, — проворчал Барак. — А вы сделали все, что могли.

— Не могу избавиться от чувства, что я подвел королеву.

— Вы сделали все, что могли, — раздраженно повторил Джек. — Между прочим, вы рисковали жизнью.

— Знаю. И не только своей, но также и твоей, и Николаса.

— Вот и покончим с этим. Если королева Екатерина падет, то лишь по своей собственной глупости.

Я снова оказался на пристани, где лодки перевозчиков толкались, соперничая за место у причальных тумб с лодками, которые привезли свежих лебедей для королевского стола и рулоны тонкого шелка. Причал сильно выдавался в реку, поэтому разгрузка шла даже в отлив. Впрочем, сейчас отлив еще только-только начался, и грязная серая вода плескалась у каменных нижних ступеней. Я вдруг вспомнил о бедном Питере Коттерстоуке, упавшем в реку в холодный осенний день. Я вылез из лодки и, запахнув мантию и поправив на голове шапку, посмотрел в направлении Королевской пристани. Там из-за длинного красного кирпичного фасада дворца виднелось ярко раскрашенное двухэтажное здание. Оно заканчивалось выстроенным над водой великолепным каменным навесом для лодок. К нему направлялась баржа: гребцы налегали на весла, двигаясь против течения, а на корме сидел мужчина в темной одежде. Я узнал плоское лицо и раздвоенную бороду — это был Уильям Пейджет, личный секретарь короля, начальник шпионов, один из немногих, кто знал, действительно ли посланник папы римского, некий Гуерино Бертано, находится в Лондоне.

Я прошел по лабиринту плотно расставленных строений, окруженных внутренними двориками. Некоторые стражники уже узнавали меня, хотя все они, выполняя свой долг, по-прежнему сверялись со списком, отмечая там мое имя. Вся окружавшая меня роскошь уже казалась знакомой, почти обыденной. Теперь, проходя мимо, я избегал смотреть на великие произведения живописи и скульптуры, чтобы не задерживаться понапрасну. Я увидел двух каменщиков, строивших новый замысловатый карниз в коридоре, и мне невольно пришли на ум слова Лимана, что каждый камень во дворце насквозь пропитан по́том простых людей. Вспомнил я и о том, как мало платят ремесленникам на королевских работах: дескать, это и так большая честь для простого человека.

Меня снова провели в приемную ее величества. Какой-то молодой человек, один из бесконечных просителей, спорил со скучающим стражником в черном с золотом мундире:

— Но ведь мой отец послал лорду Парру известие, что сегодня я приезжаю из Кембриджа. У меня степень по каноническому праву, и я знаю, что освободилось место в Ученом совете королевы…

— Вас нет в списке, — флегматично отвечал стражник, и я подумал: «Кого же это, интересно, вывели из состава Совета, если появилась вакансия? Уж не меня ли самого — в связи с тем, что моя работа закончена?»

У выходящего на реку окна, как обычно, кружком сидели фрейлины королевы с рукоделием на коленях, наблюдая за танцем, который на удивление ловко исполняла дурочка Джейн. Я увидел Мэри Оделл, разделявшую общество благородных дам, несмотря на свой низкий ранг. Молодая хорошенькая герцогиня Саффолк, державшая на коленях собачонку по кличке Гардинер, пристроилась возле сестры королевы, леди Анны Герберт, которую я видел в замке Бэйнардс. Высокий худой мужчина с узким лицом, похожим на клюв носом и всклокоченной бородой с презрительным выражением наблюдал за танцем у них из-за спины.

Джейн остановилась перед этим джентльменом и, отвесив поклон, сказала:

— Вот, милорд Суррей. Разве я не подхожу, чтобы танцевать с вами в Хэмптон-Корте перед адмиралом?

Значит, это был граф Суррей, старший сын герцога Норфолка и, кажется, реформатор. О нем говорили как об искусном поэте, а еще он прошлой зимой имел неприятности из-за того, что устраивал пьяные кутежи в Сити.

Граф Суррей грубо ответил:

— Я танцую только с женщинами высокого положения, миссис Дурочка. А теперь извините меня, мне нужно встретиться с отцом.

— Не грубите нашей Джейн, — с укоризной сказала герцогиня Саффолк, увидев, как круглое лицо шутихи покраснело.

Однако тут Джейн заметила рядом меня и указала в мою сторону:

— Вот почему королева ушла к лорду Парру! Законник опять пришел тревожить ее делами! Смотрите, у него горб, как у Уилла Соммерса!

Все обернулись ко мне, а она продолжала:

— Он хотел отобрать у меня Утю, но леди Мария не позволила! Она знает, кто ее истинные друзья!

Блеск в глазах Джейн сказал мне, что она вовсе не слабоумная, — весь этот вздор был задуман, чтобы унизить меня.

Мэри Оделл поспешно встала и подошла ко мне:

— Ее величество и лорд Парр ждут вас, мастер Шардлейк.

Я с радостью ушел вместе с нею в святую святых королевы.

И снова Екатерина сидела на высоком кресле под своим красным балдахином. Сегодня на ней было ярко-зеленое платье с вышитыми цветами, листьями и даже стручками гороха. Под ее арселе, как мне показалось, я заметил седые пряди в темно-рыжих волосах. Лорд Парр стоял сбоку от племянницы в своем обычном черном одеянии и с золотой цепью, а с другой стороны устроился архиепископ Кранмер в своем белом стихаре. Низко поклонившись, я увидел на столике рядом шахматы и невольно подумал: черная фигура и белая фигура.

Все трое рассматривали на мольберте перед собой чей-то портрет в полный рост: недавно нанесенные краски были такими яркими, что притягивали взор даже среди великолепия Уайтхолла. На заднем плане, в качестве фона, виднелись темно-красные шторы кровати с балдахином на четырех столбах, а на переднем — рядом с леди Елизаветой, которую я сразу узнал, — лежала на пюпитре раскрытая Библия. На принцессе было то самое красное платье, которое я видел на ней в тот день, когда она жаловалась, что приходится так бесконечно долго позировать.

Но это скучное занятие стоило того, потому что портрет получился поистине прекрасный: дочь Генриха была на нем как живая. Расцветающая грудь Елизаветы контрастировала с хрупкостью ее худеньких, совсем еще детских плечиков. Она держала в руках маленькую книжечку, а лицо ее было спокойным, с выражением настороженной властности, несмотря на юность. Я истолковал значение этой картины: она показывала девочку, которая вот-вот станет женщиной, образованную, серьезную и царственную. А кровать на заднем плане напоминала о скором наступлении брачного возраста.

Королева, которая внимательно рассматривала портрет, прислонившись к спинке стула, сказала:

— Превосходно. Именно то, что нужно.

— Портрет хоть куда, — согласился Томас Кранмер и, повернувшись ко мне, тихо проговорил: — Я слышал ваши последние новости, Мэтью. О том, что в кружке печатника был шпион и теперь он мертв. Его хозяин, скорее всего, некая очень важная персона, член Тайного совета, но мы не знаем, кто именно.

— Да, милорд, — подтвердил я и добавил: — Мне очень жаль.

— Вы сделали все, что могли, — сказал архиепископ, эхом повторив слова Барака.

Я посмотрел на Екатерину. Она выглядела озабоченной и опечаленной, и в ней ощущалась некоторая скованность, в которой я увидел признак напряжения. Королева молчала.

— По крайней мере этот кружок анабаптистов уничтожен, — произнес лорд Парр. — Я бы хотел увидеть их на костре!

— Подкупленный Лиманом дворцовый стражник и тюремщик Милдмор должны быть высланы за границу, — твердо проговорил Кранмер. — Для нашей же безопасности.

— Их тоже следовало бы наказать. Наверняка вы бы с удовольствием сожгли мерзавцев, милорд архиепископ, — прорычал лорд Уильям, — если бы не необходимость их удалить!

— Только если бы усердные проповеди не смогли заставить их отказаться от ереси! — с гневом проговорил Томас. — Я вовсе не хочу никого сжигать!

— Вы очень помогли нам, Мэтью, — сказала ее величество, — предоставив полученные от Лимана сведения о Бертано.

— Значит, это оказалось правдой? — спросил я.

Парр посмотрел на Кранмера, а потом на королеву, которая кивнула, и с суровым видом пояснил:

— Это только для ваших ушей, Шардлейк, и мы говорим вам это лишь потому, что вы первый сообщили нам это имя и нам интересно ваше мнение. Про Бертано знаем только мы четверо. Мы не сказали ничего даже брату и сестре королевы. А вы не должны ничего говорить тем мужчине и юноше, работающим у вас, — добавил он угрожающим тоном.

— Мы знаем, что вы полностью им доверяете, — мягко вставил Томас.

— Расскажи ему, племянница, — велел Уильям.

И королева подчинилась, вяло и неохотно.

— Неделю назад, днем, — поведала она, — его величество принимал кого-то в своих личных апартаментах. Все слуги из его покоев были удалены, — добавила Екатерина. — Обычно он говорит мне, если приезжает кто-то из-за границы, но накануне вечером Генрих сказал, что об этом визите должен знать лишь он один, и я осталась у себя. — Ее величество потупилась и замолчала.

— А потом? — мягко подтолкнул ее дядя.

— Я знаю, что встреча прошла не очень хорошо. После нее его величество послал за мной, чтобы я сыграла ему, как он иногда просит, когда ему грустно и тяжело. Он был в злобном настроении и даже ударил по голове своего шута Уилла Соммерса и велел тому убраться — Генриху было не до шуток. Я посмела вопросительно посмотреть на него, поскольку бедняга Соммерс ничем не заслужил побоев, и король пояснил: «Кое-кто хочет заполучить власть, данную мне Богом, Кейт, и посмел прислать человека с такой просьбой. Я отослал его обратно с ответом, какого он и заслуживал». Тут Генрих ударил кулаком по подлокотнику кресла с такой силой, что затряслось все его тело, вызвав страшную боль в ноге. — Королева глубоко вздохнула. — Он не взял с меня клятвы, что я буду хранить его слова в тайне. Поэтому, хотя, строго говоря, это и противоречит должному почтению к мужу, однако по причине страшно затруднительного положения, в котором мы все оказались, я рассказала правду моему дяде и милорду архиепископу.

— А теперь мы сообщили все вам, — без лишних церемоний сказал лорд Парр. — Что вы об этом думаете?

— Это усиливает подозрения относительно того, что сведения, добытые Вандерстайном на материке, верны, — ответил я. — Кто-то просит у короля полномочий, данных ему Богом. Это может означать только верховное главенство над Церковью, и потребовать сие мог один лишь папа римский.

Старый лорд согласно кивнул:

— Именно так мы и подумали. Если Бертано — посланник папы, то, похоже, ценой примирения был отказ от главенства Генриха над Церковью в Англии.

— И судя по словам короля, послание должно было быть отослано обратно папе? — уточнил я.

— Я думаю, оно уже отправлено. Если так, то это сделали через Пейджета, — заключил Кранмер с необычной для него мрачностью и криво улыбнулся. — А вчера Пейджет заявил Тайному совету, что после визита д’Аннебо король с королевой отправятся в небольшую поездку — всего лишь в Гилдфорд, — и огласил список членов Совета, избранных сопровождать его. Все они сплошь — сторонники реформ. А Гардинер, Норфолк, Рич и прочие наши враги останутся в Лондоне дожидаться возвращения его величества; им поручено обеспечивать, чтобы колеса правительственного механизма продолжали крутиться. Так что все окружающие короля люди, имеющие доступ к его уху, будут нашими союзниками.

Лорд Уильям поднял руки и сцепил пальцы:

— Все сходится.

Томас улыбнулся:

— Те, кого решено оставить в Лондоне, не выразили радости по поводу услышанного в Совете. — В его голосе слышалось удовлетворение, а также облегчение.

— Но мы так и не нашли «Стенание грешницы», — напомнил я.

— С этим уже ничего не поделать, — прямо заявил лорд Парр. — Остается только надеяться, что похитители сообразили, что упустили свой шанс и что дело католиков проиграно, а потому — извини меня, Кейт, — избавились от рукописи. Король больше не изменит своей политики, — добавил он.

Кранмер отчаянно замотал головой:

— Ну, положим, с нашим королем этого никогда нельзя исключать. Но я согласен, охота за книгой — уже не вопрос жизни и смерти, как то было прежде.

Я посмотрел на Екатерину:

— Поверьте, ваше величество, мне жаль, что я так и не смог найти рукопись. Простите меня.

— Господи, хватит уже повторять одно и то же! — резко прервал меня Парр. — Вы сделали что могли, даже если этого оказалось недостаточно. А теперь от вас требуется лишь молчать.

— Клянусь, я буду молчать, милорд.

— Ваши усилия на службе ее величеству не будут забыты, — заверил меня архиепископ.

Это был намек, что мне пора уходить. Я немного изменил позу, чтобы поклониться, избежав боли в спине, так как она все еще ныла с тех пор, как Николас повалил меня на землю, спасая от стрелка с аркебузой. Но тут с кресла поднялась королева:

— Мэтью, прежде чем вы уйдете, я бы хотела снова немного поговорить с вами. Пойдемте — вы уже видели мою галерею, но не при дневном свете. Давайте погуляем там. Мэри Оделл сопроводит нас.

Она кивнула Кранмеру и лорду Парру, которые низко поклонились, и, шурша шелком платья, направилась к двери. Я последовал за ней.

Теперь, когда через высокие окна внутрь лился свет, показывая пышные краски во всей красе, галерея королевы была великолепна. Птички в клетках прыгали и радостно пели, а ее величество медленно шла мимо. Я почтительно отстал на пару шагов, а Мэри Оделл замыкала шествие. Ее полное лицо ничего не выражало, но, оглянувшись, я заметил в глазах женщины настороженность.

Королева остановилась у ниши, в которой на мраморной тумбе стоял инкрустированный драгоценностями ларец. В нем хранились золотые и серебряные монеты с изображениями давно умерших королей и императоров. Некоторые монеты стерлись почти до полной гладкости, другие ярко сверкали, словно бы их только что отчеканили. Екатерина поворошила их длинным пальцем:

— Меня всегда интересовали древние монеты. Они напоминают нам, что мы всего лишь пылинки среди веков. — Она осторожно взяла одну. — Император Константин, установивший в Римской империи христианство. Эту монету несколько лет назад нашли близ Бристоля.

Королева подняла голову и посмотрела в окно: оно выходило на берег Темзы ниже дворца, и было видно, что вода отступает с отливом. Я проследил за ее взглядом, и мои глаза привлекла куча выброшенного из дворца в грязь мусора — овощная ботва, кости, свиная голова… Над отбросами кружили и кричали чайки: время от времени они садились и что-то клевали.

Ее величество с досадой отвернулась:

— Попытаемся взглянуть на противоположную сторону.

Мы перешли на другую сторону галереи, где окно выходило на маленький дворик с лужайкой между двумя зданиями. Там, о чем-то беседуя, шли два человека, и я узнал их. Один из них был епископом Гардинером, крепко сбитым, с красным лицом и снова одетым в белую шелковую сутану. Другой, помоложе, широкоплечий и угрюмый, с черной бородой, был Джоном Дадли, лордом Лайлом, командовавшим в прошлом году морскими силами при Портсмуте. Его оборонительная стратегия помогла отразить вторжение французов. Значит, он вернулся из своей миссии за границей — еще один старший советник, благосклонный к радикалам. Все шахматные фигуры были теперь расставлены. Я видел, что Гардинер что-то воодушевленно говорит, и на его грубом лице впервые на моей памяти появилось вежливое выражение. Каким-то образом по мимике и осанке этих двоих я догадался, что епископ защищается. Лорд Лайл наклонил голову. «Вот как, — подумал я, — происходит действительная борьба за власть: разговоры в укромных уголках и садах, кивки, переглядывания, пожимания плечами, наклоны головы… Но ничего при этом не записывается».

Королева подошла ко мне. При виде Гардинера на лице ее появились отвращение и страх, но она тут же подавила свои чувства.

— Вернулся лорд Лайл, — заметил я.

— Да. Еще один наш союзник. Интересно, что они обсуждают.

Екатерина вздохнула и отошла от окна, а потом очень серьезно взглянула на меня и сказала:

— Я хочу, чтобы вы знали, Мэтью, что я безмерно благодарна вам за оказанную помощь. Я чувствую, что это дорого вам обошлось. А мой дядя, может быть… не очень умеет ценить чужой труд. Но все, что он делает, — это ради меня.

— Я знаю.

— Похоже, мою книгу так и не найдут. Печально думать, что она валяется где-то в куче мусора, но так оно, пожалуй, и вправду безопаснее. Видите ли, это было мое признание веры, признание, что я грешна, как и все, но что через молитвы и Библию я нашла путь к Христу. — Ее величество вздохнула. — Хотя даже моя вера не защитила меня от ужасного страха в эти последние месяцы. — Она в нерешительности закусила губу и, помолчав, добавила: — Возможно, вы сочли меня вероломной, когда я повторила сказанные королем слова. Но нам нужно знать, что означает этот визит из-за границы.

Я рискнул улыбнуться:

— Быть может, фортуна повернется к вам лицом, ваше величество, если переговоры пройдут неудачно.

— Возможно. — Екатерина снова замолчала, а потом с внезапной страстью произнесла: — Вы даже предположить не можете, как страдает Генрих! Его постоянно преследует боль, он от этого чуть не падает в обморок, но всегда, всегда сохраняет королевское достоинство.

— Как и вы, ваше величество, — рискнул заметить я.

— Да. Несмотря на свой страх. — Она судорожно сглотнула.

Я вспомнил слова лорда Парра о том, как король относится к вероломству. С каким бы почтением королева ни относилась к Генриху, страх, который она испытывала перед мужем в последние месяцы, должно быть, стал для нее непосильным бременем. У меня сердце сжалось при мысли о том, как она ценит меня, если таким образом облегчает душу, и я сказал:

— Могу лишь представить, как тяжело вам, должно быть, пришлось, ваше величество.

Екатерина нахмурилась:

— И ведь всегда, всегда находятся люди, готовые нашептать на ухо королю ядовитые слова…

К нам подошла Мэри Оделл, наверное обеспокоенная тем, что королева слишком много говорит:

— Ваше величество, вы просили меня напомнить передать это королю, когда его увидите. Их нашли рядом с креслом в его личных покоях. — Она достала из складок платья очки в деревянной оправе и протянула их королеве.

— Ах да, — кивнула та, — спасибо, Мэри. — Затем она повернулась ко мне. — Теперь королю нужны очки, чтобы читать. Он вечно их теряет. — Екатерина спрятала очки и, снова двинувшись по галерее, произнесла уже более веселым тоном: — На следующей неделе двор переезжает из Уайтхолла. Французского адмирала будут принимать сначала в Гринвиче, а потом в Хэмптон-Корте, поэтому все нужно упаковать и перевезти. — Королева взмахнула рукой. — Тайный совет соберется в другом помещении. И на нем будут присутствовать Лайл и Хартфорд, — добавила она с ноткой удовлетворения.

— В прошлый раз, когда я приходил во дворец, я видел здесь лорда Хартфорда с его младшим братом, сэром Томасом Сеймуром, — осмелился сказать я.

— Да. Томас тоже вернулся. — Екатерина посмотрела мне в глаза. — Я знаю, вы не любите его.

— Боюсь его импульсивности, ваше величество.

Моя собеседница пренебрежительно махнула рукой:

— Он не импульсивен, он просто мужчина сильных чувств.

Я ничего не ответил. Ненадолго возникло неловкое молчание, а потом королева сменила тему:

— Вы разбираетесь в искусстве живописи, Мэтью. Каково ваше мнение о портрете моей падчерицы?

— Он превосходен. Показывает грядущую суть ее характера.

Екатерина кивнула:

— Да. Принц Эдуард тоже разумный не по годам ребенок. Некоторые в моей семье надеются, что, когда он взойдет на трон, меня назначат регентшей, как это было, когда два года назад король отправился во Францию. Если это случится, клянусь: я постараюсь творить добро!

— Не сомневаюсь, — отозвался я.

Хотя на самом деле знал, что Сеймуры и традиционалисты будут всячески ей препятствовать.

Ее величество остановилась:

— Скоро прибудет французский адмирал, а потом, как вы слышали, мы с королем отправимся в поездку. — Она бросила на меня серьезный взгляд. — У нас с вами не будет возможности поговорить.

Я тихо ответил:

— Молодой придворный у дверей сказал, что в вашем Ученом совете появилась вакансия. Вы хотите, чтобы я отказался от своей должности?

— Вообще-то, должность освободилась благодаря тому, что мастер Сесил попросил об уходе. Пережитое в порту оказалось для него чересчур: не то чтобы Уильям трус, но боится, что, если с ним что-то случится, его жена и сын останутся одни. А лорд Хартфорд предложил ему стать одним из своих советников. Я согласилась. Сесил — очень верный человек, и он ничего не скажет про «Стенание грешницы». А что касается вас, Мэтью, то я думаю, что для всех будет лучше, если вы тоже покинете Совет.

— Да. Ведь, в конце концов, я был принят на эту должность, только чтобы разыскать пропавший перстень. — Я улыбнулся. — К сожалению, вашу книгу, похоже, уже не найти. Полагаю, теперь наиболее разумным с моей стороны будет уйти.

— Мой дядя тоже так думает, и я с ним согласна. — Екатерина устало улыбнулась. — Хотя мне хотелось бы и впредь получать ваши советы.

— Если вдруг возникнет нужда, я всегда к вашим услугам…

— Спасибо. — Ее величество посмотрела на меня в нерешительности, а потом быстро сказала: — И вот еще что, Мэтью. Меня по-прежнему печалит недостаток в вас веры. Это будет разъедать вас изнутри, пока не останется одна оболочка.

Я печально задумался — неужели весь этот разговор Екатерина затеяла с целью вновь наставить меня на путь истинный? — и искренне ответил:

— Я желал бы обрести Бога, но не могу найти Его сегодня ни в одной из религиозных партий.

— Я молюсь, чтобы это изменилось. Прошу вас, подумайте над моими словами.

Она посмотрела мне в глаза. Серьезная, сильная Екатерина Парр.

— Непременно, ваше величество.

Мимолетная грустная улыбка — и, кивнув мне, королева обратилась к Мэри Оделл:

— Нам пора вернуться и немного посидеть с фрейлинами. А то еще подумают, что мы ими пренебрегаем.

Мы двинулись по галерее обратно. Подойдя к двери, королева остановилась у столика, на котором стояли, негромко тикая, великолепные позолоченные часы в фут высотой.

— Время, — тихо проговорила она. — Еще одно напоминание, что мы лишь песчинки в пустыне вечности.

Миссис Оделл прошла вперед и постучала в дверь. Стражник с другой стороны открыл ее, и мы вышли в усиленно охраняемый вестибюль, где было несколько дверей, ведущих в апартаменты короля и королевы, а также на Королевскую пристань. В тот же момент другой стражник распахнул дверь в покои Генриха VIII, и оттуда вышли два человека: рыжебородый лорд-канцлер Ризли и личный королевский секретарь Уильям Пейджет с толстой кожаной папкой под мышкой. Наверное, они только что встречались с его величеством.

Увидев королеву, оба низко поклонились. Я тоже отвесил им поклон, а выпрямившись, увидел, что они оба изумленно уставились на меня: еще бы, какой-то горбун-законник прохаживается в обществе самой королевы по ее личной галерее. Особенно ошарашенный вид был у Ризли, и он слегка успокоился, лишь когда вслед за нами вышла Мэри Оделл: ее присутствие свидетельствовало, что Екатерина не гуляла наедине с мужчиной, который не является ее родственником.

Королева немедленно приняла царственный вид — спокойный, серьезный и несколько высокомерный. И пояснила:

— Это сержант Шардлейк из моего Ученого совета.

Взгляд Ризли опять напрягся, а большие карие глаза Пейджета какое-то время настороженно и пристально, не мигая, смотрели на меня. Потом, повернувшись к Екатерине, он опустил взгляд и спокойно проговорил:

— Ах да, он назначен, чтобы помочь вам в розыске драгоценного перстня.

— Вы слышали об этом, мастер секретарь? — отозвалась ее величество.

— Да, слышал. Мне было печально узнать об этой пропаже. Кажется, подарок вашей покойной падчерицы Маргарет Невилл, да упокоит Бог ее душу?

— Да, именно.

— Я видел, что имя сержанта Шардлейка включили в список вашего Ученого совета. И узнал, что молодой Уильям Сесил перешел на службу к лорду Хартфорду. Это потеря для вас, ваше величество: он проявил себя как весьма способный молодой человек.

«Да, — подумал я, — Пейджет в курсе всех перестановок в королевском окружении, он просматривает все списки, чтобы ничто интересное не прошло мимо него. Личный секретарь короля научился этой хитрости у Томаса Кромвеля, которому мы с ним оба служили в былые времена».

— Сержант Шардлейк тоже покидает Совет, — сказала королева. — Несмотря на все его усилия, пропавший перстень так и не удалось найти. Похоже, теперь уже мало шансов его разыскать.

Уильям Пейджет посмотрел на меня своим каменным немигающим взглядом и провел рукой по длинной раздвоенной бороде.

— Как жаль, что вор не найден и не повешен, — сказал он с ноткой укора в голосе, а потом похлопал по своей папке. — Извините нас, ваше величество, король только что подписал несколько важных писем, и они должны быть немедленно отправлены.

— Конечно. — Екатерина взмахнула рукой, отпуская обоих.

Ее собеседники низко поклонились, после чего удалились через маленькую дверь, ведущую в глубины дворцовых лабиринтов. Королева, Мэри Оделл и я остались среди бесстрастных стражников. Лицо Екатерины тоже было совершенно невозмутимым, ничем не выдавая ее чувств от встречи с Ризли и Пейджетом. Хотя она и знала, что по крайней мере Томас Ризли желал бы увидеть ее на костре.

— Ну что ж, стало быть, прощайте, Мэтью, — произнесла она с формальной улыбкой. — Еще раз спасибо.

Я низко поклонился и коротко прикоснулся губами к ее руке, ощутив аромат фиалки. Согласно правилам этикета, я не разгибался, пока королева и Оделл не удалились обратно в свои апартаменты и двери за ними не закрылись. После этого я выпрямился, ощутив боль в спине.

Оставив свою мантию со значком ее величества у одного из стражников, я покинул Уайтхолл, испытывая сложное чувство: облегчение, смешанное с грустью.

Глава 40

Рано утром на следующий день я сидел за завтраком, угрюмо изучая отпечатанный циркуляр из ведомства Пейджета, который принес мне клерк Роуленда. Там подробно расписывались обязанности тех, кто будет дожидаться д’Аннебо на улицах, чтобы поприветствовать самого адмирала и его свиту, когда гости будут проезжать по Лондону. Представители судебных иннов должны стоять вместе с сановниками из Сити у собора Святого Павла и радостными криками встречать проезжающих французов. Также мы будем присутствовать на приеме адмирала, который принц Эдуард даст в Хэмптон-Корте через два дня, и на великом пиру, назначенном на следующий день. Лично меня не радовало ни одно из этих мероприятий, и я все еще пребывал в печальном настроении: после расставания с королевой остался неприятный осадок, поскольку выполнить ее задание так и не удалось. Поэтому я был немногословен с Мартином, когда он прислуживал мне утром, и излишне раздраженно заметил, что в масленке почти не осталось масла. Как всегда, Броккет сохранил невозмутимый вид, извинился и ушел на кухню, чтобы принести еще.

Когда он вернулся, я сказал:

— Извините, Мартин, я сейчас был с вами груб.

— Вы абсолютно правы, сэр, — спокойно ответил эконом. — Я должен был проверить масленку. Хотя ее выставила Джозефина.

Я нахмурился: Броккет не упустил случая упрекнуть девушку.

— К вам визитер, — объявил Мартин. — Мастер Коулсвин из Грейс-Инн.

— Филипп? Попросите его подождать, — велел я. — Я сейчас буду.

Управляющий поклонился и вышел. Интересно, зачем пришел Коулсвин? Не передумал ли он расследовать историю трагической гибели Питера Коттерстоука?

Вытерев губы салфеткой, я вышел в гостиную. Филипп с задумчивым выражением на своем красивом лице смотрел в окно на сад, сияющий под августовским солнцем. Он обернулся и поклонился:

— Извините за ранний визит, Мэтью. Дай вам Бог доброго дня!

— И вам тоже. Рад вас видеть.

— У вас прекрасный сад.

— Да, жена моего эконома тщательно за ним ухаживает. Как поживает ваша семья?

— Спасибо, все здоровы. И мы с женой очень рады, что государственные дела… уладились.

Я предложил гостю сесть. Он сложил ладони и сказал серьезным тоном:

— После нашего разговора на прошлой неделе я долго боролся с совестью. Размышлял о своем долге перед Богом.

— И?.. — подбодрил его я.

— Решил, что не могу оставить это дело так. Если мой клиент каким-то образом замешан в смерти своего отчима, то это преступление перед Богом и людьми. И я не только не смогу в дальнейшем представлять его интересы, но даже буду обязан по меньшей мере рассказать обо всем викарию, который печется о наших с ним душах. — Филипп глубоко вздохнул. — В прошлое воскресенье после церковной службы я поговорил с Эдвардом, объяснил ему, что мне рассказали о гибели их отчима, и поинтересовался, не связана ли каким-то образом эта история с той неприязнью, которую он питает к Изабель.

— И как Коттерстоук к этому отнесся?

— Он страшно рассердился. Сказал, что тот старый барристер не имел никакого права распространяться о делах, по которым его покойная мать консультировалась с ним, пусть даже это и было много лет тому назад, и что мне не следует слушать всякие сплетни.

— Строго говоря, он прав.

Филипп наклонился ко мне с упрямым видом:

— Да. Но видели бы вы, в какой свирепой манере Эдвард отреагировал! Он был взбешен, но в то же время и серьезно обеспокоен. Здесь что-то кроется, Мэтью, нечто весьма серьезное.

— Я тоже заподозрил неладное, еще когда Изабель была моей клиенткой, — кивнул я и, сделав небольшую паузу, спросил: — Ну и что дальше?

— Полагаю, нужно поговорить со старым слугой Воуэллом. Делать подобное без инструкций Эдварда — нарушение правил, но тем не менее я считаю это своим долгом. — Мой коллега плотно сжал губы. — Сегодня же пойду к нему.

— А можно и мне вас сопровождать?

Поколебавшись, Филипп все же кивнул, и на лице его мелькнула робкая улыбка, которой я прежде у него не видел.

— Да, я буду только рад. Я и так нарушаю правила, а как гласит пословица: «Если уж тебе суждено быть повешенным за кражу ягненка, то почему бы не украсть еще и овцу?» — Он глубоко вздохнул. — Пойдемте прямо сейчас. Я приехал на лошади. Мы можем сразу отправиться туда.

Я велел Тимоти седлать Бытия, а потом послал мальчика в контору с запиской, что приду позже.

Было все еще рано, и город только-только оживал, когда мы подъехали к дому покойной миссис Коттерстоук. Я то и дело оглядывался: у меня появилась такая привычка после той стычки на причале. Но если за мною все еще следили, в чем я сомневался, то это делал кто-то необычайно ловкий. Но, скорее всего, теперь, когда из кружка Грининга больше никого не осталось в живых, кроме Вандерстайна, который находился в бегах, нужда наблюдать за мной отпала.

Мы миновали худую, в лохмотьях старуху, переходившую от дома к дому с криком: «Что-нибудь с кухни, девушки!» Это была одна из тех женщин, что собирают кухонный мусор, дабы продать его за несколько пенсов на компост для огородов в пригородах Лондона. Она была слишком стара для такой тяжелой и грязной работы. Когда я посмотрел в ее чумазое морщинистое лицо, мне вспомнился рассказ Барака о том, как он встретил на улице свою мать, но прошел мимо. Семейные ссоры — страшная вещь.

Мы проехали через Большой акведук в Истчипе, где служанки и хозяйки выстроились с ведрами, чтобы набрать воды. Несколько нищих, что всегда осаждают очередь, оставили женщин и бросились к нам — один подскочил прямо к самому носу лошади Филиппа, отчего та шарахнулась в сторону.

— Осторожнее, приятель! — крикнул мой спутник, стараясь усмирить лошадь. — А то она тебя лягнет!

Когда мы двинулись дальше, он сказал мне:

— Боже, как от него воняет! Почему он не может помыться, вечно шатаясь у акведука?

— Трудно оставаться чистым, попрошайничая летом, — заметил я.

Коулсвин медленно кивнул:

— Вы правы, упрекая меня. Мы должны проявлять милосердие к тем, кому не повезло. Это по-христиански.

— Конечно. Но не давать же им власть над государством, — добавил я с иронией, — как того хотели бы анабаптисты.

Похоже, Филиппа это задело.

— Вы же знаете: я не одобряю подобную ересь, — вздохнул он. — Это характерно для папистов — обвинять реформаторов в анабаптизме, но меня удивляет, что вы повторяете этот вздор.

— Я вовсе не хотел вас обидеть. Прошу прощения.

— Анабаптисты не относятся к избранным, — сурово продолжал мой коллега.

— Вы верите, что люди делятся на избранных и проклятых? — серьезно спросил я.

— Да, — решительно ответил Коулсвин. — Некоторым Бог предопределил спасение, а другие, не имеющие веры, обречены вечно гореть в аду. Почитайте апостола Павла.

— Мне всегда казалось, что это слишком суровая доктрина.

— Справедливость Божья может быть за пределами нашего понимания, но она неколебима. — Филипп серьезно посмотрел на меня. — Обретение веры, Мэтью, сулит человеку место на небесах.

— И показывает на земле путь к праведной жизни — например, попытаться узнать, не убийца ли твой клиент.

Мой собеседник пристально посмотрел на меня:

— У нас обоих есть подобная возможность.

Я согласно кивнул:

— Да. Так что давайте выясним это.

Здесь ничего не изменилось со дня проведения экспертизы. Этим знойным утром ставни были закрыты, внутри дома стояла тишина, а конюшня позади него снова пустовала и казалась заброшенной. Было трудно поверить, что мы находимся в центре огромного города. Старая миссис Коттерстоук, подумал я, прожила здесь более пятидесяти лет. Мы привязали лошадей, а когда вышли на солнцепек, Филипп, снова превратившись в практикующего адвоката, заметил:

— Им надо было уже давно продать этот дом. Деньги все больше обесцениваются. А тут этот невесть насколько затянувшийся спор.

Мы прошли через двор конюшни и, выйдя через арку на улицу, постучались. Внутри дома послышались шаркающие шаги, и старик Воуэлл отворил дверь. Его слезящиеся глаза удивленно расширились при виде нас обоих, облаченных в мантии, и он быстро поклонился:

— Джентльмены, я не знал, что вы придете. У меня нет на этот счет никаких указаний. Должна состояться повторная экспертиза?

Из слов Воуэлла я заключил, что он еще не знает, что я больше не представляю интересы Изабель. Филипп дружелюбно ответил:

— Нет, любезнейший, но у нас есть несколько вопросов, ответы на которые могли бы помочь нам в этом деле.

Патрик Воуэлл растерянно покачал головой:

— Не знаю, чем я могу помочь. Я много лет служил покойной миссис Коттерстоук, но мне ничего не известно о ее делах. Мой долг — лишь держать дом в сохранности.

— Нам очень хочется выяснить, нельзя ли решить спор по-хорошему, без обращения в суд, — сказал я.

— Боюсь, что на это мало шансов, — печально ответил слуга. — Однако заходите, джентльмены.

Он провел нас в гостиную. Я заметил, что незаконченное вышивание по-прежнему лежит на кресле напротив стенной росписи, и задумался, изменилось ли здесь хоть что-нибудь после смерти хозяйки.

— Прекрасная картина, — произнес я, посмотрев на фреску. — Вы были здесь, когда ее писали?

— Да, сэр. Я тогда был еще почти мальчишкой, но, помню, подумал, что все члены семейства на ней как живые. Моя покойная госпожа, ее первый муж и двое маленьких детей — все точно такие, какими были в те счастливые времена. Теперь грустно смотреть на запечатленную здесь идиллию: госпожа умерла, а дети друг с другом на ножах… — Патрик настороженно посмотрел на нас.

— Я слышал, как умер их отчим, — сказал Филипп. — Печальная история.

Он вкратце изложил рассказ старого барристера, и, пока он говорил, старый слуга все больше горбился, и на глазах его выступили слезы. Под конец старик спросил:

— Можно мне сесть, джентльмены?

— Разумеется, — ответил Филипп.

Воуэлл опустился на табурет.

— Выходит, вы знаете ту старую историю… Когда разгорелась эта новая ссора, я догадывался, что она рано или поздно выйдет на свет. — Он сжал кулаки и уставился на циновку на полу, а потом как будто решился и тоже начал рассказывать: — Мастеру Эдварду исполнилось тогда одиннадцать, а мисс Изабель — двенадцать. В детстве они не слишком дружили. Оба уродились гордецами, любили стоять каждый на своем и частенько ссорились. Надо сказать, и их мать тоже была строга с ними. Хотя она была доброй госпожой и упомянула меня в своем завещании…

— Однако завещание сначала должно вступить в силу, — заметил я, зная, что до этого Патрик не получит свою долю наследства.

Старик продолжил:

— Дети любили своего отца. Когда он скончался, оба очень опечалились. Помню, я застал их, когда они плакали, обнявшись. Единственный раз за всю жизнь видел такое. — Он взглянул на нас. — После того как умерла моя госпожа и начался спор за эту картину, я не знаю, как и быть. Поверьте, мне очень тяжело, джентльмены…

— Так позвольте помочь вам, — тихо сказал Филипп. — Но сначала расскажите нам все.

Воуэлл глубоко вздохнул:

— Возможно, миссис Джонсон слишком скоро снова вышла замуж — всего через год. Но женщине трудно самой вести дела, а дети были еще слишком малы, чтобы помогать матери. Однако ее новый муж, мастер Коттерстоук, был очень хорошим человеком. И госпожа знала это. А вот дети…

Я тихо проговорил, вспомнив историю Барака:

— Может быть, они сочли это предательством со стороны матери?

Слуга поднял голову:

— Да. Было очень… неприятно видеть, как они тогда вели себя. Эдвард и Изабель вечно хихикали и шептались по углам, говоря и делая… — Он поколебался. — Нехорошие вещи.

— Какого рода? — уточнил Филипп.

— Ну, например, у мастера Коттерстоука была прекрасная книга латинских стихов, очень красиво написанная и украшенная — от руки, ведь в те годы книги не печатались пачками, как теперь, — и внезапно она пропала. Всех слуг заставили ее искать, но книга так и не нашлась. Помню, дети хитро посматривали на нас, когда мы искали, и улыбались друг другу. И другие вещи хозяина тоже исчезали. Подозреваю, что это они приложили руку. Но мастер Коттерстоук, а особенно госпожа думали на нас, нерадивых слуг. Вечно мы во всем виноваты, — горько добавил Патрик. — Госпожа и мастер Коттерстоук были тогда увлечены друг другом, да еще вдобавок хозяйка забеременела. Они едва замечали детей. — Он покачал головой. — Думаю, это злило их еще больше. Однажды я подслушал, как брат с сестрой разговаривали на лестнице: мастер Эдвард говорил, что теперь их лишат наследства и все достанется ребенку Питера, а мать вообще почти на них не смотрит… А потом…

— Продолжайте, — мягко подтолкнул я рассказчика.

— Иногда мастер Коттерстоук днем работал дома, вел свои счета. Он любил среди дня съесть миску похлебки. Повариха готовила ее на кухне и приносила хозяину. Однажды после обеда ему вдруг стало плохо, и это продолжалось несколько дней. Врач решил, что он съел что-то нехорошее. Потом хозяин выздоровел. Но… Одной из моих обязанностей тогда было уничтожать в доме всяких вредителей, и у меня имелся мешочек с отравой. Я купил это средство у разносчика — оно хорошо помогало против мышей и крыс. Помню, что, после того как мастер Коттерстоук заболел, я достал тот мешочек из сарая, чтобы посыпать в конюшне, и заметил, что он наполовину пуст.

— Вы хотите сказать, что дети пытались отравить отчима? — в ужасе спросил Филипп.

— Не знаю, не знаю. Но когда я поговорил с поварихой, она сказала, что в тот день Изабель и Эдвард и впрямь вертелись на кухне.

— Вы должны были заявить об этом, — строго проговорил Коулсвин.

Воуэлл встревожился:

— Но ведь у меня не было никаких доказательств, сэр. Дети часто вертятся на кухне. Мастер Коттерстоук выздоровел. А я был всего лишь бедный слуга и, если бы вдруг сказал что-то такое, мог бы запросто потерять место.

— А как дети отреагировали, когда мастер Коттерстоук заболел? — поинтересовался я.

— Они притихли. Помню, после этого мать смотрела на них по-другому, как будто что-то заподозрила. И я подумал: если хозяйка подозревает их, то будет настороже и позаботится о муже, а мне высовываться не стоит. И все же меня грызла совесть, что я ничего не сказал, — грустно добавил он. — Особенно после… после того, что случилось потом. — Воуэлл снова сгорбился и уставился на свои ноги.

— После того, как мастер Коттерстоук утонул? — спросил я.

— Коронер счел это несчастным случаем.

— Однако вы сомневаетесь? — строго проговорил Филипп.

Услышав эти слова, Патрик поднял голову:

— Коронер все тщательно расследовал, он специально для этого и поставлен. Разве я могу спорить с ним? — Теперь я услышал в его голосе нотку злости. — Даже тогда хватало безработных слуг, бродяжничавших на улицах.

— Мы пришли вовсе не упрекать вас, — успокоил я его, — а только попытаться узнать, что стало причиной ссоры. Насколько мы понимаем, мастер Коттерстоук пошел в тот день по делам в порт, а вы с другим слугой и детьми сопровождали его. Через какое-то время брат с сестрой вернулись, сказав, что им было велено ждать отчима вместе с вами у таможни.

— Да, именно так все и было, как я и сказал коронеру.

— Как выглядели Эдвард и Изабель, когда вернулись?

— Слегка растерянными. Сказали, что отчим захотел посмотреть товары на вновь прибывшем корабле, а их отослал прочь.

Я снова подумал, что свидетельством этому являются лишь слова детей. Кто знает, что случилось на самом деле, пока они с Питером оставались одни. Дети вполне могли столкнуть его в воду. Им ведь тогда уже было четырнадцать и тринадцать лет.

— Мастер Коттерстоук был крупным мужчиной? — уточнил я у Воуэлла.

— Нет, он был невысокий и худощавый. Этакий энергичный коротышка. Не то что мой первый хозяин. — Старик посмотрел на картину, с которой отец Эдварда и Изабель, облаченный в нарядную одежду и высокую шляпу, взирал на нас с надменной уверенностью.

— И как все пошло в семье, когда хозяин утонул? — спросил Филипп.

— Все изменилось. Наверное, брату с сестрой рассказали о завещании отчима. Что он оставляет свое имущество жене и всем своим детям, если умрет первым. А что касается отношений между Эдвардом и Изабель… Они сблизились, когда в доме появился мастер Коттерстоук, а вот после его смерти… Не то чтобы стали опять ссориться, а словно бы избегали один другого. А уж как свирепо они друг на друга смотрели! И отношение миссис Коттерстоук к ним тоже изменилось, еще до того, как она потеряла ребенка, которого вынашивала. Если прежде мать была с ними сурова, то теперь просто почти не замечала. Она продала дело и отправила Эдварда служить клерком в ратушу — сие означало, что он не будет жить в доме. Это случилось буквально через несколько месяцев.

— Значит, в конечном итоге он не унаследовал семейное дело?

— Нет. И хотя Изабель было тогда всего пятнадцать, мать очень стремилась поскорее выдать ее замуж, все время приглашала потенциальных женихов. Но мисс Изабель, как всегда, было не заставить сделать что-то против ее воли. — Воуэлл печально улыбнулся и покачал седой головой. — В доме царила ужасная атмосфера, пока наконец Изабель не согласилась выйти за мастера Слэннинга и переехать к нему. После этого миссис Коттерстоук — не знаю даже, как лучше сказать… полностью погрузилась в себя. И нечасто выходила из дома. — Он посмотрел на кресло. — Госпожа много времени проводила здесь: все шила, занималась рукоделием. Впрочем, строго следила за хозяйством, слугам спуску не давала. — Патрик глубоко вздохнул и посмотрел на нас. — Странно, не правда ли, что после всех этих печальных событий хозяйка так и не переехала, даже когда осталась одна, а дом стал слишком велик для нее?

Я посмотрел на картину на стене:

— Возможно, миссис Коттерстоук помнила, что когда-то была здесь счастлива. Я заметил, что на кресле, напротив картины, до сих пор лежит ее вышивание.

— Да, госпожа сидела здесь в тот самый момент, когда ее хватил удар. Знаете ли, Эдвард и Изабель редко приходили сюда, и никогда вместе. И мать не поощряла их. Мне было печально видеть, как они вели себя друг с другом, когда сюда заявились архитекторы. И это странное завещание… — Слуга покачал головой. — Может быть, мне не стоило рассказывать вам все это. Толку-то теперь? Это было так давно. Что случилось, того уже не исправишь.

Коулсвин стоял, задумавшись и теребя подбородок. Воуэлл издал безнадежный смешок.

— Что дальше, джентльмены? Я останусь хранителем этого пустого дома до самой смерти? Мне не нравится жить здесь одному, — вздохнул он и торопливо добавил: — Иногда по ночам, когда дерево скрипит…

Я ощутил жалость к старику и взглянул на Филиппа:

— Думаю, мы узнали все, что было нужно, брат Коулсвин.

— Да. — Мой коллега посмотрел на Воуэлла. — Вам следовало рассказать все это раньше.

— Патрик прав, нет смысла раскапывать теперь ту давнюю историю, — сказал я.

Филипп замолчал, задумавшись.

— Что вы будете делать, сэр? — дрожащим голосом спросил слуга.

Коулсвин покачал головой:

— Не знаю.

Мы с Филиппом стояли в конюшне, рядом с лошадьми. Я предположил:

— Может быть, дети вместе столкнули мастера Коттерстоука в воду. Или это сделал кто-то один из них. Старый слуга Воуэлл определенно так думает.

— И их мать тоже так считала, — согласился мой коллега. — Похоже, теперь ясно, что она написала странное завещание, чтобы спровоцировать новую ссору между братом и сестрой. Это была месть.

— Но у нас по-прежнему нет никаких доказательств, чтобы опровергнуть вердикт коронера.

— И все же я думаю, что дело было именно так.

— И я тоже. Двое детей, скорбя по отцу и считая, что новый муж матери лишит их наследства…

— Причем совершенно ошибочно, — сурово добавил Филипп.

— Они этого не знали. Наверное, Эдвард и Изабель начали с мелких пакостей, а потом стали подзадоривать один другого на большее и, постоянно говоря о предательстве со стороны матери, которое ощущали, со временем довели друг друга до безумия.

— Кто же столкнул Питера Коттерстоука в воду?

Я покачал головой:

— Не знаю.

— Тот, кто это сделал, — убийца.

— В любом случае это лишь наши домыслы, — твердо сказал я. — Мы ничего не знаем наверняка. Мастер Коттерстоук мог утонуть в результате несчастного случая. И старик прав. Кому пойдет на пользу, если все эта история выплывет наружу через сорок лет? А еще помните, что обязаны соблюдать по отношению к клиенту конфиденциальность. Вы можете нарушить свои обязательства, только если Эдвард намеревается совершить преступление, а это вряд ли.

Коулсвин сжал губы:

— Это вопрос справедливости. Я должен напрямую допросить Эдварда. И если мастер Коттерстоук не устранит моих сомнений, прекратить работать на него и доложить все обстоятельства нашему викарию. Вы справедливо заметили насчет отсутствия доказательств, но если это правда, нужно заставить убийцу задуматься о своей душе. Наш викарий просто обязан узнать, что произошло.

— А Изабель? Нет смысла рассказывать историю Дирику. Ему уж точно наплевать на спасение души. Я его знаю.

Филипп пристально посмотрел на меня:

— Вы призываете меня не будить спящую собаку?

Подумав, я ответил:

— Да, полагаю, в данном случае так будет лучше.

Коулсвин решительно покачал головой:

— Нет. Убийца не должен уйти от наказания.

Глава 41

На следующий день я снова пошел к казначею Роуленду: хотел попросить у него копию письма к Изабель Слэннинг и узнать, ответила ли она. Я много думал о том, что рассказал нам с Филиппом Воуэлл, — казалось вполне возможным, что много лет назад Изабель или Эдвард, а может быть, они оба убили своего отчима. Мне запомнились слова миссис Слэннинг: «Если бы вы только знали, какие ужасные вещи совершил мой брат…» Но что толку в предположениях, если никаких доказательств у нас все равно нет? Я знал, что Коулсвин намерен встретиться со своим клиентом, а возможно, уже встретился, и у меня было на сей счет очень нехорошее предчувствие.

И настроение мое отнюдь не улучшилось, когда клерк Роуленда объявил, что мастер казначей никого не принимает до вторника. Мне показалось, что в его поведении появилась какая-то уклончивость. Уж не избегает ли меня этот человек? Я попросил о встрече во вторник — до этого времени оставалось целых три дня, но, по крайней мере, появилась хоть какая-то определенность.

Позже в то же утро я работал в конторе, изучая в ежегоднике один прецедент, чтобы, когда в следующем месяце начнется новая судебная сессия, у меня все было готово. Вдруг раздался стук в дверь, и вошел Джон Скелли. Его глаза за толстыми стеклами очков смотрели укоризненно, как нередко бывало в последний месяц. Я не только часто отсутствовал в конторе, порядком запустив текущие дела, но еще и явно скрывал от него какой-то секрет, которым поделился с Бараком и Николасом. Клерку было лучше ничего не знать ради его же собственной безопасности, он был женатым человеком, отцом троих детей, но я понимал, что Скелли чувствовал себя обойденным. Нужно было поговорить с ним, поблагодарить за дополнительную работу, которую он выполнил за меня, и выплатить ему премию.

Я улыбнулся:

— В чем дело, Джон?

— К вам посетитель, сэр. Мастер Оукден, — сообщил клерк. — Тот самый печатник, который уже приходил раньше.

— Что ему нужно? — спросил я с некоторым испугом, отложив свою книгу; я помнил, как его последний визит привел нас в трактир, где произошла стычка с Дэниелсом и Кардмейкером.

— Говорит, что хочет попрощаться.

Я велел провести Джеффри Оукдена в кабинет. Печатник выглядел неважно: он постарел и похудел. Я предложил ему сесть.

— Мой клерк сказал, что вы пришли попрощаться.

Посетитель печально посмотрел на меня:

— Да, сэр. Я продал свое дело, и мы переезжаем к моему брату, на ферму в Восточной Англии.

— Это будет для вас огромной, я бы даже сказал, кардинальной переменой.

— Да. Но после убийства Грининга и исчезновения Элиаса моя семья не может жить спокойно. Я слышал, что Элиаса так и не нашли, как и тех других, кто приходил к мастеру Гринингу, да?

Поколебавшись, я утвердительно кивнул.

Печатник пристально посмотрел на меня, догадываясь, что мне известно больше, чем говорю, а я задумался: интересно, какие же слухи ходят среди радикалов? Оукден сел и, потерев лоб сильной квадратной ладонью, заговорил снова:

— Я не сказал своим родным про нашу стычку с убийцами Армистеда в таверне, но, зная, что эти люди где-то здесь, сильнее, чем прежде, чувствую, что оставаться в Лондоне небезопасно. Нужно подумать о детях. Каждый раз, когда я вижу руины типографии мастера Грининга, содрогаюсь, как и моя жена.

Я выпрямился:

— Руины? Что вы хотите сказать?

— А вы не знаете, сэр? В типографии случился пожар две недели назад, ночью. Двое нищих, безработные попрошайки, забрались туда, и один из них опрокинул свечку. Вы же помните, постройка была деревянная, и она быстро загорелась. Пресс несчастного Армистеда — единственная его ценность — уничтожен, наборы шрифтов превратились в слитки бесполезного свинца. Если бы мы с соседями не бросились заливать огонь, пожар мог запросто перекинуться и на мой дом тоже. И на другие здания.

Я знал, как быстро огонь распространяется в Сити летом: люди правильно боялись пожаров. Лондонцы были очень осторожны со свечами в жаркое сухое время года.

— А те двое убийц все еще в столице, — добавил Джеффри. — Светловолосый и лысый.

Я напрягся:

— Дэниелс и Кардмейкер? Вы их видели?

— Да. Я надеялся, что они, может быть, покинули город, но на прошлой неделе вновь увидел обоих в таверне близ Крипплгейта. Я проходил мимо, был базарный день, очень людно, и они меня не заметили. Но я никогда не забуду эти лица. Я тогда подумал, не пойти ли к вам, однако после того, что случилось в прошлый раз, решил, что лучше не соваться.

— Понимаю. А я о них ничего не слышал после той стычки.

И снова я вспомнил, как мне показалось, что за нами следили по пути в порт, о странном звуке, как будто бы кто-то споткнулся о камень.

— В общем, все уже решено, — твердо сказал Оукден. — На следующей неделе мы уезжаем. Я продал свое дело другому печатнику. Но я подумал, что нужно пойти к вам и сказать, что я видел тех двоих. А заодно спросить, нет ли каких-нибудь новостей в расследовании убийства Армистеда Грининга. Ведь тех двоих головорезов кто-то нанял, верно? — Он уставился на меня в упор. — Небось какая-нибудь важная шишка, да? Похоже, они находятся под надежной защитой, если смеют показываться в тавернах.

Я закусил губу. После прошлой встречи с Джеффри я многое узнал: и кто такой Бертано, и как была украдена книга королевы, и что случилось с остальными из кружка Грининга. Но я не нашел ответа на самый главный вопрос — тот, который печатник задал мне теперь: кто же стоит за всем этим?

— Думаю, вы правы, — кивнул я. — Наверное, Дэниелс и Кардмейкер работали на какое-то высокопоставленное лицо, но кто бы это ни был, он тщательно замел следы.

Посетитель не отрывал от меня глаз:

— А та книга? «Стенание грешницы»?

— Ее не нашли. Хотя, — я поколебался, — по крайней мере, ею не воспользовались во вред королеве.

Оукден покачал головой:

— Все это ужасно, просто ужасно…

Я ощутил укол вины, так как в последнее время совсем позабыл о печатнике. О простом человеке, чью жизнь вся эта история буквально перевернула вверх дном.

А мой собеседник добавил:

— Боюсь, могут наступить более страшные времена, хотя охота на еретиков вроде бы и закончилась. Говорят, король вряд ли долго проживет, и кто знает, что будет потом.

Я криво усмехнулся:

— Советую вам соблюдать осторожность. Предсказание смерти короля приравнивается к государственной измене.

— А что нынче не считается изменой? — сказал Оукден с внезапной злобой. — Нет уж, моей семье лучше уехать в деревню. Особых доходов фермерство не приносит, тем более что деньги сейчас обесцениваются каждый месяц, но себя мы, по крайней мере, прокормим.

— Мне очень жаль, что мое расследование навлекло на вас такую беду, — тихо посетовал я.

Джеффри покачал головой:

— Нет, тут виноваты не вы, а те, кто убил моего бедного соседа. — Он встал и поклонился. — Спасибо, сэр, и прощайте. — Он пошел к двери, но, не дойдя, вдруг обернулся и разочарованно произнес: — Я думал, что, возможно, лорд Парр сочтет нужным как-то отблагодарить меня за то, что я тогда тайно пришел к нему сообщить, что случилось той ночью…

— Он не из тех, кто известен своей благодарностью, — грустно ответил я.

Позже в то же утро меня опять неожиданно отвлекли от работы. Из-за двери я услышал голос Николаса:

— Нет! — и какое-то звяканье.

Я поспешил выйти из кабинета и увидел, как Барак и Скелли уставились на Овертона, а тот стоит с красным лицом и дрожит всем своим длинным телом, глядя на письмо у себя в руке. На полу у своих ног я увидел золотую монету в полсоверена — остальные деньги раскатились по комнате.

— Что случилось? — спросил я.

— Да ничего особенного, он просто получил письмо, — ответил Джон.

Николас посмотрел на меня, а потом судорожно сглотнул и смял послание в руке. Скелли вышел из-за своего стола и стал ходить по комнате, подбирая разбросанные монеты.

Овертон холодно проговорил:

— Пожалуйста, Джон, оставьте их на полу. Или нет, положите в ящик для пожертвований в церкви. Я их не возьму.

— Николас, — велел я, — зайди ко мне в кабинет.

Мой ученик немного постоял в нерешительности, но потом медленно пошел за мной странной одеревеневшей походкой. Я указал ему на стул, и он сел. Я занял свое место по другую сторону стола, и юноша посмотрел на меня невидящими глазами. Его лицо, до этого красное, медленно побелело. Он явно пережил какое-то потрясение.

— Что произошло? — спросил я его.

Овертон наконец увидел меня и сказал:

— Все кончено. Меня лишили наследства.

Он посмотрел на письмо, которое все еще держал в руке. Его веко подергивалось, и я подумал, что парень может не совладать с собой, но он сделал глубокий вдох, и его лицо окаменело. Я попытался протянуть руку к письму, но Ник схватил его еще крепче.

— Что произошло? — снова спросил я. — Зачем ты выбросил монеты?

Мой ученик холодно произнес:

— Прошу прощения за ту вспышку. Это больше не повторится.

— Николас, — сказал я, — не говори со мной таким тоном. Ты же знаешь: я всегда помогу тебе, чем смогу.

Веко юноши опять задергалось.

— Да. Извините. — Он замолчал, уставившись в окно на квадрат площади, а потом произнес, по-прежнему глядя туда: — Я рассказывал вам, что родители угрожали лишить меня наследства в пользу моего кузена, потому что я отказался жениться на девушке, которую не люблю.

— Ну да, а я еще посоветовал тебе не принимать это близко к сердцу…

— Мои отец и мать — упрямые люди. Они… они не смогли подчинить меня своей воле и поэтому решили идти до конца. — На его лице появилась слабая печальная усмешка. — Последней каплей стал поединок. Я вам про это не говорил.

Николас повернулся и посмотрел мне в глаза; на его лице смешались свирепость и отчаяние.

— Какой еще поединок? — удивился я.

Парень издал хриплый смешок:

— Когда отец пытался женить меня на этой бедной девушке, хотя ни она, ни я этого не хотели, я совершил ошибку, доверившись одному жившему рядом другу. Вернее, это я думал, что он мне друг и определенно джентльмен, — Овертон произнес это слово, столь много значившее для него, с неожиданной горечью, — но этот человек был транжирой, и его родители посадили сына на скудный паек. И он сказал, что, если я не дам ему два соверена, он расскажет моему отцу правду.

— И что ты сделал?

Николас ответил с какой-то унылой гордостью:

— Разумеется, вызвал негодяя на дуэль. Мы бились на мечах, и я ранил его в руку. — Он снова сжал письмо. — Лучше бы я отрубил ему половину уха, пусть бы остался изувеченным, как этот мерзавец Стайс! Его родители увидели, что сын ранен, и пришли жаловаться моим. Когда они набросились на меня, я честно сказал, из-за чего мы подрались и что я никогда не женюсь на той девушке, которую выбрали мать с отцом. — Овертон глубоко вздохнул и провел рукой по лицу. — И тогда родители решили послать меня в Лондон изучать право и пригрозили лишить наследства. Я не думал, что дело и впрямь дойдет до этого, но они таки выполнили свое обещание.

— Что именно говорится в письме? Можно мне посмотреть?

— Нет, — тихо ответил молодой человек. — Но я сохраню его как напоминание, какими могут быть родители. Отец назвал меня безответственным и неуправляемым. Как он выразился, дуэль и мой отказ принять родительскую волю подорвали их позиции среди соседей. Ни он, ни мать не хотят больше меня видеть. Отец отправил мне со специальным курьером это письмо и пять фунтов. Говорит, что будет посылать такую же сумму каждый год. — Николас снова замолк, а потом заговорил более решительно: — Думаю, это жестоко и неправильно. — Его лицо стало свирепым. — На чьей вы стороне, сэр?

— На твоей, — без колебания ответил я. — Когда ты впервые рассказал мне свою историю, я, признаться, подумал, что со временем все утрясется и родители простят тебя. Но, похоже, ошибся.

Я понимал, что Овертону хочется кричать и бушевать, но молодой человек совладал с собой. Мой ученик сделал несколько вдохов, и я с облегчением увидел, как лицо его вновь приобретает нормальный цвет.

— Теперь у меня вряд ли хватит средств, чтобы платить вам за обучение, сэр, — уныло сказал он. — Пожалуй, я должен уйти.

— Нет, — ответил я. — Ты уже многому научился и знаешь почти достаточно, чтобы зарабатывать на свое содержание.

Юноша скептически посмотрел на меня: он понял, что это неправда. Действительно, еще какое-то время я буду вынужден наставлять и поправлять Николаса и лишь потом начну действительно получать пользу от его работы.

— Или, по крайней мере, скоро научишься, если продолжишь трудиться столь же усердно, как трудился в эти последние непростые недели, — улыбнулся я. — Кроме того, ты помог мне в более важных вещах.

— Я не хочу никому быть обузой! — злобно выкрикнул Овертон. — Отныне я буду все делать сам!

Я грустно улыбнулся:

— Библия учит нас, Николас, что падению предшествует гордость, а погибели — надменность. Не уходи от меня — от нас — из гордости, не делай этой ошибки.

Овертон посмотрел на измятое письмо у себя в руке. У меня возникло тягостное предчувствие: если этот парень пойдет на поводу у своей гордости и злобы, то плохо кончит, потому что в его натуре был элемент саморазрушения. Несколько секунд мы молчали, а потом раздался стук, и дверь открылась. Вошел Барак, но не с шумом, как обычно, а очень тихо. Он тоже держал что-то в руке и, подойдя поближе, выложил на стол аккуратную стопочку монет достоинством в полсоверена. Николас взглянул на него.

— Что, выполнили угрозу? — грубо спросил Джек. — Твои родители?

— Да, — буркнул молодой человек с мрачным видом.

— Этого я и боялся. Уж кто-кто, а родители умеют делать гадости…

Овертон не ответил, а Барак продолжил:

— Да уж, я это прекрасно знаю. Но также знаю и кое-что еще. Деньги — это всегда деньги, откуда бы они ни взялись. Здесь столько, сколько пятеро бедняков заработают за год. Возьми их, потрать и покажи кукиш своим родителям.

Николас встретил его взгляд, а затем медленно кивнул и протянул руку к монетам.

— Так ты остаешься? — спросил я его.

— Пока что да, а там видно будет.

Барак хлопнул парня по плечу:

— Вот и правильно! Пошли работать.

Он ухмыльнулся, как усталый многоопытный человек, и через мгновение Овертон ответил ему такой же ухмылкой.

В субботу я получил первое хорошее известие за последнее время, хотя и оно тоже было не без примеси плохого. Я сидел в гостиной, обдумывая, не пригласить ли Гая на ужин на следующей неделе: меня вдохновили маленькие шажки к примирению, сделанные нами обоими в больнице, но все же беспокоил его возможный отказ. Раздался стук в дверь, и вошла Агнесса Броккет, еле сдерживая возбуждение. Я предположил, что у нее хорошие новости о сыне, но она сказала:

— Сэр, там пришел мастер Браун и спрашивает, нельзя ли побеседовать с вами.

Я отложил перо:

— Вы, случайно, не знаете, о чем?

Женщина подошла поближе и сцепила руки:

— Сэр, возможно, я не должна говорить, но я считаю, что важные вещи не должны оказываться для людей сюрпризом. Так вот, скажу вам по секрету: он собирается попросить у вас руки Джозефины.

Я изумленно уставился на миссис Броккет. Браун мне нравился, и я был рад, что моя молодая служанка нашла себе ухажера, — это сделало ее счастливой и уверенной. Но такого поворота событий я не предполагал.

— Это весьма неожиданно, — сказал я. — А Джозефина не?..

Агнесса смущенно покраснела:

— Нет-нет, сэр, ничего подобного.

— Но ведь они встречаются совсем недолго, верно?

— Четыре месяца, сэр.

— Так давно? Я забыл.

— Они вовсе не собираются обвенчаться немедленно, — сказала Агнесса с намеком на неодобрение. — Но я думаю, эти двое действительно любят друг друга и хотят обручиться.

Я улыбнулся:

— Тогда приведите мастера Брауна.

Молодой человек нервничал, но заверил меня, что их помолвка будет длиться шесть месяцев. Он сказал, что его хозяин будет рад принять Джозефину в дом, так как сейчас у него нет служанки, но потом добавил:

— В конце года мастер Хеннинг собирается уйти на покой, сэр, и переехать с семьей в свое поместье в Норидже. И он хотел бы, чтобы мы отправились вместе с ним.

— Понятно…

Значит, после Рождества я, вероятно, больше не увижу свою подопечную. И буду скучать по ней… Глубоко вздохнув, я сказал:

— Браун, вы всегда казались мне здравомыслящим молодым человеком. И я знаю, что Джозефина любит вас.

— Как и я ее, — заверил меня юноша.

Я серьезно посмотрел на него:

— Вам известна ее история?

Он точно так же серьезно ответил:

— Да; когда я спросил Джозефину, согласна ли она выйти за меня замуж, она все мне рассказала. Я и прежде слышал, что ее приемный отец был грубой скотиной, но не знал, что он обманом вывез малышку из Франции во время войны.

— Это был тяжелый, жестокий человек.

— Джози очень благодарна вам за то, что вы избавили ее от него и дали ей приют.

— Джозефина больше всего нуждается в доброте и ласке, мастер Браун. И думаю, всегда будет нуждаться.

— Это я знаю, сэр. И как вы в последний год были ее добрым хозяином, так я буду ей добрым мужем. — Лицо моего собеседника излучало искренность.

— Да, верю, что будете. — Я встал и протянул ему руку. — В общем, я даю свое согласие, любезный Браун.

Когда он пожал мне руку, я ощутил смесь радости, что будущее Джозефины устроилось так благополучно, и грусти от мысли, что она покинет мой дом. Я помнил, как ее неловкость и нервозность раздражали меня, когда девушка только появилась в моем доме. Но я видел тогда, что бедняжке тяжело, распознал в глубине ее души светлую натуру и решил быть с нею мягче.

Лицо молодого Брауна разрумянилось от удовольствия.

— Можно мне пойти к ней и сказать? Она ждет меня на кухне.

— Да, поскорее сообщите Джозефине хорошее известие.

Позже я пришел к ним на кухню, и мы все вместе, с Броккетами и Тимоти, выпили за их здоровье. Тимоти казался удивленным и даже расстроенным. Как же этот мальчик не любил перемен! Это беспокоило меня. Агнесса играла роль хозяйки, разливая вино, которое я попросил для такого случая принести из погреба, и даже Мартин смягчился до такой степени, что поцеловал Джозефину в щеку, хотя, наверное, заметил, как и я, что она при этом испуганно вздрогнула. Пока остальные весело болтали, управляющий стоял немного в стороне. Джозефина расплакалась, и молодой Браун прижал ее к себе. Она вытерла глаза и улыбнулась:

— Постараюсь не уподобиться тем женам, которые рыдают при всяком волнении.

— Я уверен, ты будешь самой лучшей и послушной супругой, — тихо сказал ее жених. — А я постараюсь быть лучшим на свете мужем.

Я улыбнулся. Я знал, что Джозефина — отнюдь не Тамазин, чей сильный характер требовал равных отношений с мужем, что порой вызывало неодобрение со стороны окружающих. Моя юная служанка была приучена безоговорочно подчиняться, и я с грустью подозревал, что любая другая роль показалась бы ей пугающей. Впрочем, у меня было чувство, что она станет хорошей матерью и что это может придать ей сил. И я провозгласил тост:

— Да будет ваш союз счастливым и благословленным многочисленным потомством!

Когда все подняли бокалы, Джозефина бросила на меня взгляд, полный счастья и благодарности, и я решил, что в конце концов все-таки напишу Гаю.

За мной пришли, как всегда, на рассвете. Я еще спал, но проснулся от громкого стука. Как был, в ночной рубашке, я встал и вышел из спальни, не испуганный, но разозленный: как смеет кто-то так настойчиво колошматить в дверь в столь ранний час? Подойдя к входной двери, я увидел там Мартина — как и я, он был в ночной рубашке и отодвигал засовы.

— Иду, иду! — раздраженно кричал он. — Хватит уже стучать, вы весь дом перебудите…

Управляющий осекся, открыв дверь и увидев Генри Лича, местного констебля, крепкого сложения мужчину на пятом десятке. Рядом с ним на фоне летнего рассвета вырисовывались двое помощников с дубинами. Когда я спустился, моя злоба сменилась страхом, и колени у меня задрожали. У констебля в руке была какая-то бумага. Раньше Лич всегда держался с должной почтительностью, кланялся, когда я проходил мимо по улице, но теперь строго нахмурился, поднеся эту бумагу к моим глазам. На сей раз яркая красная печать принадлежала не королеве Екатерине, а королю Генриху.

— Мастер Шардлейк, — официальным тоном произнес Лич, словно мы не были с ним знакомы.

— В чем дело?

Я смутно заметил у себя за спиной Агнессу и Джозефину, которых тоже подняли с постели ни свет ни заря, а потом из-за угла дома выбежал Тимоти, — наверное, он в этот момент ухаживал за лошадьми на конюшне. Мальчик застыл на месте, когда один из людей констебля бросил на него грозный взгляд. Я набрал в грудь побольше воздуха — чистого и свежего в это ясное летнее утро.

А Лич объявил:

— У меня приказ Тайного совета арестовать вас по обвинению в ереси. Вам надлежит предстать перед ними завтра, а до тех пор вы будете содержаться в Тауэре.

Глава 42

Констебль велел мне пойти одеться.

— Меня просили обыскать ваш дом на предмет запрещенных книг. Вот ордер, — добавил он, доставая второй документ.

— У меня нет таковых, — отозвался я.

— Я должен провести обыск.

Помощник Генри, державший Тимоти, ослабил свой захват, и совершенно неожиданно мальчик выскользнул у него из рук и, подбежав к констеблю, попытался выхватить ордер:

— Нет, нет! Это ложь! Мой хозяин — хороший человек!

Лич поднял документ над головой, так что Тимоти было не достать его, а помощник схватил его за ворот и слегка приподнял. Подросток стал задыхаться, и страж порядка снова опустил его на землю, продолжая крепко держать за локоть:

— Больше не делай этого, парень, а то задушу!

Я посмотрел на остальных своих слуг. Агнесса и Джозефина стояли, испуганно вытаращив глаза и ухватившись друг за друга.

— Я думала, охота на людей уже закончилась, — прошептала миссис Броккет.

Мартин безучастно смотрел перед собой.

Лич обратился ко мне:

— Я проведу обыск, пока вы одеваетесь.

Его тон оставался ровным, официальным и осуждающим, хотя я чувствовал, что ему не доставляет удовольствия унижать человека моего положения. Он избегал смотреть мне в глаза.

Я впустил констебля. По крайней мере, на этот счет у меня не было опасений: все запрещенные книги из последнего списка я сжег несколько недель назад, а никаких записей, связанных с поисками «Стенания грешницы», в доме не было. Констебль послал одного из своих людей проследить, как я одеваюсь. Когда я застегивал пуговицы и завязывал шнурки, мои пальцы дрожали. Я попытался успокоиться и подумать. Кто это сделал и зачем? Является ли это частью заговора против королевы Екатерины? Когда меня бросили в Тауэр пять лет назад по обвинению в измене, состряпанному Ричардом Ричем, меня выручил архиепископ Кранмер. Сможет ли королева помочь мне теперь? Я надел летний камзол, приготовленный, как обычно, Мартином с вечера, и шагнул за дверь.

Мои слуги по-прежнему стояли в прихожей — Джозефина обхватила руками плачущего Тимоти, и я инстинктивно обратился к ней, а не к эконому. Я сжал ее кисть и сказал:

— Немедленно пойди в дом Джека Барака и расскажи, что случилось. Помнишь, где это? Ты носила туда записки.

Руки девушки дрожали, но она совладала с собой.

— Будет сделано, сэр, сейчас же.

— Спасибо. — Я повернулся к констеблю, стараясь сохранить остатки достоинства. — Пошли, приятель. Как я понимаю, мы пойдем пешком.

— Да, — ответил Лич сурово, как будто я уже был признан виновным.

Тут подал голос Мартин Броккет — он заявил осуждающим тоном:

— Мастеру Шардлейку должно быть позволено ехать верхом. Джентльмена не положено вести по улицам Лондона, как обычного мещанина. Так не подобает.

Похоже, эконома больше заботило нарушение этикета, чем сам арест.

— Нам велено доставить арестованного пешком, — возразил Генри.

— Тут уж ничего не поделаешь, Мартин, — мягко сказал я и повернулся к Личу. — Вперед!

Мы шли по улицам. Слава богу, людей было мало, хотя они и смотрели испуганно, когда мы проходили мимо: впереди Генри в форме констебля, а по бокам — его здоровенные помощники с дубинами. Арест джентльмена, сержанта юстиции, случался нечасто, и было не вредно показать меня людям как напоминание, что все мы, невзирая на чины и положение, подчинены воле короля.

Мы вошли в Тауэр через главные ворота, и констебль оставил меня с двумя местными стражниками в красных мундирах. Лезвия их алебард были наточены, как бритва, а на отполированной стали шлемов сияло восходящее солнце. Мне вспомнился спазм страха, который я испытал, когда явился сюда несколько недель назад вместе с лордом Парром на встречу с Эдмундом Уолсингемом. Теперь мне снова выпала участь, столь пугавшая всех, — прийти в Тауэр под конвоем в качестве узника. Когда меня вели через подстриженную лужайку внутреннего двора к Белой башне, земля словно бы качалась у меня под ногами. Вдали слышались рев и скуление — это в зверинце кормили животных.

Я взял себя в руки и повернулся к ближайшему стражнику, неимоверно высокому, плотного сложения молодому парню со светлыми волосами под стальным шлемом, и спросил:

— Что теперь будет?

— Вас хочет видеть сэр Эдмунд.

Во мне затеплилась надежда. Уолсингем был другом лорда Парра, — возможно, я смогу послать ему весточку.

Меня провели через большой зал, а потом — вверх по лестнице. Сэр Эдмунд был занят, и мне пришлось подождать около часа в запертой каморке с видом на летнюю лужайку, сидя на жесткой лавке и собираясь с мыслями. Потом появился другой стражник и коротко сказал, что сэр Уолсингем освободился.

Пожилой констебль Тауэра сидел за своим рабочим столом. Он строго посмотрел на меня и потеребил кончик белой бороды.

— Печально видеть вас снова при таких обстоятельствах, мастер Шардлейк, — проговорил он сурово.

— Сэр Эдмунд, — ответил я, — я не еретик. Не знаю, что случилось, но я должен сообщить лорду Парру, что попал сюда.

— Лорд Парр не может вмешиваться в подобного рода дела, как и никто другой, — раздраженно заметил Уолсингем. — Вас привели сюда по решению королевского Тайного совета, чтобы вы ответили на их вопросы. А лорд Парр не входит в этот орган.

Я в отчаянии попытался переубедить его:

— Но брат королевы граф Эссекс — член Тайного совета. А я всего четыре дня назад говорил с ее величеством. Я не виновен ни в каких преступлениях.

Эдмунд со вздохом покачал головой:

— Я велел привести вас сюда из вежливости, дабы сказать, что сегодня и завтра вы будете здесь, а не затем, чтобы выслушивать ваши жалобы. Оставьте их Совету. Моя власть исходит от этих людей и утверждена печатью королевского секретаря Пейджета.

Я на секунду зажмурился, а Уолсингем сказал более мягким тоном:

— Лучше возьмите себя в руки и подготовьтесь к ответам на завтрашние вопросы Совета. Что касается сегодняшнего дня, то вас будут держать в комфортабельной камере вместе с другими людьми, которым тоже предстоит отвечать на обвинения вместе с вами.

Я тупо посмотрел на констебля:

— Какие еще другие люди? Кто именно?

Он взглянул на бумажку на столе:

— Филипп Коулсвин, юрист; Эдвард Коттерстоук, служащий ратуши.

Значит, подумал я, это проделки Изабель. Но ее безрассудного бреда было, конечно, недостаточно для того, чтобы мы предстали перед Тайным советом. Потом я вспомнил страхи Филиппа о том, что он якобы уже находится под подозрением. Да и Эдвард Коттерстоук тоже был из радикалов.

— Вам принесут поесть и попить, — продолжал Уолсингем. — Вы хотите написать кому-либо?

— Я уже послал своему помощнику известие, что меня арестовали.

— Прекрасно, — безучастно проговорил Эдмунд. — Надеюсь, что завтра вы успешно оправдаетесь.

Он кивнул стражнику, сделал пометку на листе бумаги, и меня увели.

Меня сопроводили обратно через большой зал, а потом вниз по лестнице в сырые подземелья. Раздался тот же громкий звон ключей, те же скрипучие двери с толстыми решетками отворились, и меня под руки провели в центральный коридор, где за своим слишком широким столом сидел Ховитсон, огромный мужчина с неопрятной спутанной бородой. Стражники назвали ему мое имя и оставили меня на его попечение. Он на мгновение озадаченно поднял брови при виде недавнего посетителя, а ныне заключенного, но быстро вновь надел свою обычную бесстрастную маску. Мне вспомнился тюремщик Милдмор, которого, по словам лорда Парра, должны были тайно вывезти из страны, и я задумался: как, интересно, Ховитсон отнесся к исчезновению своего подчиненного?

Он позвал двоих тюремщиков, и они явились со стороны камер.

— Мастер Шардлейк пробудет здесь до завтра, он предстанет перед Тайным советом, — сказал им начальник. — Поместите его к другим узникам, в камеру для заключенных с положением.

Я знал, кто недавно сидел в той камере. Милдмор рассказал мне: это была Энн Аскью.

Меня проводили по короткому, выложенному каменными плитами коридору. Один тюремщик открыл зарешеченную дверь камеры, а другой провел меня внутрь. Камера была точно такой, как описывал Милдмор: стол и два стула, а также вполне приличные кровати с шерстяными одеялами, на этот раз их было три, а не одна, — видимо, надзиратели принесли еще две, услышав, что нужно разместить троих узников. Впрочем, в помещении стоял тяжелый сырой запах подземелья, а свет проникал только через зарешеченное окошко под потолком. Посмотрев на голые каменные плиты, я представил, каково пришлось здесь миссис Аскью после пыток.

Две кровати уже были заняты. Филипп Коулсвин сразу встал. Он был в своей повседневной одежде, воротник рубашки под камзолом развязан, а обычно аккуратная русая борода спутана. Эдвард Коттерстоук обернулся посмотреть на меня, но остался лежать. Когда мы проводили экспертизу картины, мне невольно бросилось в глаза его сходство с сестрой — не только в чертах лица, но и в высокомерных злобных манерах. Впрочем, сегодня он выглядел даже не просто напуганным, но, судя по всему, пребывал в полном ужасе: в его неподвижных голубых глазах навыкате, точь-в-точь таких же, как и у сестры, плескалось отчаяние. На нем были только рубашка и рейтузы. Дверь за мной с лязгом захлопнулась, и ключ в замке повернулся.

Филипп воскликнул:

— Боже милостивый, Мэтью! Я слышал, что вас тоже приведут. Не иначе, это дело рук Изабель Слэннинг.

— Что они вам сказали? — спросил я у него.

— Только то, что завтра мы предстанем перед Тайным советом по обвинению в ереси. Констебль арестовал меня на рассвете, как и мастера Коттерстоука.

— И меня тоже. Это абсурд. Я никакой не еретик.

Коулсвин сел на кровать и потер лоб.

— Я знаю. И все же я… — Он понизил голос: — У меня есть причины бояться. Хотя я был осторожен и не произносил на людях ничего неподобающего. Как и Эдвард.

— А причина не в вашем викарии?

— Насколько я знаю, нет. Иначе его бы наверняка тоже арестовали.

Я кивнул: это звучало логично.

— Единственное, что связывает нас троих, — это тот чертов иск.

Эдвард тихо проговорил со своей кровати:

— Изабель погубила нас всех.

К моему удивлению, этот большой взрослый мужчина свернулся на кровати калачиком, как ребенок. Странно было видеть подобное.

Филипп покачал головой:

— Боюсь, что вас схватили из-за подозрений против меня и Эдварда.

— Но эта жалоба Изабель, якобы мы трое вступили против нее в сговор, — смехотворное обвинение, которое легко опровергнуть! Конечно, нас не вызвали бы на заседание Тайного совета из-за такой ерунды. Если только… — Я глубоко вздохнул. — Если только ее жалобой не воспользовался кто-то еще, некий человек, который хочет от меня избавиться.

— Кто, например? — нахмурился Коулсвин.

— Не знаю. Однако, Филипп, я был вовлечен — пожалуй, вопреки собственному здравому смыслу — в дела государственной важности. В Тайном совете у меня могут быть враги. Но и друзья тоже — могущественные друзья.

Но почему на меня напали именно сейчас? Мой ум лихорадочно работал. Может быть, в конце концов наступил момент, когда некто, похитивший «Стенание грешницы», решил открыть карты? И допросить меня о том, как я пытался разыскать книгу? Я никогда не обсуждал ни с лордом Парром, ни с королевой, что будет с рукописью в том случае, если я ее разыщу, но я знал, что старый лорд почти наверняка уничтожит ее. Чтобы король никогда не прочел «Стенания».

— Послушайте. — Я схватил коллегу за локоть. — Вы когда-нибудь отрицали присутствие тела и крови Христовых в таинстве мессы перед кем-нибудь, кто мог на вас донести? — Я говорил тихо, чтобы не подслушал какой-нибудь тюремщик за дверью.

Филипп широко развел руками:

— Учитывая то, что случилось этим летом? Конечно нет.

— А вы, сэр? — обратился я к Эдварду, который по-прежнему лежал, свернувшись в клубочек, на кровати. — Вы говорили что-нибудь такое, что могло оказаться опасным? Может быть, хранили запрещенную литературу?

Коттерстоук посмотрел на меня и проговорил скучающим тоном, как будто это не имело никакого значения:

— Я не говорил никакой ереси и честно сдал свои книги еще в прошлом месяце.

Я снова повернулся к Филиппу:

— Значит, мы должны стоять на этом и сказать Совету, что обвинения против нас лживы. Если кто-то попытается использовать жалобу Изабель против меня, мы должны показать, что это полнейший абсурд.

Мое сердце упало, когда я вспомнил, как казначей Роуленд всячески избегал назначить мне встречу, чтобы обсудить обвинения, выдвинутые бывшей клиенткой. Кто-то велел ему так сделать?

Эдвард вытянулся и с величайшей осторожностью, как будто его тело было хрупким, прислонившись к каменной стене, сказал:

— Это наказание свыше, кара Господня. Все было предопределено. После того, что я совершил, я уже не могу обрести спасения. Я проклят. Вся моя жизнь была обманом. Я жил в гордыне и невежестве…

Я посмотрел на Коулсвина:

— Что он имеет в виду?

Филипп тихо пояснил:

— Позавчера я рассказал ему, что мы узнали от слуги Воуэлла. Эдвард думает, что это наказание за былые грехи. Он признался мне, что действительно убил отчима.

— Значит, это правда?..

Мой коллега безнадежно кивнул.

Тут мы все разом подскочили от звука ключа, повернувшегося в замке. Тюремщик открыл дверь, и я был несказанно рад увидеть вошедшего Барака. Вслед за ним появилась Джозефина с большим свертком. Она выглядела перепуганной. Также вместе с ними пришла и жена Филиппа Этельреда, с которой мы ужинали в тот роковой вечер, когда нас застукала Изабель. Миссис Коулсвин тоже принесла узелок. Она выглядела ужасно, чепец сполз набок.

— У вас десять минут, — сказал тюремщик и захлопнул дверь.

Джек заговорил сердитым тоном, противоречившим сочувственному выражению его лица:

— Значит, вы опять угодили сюда? Джозефина настояла, что придет лично, чтобы принести вам поесть. Николас тоже хотел вас навестить, но я не позволил. Бедняга и без того в таком состоянии, что, вероятно, устроил бы тут истерику и расплакался, как девчонка.

— Если бы Овертон услышал это, то бросился бы на тебя с мечом, — заметил я с улыбкой.

Среди всего этого кошмара Барак умудрился на секунду развеселить меня.

Я повернулся к Джозефине:

— Спасибо, что пришла, милая.

Девушка с трудом сглотнула:

— Я… я хотела вас покормить…

— Очень тебе благодарен.

— Она настояла, — сказал Барак. — Принесла вам кучу еды.

— А Тамазин знает, что случилось? — снова обратился я к своему помощнику.

— В ее-то положении? Вы шутите! Слава богу, когда пришла Джозефина, у нее хватило ума попросить жену позвать меня. Тамми думает, что у нас возникли какие-то затруднения в конторе. А что, черт возьми, происходит?

— Сам не знаю. Изабель…

Я осекся при звуке сердитого голоса. Этельреда склонилась над Эдвардом Коттерстоуком и злобно ему выговаривала:

— Отвечайте, сэр! Почему вы сказали коменданту Тауэра, чтобы к вам ни в коем случае не пускали жену и детей? Ваша супруга, эта добрая женщина, пришла ко мне, она плачет и никак не может успокоиться. Это жестоко с вашей стороны…

Эдвард ответил жалобным голосом:

— Жене и детям лучше всего больше вообще никогда меня не видеть. Я — грязная тварь.

Миссис Коулсвин изумленно уставилась на него, а потом спросила своего мужа:

— Он сошел с ума?

Филипп горестно посмотрел на клиента:

— Оставь его, любовь моя.

Он сел на свою кровать, усадил супругу рядом, и они крепко обнялись.

Я настоятельно обратился к Бараку:

— Послушай, я хочу, чтобы ты пошел в Уайтхолл и сообщил лорду Парру…

Джек раздраженно ответил:

— Я только что оттуда. Взял лодку, как только Джозефина принесла печальное известие. Я знал, что вы захотите этого. Но меня даже не пустили внутрь. На причалах царит страшный хаос, барахло перевозят по реке в Гринвич, чтобы король встретился там с адмиралом, и в Хэмптон-Корт, куда они переедут потом. Мне даже не сказали, где сейчас лорд Парр.

— А королева?..

— Я и до нее попытался достучаться. Но стража ничего знать не хочет. Талдычат одно: «Королевы здесь нет. Она переезжает в Хэмптон-Корт». — Мой помощник набрал в грудь побольше воздуха и заключил: — И тогда я понял, что ваши высокопоставленные друзья просто-напросто бросили вас на произвол судьбы.

— Нет! — яростно воскликнул я. — Лорд Парр еще мог так поступить, но не королева! Кроме того, это дело может иметь последствия для них. Может, с ее величеством что-то случилось? До тебя не доходили никакие слухи?

— Нет.

— Послушай, я напишу записку, передай ее Мэри Оделл, которая служит Екатерине, — лихорадочно проговорил я. — Выясни, где она — все еще в Уайтхолле или уже в Хэмптон-Корте, — и доберись до этой женщины. Скажи страже, что королева сурово их накажет, если записка не дойдет по назначению.

Барак, предвидя такой поворот событий, принес с собой перо и чернила. Я написал записку, объяснив, что случилось, и адресовал ее Мэри Оделл.

— Запечатай ее в конторе, — велел я Джеку. — Они любят, когда стоит печать. Но ради бога, поспеши!

— Постараюсь, — ответил мой помощник, но его тон не внушал надежды.

Тюремщик снова открыл дверь и коротко объявил:

— Время истекло.

Барак и Джозефина вышли вместе с Этельредой. Жена Филиппа плакала, и моя служанка, хотя и сама тоже вся дрожала, поддерживала ее под руку. Дверь снова захлопнулась.

Я сидел рядом с Филиппом на кровати и смотрел на его клиента. Меня пугало состояние Эдварда: я не знал, что он может выдать перед Советом. Теперь он не лежал, а сидел, понурившись. Я шепнул своему коллеге:

— Он признался вам, что убил отчима?

Коулсвин печально кивнул. Однако Коттерстоук услышал меня и, подняв голову, сказал с прежним выражением безысходности:

— Да, я убил его, человека, который ни в чем не был виноват, и теперь за это должен держать ответ перед Богом. Я скрывал правду от себя самого и от мира в течение сорока лет, обвинял во всем Изабель, но теперь тайна раскрыта, и мне придется расплачиваться за содеянное вместе с ней. Где-то в глубине души я всегда знал: возмездия не избежать.

— Мастер Коттерстоук, а что именно произошло много лет тому назад? — спросил я его.

Он помолчал, а потом тихо проговорил:

— Наш отец был добрым человеком. Мы с Изабель вечно ссорились, и мать это просто раздражало, но наш дорогой батюшка всегда улаживал ссоры, приводил нас в чувство. Он был для нас защитой и опорой. Когда он внезапно умер, мы страшно горевали, Изабель и я. — Эдвард повесил голову и замолк.

— А потом ваша мать снова вышла замуж? — поощрил его я.

— Да, совсем скоро, когда наш бедный отец не пролежал в могиле и года. — Теперь я расслышал в его голосе старую обиду. — А еще через несколько месяцев ее живот раздулся от нового ребенка. Она лебезила перед Питером Коттерстоуком, а на нас с Изабель не обращала никакого внимания. Как же мы ненавидели его! — Он посмотрел на меня. — У вас есть братья и сестры, сэр?

— Нет, но я видел семьи, разбитые ненавистью. Увы, слишком часто.

Эдвард печально покачал головой:

— Напрасно детей считают невинными — их души способны на такую низость, такую подлость… Мы не сомневались, что Питер Коттерстоук отдаст все своему родному ребенку, а нас лишит наследства. Хотя, признаться, у нас и не было на то никаких оснований. — Он покачал головой. — Мы начали с мелких пакостей: крали вещи отчима и уничтожали их. Иногда зачинщиком выступал я, иногда Изабель… Мы все больше наглели: сожгли в поле книгу, которая была дорога Питеру, и радостно плясали вокруг маленького костра, бросая в него листы один за другим. Мы были порочны, глубоко порочны…

— Вы были просто детьми, — сказал я.

Коттерстоук понуро посмотрел на меня:

— Мы пытались отравить Питера Коттерстоука. Не убить, тогда еще нет. Просто хотели, чтобы он заболел и помучился. И он заболел, причем довольно серьезно. Мы думали, что нас разоблачат, но отчим никогда нас не подозревал. — Он горестно покачал головой.

«А мать подозревала, — подумал я, — и следила за мужем. Но, увы, недостаточно внимательно».

Эдвард же продолжил своим монотонным голосом, без всякого выражения:

— Мы с Изабель всегда носили перед Питером маску, изображали этаких милых ребятишек, и он в простоте душевной принимал все за чистую монету. Мы хихикали, потешаясь над его наивностью. А потом у Изабель возникла мысль убить отчима. Чтобы спасти наше наследство и отомстить. За то, что обобрал нас, как мы убеждали себя. — Коттерстоук закрыл глаза. — И за то, что это был не наш дорогой отец, которого никто на свете не мог заменить.

По морщинистой щеке Эдварда скатилась слеза. Я подумал, что в том доме не осталось никакого напоминания об их родном отце, кроме старой картины на стене, не осталось никого, кому брат и сестра могли бы довериться, с кем могли бы поговорить. Некоторые дети заводят приятелей среди слуг, но я догадывался, что и Эдвард, и Изабель были не из таких. Они медленно, но верно доводили друг друга до своего рода безумия.

А Коттерстоук продолжал:

— Мы составляли всевозможные планы, как можно тайно убить отчима, но последовательно их отвергали. Я на самом деле верил, что это лишь своего рода игра, и не собирался на самом деле лишать Питера жизни, хотя Изабель, возможно, думала иначе. А потом, в тот день на причале… Я помню все в мельчайших подробностях: Питер Коттерстоук, смотрящий на воду на самом краю пристани; Изабель, шепчущая мне в ухо, что это наш шанс… Был самый прилив, а вода ледяная, и он не смог бы выкарабкаться. Потребовалось лишь слегка толкнуть его, а я был рослый мальчик, крупный для своих лет. — Эдвард опустил голову. — Странно, но только потом мы осознали, что наделали. Это было убийство. Изабель не растерялась и приняла руководство на себя: решила, что надо сказать, будто мы оставили отчима на причале.

— И никто не мог засвидетельствовать, что дело было не так, — заметил Филипп.

— А потом… потом мы узнали, что Питер вовсе не собирался лишать нас наследства. — Рассказчик спрятал лицо в ладонях, и теперь его голос был едва слышен. — Мама каким-то образом обо всем догадалась. После этого она не могла нас видеть и выставила из дома, как только представилась возможность. Ее не интересовала моя семья, внуки. А это завещание, что она написала… — Он умолк.

— Это была месть с ее стороны, — сказал я.

Коттерстоук кивнул:

— Да. Теперь я это понял. Я не думал, что Воуэлл догадывается, даже когда старик вдруг сильно разволновался в день экспертизы. Я был слеп, так долго был слеп… — Он вдруг сжал кулак и ударил себя по голове.

Я тихо проговорил:

— И все эти годы вы с Изабель обвиняли друг друга, потому что это было проще, чем признать правду.

Эдвард произнес упавшим голосом:

— Правду слишком трудно вынести.

— Все это время вы в некотором роде были в сговоре, но каждый уклонялся от своей доли вины.

Это выглядело настолько противоестественным, что у меня просто в голове не укладывалось.

— Когда все случилось, я обвинял Изабель в том, что она заставила меня сделать это, а она говорила, что никогда не верила, будто я действительно его столкну; думала, что мы просто ломали комедию, — рассказывал Коттерстоук. — Вскоре мы и вовсе прекратили общаться. Но грех был на нас обоих, хотя я скрывал его даже от глаз Господа, когда пришел к истинной вере. Но Он знал, и теперь этот арест стал моей карой.

Я ничего не ответил. По закону оба, и Эдвард, и Изабель, были виновны в убийстве. Признание любого из них приведет к повешению обоих, даже теперь, сорок лет спустя. Я подумал об их матери, подозревавшей сына и дочь все эти годы, но неспособной что-либо доказать и просто ненавидевшей родных детей, и глубоко вздохнул:

— Что вы теперь собираетесь делать, мастер Коттерстоук?

Эдвард покачал головой:

— Честно во всем признаюсь. Так велит Господь.

Я осторожно попытался возразить ему:

— Но вы же понимаете, что причина, по которой вы предстанете перед Тайным советом, не имеет ничего общего с вашим отчимом. Против нас выдвинуто обвинение в ереси. Если вы не говорили ничего неподобающего, то, возможно, вами и братом Коулсвином просто воспользовались, чтобы придраться ко мне.

Собеседник посмотрел на меня в искреннем недоумении:

— Я думал, этот арест каким-то образом касается… того, что мы сделали. Но не мог понять, при чем тут Тайный совет. — Он нахмурился. — А какое дело Тайному совету до вас, сэр?

Я с облегчением заметил, что Эдвард заинтересовался происходящим, хотя и был озадачен. По крайней мере на время я вернул его в реальный мир.

— Ну, я оказался замешан в… политических играх, — осторожно ответил я. — У меня могут быть враги в стане традиционалистов.

— Среди этих негодяев? Пусть я отвержен и проклят Господом, но я еще не пал так глубоко, чтобы не сметь поносить этих врагов истинной веры. — На лице Эдварда появилась гневная гордость.

— Тогда ради всех нас, мастер Коттерстоук, когда завтра вас спросят перед Советом, проклинали ли вы когда-либо публично мессу, скажите им правду: нет, никогда.

— Но в сердце своем я…

— Сжечь вас могут только за то, что вы говорили. Умоляю вас, держите свою веру в сердце!

Филипп кивнул:

— Да, Эдвард, он прав.

— Но то, что мы сделали, Изабель и я…

— Оставьте это на потом, Эдвард. Всему свое время.

Коттерстоук задумался, и его лицо задергалось. Но все же он произнес:

— Если меня вдруг спросят про убийство отчима, я должен буду ответить правду. Но если не спросят, я ничего не скажу. — Он пристально посмотрел на Коулсвина. — Однако потом я должен буду заплатить за свои грехи.

«Да, — подумал я, — это сильный человек, твердый и упорный, как и его сестра. Ведь нужно иметь действительно странный, извращенный и упрямый ум, чтобы в течение сорока лет обвинять друг друга».

После этого время потянулось медленно и тягостно. Филипп убедил своего клиента помолиться вместе, и они долго бормотали в углу, прося Бога укрепить их дух, а потом обсуждали, сможет ли Эдвард спастись в ином мире, если публично признается в своем грехе. А затем они заговорили о приверженности Изабель к старой религии, и я услышал, как Коттерстоук снова возвысил голос, называя ее упертой женщиной с развращенным сердцем, — эта интонация чувства собственной праведности и жалости к себе была мне хорошо знакома и так характерна для обоих! Если Эдвард признается, подумал я, его сестра тоже пропала.

Зарешеченное окошко над нами пропускало в камеру квадратик солнечного света, и я наблюдал, как пятнышко постепенно ползет по стене, отмечая течение дня. Мои товарищи по несчастью перестали беседовать, и Филипп настоял, что нужно съесть что-нибудь из того, что нам принесли.

Наступил вечер. Светлый квадратик быстро тускнел, и в это время вернулся тюремщик с запиской для меня. Я в нетерпении развернул ее под любопытными взглядами Филиппа и Эдварда.

Я снова пошел в Уайтхолл и уговорил стражника пустить меня в приемную королевы, — писал Барак. — Королева уехала в Хэмптон-Корт с большинством своей прислуги, и, похоже, миссис Оделл тоже. Там снимали гобелены, и за работниками наблюдала какая-то дурочка с уткой на поводке. Когда стражник спросил, не знает ли она, где сейчас миссис Оделл, та ответила, что в Хэмптон-Корте, а когда он сказал, что у меня для нее сообщение, идиотка обернулась и состроила мне рожу. Я попросил стражника проследить, чтобы записку передали по назначению. Извините, но ничего больше мне сделать не удалось.

И снова дурочка Джейн, так люто настроенная против меня, подумал я и сложил письмо.

— Новостей пока никаких. Но мою записку передали… одной важной персоне, — сообщил я двум другим узникам.

Эдвард посмотрел на меня непонимающим взором, как будто все это происходило с кем-то другим, — он снова ушел в себя. Филипп же ничего не сказал и опустил голову.

Ночь тянулась очень долго. Я спал беспокойно и несколько раз просыпался, чувствуя укусы вшей и блох, вылезших из матраса. Думаю, Коулсвин тоже плохо спал. Один раз, проснувшись, я услышал, как он тихо молится — слишком тихо, чтобы я мог разобрать слова. Что же касается Эдварда, то, когда я пробудился в первый раз, он храпел. Однако в следующий раз я увидел, как блестят в лунном свете, падающем сквозь решетки, его глаза, безнадежно глядевшие в темноту.

Глава 43

Они сидели в ряд за длинным столом, накрытым зеленым бархатом, — шестеро членов Тайного совета, верховного органа, отвечающего перед королем за управление государством. Все были в изысканных одеждах, с золотыми цепями на шее и в шапках с драгоценными камнями. Филиппа, Эдварда Коттерстоука и меня усадили лицом к ним, и три стражника из Тауэра, которые нас привели, встали у нас за спиной. Мое сердце заколотилось при мысли, что в последние месяцы здесь сидели Энн Аскью и многие другие, обвиненные в ереси.

Сэр Томас Ризли, лорд-канцлер Англии, помахал перед лицом унизанной перстнями рукой:

— Проклятье, от них разит тюрьмой! Я же сто раз говорил: неужели нельзя вымыть подсудимых, прежде чем приводить их сюда?

Я вспомнил, как он боялся на Смитфилдской площади, что порох на шее приговоренных может при взрыве поразить важных персон королевства, присутствующих на казни. Вместе с Ричем этот человек жестоко пытал Энн Аскью. Заметив, что я рассматриваю его, Ризли гневно нахмурился на такую дерзость и уставился на меня своими зелеными глазками, холодными и непроницаемыми.

Перед всеми членами Совета были разложены на столе бумаги, но перед сэром Уильямом Пейджетом, восседающим посредине в своем обычном камзоле из темного шелка, лежал целый ворох документов. От его квадратного бледного лица над длинной темной бородой так и веяло холодом, а тонкие губы были сурово сжаты.

Слева от Пейджета сидел Ризли, а за ним — Ричард Рич. Лицо последнего ничего не выражало: он сложил свои тонкие белые красивые пальцы домиком. Устроившийся рядом с ним епископ Стивен Гардинер в сутане представлял собой полный контраст сэру Ричарду. Крупные черты его грубого волевого лица были олицетворением силы и мощи. Положив широкие волосатые руки на стол, он наклонился вперед, свирепо рассматривая нас глубоко посаженными глазами. Глава традиционалистов рядом со своими приспешниками, Ризли и Ричем. Интересно, знал ли он о пытках Энн Аскью?

Справа от Пейджета расположились два других члена Совета. Один из них, я надеялся, был мне другом — Эдуард Сеймур, лорд Хартфорд, такой высокий и худощавый, что его лицо и тело словно бы сплошь состояли из острых углов. Он сидел выпрямившись. Я ощутил в нем настороженную злобу и надеялся, что если она проявится, то в помощь нам. Его соседом был худой мужчина с темно-рыжими волосами, выпирающим вперед носом и маленькой бородкой. Вспомнив посещение замка Бэйнардс, я узнал брата королевы Уильяма Парра, графа Эссекса, и немного воспрянул духом: этот человек получил свое место за столом Совета благодаря ее величеству. Несомненно, если бы Екатерина сегодня попала в немилость, его здесь не было бы. Присутствие Парра отчасти компенсировало отсутствие другой фигуры, на которую я возлагал наибольшие надежды, — архиепископа Кранмера, противовес Гардинеру. Но Кранмер, о котором говорили, что его появление в Совете всегда мотивируется стратегическими соображениями, на сей раз не пришел.

Пейджет взял из своей кучи первый документ, окинул нас взглядом и произнес, сохраняя на плоском лице абсолютно невозмутимое выражение:

— Начнем.

До этого нас привезли в Уайтхолл на лодке. Тайный совет следовал за королем, когда тот переезжал из дворца во дворец, и я думал, что мы можем отправиться в Хэмптон-Корт, но, очевидно, Совет все еще собирался в Уайтхолле. Нас троих, с красными глазами, взъерошенных и, как справедливо заметил Ризли, вонючих, сразу же посадили в лодку и повезли вверх по реке.

На общей пристани, как и говорил Барак, стояла жуткая толчея: слуги вывозили барахло. Небольшой караван груженых лодок уже поднимался по Темзе, направляясь в Хэмптон-Корт. Я увидел, как в одну баржу бросают огромные горшки и чаны с королевской кухни, отчего над рекой разносился звон. Тем временем полдюжины слуг осторожно укладывали в другую лодку длинный, замотанный в материю гобелен. У конца причала стоял клерк в черной одежде, отмечая все на листах бумаги, прикрепленных к доске у него на шее.

Один из стражников сказал лодочнику:

— Езжайте к Королевской пристани. Здесь слишком людно.

Я посмотрел на своих товарищей. Филипп сидел с сосредоточенным видом, сложив руки на коленях. Он поймал мой взгляд.

— Мужайтесь, брат, — произнес он, улыбнувшись мне.

Эти же самые слова я сказал Коулсвину, когда он чуть не лишился чувств на сожжении Энн Аскью. Я с признательностью кивнул своему товарищу. Эдвард Коттерстоук безучастно смотрел на огромный фасад дворца с отполированными окнами, и лицо его было белым как мел, словно до него только теперь дошла вся серьезность положения.

Лодка остановилась у длинного павильона в конце Королевской пристани. На крыше этого павильона развевались бело-зеленые флаги Тюдоров. Мы взобрались по густо заросшим речным мхом каменным ступеням к двери, которую перед нами открыл стражник, и нас ввели в длинную галерею, соединяющую навес для лодок с дворцом. Вся она была завешана гобеленами с речными пейзажами. Торопливо подталкивая, нас провели через весь павильон, мимо выносящих вещи слуг, и ввели во дворец. Мы оказались в хорошо знакомом мне месте — в вестибюле, откуда открывались проходы к трем двойным дверям, возле каждой из которых стояла стража. Я вспомнил, что первая дверь вела в галерею королевы, вторая — в ее апартаменты, а третья — в покои короля. Вот эту последнюю дверь конвоиры теперь и открыли для нас. Какой-то слуга, тащивший оттуда расписную вазу размером почти с него самого, чуть не наткнулся на меня, и один из стражников обругал его. Нас быстро подвели к маленькой дверце с разукрашенной причудливым орнаментом притолокой и велели ждать, пока члены Тайного совета будут готовы. Мы ждали в пустой комнатушке, где уже не осталось никакой мебели, однако из окна открывался великолепный вид на сады. Через несколько минут внутренняя дверь распахнулась, и нас вызвали в зал самого Совета.

Пейджет начал с того, что потребовал подтвердить наши имена и поклясться на Библии говорить правду, одну только правду и ничего, кроме правды, как будто мы находились в суде. Но у Тайного совета и впрямь имелись такие полномочия. Потом королевский секретарь произнес с суровым осуждением в голосе, которое, как я заподозрил, исходя из собственного опыта, предназначалось для того, чтобы устрашить нас:

— Вы обвиняетесь в отрицании действительного присутствия тела и крови Христовых в мессе, что, согласно закону от одна тысяча пятьсот тридцать девятого года, считается проявлением ереси. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Позвольте заверить вас, джентльмены, — ответил я, сам удивившись силе своего голоса, — в том, что я не еретик.

Филипп произнес с чисто адвокатской осторожностью:

— Я никогда не нарушал этот закон.

Эдвард Коттерстоук закрыл глаза, и я подумал, что он сейчас рухнет без чувств на пол. Но он открыл их снова, прямо посмотрел на Пейджета и тихо промолвил:

— Я тоже.

Епископ Гардинер перегнулся через стол и указал на меня своим толстым коротким пальцем:

— Мастер Шардлейк говорит примерно то же, что говорил и его бывший начальник Кромвель, когда тот был арестован и подвергнут допросу у этого самого стола. Я прекрасно все помню. — Он высокомерно усмехнулся. — Парламент тогда рассудил иначе. И то же самое может постановить суд Лондонского Сити, если мы решим отправить подозреваемых туда!

Уильям Пейджет посмотрел на Гардинера и поднял руку. Епископ снова сел прямо, а личный секретарь Генриха сказал более мягким тоном:

— У нас есть пара вопросов, которые мы зададим только вам, мастер Шардлейк.

Он кивнул Ризли, и тот наклонился над столом, агрессивно выпятив свою рыжую бородку.

— Насколько я знаю, недавно вы принесли присягу, чтобы работать в Ученом совете королевы. Это так?

— Да, лорд-канцлер, — ответил я. — Но работать там я собирался лишь временно.

— Почему?

Я глубоко вздохнул:

— Моей задачей было расследовать похищение из покоев ее величества одного очень ценного перстня. Он достался королеве от ее покойной падчерицы Маргарет Невилл.

Я с ужасом сознавал, что обманываю членов Тайного совета. Но не мог же я сказать им правду и поставить под удар других. Я взглянул на лорда Хартфорда и Уильяма Парра, но они не смотрели на меня. Я с трудом сглотнул, и мое сердце отчаянно заколотилось. Я боялся, что сейчас пол подо мной затрясется и закачается, но этого пока не случилось.

— Редкая драгоценность, — продолжал Томас Ризли насмешливым тоном. — Но я так понимаю, что вы его не нашли?

— Нет, милорд. И поэтому подал в отставку.

Лорд-канцлер кивнул, и его рыжая бородка колыхнулась вверх-вниз.

— Насколько мне известно, в штате королевы внезапно появилось несколько вакансий. Двух старших стражников и столяра, да к тому же еще мастер Сесил перешел на службу к графу Хартфорду. Все это очень странно и загадочно… — Ризли пожал плечами, и я не знал, закидывает ли он таким образом удочку, дабы выведать правду, или просто заметил эти перемены и гадает, не кроется ли за ними нечто большее.

Тут, глядя не на меня, а на свои сцепленные руки, заговорил Ричард Рич:

— Лорд-канцлер, это внутренние дела королевы, и они не имеют никакого отношения к обвинениям, которые мы в данный момент рассматриваем. Мастер Шардлейк много лет консультировал ее величество по правовым вопросам.

Он посмотрел на Ризли, и я с облегчением понял, что тайный советник помогает мне, желая скрыть, что также участвовал в недавнем расследовании.

Сэр Томас, похоже, был озадачен его вмешательством.

Гардинер еще сильнее сдвинул черные брови и гневно посмотрел на Рича:

— Если этот человек, — он махнул рукой в мою сторону, — и его соучастники обвиняются в ереси, то любые их связи с королевой, несомненно, касаются Совета.

Тут вдруг решительно вмешался лорд Хартфорд:

— Разве не должны мы сначала выяснить, виновны ли они вообще в чем-либо? Прежде чем переходить к делам, которые король не желает оглашать. — Он сделал ударение на последних словах, наклонившись вперед и вернув епископу его свирепый взгляд.

Тот, похоже, был настроен спорить, но Пейджет поднял руку:

— Лорд Хартфорд прав. Обсуждая, включать ли в повестку дня данный вопрос, мы согласились, что спросим этих людей, нарушали ли они закон. Обвинения касаются только этого.

— Причем обвинения весьма шаткие, — заметил Уильям Парр. — Я вообще не понимаю, зачем мы их разбираем.

Я посмотрел на них обоих. Кому-то явно понадобилось отправить это дело на рассмотрение Тайного совета. Но кому? И с какой целью? Чтобы запугать меня, заклеймить как еретика, предать суду и вынести обвинительный приговор? И через меня добраться до королевы? Интересно, кто из них это сделал? Самым очевидным кандидатом являлся Гардинер, но я знал, как запутанна паутина враждебности и союзничества вокруг этого стола. Я быстро взглянул на своих товарищей по несчастью. Филипп оставался сосредоточенным, хотя и побледнел, а Эдвард теперь выпрямился и внимательно слушал — на его щеки вернулся румянец. Упоминание королевы, вероятно, напомнило ему о том, что я говорил в Тауэре: что этот допрос может затрагивать интриги, которые плетутся религиозными партиями при дворе. Похоже, Коттерстоук, хоть и находился в данный момент в страшном смятении чувств, мог попытаться послужить делу радикалов.

— Тогда перейдем к сути, — неохотно сказал Гардинер. — Прежде всего Совет хочет знать, были ли у кого-либо из вас книги, запрещенные указом короля? Филипп Коулсвин?

Филипп твердо встретил его взгляд:

— Да, милорд, были, но я сдал их все в сроки, указанные его величеством.

— Эдвард Коттерстоук? — Епископ посмотрел на следующего обвиняемого.

— То же самое, — тихо ответил тот.

Гардинер обратился ко мне:

— А у вас, мастер Шардлейк, полагаю, вообще не имеется запрещенной литературы?

Стало быть, я оказался прав: они составляли список всех, кто сдавал книги.

— Абсолютно верно, — невозмутимо ответил я. — Когда вчера утром меня арестовали, в моем доме был произведен обыск, и ничего такого не нашли.

Стивен Гардинер одарил меня отвратительной кривой улыбкой, и у меня мелькнула жуткая мысль: а вдруг запрещенную книгу подбросили мне в дом? Такие случаи были известны. Но епископ лишь сказал:

— А вы когда-нибудь владели книгами, запрещенными указом?

— Да, лорд епископ. Я уничтожил их до истечения срока амнистии.

— Значит, — торжествующе проговорил Гардинер, — он признаёт, что не захотел сдать еретические книги на законных основаниях. Мне известно, мастер Шардлейк, что вас видели за сжиганием книг в саду.

Я уставился на него во все глаза. Вот так номер! Ничего подобного я не ожидал. В тот день в доме был только Тимоти, но он находился в конюшне. Да и не мог мальчик никому донести. Я вспомнил, как он бесновался, когда меня пришли арестовать.

— Я предпочел сам уничтожить их, — ответил я. — В королевском указе говорилось только, что запрещается хранить дома книги из списка после истечения срока амнистии. Так что, строго говоря, я не нарушил закон.

Ризли посмотрел на меня:

— Сожжение книг вместо передачи их властям определенно свидетельствует, что вы хотели скрыть свои истинные воззрения.

— Это всего лишь ваше предположение, — возразил я. — Меня не извещали, что будет вестись список тех, кто сдает книги.

Пейджет натянуто улыбнулся. Он тоже был юристом и оценил мое замечание, хотя Гардинер саркастически пробурчал:

— Чисто адвокатское крючкотворство.

Он по-прежнему гневно и свирепо смотрел на меня, и я подумал: откуда эта агрессия? Неужели он все еще ищет шанс, пусть и призрачный, обнаружить еретика, связанного с королевой?

Лорд Хартфорд снова наклонился над столом:

— Нет, милорд, это не крючкотворство. Речь идет о соблюдении законности.

Уильям Парр решительно закивал:

— Да, вот именно.

Я окинул взглядом весь ряд сидевших за столом людей: враги мои располагались слева от Пейджета, а друзья — я надеялся, что это так, — справа. Сам же Уильям Пейджет, по-прежнему сохраняя непроницаемый вид, сказал:

— Думаю, мастер Шардлейк имел на это право. А нам пора уже перейти к главному вопросу. — Он порылся в ворохе бумаг и, достав несколько листов, через стол протянул каждому из нас по три. Его жесткие немигающие глаза на мгновение встретились с моими. — У членов Совета также есть копии этих писем. Они касаются жалобы бывшей клиентки мастера Шардлейка, миссис Изабель Слэннинг, родной сестры присутствующего здесь мастера Коттерстоука. Сегодня мы вызвали эту даму в качестве свидетеля. — Он обернулся к страже. — Введите ее.

Один из стражников вышел. Лицо Эдварда дернулось, и на нем отразилась страшная мука. Гардинер, сочтя это за косвенное доказательство вины, обменялся с Ризли хищной, волчьей улыбкой.

Я посмотрел на бумаги. Это были копии трех писем. Так, что там у нас? Ага, во-первых, изначальная жалоба казначею Роуленду: Изабель обвиняла меня в сговоре с Эдвардом и Филиппом с целью развалить ее дело. Во-вторых, ответ Роуленда, краткий и резкий, как я и ожидал: казначей утверждал, что никаких свидетельств подобного сговора не имеется, и предупреждал миссис Слэннинг, что бездоказательные обвинения являются клеветой.

Опасность таилась в третьем послании, ответе Изабель. Судя по дате, она написала его неделю назад, и по ее меркам оно было совсем коротким.

Мастер казначей!

Я получила письмо, в котором Вы заявляете, что мои утверждения о сговоре между мастером Шардлейком, мастером Коулсвином и моим братом, предпринятом с целью отклонить мои справедливые требования, якобы являются безосновательными. Однако на самом деле это не так. Напротив, они совершенно справедливы, и ересь этих людей очевидна и явна. Мастер Шардлейк, прощаясь с мастером Коулсвином после ужина в его доме, сказал — и я собственными ушами слышала это, — что единственный путь к спасению лежит через молитву и Библию, а вовсе не через мессу. Я посылаю копию этого письма в Тайный совет Его Величества, дабы там провели расследование и приняли соответствующие меры против еретиков.

Значит, вот почему Роуленд избегал меня: не хотел впутываться в дело о ереси. Меня обеспокоило, что Изабель подслушала слова Коулсвина в тот вечер, когда мы вместе с ним ужинали. И все же она запамятовала или намеренно исказила то, что было в действительности: на самом деле Филипп заклинал меня молиться и читать Библию, так как это единственный верный путь к спасению. Я же вообще ничего ему не ответил, и уж точно никто из нас не упоминал мессу. Сказанное Филиппом относило его к радикальным реформаторам, но не к еретикам, так же как и королеву, насколько я мог судить из того, что Екатерина сообщила нам про содержание рукописи. Выражать такие взгляды было рискованно, но это отнюдь не являлось противозаконным. Я нахмурился. Служба Пейджета, должно быть, ежемесячно получала дюжины таких жалоб, написанных из злобы поссорившимися родственниками, бывшими любовниками или деловыми конкурентами. В лучшем случае человека, выдвинувшего обвинение, допросил бы официальный представитель Совета. Зачем подобный вздор вынесли сюда?

Открылась другая дверь, и вошла Изабель — как обычно, в красивом наряде. За ней следовала высокая фигура Винсента Дирика в черной мантии. Он выглядел смущенным.

Эдвард уставился на сестру долгим, непонятно что выражающим взглядом. Изабель же, которая сперва держалась по обыкновению надменно, как будто немного оробела при виде всех этих высоких лиц государства. Она быстро взглянула на брата, который теперь взирал на нее с каменным выражением лица.

Миссис Слэннинг присела в реверансе, Дирик поклонился и, выпрямившись, посмотрел на собравшихся за столом через щелочки испуганных прищуренных глаз — он явно что-то прикидывал про себя, лихорадочно соображая.

Хартфорд категорично заявил:

— Вообще-то, не принято, чтобы свидетели приходили на заседание Тайного совета с адвокатом.

Пейджет твердо ответил:

— Двое из обвиняемых сами адвокаты. В данных обстоятельствах разумно позволить свидетельнице иметь собственного законного представителя.

Я посмотрел на личного королевского секретаря, признанного Мастера Интриг. Было по-прежнему невозможно определить, на чьей он стороне. Но кто-то сильно просчитался, думая, что Винсент Дирик поможет Изабель. Он пришел сюда явно не по своей воле: этот человек был не из тех, кто охотно предстает перед такой могущественной компанией, не имея непреложных фактов.

Уильям Пейджет обратился к нему:

— Мы обсуждали переписку миссис Слэннинг с казначеем Роулендом. У вас есть копии писем?

— Есть. И к тому же моя клиентка знает их наизусть, — ответил Винсент.

Это я вполне мог себе представить.

Королевский секретарь хмыкнул и посмотрел на Изабель:

— Вы утверждаете, что эти трое сговорились обхитрить вас, причем их мотивом было то, что все они еретики?

Миссис Слэннинг повернулась к Дирику.

— Вы должны отвечать сами, — тихо сказал тот.

Женщина сглотнула и заговорила — сначала неуверенно, но потом все бойчее:

— Мастер Коулсвин и мой брат ходят в одну и ту же церковь, где священник — известный радикал. Коулсвин и мастер Шардлейк вместе ужинали, и однажды я услышала, что, прощаясь на крыльце, оба говорили ересь. И еще мастер Шардлейк специально выбрал неподходящего эксперта, чтобы тот осмотрел картину и вынес решение не в мою пользу. — Теперь Изабель уже вовсю тараторила, и я подумал: «Неужели она сама верит тому, что говорит?» Я знал по опыту, как люди искажают факты, дабы истолковать их в свою пользу, но Тайный совет был слишком опасным местом для таких манипуляций. А она продолжала: — Эдвард готов на все, чтобы только навредить мне, он порочен, глубоко порочен…

— Не более, чем ты сама, — тихо проговорил ее брат.

Пейджет пристально посмотрел на него:

— Что вы хотите этим сказать?

Тут вмешался Филипп:

— Только то, что конфликт между моим клиентом и его сестрой уходит корнями в события, которые имели место очень давно, еще во времена их детства.

На лице миссис Слэннинг отразился страх: она поняла, что Коулсвин только что косвенно намекнул на то, что они с Эдвардом совершили сорок лет назад, и что теперь он может сослаться на это при всех. Ее лицо побледнело, и сморщенная кожа на нем словно бы разом обвисла. Изабель охватил ужас.

— А кто был экспертом? — Пейджет взглянул на Дирика.

— Некий мастер Саймон Адам; он архитектор, специалист в строительстве домов, — пояснил Винсент. — Моя клиентка утверждает, что ходят слухи, будто бы он сочувствует радикалам.

— Не просто слухи, — дерзко возразила женщина. — Одна моя подруга говорила мне, что ее служанка знает его семью…

— Это сплетни из третьих рук, — категорически заявил я.

Миссис Слэннинг обернулась к Дирику за поддержкой, но тот молчал. Эдуард Сеймур подал голос:

— Значит, мастер Шардлейк посоветовал вам взять в эксперты мастера Адама?

Изабель поколебалась, а потом с явной неохотой ответила:

— Нет. Но я попросила у него перечень экспертов, и этот человек возглавлял его. Я уверена, мастер Шардлейк специально подстроил все так, чтобы я выбрала Адама.

— Миссис Слэннинг настояла, чтобы я дал ей список экспертов, и пригласила мастера Адама вопреки моему совету, — заявил я.

Неужели ее память до такой степени могла исказить то, что было на самом деле? Взглянув на Изабель, я понял, что это вполне вероятно.

И тогда Уильям Парр, граф Эссекс, совершил то, что кардинально переломило ход допроса. Он рассмеялся.

— Вы утверждаете, мадам, что мастер Шардлейк специально подсунул вам этого эксперта? — спросил он. — Да он попросту перечислил всех специалистов в алфавитном порядке. Учитывая, что фамилия этого человека начинается на «А», неудивительно, что именно он и возглавлял список.

Хартфорд и Рич тоже рассмеялись, и даже уголка губ Пейджета коснулась унылая улыбка. Лицо Изабель побелело как мел. Однако Гардинер ударил кулаком по столу:

— Это не повод для веселья! Какую конкретно ересь говорили эти трое?

Филипп совершенно спокойно сказал:

— Милорд, не было никакой ереси. Слова, на которые миссис Слэннинг ссылается в письме, произнес вовсе не мастер Шардлейк, а я сам, прощаясь с гостем на крыльце.

Я с благодарностью посмотрел на своего коллегу.

— Да, я говорил о важности молитвы и изучения Библии, но ни словом не упомянул про мессу, поскольку мне и в голову не пришло бы ее отрицать, — добавил Коулсвин.

— Ну, мадам? Это верно? — резко спросил Эдуард Сеймур.

Изабель поистине растерялась:

— Я думала… Я думала, что это говорил Шардлейк. А не Коулсвин. Хотя вполне могла спутать голоса. — На секунду она смутилась, но быстро оправилась. — В любом случае они еретики.

— Однако про мессу речи в тот вечер не шло? — спросил Пейджет.

— Ну… возможно, мне просто послышалось. Они стояли далеко… Как вы считаете? — Женщина покраснела и повернулась за помощью к Дирику, но тот безучастно произнес:

— Ничего не могу сказать на сей счет, мадам, поскольку меня там не было.

Изабель посмотрела на него беспомощно — наверное, впервые в жизни эта дамочка так растерялась — и задрожала.

«Всем прекрасно известно, — подумал я, — что Винсент берет любых клиентов, в том числе и самых агрессивных, но миссис Слэннинг оказалась слишком непредсказуемой даже для него».

Тут Рич произнес высокомерным тоном:

— Эта женщина только понапрасну отнимает у нас время.

Гардинер снова сердито посмотрел на него и обратился к Филиппу:

— Но вы говорили, что изучение Библии и молитвы — истинный путь к спасению?

— Да, говорил. Однако это не ересь.

Уже полностью потеряв терпение, епископ проревел:

— Всем известно, что король не любит эти бесконечные разговоры о религии! Как он сказал в своей речи перед парламентом в прошлое Рождество, «хотя Слово Божие и позволено произносить по-английски, оно должно использоваться, чтобы воодушевлять совесть людей».

— Именно это мы с мастером Шардлейком и делали — воодушевляли нашу совесть. — Филипп посмотрел на Изабель. — Это скорее уж миссис Слэннинг легкомысленно обращается со Словом Божьим, дабы использовать его в личных распрях.

После этого воцарилось молчание: с подобным заявлением трудно было поспорить. Потом Ризли повернулся к Коулсвину:

— Вы клянетесь, что в тот вечер никто из вас не отрицал пресуществления во время мессы?

— Клянусь, — ответил я.

— И я тоже, — сказал Филипп.

Пейджет посмотрел на Изабель, которая выглядела беспомощно. И поинтересовался:

— А что вы делали у дома мастера Коулсвина в тот вечер, миссис Слэннинг? Вы ведь не присутствовали на ужине?

Женщина сглотнула:

— Я считаю своим долгом, если вдруг заподозрю кого-то в ереси, следить за злоумышленником, дабы подстеречь его, уличить и сообщить обо всем властям.

— Вы шпионили за Коулсвином, — прямо сказал лорд Хартфорд.

Королевский секретарь наклонился над столом и жестко заметил:

— Однако вы не сочли уместным сообщить об этом якобы сговоре еретиков, пока казначей Линкольнс-Инн не отверг ваших обвинений.

— Я… я сначала не подумала. Я была так рассержена, что адвокат моего брата сговорился с моим собственным… — Миссис Слэннинг взглянула на Эдварда, который очень странно смотрел на нее: пустым, но пристальным взглядом.

Уильям Парр заявил:

— Полагаю, всем очевидно, что эта женщина — злобная склочница, все ее заявления абсолютно безосновательны, а эти трое ни в чем не виновны?

Лорд Пейджет посмотрел на нас и наклонил голову:

— Да, думаю, это и впрямь так. Миссис Слэннинг, вы порочное и надоедливое существо. Вы только понапрасну отняли наше время.

Изабель задохнулась и теперь всеми силами пыталась совладать со своими чувствами, а Пейджет обратился к нам:

— Джентльмены, мы обсудим между собой этот вопрос, дабы вынести официальное заключение. А вы все подождите, пока заседание Совета закончится.

Он сделал знак страже, и нас вывели.

Мы вернулись в комнатушку, где ждали раньше. Как только дверь закрылась, я прочувствованно обратился к Филиппу:

— Вы поступили благородно, огромное вам спасибо! Вы хорошо отвечали на их вопросы.

Коулсвин горестно ответил:

— Когда дело касается веры, нужно говорить скорее с мудростью змеи, чем с простодушием голубки. Сам Иисус Христос сказал, что так до́лжно делать при необходимости. — Он посмотрел на меня. — Думаете, теперь нас отпустят?

— Очень на это надеюсь. Изабель выставила себя полной дурой. Нам повезло, что у меня есть друзья в Совете, а у Рича были свои основания не уничтожать меня. Пейджета, кажется, тоже перетянули на нашу сторону.

— Да уж. — Коулсвин нахмурился. — А ведь Гардинер и Ризли могли получить шанс расспросить нас подробнее о наших верованиях, что, по крайней мере для меня, было бы… непросто.

Эдвард сел на подоконник спиной к окну, откуда открывался великолепный виду на реку, и оперся головой на руки. Я сказал ему:

— Вы тоже хорошо держались, сэр.

Коттерстоук взглянул на меня. Из него как будто бы снова ушла вся энергия, и опять этот человек выглядел опустошенным и измученным, как вчера. Он проговорил:

— Вы сказали, что нужно сохранять твердость, чтобы члены Совета не смогли навредить друзьям королевы. Теперь с этим делом покончено, но остается другое — то преступление, что совершили мы с Изабель. — Эдвард посмотрел на Филиппа. — И я знаю, что должен расплатиться за былые грехи.

Не успел мой коллега ответить, как дверь без стука отворилась и вошел Ричард Рич. Он посмотрел на Филиппа и его клиента, которые торопливо встали, и скомандовал:

— Вы двое — выйдите. Подождите в коридоре со стражей. Я хочу поговорить с Шардлейком.

Филипп и Эдвард вышли к стоявшим в коридоре стражникам из Тауэра. Рич закрыл за ними дверь и повернулся ко мне. На лице его было странное выражение — смесь злобы и восхищения.

— Ну, Шардлейк, ловко вы выкрутились! С моей помощью… Было странно помогать вам, сидя между Ризли и Гардинером, которые, зная историю наших отношений, думали, что я буду только рад увидеть вас на костре. — Сэр Ричард безрадостно рассмеялся. — Любопытное ощущение…

Я посмотрел на тайного советника. Он не заслуживал благодарности, так как, подобно Дирику, просто спасал свою шкуру, и поэтому я тихо спросил:

— А кто это вообще придумал, сэр Ричард, — вытащить подобный вздор на заседание Тайного совета? Ведь обычно такие глупые обвинения, конечно же, не попадают сюда. И зачем сие понадобилось? Это как-то связано с королевой? Гардинер сказал…

Рич отмахнулся:

— Гардинер хватается за любой шанс напасть на королеву. Но он лишь зря тратит время: ему пора понять, что корабль уже уплыл. — Сэр Ричард снял шапку, открыв густые седые волосы. — Впрочем, вы правы: это глупо — и я пытался разузнать, кто внес сей вздор в повестку дня. Со мной не советовались. Такие вопросы решает Пейджет на основании рекомендаций, полученных… скажем так, из разных кругов. Понятия не имею, кто уговорил его на этот раз. Сам никто не признается, а я не смею слишком настаивать.

Его худое лицо на мгновение исказилось беспокойством, напомнив мне, как сэр Ричард смотрел на сожжение Энн Аскью. Должно быть, теперь Рич пребывал в страхе, что ее книга в любой момент может появиться на улицах Лондона.

— Значит, это мог быть кто угодно? — уточнил я.

— Гардинер, Ризли, герцог Норфолк, хотя его сегодня здесь и не было, — абсолютно любой… — Мой давний недруг злобно возвысил голос: — И даже, насколько мне известно, лорд Хартфорд. Он и его брат Томас были вчера у Пейджета, и все трое громко о чем-то спорили.

— Но Хартфорд на стороне реформаторов. Он, напротив, выручил меня.

Рич нехорошо улыбнулся:

— Да, так это выглядело со стороны. Однако, можете мне поверить, члены Совета сплошь и рядом могут вести двойную игру. — Он понизил голос до злобного шепота: — После смерти короля и Парры, и Сеймуры захотят получить регентство над малолетним Эдуардом, а братья Сеймуры вечно ссорятся. Сэр Томас Сеймур считает, что должен заседать в Тайном совете, но королю известны его, с позволения сказать, способности. О, тут кипят такие страсти. — Он с ненавистью посмотрел на меня. — Что касается моих личных чувств, то не думайте, что я снова помогу вам, мастер горбун. Если только это не будет в моих интересах. Я бы и впрямь с радостью увидел вас на костре. Подобное зрелище доставило бы мне истинное удовольствие.

Я криво усмехнулся:

— Никогда в этом даже не сомневался, сэр Ричард.

— Значит, мы понимаем друг друга, — огрызнулся он. — Ну ладно, Совет решил, что вы можете идти, стража проводит вас, — сообщил Рич, а затем вдруг с горящими глазами проговорил: — Вам повезло, Шардлейк. Если у вас еще осталась хоть капля ума, вы будете держаться подальше отсюда. Не думайте, что время кризисов прошло. — И он тихо, с неожиданной откровенностью добавил: — Иной раз даже мне хочется поскорее удрать прочь, подобно зайцу.

Глава 44

Нас отвели на пристань. Стражники сели в свою лодку, оставив нас посреди полнейшего хаоса, которым сопровождался переезд королевского двора. Пока четыре человека с трудом выносили из дверей огромный разукрашенный шкаф, один его выдвижной ящик открылся, и оттуда на причал выскочила мышка. Она на мгновение замерла среди леса ног, не зная, куда бежать, пока кто-то не увидел ее и не сшиб в реку.

Мне удалось поймать проплывавшего мимо перевозчика, и мы втроем отправились вниз по течению, прочь от Уайтхолла — я надеялся, что навсегда. Мы подавленно молчали, приходя в себя после этого нелегкого испытания. Я заметил у Эдварда на щеке слезу: он беззвучно плакал. Лодочник поглядывал на нас с любопытством.

Я тихо сказал Филиппу, кивнув на Коттерстоука:

— Вы можете за ним присмотреть?

— Я возьму его к себе домой и сделаю что могу. — Коулсвин с грустью посмотрел на своего клиента. — Пойдемте ко мне, Эдвард?

Тот взглянул на него и прошептал:

— Да. Теперь я знаю, что нужно делать. — Он с тоской покачал головой. — Бесчестье, моих жену и детей ждет бесчестье.

— Мы можем поговорить об этом позже. Когда вы отдохнете. О том, чего требует от вас Бог.

Коттерстоук неистово замотал головой:

— Я теперь никогда не отдохну. Я не заслуживаю этого.

— Мне пора домой, — сказал я Филиппу.

Мне и в самом деле нужно было поговорить с Тимоти. Невозможно было представить, что это он донес на меня, но я должен был узнать, что же случилось в тот день, когда я сжигал книги.

Мы миновали поворот реки. Вдали, за домами на берегу и за причалами, виднелись внушительные очертания Тауэра. Я отвернулся.

Я нашел Тимоти на его обычном месте в конюшне: он сидел на перевернутом ведре и ел хлеб с сыром. Когда я вошел, парень подскочил, и на лице его отразились одновременно удивление и облегчение.

— Сэр! Слава богу, что вы вернулись! Мы уж думали… — Он осекся.

Усталый и растрепанный, я смотрел на него.

— Меня отпустили, — произнес я тихо.

— Мы страшно перепугались…

— Меня допрашивали в королевском Тайном совете. Ты хоть знаешь, насколько это серьезно?

— Это все знают, — тихо ответил мальчик.

— Среди прочего там сказали, что я хранил запрещенные книги.

Тимоти попятился, его глаза расширились, и мое сердце упало при мысли, что он все-таки донес на меня. Но я сдержался и продолжил говорить спокойным голосом:

— Ты помнишь тот день несколько недель назад, когда Мартин с Агнессой и Джозефина ушли? Я велел тебе не пускать посетителей, потому что мне нужно было кое-что сделать.

Мой слуга отступил еще на шаг и наткнулся на стену. Худенький мальчик выглядел очень хрупким, а его руки и ноги казались прутиками. Бытие оглянулся, почувствовав, что между нами происходит что-то странное. Я спросил напрямик:

— Ты следил за мной в тот день, Тимоти? Ты видел, что я делал в саду?

Подросток со страдальческим видом кивнул:

— Вы сжигали книги, сэр. Я вошел в дом и подсматривал за вами из окна. Я знаю, что это нехорошо, но… Мне было интересно, сэр: я, видите ли, очень люблю всякие тайны.

— И это не доведет тебя до добра, — сказал я уже сердито. — Ты слышал об указе короля?

— О каком, сэр? Я только знаю, что все мы должны выполнять его указы.

— Недавно он издал закон, запрещающий хранение определенных книг. У меня было несколько таких, и я сжег их. В саду, в тот день.

— Я… я не знал, что они запрещенные, сэр.

Стоя у стены, парень выглядел жалко, и я подумал: ему всего тринадцать лет, а дети в таком возрасте всегда любопытны.

— Кому ты рассказал об этом, Тимоти? — спросил я еле слышно.

Мальчик опустил голову:

— Никому, сэр, правда. Просто когда мастер Броккет с супругой вернулись, Агнесс заметила, что в огороде сожгли что-то, похожее на бумагу. Мастер управляющий пошел, поворошил золу и вернулся с несколькими не до конца сгоревшими листами. Я был на кухне и видел его. Он знал, что в тот день из слуг я один оставался в доме, и спросил, кто жег бумагу. Пригрозил, что побьет меня, если я совру, и я сказал ему, что это были вы.

— Значит, Мартин… — проговорил я с тягостным чувством.

Выходит, Джозефина была права насчет моего эконома. И он оказался не просто вором, но хотел сознательно причинить мне зло.

— Ты подвел меня, Тимоти, — строго сказал я. — Я разберусь с тобой позже. Но сначала, — мрачно добавил я, — мне нужно поговорить с Мартином.

Подросток крикнул мне вслед:

— Я не хотел сделать вам ничего плохого, сэр, клянусь! Если бы я знал, что вас арестуют… — И он горько заплакал.

Мартин Броккет был в столовой — полировал серебро, водя салфеткой по большому блюду, которое принадлежало еще моему отцу. Он посмотрел на меня, как обычно, почтительно, ничем не напоминая про мой арест.

— Прекратите работу, — холодно произнес я. — Надо кое-что обсудить.

Тень каких-то эмоций, может быть страха, пробежала по обычно невозмутимому лицу эконома, когда он положил серебряное блюдо на стол.

— Я поговорил с Тимоти, — объявил я ему. — Как выяснилось, это он сказал вам, что видел, как я сжигал в саду книги.

Если Мартин и заколебался, то лишь самую малость, после чего спокойно ответил:

— Да, сэр. Агнесса увидела сожженную бумагу и спросила об этом Тимоти. Я думал, вдруг мальчишка замышляет какую-то пакость.

— Пакость замыслил кое-кто другой, — прямо сказал я. — Сегодня утром меня спрашивали о тех сожженных книгах не где-нибудь, а на заседании Тайного совета.

Броккет застыл столбом, по-прежнему держа в руке салфетку.

— Никто не знал, что я сделал с книгами, кроме одного моего друга, которого допрашивали вместе со мной, — добавил я.

Мартин по-прежнему стоял неподвижно, как статуя, ничего не отвечая. Наверняка он просто-напросто не знал, что тут сказать.

— Кому вы донесли на меня? — резким тоном спросил я. — И зачем?

Эконом положил салфетку на буфет, и я заметил, что его рука вдруг задрожала. Побледнев, он спросил:

— Можно мне сесть?

— Да, — односложно ответил я.

— Я всегда верно служил своим хозяевам, — тихо проговорил Броккет. — Эконом — весьма почтенная профессия. Но мой сын… — Его лицо дернулось. — Он в долговой тюрьме.

— Я знаю об этом. Однажды застал Агнессу в слезах.

При этих моих словах Мартин нахмурился, но я продолжал допытываться:

— Какое это имеет отношение к вашему доносу?

Броккет глубоко вздохнул:

— Хоть я и понимал, что мой сын — позор семьи, однако все равно любил его и боялся, что мальчик может умереть в тюрьме от голода и болезней, если я не пошлю ему денег, а я мог освободить Джона, только заплатив его долги. — В его глазах вдруг вспыхнули боль и страх.

— Продолжайте.

— Это случилось в начале апреля, вскоре после того, как мы с Агнессой поступили к вам на службу. Прошлой зимой Джон подхватил в этом проклятом месте воспаление легких и едва не умер. Мы тогда чуть с ума не сошли от тревоги.

— Вы могли обратиться ко мне.

— Это я должен заботиться об Агнессе и Джоне, я! — неожиданно возвысил голос Мартин, одновременно сердито и заносчиво. — Я не мог прибежать за помощью к вам, моему хозяину, как бы добры ни были вы с Джозефиной и с мальчишкой. — В его тоне послышалось презрение.

Так вот почему Мартин не любил меня, понял я. У него были твердые взгляды на обязанности и взаимоотношения слуг и хозяев, и из-за этого он донес на меня, вместо того чтобы попросить помощи.

Взяв себя в руки, Броккет снова понизил голос:

— Я собирался отправить все деньги, что сумел наскрести, сыну в тюрьму с одним купцом из Лестера, который часто приезжает в Лондон. Он знает историю Джона. — Броккет издал долгий вздох. — Однажды, когда я выходил от него, ко мне подошел некий человек. Светловолосый молодой джентльмен в богатом наряде.

Я пристально посмотрел на эконома:

— У него, случайно, не недоставало половины уха?

Мартин опешил:

— Вы знаете его?!

— К несчастью, знаю. Каким именем он назвался?

— Крэбтри.

— На самом деле этого человека зовут иначе. И что он вам сказал?

— Что он якобы знакомый этого купца, что слышал, в какую беду попал мой сын, и, возможно, в состоянии помочь. Это меня озадачило: я знал, что в городе много мошенников, но он был хорошо одет и разговаривал как джентльмен. Крэбтри отвел меня в таверну и объяснил, что представляет кое-кого, кто будет хорошо платить мне за сведения о вас.

— Продолжайте.

Мартин закрыл глаза, и я закричал:

— Говори!

— Крэбтри хотел, чтобы я докладывал обо всех ваших перемещениях, но особенно его интересовало, не получаете ли вы работы от людей из окружения королевы и не имеете ли каких-то контактов с ними. Или с радикальными реформаторами. — Он потупился.

— И это случилось в апреле? — допытывался я.

— Да, я хорошо запомнил этот день, — с горечью ответил Броккет.

Впервые на моей памяти он выглядел пристыженным.

Я провел рукой по волосам. Получается, Стайс, человек Ричарда Рича, с которым я некоторое время был вынужден сотрудничать, следил за мной еще с весны. Ну не странно ли? Однако, тщательно обдумав ситуацию, я увидел в этом определенный смысл. В апреле началась охота на еретиков, имевших отношение к королеве. А Рич знал, что раньше я работал на нее. Если бы ему удалось установить связь между мною и религиозными радикалами, то он мог бы попытаться выйти таким образом на Екатерину Парр и внести свой скромный вклад в кампанию, развязанную Гардинером против ее величества. Но, разумеется, он ничего такого не обнаружил. Потом, когда в июле их затея провалилась и сэр Ричард узнал, что я охочусь за убийцами Грининга (и, как ему показалось, за книгой Энн Аскью), он мог легко переключиться со слежки на использование меня в своих интересах.

И тем не менее складывалось не все. До конца июля, пока мы со Стайсом работали вместе, я еще не сжег книги, и если мое дело в действительности вынес на заседание Тайного совета Рич, то зачем же он сегодня помог мне, рискуя оказаться в немилости у Гардинера? Хотя пути сэра Ричарда были так извилисты, и все это вполне могло оказаться частью какого-то более масштабного и хитроумного плана… Сегодня утром я подумал, что он говорит искренне, но ему ведь доверять нельзя. Нужно будет обсудить это все с Бараком, решил я.

Теперь Мартин испуганно смотрел на меня, и уголок его рта подергивался.

— Крэбтри дал мне денег, чтобы я начал выплачивать долг. Но это была лишь капля в море, а его интерес тем временем возрастал. Агнесса буквально сходила с ума, убиваясь по сыну.

— Я знаю.

— А Крэбтри требовал все новые сведения. — Броккет посмотрел на меня с какой-то безнадежной мольбой. — Я был крепко повязан с ним, он мог в любое время раскрыть, что я делал.

— Это неизбежные трудности шпионского ремесла. Где вы встречались?

— В одном доме, обставленном бедно, почти без мебели. Думаю, его использовали только для деловых свиданий.

— На Нидлпин-лейн?

Эконом покачал головой:

— Нет, сэр, в Смитфилде, рядом с больницей Святого Варфоломея.

— А точнее?

— В маленьком переулке, примыкающем к Гриффин-стрит. Третий дом от угла, с синей дверью и тюдоровской розой над крыльцом.

Меня не удивило, что у Рича было несколько мест для тайных встреч. Ему принадлежала половина домов вокруг церкви Святого Варфоломея.

— Полагаю, мы с Агнессой теперь должны уволиться, сэр, — тихо проговорил Мартин.

— Как я понимаю, ваша жена ничего не знала обо всем этом?

— Не знала, сэр. Она бы не позволила мне заниматься такими вещами. Наверняка Агнесса пришла бы в ужас и начала бы всячески отговаривать меня — ох уж женщины: они не понимают, на что может толкнуть мужчин крайняя нужда. — Броккет попытался выдавить улыбку, словно бы приглашая меня поговорить как мужчина с мужчиной о причудах слабого пола.

Однако, признавая, как бесчестно он себя вел, этот человек до сих пор даже не попросил прощения. К тому же Броккет с самого начала невзлюбил меня, как и я его. Поэтому мне было проще сказать ему:

— Пока что не увольняйтесь, Мартин. Игра еще не закончена. Ваше предательство втянуло вас в игру, затрагивающую высших лиц королевства. Когда вы последний раз виделись с Крэбтри?

Эконом, похоже, насторожился:

— В прошлую среду. Я встречался с Крэбтри раз в неделю в доме у больницы Святого Варфоломея, чтобы передавать ему сведения. Если было что-то срочное, то полагалось оставить в ближайшей таверне сообщение, что мне нужно с ним увидеться. Так я и сделал, когда узнал, что вы сожгли книги. — При этих словах Мартин понурил голову: неужели все-таки испытывал угрызения совести?

— Отныне вы, разумеется, не будете следить за мною. Но с виду все останется как прежде. Пока не знаю точно, возникнет ли такая необходимость, но мне может понадобиться, чтобы вы пошли в таверну с сообщением.

Тут уж Броккет обеспокоился всерьез:

— А нельзя нам с Агнессой теперь просто отказаться от места?

— Нет. И если вы уйдете без моего согласия, я позабочусь, чтобы впредь вы больше не нашли работы. А теперь мне нужно послать письмо в Хэмптон-Корт.

Мартин совсем перепугался. Он, наверное, и прежде понимал, что Стайс связан с охотой на еретиков и что здесь замешана политика, но, несомненно, предпочитал не думать об этом.

— Понятно? — строго спросил я его.

— Да, сэр. Я сделаю, как вы скажете.

Эконом глубоко вздохнул, и буквально у меня на глазах его лицо вновь превратилось в обычную бесстрастную маску. Чуть покачиваясь, он встал и взял со стола серебряное блюдо.

Наша встреча с Роулендом была назначена на два часа, и время уже подошло. В животе у меня урчало от голода, но я вышел из дома и направился в Линкольнс-Инн. Когда меня пригласили в кабинет к казначею, он, как всегда, сидел за своим столом. Без малейших признаков смущения Роуленд улыбнулся мне:

— Значит, Тайный совет отпустил вас, брат Шардлейк?

— Да. Они признали обвинения миссис Слэннинг полнейшим вздором, каковыми те и были.

Роуленд наклонил голову с носом-клювом и потеребил кончик бороды.

— Хорошо. Значит, дело закончено без ущерба для Линкольнс-Инн. Видите ли, ранее Уильям Пейджет, личный секретарь короля, прислал мне записку с просьбой не встречаться с вами до нынешнего дня. — Мой собеседник улыбнулся. — Они это любят — чтобы людей приводили к ним без предупреждения.

Наверное, злоба стала невольно проявляться у меня на лице, потому что казначей добавил:

— В следующий раз будьте осторожнее в словах, брат Шардлейк. И не оскорбляйте меня, как это было однажды: помните, кто я такой.

Я тихо ответил:

— Я прекрасно знаю, кто вы такой, мастер казначей.

Он сердито посмотрел на меня своими бесстыжими глазами.

— Поскольку дело миссис Слэннинг закончено, — продолжал я, — то, как я понимаю, обсуждать нам больше нечего. Разве что, полагаю, после моего ареста принимать участие в церемонии встречи адмирала на следующей неделе будет кто-то другой.

Роуленд покачал головой:

— Это вы так полагаете. В послании королевского секретаря Пейджета говорилось, что если разбирательство в Совете приведет к вашему аресту за ересь, то я должен найти замену, но если вас отпустят, все остается в силе. Они хотят, чтобы там присутствовал кто-то в ранге сержанта, а вы у нас единственный такой, не считая сержанта Уэллса, который уже впадает в старческое слабоумие и, вероятно, что-нибудь перепутает. Так что вы будете участвовать во всех мероприятиях, как запланировано, начиная с парада, который состоится в пятницу. Полагаю, у вас есть соответствующая одежда и цепь?

— Вот цепи-то как раз и нет. Мне подобные вещи не по карману. Кто нынче может позволить себе золотую цепь?

Казначей сдвинул брови:

— Ну так достаньте ее, сержант Шардлейк, не забывайте, что вы будете представлять Линкольнс-Инн.

Я не удержался от дерзости:

— Может быть, тогда наша корпорация и обеспечит меня всем необходимым? В конце концов, Линкольнс-Инн недавно завладел имуществом брата Билкнэпа. У вас наверняка осталась его цепь.

— Она отправлена в Тауэр, в монетный двор на переплавку, как и остальное его золото, — отрезал Роуленд. — На сегодня хватит, брат Шардлейк. — Он ткнул в меня своим костлявым, запачканным чернилами пальцем. — Добудьте цепь. И побрейтесь. Вы похожи на бродягу.

Мне нужно было как можно скорее доставить известие о предательстве Броккета лорду Парру, но я был голоден и уже изнемогал от усталости, хотя день едва перевалил за половину. Пересекая двор в направлении трапезной, я вдруг осознал, что сжимаю руки в кулаки. Тупость Тимоти, вероломство Броккета и безразличная грубость Роуленда привели меня в ярость.

Немного успокоившись после обеда, я пошел в контору и попросил Барака и Николаса зайти ко мне в кабинет. По выражению лица ученика я понял, что Джек рассказал ему о моем аресте. Когда дверь закрылась, Барак воскликнул:

— Слава богу, вас отпустили!

— Ответа на записку так и не было? — спросил я его.

— Нет.

Я сел и посмотрел на своего помощника. Обидно, когда те, кому ты служил, бросают тебя в беде. Особенно королева. Я сказал:

— Что ж, теперь я должен отправить в Хэмптон-Корт второе сообщение. Случилось кое-что еще. Лучше адресовать его прямо лорду Парру.

— А давайте я отнесу письмо, — вызвался Николас. — Страже могли сказать, чтобы не пускали Джека, а другому человеку будет проще пройти.

Я посмотрел на юношу — он, казалось, пришел в себя после страшного удара, нанесенного ему родителями, и все это не прошло бесследно: в нем появились печаль и серьезность, которых не было прежде.

Барак согласно кивнул:

— Божья кровь, Никки, ты быстро осваиваешь политику! Небось, надеешься заодно полюбоваться на прекрасных леди в Хэмптон-Корте? — добавил он затем насмешливо.

Овертон серьезно ответил:

— Клянусь, после того, что случилось с мастером Шардлейком, у меня нет ни малейшего желания ступать в королевский дворец! Я просто хочу помочь.

— Спасибо, Николас, — поблагодарил я.

По крайней мере, среди моих собственных служащих еще оставались преданные люди, и я немного воспрянул духом.

— А что было на заседании Совета? — спросил Барак.

И я подробно рассказал им обо всем: и о том, как нам учинили настоящий допрос, и о неожиданной помощи Рича, и о предательстве Мартина. А под конец поведал о встрече с казначеем Роулендом и уныло спросил:

— У кого-нибудь из вас, случайно, не завалялось лишней золотой цепи?

— Роуленд — говнюк, — сказал Джек. — Как он облапошил Билкнэпа: мне чуть ли не стало жаль старого негодяя! — Он посмотрел на Николаса. — Если собираешься сделать карьеру юриста, главное — не стань похожим на одного из них.

Овертон не ответил. Я призадумался: что парень станет делать, когда через несколько месяцев срок его обучения у меня закончится? Убежит без оглядки, если хватит мудрости? Но мне не хотелось, чтобы он убежал.

— Значит, вы по-прежнему идете на празднества? — спросил Барак. — Мы с Тамазин собираемся посмотреть на прибытие адмирала в Гринвич. Ей очень хочется.

— Мне бы тоже хотелось это увидеть, — кивнул Николас.

— А по мне, так скорее бы это все закончилось. Я должен присутствовать аж на трех церемониях. — Я взглянул на него. — Попытайся во что бы то ни стало доставить записку, которую я сейчас напишу. Теперь можно будет устроить встречу Броккета со Стайсом в том доме и схватить Стайса. Тогда мы сможем точно выяснить, чем занимался Рич.

Джек поднял брови:

— Каким образом? Он так легко не выдаст своего хозяина. Это вам не юнец, связавшийся с безумными анабаптистами, вроде Милдмора или Лимана.

— Это я предоставлю лорду Парру, — мрачно ответил я. — Пускай он ломает голову.

Барак покосился на меня:

— Совершенно согласен. Но это несколько жестоко с вашей стороны, вам не кажется?

— С меня довольно.

— Что же, интересно, затевает Рич? Мы все думали, что он сменил линию поведения, когда охота на еретиков закончилась и пропала книга Энн Аскью. Полагали, будто сэр Ричард помогает вам. Но ведь, получается, это он при помощи Стайса и Броккета донес, что вы сжигали книги.

— Ричу ни в коем случае доверять нельзя. Но ты прав, я тоже не могу понять, зачем ему было доносить в Совет, что я сжег книги. Это рискованно: ведь я мог разболтать правду про Энн Аскью.

— Рич всегда улавливает, куда дует ветер в политике, верно?

— Да. Он ведь начинал как человек Кромвеля.

— А что, если это был двойной блеф? Вдруг сэр Ричард специально включил это дело в повестку дня Тайного совета вместе с жалобой миссис Слэннинг, так как знал, что ваши манипуляции с запрещенными книгами не были противозаконными, а обвинения Изабель — полный бред?

— Но зачем ему это делать? — удивился Николас.

— Да затем, чтобы вовремя повернуть в сторону реформаторов! — возбужденно объяснил Барак. — Все это представление могло быть направлено на то, чтобы показать его переход в лагерь лорда Хартфорда и брата королевы.

— Неужели человек может быть настолько непорядочным? У меня такое просто в голове не укладывается, — с сомнением проговорил Овертон.

— У этих царедворцев нет ни стыда ни совести, — решительно ответил я. — Но закавыка в том, что Рич ничего не знал про подоплеку жалобы миссис Слэннинг. Он понятия не имел, что Изабель не представит никаких доказательств и останется в дураках. И потом, он казался искренне обеспокоенным. — Я вздохнул. — Только лорд Парр сможет в этом разобраться. И ему нужно немедленно обо всем узнать.

— Брат королевы наверняка ему расскажет, — заметил Джек.

— Да, но не полностью.

— А какую роль играет во всем этом королевский секретарь Пейджет? — поинтересовался Николас. — Говорят, он самый близкий советник его величества.

— Да какой там советник? Всего лишь наемный служащий! А это большая разница. Он — глаза и уши короля, распорядитель, если хочешь. Насколько я понимаю, Пейджет никогда не возражает против политики короля. Слишком хорошо помнит о печальном опыте Уолси и Кромвеля. — Я криво усмехнулся. — Он мастер в интригах, а не в политике.

— Но Пейджет наверняка задумывается о том, что произойдет в будущем — когда король… ну, когда он умрет.

— Еще бы не задумывается, — согласился Барак. — Этот тип будет блюсти свои интересы и, несомненно, запрыгнет в ту партию, которая, вероятнее всего, победит.

— Пейджет такой же, как и все они, — проворчал я. — Беспокоится исключительно о своих собственных интересах. И бедолаги вроде меня для него просто пешки: они могут быть полезны в игре, но ими легко жертвуют. А теперь, Ник, принарядись немного, пока я напишу письмо.

Оставшееся до вечера время я не работал. Послав Николаса с письмом в Хэмптон-Корт, я вышел из конторы и присел на скамейку в тени под старым буком, изредка кивая проходящим коллегам. Никто, слава богу, не знал, что я во второй раз угодил в Тауэр, хотя, несомненно, это известие скоро распространится, как обычно бывает. В изнеможении я закрыл глаза и задремал, но через некоторое время услышал, как что-то упало рядом со мной на скамейку. Открыв глаза, я увидел лист — сухой и пожелтевший. Скоро осень.

Я обернулся, услышав свое имя. Ко мне бежал Скелли. Я встал. Для ответа из Хэмптон-Корта было еще рано.

— К вам пришел мастер Коулсвин, сэр, — сказал Джон, приблизившись. — Он очень взволнован.

— Сейчас буду, — вздохнул я.

— Я думал, вы больше не представляете интересы миссис Слэннинг, сэр. Полагал, ваше участие в этом деле закончено.

— Похоже, я никогда с ним не развяжусь! Это просто какое-то бесконечное дело! — с чувством ответил я.

Но я ошибался. Оно закончилось — раз и навсегда.

Глава 45

Филипп ждал меня в конторе. Он выглядел осунувшимся.

— Что случилось? — спросил я, еле дыша. — Неужели новые обвинения?..

Я даже не понял, покачал ли мой посетитель в ответ головой, или он просто весь дрожал.

— Нет, дело в другом. — Филипп с трудом сглотнул. — Эдвард Коттерстоук умер.

Я вспомнил жалкую фигуру, сегодня утром сидевшую в лодке с безысходным видом. Эдвард был уже не молод, а в последние несколько дней мир буквально перевернулся для него вверх дном.

— А что именно стряслось? — уточнил я.

Коулсвин глубоко вздохнул и зарыдал. Он поднес ко рту сжатый кулак, пытаясь взять себя в руки.

— Покончил с собой. Я отвел Эдварда домой, накормил и уложил на кровать, так как он, казалось, был при последнем издыхании. Он где-то раздобыл нож. Острый. Наверное, взял на кухне. — Мой коллега содрогнулся, и вся его приземистая фигура затряслась. — Два часа назад я зашел посмотреть, как там Коттерстоук, а он уже перерезал себе горло, от уха до уха. Должно быть, это потребовало немалой силы характера. — Он покачал головой. — Все вокруг было залито кровью, но это не самое страшное. Эдвард погубил свою бессмертную душу! Понимаю, он страшно мучился, но такой грех… — Коулсвин снова безнадежно покачал головой.

Я вспомнил, как Коттерстоук сказал в лодке, что признание в убийстве отчима принесет страшное бесчестье его семье. Похоже, он уже тогда решил, как поступить.

— Эдвард чувствовал, что заслужил смерть за свое преступление, и все равно считал себя проклятым. Он не хотел причинять страданий семье, — сказал я.

Филипп дико рассмеялся:

— Можно подумать, теперь они не будут страдать!

Я тихо ответил:

— Самоубийство — ужасное бесчестье, но не такое, как убийство. По крайней мере, родные не увидят его на виселице, а имущество не перейдет королю.

— Наверняка можно было найти какой-то другой выход, мы могли бы поговорить об этом, посоветоваться с викарием… Это безумие.

— После того, что с ним случилось, любой потеряет рассудок. Возможно, Бог учтет это.

Ответ из Хэмптон-Корта пришел, когда я уже собирался лечь спать. Его принес Мартин, лицо которого, как всегда, скрывалось за маской бесстрастия. У себя в комнате я тщательно осмотрел печать королевы, проверил, не повреждена ли она, и лишь после этого развернул послание. Оно было от лорда Парра.

Мэтью!

Извините, что не ответил на предыдущие письма: было столько дел в связи с переездом в Хэмптон-Корт и приготовлениями к визиту адмирала, и, кроме того, я приболел. К тому же дурочка Джейн сказала страже, что Ваше первое письмо было не срочным, — думаю, просто из злобы на Вас. Я видел, что Джейн за это строго наказали, несмотря на мягкость к ней королевы и леди Марии.

Ни я, ни Ее Величество не знали, что Вас вызывали на заседание Тайного совета: Пейджет держал все в секрете, хотя впоследствии брат королевы рассказал мне об этом. Мы не знаем, кто настоял, чтобы Ваше дело включили в повестку дня. Слава богу, эта баба Слэннинг осталась в дураках, а Рич имел свои резоны вступиться за Вас!

Относительно Вашего коварного эконома: согласен, пока не стоит прогонять его. Но больше ничего не предпринимайте. Я распоряжусь, чтобы за указанным Вами домом велось наблюдение.

Я напишу позже, и мы сможем увидеться на церемонии.

Кстати, юноша, который доставил мне известие, показал себя с лучшей стороны. Он держался благородно и вежливо, что не всегда можно сказать о прочих Ваших сотрудниках.

Я с облегчением отложил письмо. Лорд Уильям писал дружелюбно, а замечание насчет Барака вызвало у меня улыбку. В конечном счете королева и ее дядя не бросили меня. История про дурочку Джейн звучала правдоподобно. И я подумал, уже не в первый раз, дурочка ли она вообще или же просто искусно притворяется, поскольку находит эту роль выгодной для себя.

На следующий день было уже девятнадцатое августа — завтра адмирал д’Аннебо прибудет в Гринвич, а я до сих так еще и не достал золотую цепь. Я отправился в ювелирный квартал и выбрал мастерскую поменьше, которую охранял какой-то верзила, выставив напоказ здоровенную дубину. Меня сопровождал Барак. Предварительно расспросив по моей просьбе работающего здесь ювелира, он узнал, что может предложить эта мастерская.

У внутренней двери стоял еще один охранник. Вышел хозяин, дородный пожилой мужчина, и низко поклонился мне:

— Дай вам Бог доброго дня, сэр.

— И вам тоже, — ответил я. — Мне нужна золотая цепь: в субботу я должен присутствовать на церемонии встречи французского адмирала.

— Ах да, процессия в Сити! Она принесла мне неплохой доход. — Ювелир профессионально оглядел меня. — Вы юрист, сэр? Я вижу на вас шапочку сержанта.

— Вы наблюдательны.

— Это основа моей профессии — разбираться, кто есть кто. Вы должны купить хорошую длинную цепь с толстыми звеньями. — Мой собеседник вкрадчиво улыбнулся.

— Я хочу лишь взять ее во временное пользование, на неделю.

Ювелир уставился на меня:

— На время? — Он покачал головой. — Ожидается, что у участников церемонии будут собственные цепи, и размер должен соответствовать их статусу. Взять на время! — И он снова печально покачал головой. — Да коллеги пристыдят вас, если узнают.

— Это так, — признал я. — Потому-то я и попросил своего клерка найти ювелира, который дает цепи напрокат без лишней огласки.

— Мой хозяин все равно сумеет настоять на своем, — весело сказал Барак ювелиру. — Так что не будем понапрасну терять время. Лучше подберите подходящую цепь. Я знаю, что вы даете поносить их за соответствующее вознаграждение.

Это убедило хозяина мастерской — он пошел в заднюю комнату и принес тяжелую цепь с большими массивными звеньями. Она была немного грязной, но золото легко очистить. Я написал расписку в получении, заплатил полсоверена в залог и попросил Джека положить цепь в свой ранец.

— Не хотите сразу ее надеть? — пошутил он.

— Еще чего не хватало! Нет уж, надену только в самый последний момент.

На следующий день, в четверг, я согласился поехать с Бараком, Тамазин и Николасом в Гринвич, чтобы посмотреть на прибытие д’Аннебо. Адмирала должен был встретить сам король, после чего гость собирался переночевать в Гринвичском дворце, а в субботу ему предстояло проехать со свитой по улицам Лондона. Поездка дала бы мне возможность освоиться со всем этим, прежде чем играть свою, слава богу, весьма незначительную роль.

Мы встретились у причала Темпл. Там многие ждали лодок, чтобы отправиться вниз по реке. В основном это были целые семьи горожан, облаченных в лучшие свои наряды, поскольку день был объявлен государственным праздником. Лишь какой-то молодой человек без ноги с мрачным видом стоял в одиночестве, опираясь на костыль. Я подумал, что он был солдатом на этой войне.

Подошла наша очередь, и лодка с белым навесом от солнца повезла нас по оживленной реке. Даже лодочник был сегодня одет по-праздничному, а на шапке у него красовался венок из ярких цветов. Тамазин с Джеком сели под навес, а мы с Николасом — на скамью напротив них. Овертон надел широкополую шляпу для защиты от солнца, а я был в адвокатской мантии, но без цепи.

Миссис Барак весело смотрела на бурую воду.

— Интересно, удастся ли нам пробиться, чтобы увидеть его величество? — сказала она. — Говорят, он будет на королевском баркасе чуть ниже Гринвича и баржу д’Аннебо подведут к ней, чтобы Генрих приветствовал адмирала на борту.

Я посмотрел на жену своего помощника. Время приступов тошноты, слава богу, уже миновало, и Тамми вовсю цвела. На ней было то же платье, что и в день рождения Джорджа, желтое, с маленькой рубиновой брошью на груди, а на голове чепец. Тамазин поймала мой взгляд и положила ладонь мне на руку:

— Знаю, для вас это будет тяжело, сэр, после того, что пришлось пережить в прошлом году. Простите мое воодушевление, но я редко вижу интересные зрелища.

— А я — слишком часто. Но ты, Тамазин, разумеется, наслаждайся этим днем на полную катушку, — ответил я ей.

Река свернула на юг, и мы проплыли мимо Собачьего острова. Вся дорога была запружена бедняками, направлявшимися посмотреть на прибытие адмирала. За покрытой грязью дорогой виднелась болотистая местность, усеянная крестьянскими огородами с хижинами посредине. Привязанные к столбам сторожевые собаки яростно лаяли на проходящих мимо людей.

Показался Гринвичский дворец, построенный отцом нынешнего короля как символ новой династии, с его роскошным фасадом и стрельчатыми окнами. Лодки приставали к обоим берегам реки, и пассажиры выбирались из них и шли пешком, чтобы оказаться как можно ближе к дворцу. Мы тоже причалили. Я увидел неподалеку стоявшую на якоре большую баржу, ярко раскрашенную в белый и зеленый цвета Тюдоров, на носу которой развевался английский флаг. Вдоль бортов сидела дюжина гребцов в ливреях, изредка взмахивая веслами, чтобы удержать судно на месте. Длинная надстройка на барже сверкала золотом и серебром. Пурпурные занавеси были раздвинуты, показывая находившихся внутри, но мы были слишком далеко, чтобы рассмотреть их. Тамазин перегнулась через перила мостков, рискуя упасть в грязь, и Барак потянул ее назад:

— Куда ты лезешь, женщина?

Пока что ничего не происходило. Мы стояли среди глазеющей толпы, и вокруг журчало множество голосов. За баржей виднелся ряд мощных боевых судов, вставших на якорь вдоль южного берега, — это были огромные корабли короля, которые я видел в прошлом году у Портсмута. Разноцветные вымпелы, некоторые длиной до сотни футов, висели вдоль мачт и лишь слегка колыхались на легком речном ветерке. Я прекрасно помнил эти самые корабли — огромные, величественные, с ярко раскрашенной верхней палубой. Впрочем, одного не хватало: «Мэри Роуз», любимая трехпалубная каракка короля, флагман английского военного флота, покоилась на дне пролива Солент.

Послышался грохот открывающихся пушечных люков в бортах кораблей. Показались пушки и дали залп — конечно, без настоящих ядер, но с тучами дыма и грохотом, от которого затряслись мостки. Народ радостно закричал. Николас с энтузиазмом присоединился к всеобщим воплям, размахивая шляпой. Несколько женщин завизжали, но Тамазин посмотрела на меня с угрюмым видом.

Наконец они появились: впереди французский боевой корабль со стреляющими с обоих бортов пушками, а за ним — больше дюжины французских галер, гладких, быстроходных военных судов. Они проворно поднимались по реке. Все галеры тоже были ярко раскрашены, каждая в свой цвет, а установленные у них на носу пушки залпами отвечали на залпы наших пушек. Самая большая галера, покрытая от носа до кормы белым навесом и украшенная золотыми королевскими лилиями, причалила к барже Генриха.

Это было для меня уже чересчур: созерцание французских галер, которые я в последний раз видел, когда они стреляли по «Мэри Роуз»; дым; канонада, от которой тряслась земля…

Я коснулся плеча Барака:

— Мне нужно уйти.

Джек посмотрел на меня озабоченно:

— Божья кровь, да вам плохо! Вам нельзя идти одному. Ник, ищи лодку!

— Нет! — упрямо отказался я. — Со мной все будет нормально, а вы оставайтесь здесь.

Николас и Тамазин тоже внимательно посмотрели на меня, и миссис Барак взяла меня за руку:

— Вы уверены? Я еще и раньше заметила, что вам нехорошо.

— Со мной все будет в порядке. — Я устыдился своей слабости.

— Ник, — не терпящим возражения тоном скомандовал Джек, — возвращайся с ним.

Парень подошел ко мне. Я открыл было рот, чтобы запротестовать, но потом пожал плечами.

— Потом зайдите к нам, — сказала Тамазин.

— Обязательно зайду.

Я кивнул и пошел прочь как можно быстрее, насколько позволяла толпа, и на этот раз Овертону пришлось ускорить свои широкие шаги, чтобы не отстать от меня. Бесконечная канонада вдруг прекратилась, — наверное, адмирал наконец перешел на королевскую баржу.

— Смотри, куда прешь! — вскрикнул какой-то человек, когда я чуть не сшиб его.

Николас схватил меня за руку.

— Да он надрызгался! Старый пьяный горбун! — крикнул кто-то еще.

А я и в самом деле чувствовал себя так, будто перепил: земля качалась у меня под ногами, словно палуба.

На лодке мы добрались до причала Стильярд. Когда мы сошли на берег, я почувствовал странное головокружение.

— Я провожу вас до дома? — предложил Николас.

Он был взволнован и во время поездки почти ничего не говорил.

— Нет. Пойдем в контору, — решил я.

В праздничный день, когда столько народу отправилось в Гринвич, в Сити было тихо, как в воскресенье. Я снова шагал твердо, но с внезапно нахлынувшей на сердце скорбью думал о своих погибших на «Мэри Роуз» друзьях. Передо мной одно за другим вставали их лица. А потом я обнаружил, что про себя прощаюсь с ними всеми, и меня чуть отпустило.

— Вы что-то сказали, сэр? — спросил Овертон.

Наверное, я бормотал себе под нос.

— Нет. Нет, ничего. — Оглядевшись, я понял, что мы близ Лотбери, и сказал: — Мы рядом с домом Коттерстоука, где находится та самая картина, ставшая яблоком раздора.

— Что с ней теперь будет? — поинтересовался мой сопровождающий.

— Часть имущества, завещанная матерью Эдварду, должна перейти его семье. Полагаю, что в данных обстоятельствах вдова захочет как можно скорее избавиться от дома, с картиной или без нее.

— Значит, миссис Слэннинг вполне может добиться своего.

— Да, наверное.

Поколебавшись, Николас спросил:

— А мастер Коулсвин объяснит жене Эдварда Коттерстоука, по какой причине ее муж наложил на себя руки? Скажет про то старое убийство?

— Я уверен, что нет.

— А картина?

— Семья Эдварда не станет воевать с Изабель из-за фрески.

Тут я сообразил, что старый слуга Воуэлл еще ничего не знает о смерти Эдварда. Пожалуй, мне следовало сказать ему об этом и убедить Патрика держать язык за зубами.

Старый дом был, как всегда, тих. Рядом открылась цирюльня, но посетителей было мало, и цирюльник стоял, безнадежно прислонясь к стене под своим полосатым столбиком, которым обозначались парикмахерские заведения. Вспомнив замечание Роуленда о том, что мне нужно побриться, чтобы прилично выглядеть завтра на торжествах в честь д’Аннебо, я решил, что зайду сюда после встречи с Патриком Воуэллом, и постучал в дверь.

Старик открыл сразу же. Он выглядел взволнованным и удивленно уставился на меня широко раскрытыми глазами, а потом чуть нагнулся и тихо проговорил дрожащим голосом:

— О сэр, это вы! А я послал за мастером Дириком. — Слуга нахмурился. — Не думал, что он пришлет вас. Сэр, это может оказаться для вас небезопасно.

Я в свою очередь тоже понизил голос:

— Что вы имеете в виду, любезный? Я пришел не от Дирика. — Я набрал в грудь побольше воздуха. — Я пришел сообщить, что бедный Эдвард Коттерстоук умер.

Воуэлл заломил руки:

— Я знаю, он покончил с собой. Его служанка сказала одной моей знакомой. Проклятые сплетницы, теперь это станет достоянием гласности! А миссис Слэннинг…

— Изабель знает?

— Да, сэр, и она здесь. — Патрик бросил взгляд за спину, в темную прихожую. — Никогда в жизни я не видел ее в таком состоянии. Миссис Слэннинг настояла, чтобы я ее впустил. У нее нож, сэр, большой кухонный нож. Боюсь, она может поступить так же, как и ее брат…

Голос испуганного старика звучал все громче, и я поднял руку:

— Где она?

— В гостиной, сэр. Просто стоит и смотрит на картину, не двигается, не отвечает. И держит в руке нож.

Взглянув на Николаса, я шепнул:

— Ты со мной?

— Да.

Мы прошли мимо Воуэлла внутрь. Дверь в гостиную была открыта. Я тихо проскользнул туда, и Овертон сразу последовал за мной. Там спиной к нам стояла Изабель. На ней было одно из ее изысканных шелковых платьев, сегодня светло-коричневое, но чепец женщина бросила на пол, и распущенные длинные волосы, седые, как серебро, ниспадали ей на плечи. Она взирала на стенную роспись, застыв совершенно неподвижно, и, как и говорил слуга, сжимала в правой руке широкий и длинный нож — так крепко, что выпирали костяшки пальцев. Изображения ее матери и отца, маленького Эдварда и ее самой в детстве смотрели на нее со стены, и в этот ужасный момент они показались мне реальными как никогда.

Изабель даже не заметила, что мы вошли. Воуэлл остался за дверью, и я слышал в коридоре его тяжелое дыхание.

Николас бесшумно сделал шаг вперед, но я поднял руку, удерживая его, и тихо позвал:

— Миссис Слэннинг.

Странно, но даже в этих чрезвычайных обстоятельствах я не мог позволить себе вольности назвать даму по имени.

Я не думал, что ее тело может напрячься еще сильнее, но оно напряглось и совершенно окаменело. Потом она медленно повернула голову и посмотрела на меня. Эти расширенные голубые глаза, столь похожие на глаза ее покойного брата, смотрели по-настоящему дико, а брови над ними хмуро сдвинулись.

— Мастер Шардлейк? — спросила моя бывшая клиентка с тихим удивлением. — Зачем вы здесь?

— Я пришел поговорить с Воуэллом. Сказать ему, что ваш брат умер. — Я чуть приподнял правую руку. — Миссис Слэннинг, пожалуйста, позвольте мне взять этот нож.

Изабель не ответила. Дыхание вырывалось у нее изо рта короткими рывками, как будто она хотела удержать его, перестать дышать.

— Пожалуйста, — стал я упрашивать ее. — Я лишь хочу помочь вам.

— С чего бы это вам вдруг помогать мне? Я пыталась погубить и вас, и Эдварда, и того юриста Коулсвина. Я называла вас еретиками. Каковыми вы на самом деле и являетесь.

Миссис Слэннинг сжала нож еще крепче и чуть приподняла клинок.

— Думаю, вы не в себе. Пожалуйста, отдайте мне нож.

Я сделал полшага вперед и протянул руку. Женщина медленно поднесла нож себе к горлу.

— Нет! — закричал Николас с такой силой и страстью, что Изабель замерла с лезвием, приставленным к шее, где под белой сморщенной кожей пульсировала артерия. — Не надо! Оно не стоит того! — со страстью воскликнул мой ученик. — Что бы вы ни сделали, мадам, что бы ни сделали другие — это того не стоит!

Миссис Слэннинг какое-то время смотрела на него, а потом опустила нож, но продолжала держать его острием ко мне. Я поднял руку, чтобы защитить себя, боясь, что она накинется на нас. Изабель была худенькой стареющей женщиной, но отчаяние придает силы даже самым слабым. Однако она набросилась не на нас, а, снова повернувшись к стене, вонзила нож в свою любимую картину и стала уничтожать ее длинными мощными ударами, так что отвалился целый кусок штукатурки, сначала возле маленькой трещинки. Сестра Эдварда все кромсала и кромсала стену, издавая отчаянные звуки, а краска и штукатурка осыпались. Потом женщина промахнулась, лезвие полоснуло по другой ее руке, и сквозь ткань платья хлынула кровь. Изабель вздрогнула от неожиданной боли и выронила нож, а затем, схватившись за руку, кучей рухнула на пол и заплакала. Она лежала, отчаянно рыдая, терзаемая страшной скорбью и не менее страшной виной.

Овертон быстро шагнул вперед, подобрал нож и передал его за дверь Воуэллу. Старый слуга в ужасе посмотрел на Изабель и снова отступил в прихожую. Картина уже покрылась бесчисленными царапинами и белыми пятнами в тех местах, где отвалившаяся штукатурка обнажила обрешетку. На пол скользнула струйка гипсовой пыли. Я заметил, что образ, на который Изабель напала с такой злостью, был изображением ее матери.

Я посмотрел на Николаса; побледнев и тяжело дыша, тот опустился на колени рядом с женщиной.

— Миссис Слэннинг. — Я легонько коснулся ее плеча.

Она отшатнулась от меня и съежилась, словно пытаясь вдавить себя в пол, по-прежнему зажимая рану на руке.

— Миссис Слэннинг, — мягко повторил я, — вы порезались, вам нужно перевязать руку.

Рыдания прекратились, и Изабель повернулась, чтобы посмотреть на рану. Ее лицо ничего не выражало, а волосы растрепались. Она выглядела совершенно жалкой и подавленной. Подняв глаза, она встретила мой взгляд, но тут же содрогнулась и отвернулась.

— Не смотрите на меня, пожалуйста, — проговорила Изабель умоляющим шепотом. — Сейчас никто не должен на меня смотреть. — Она прерывисто вдохнула. — Наш отчим был ни в чем не виноват, он был добрым человеком. Но мы не видели этого, Эдвард и я, до тех пор, пока не стало слишком поздно. Наша мать всегда отличалась жестокостью: она специально составила завещание таким образом, чтобы мы поссорились, теперь я это понимаю. Потому что мы оба, я и Эдвард, так любили эту картину. Мать не хотела, чтобы мы навещали ее, но я иногда приходила, чтобы посмотреть на фреску. Чтобы снова увидеть нашего дорогого отца.

Я посмотрел на пустое кресло покойной хозяйки дома, повернутое к тому, что осталось от фрески. На сиденье все еще лежало рукоделие.

— Он умер так внезапно, наш любимый папочка. Почему он покинул нас? Ну почему? — Миссис Слэннинг снова заплакала, как потерявшийся ребенок. — Ох, Эдвард, Эдвард! Это я толкнула брата на тот отвратительный поступок. Все эти годы я могла сказать правду; старая вера говорит, что если покаяться в грехах, то можно получить прощение. Его новая вера не позволяла даже этого. Однако я… — Ее голос упал до шепота: — Мое черствое сердце мешало мне признаться. Но мы оба сделали это, оба!

Я подскочил от громкого стука в дверь. Послышались голоса: Воуэлла и еще чей-то, а потом в комнату быстро вошел Винсент Дирик. За спиной у него театрально развевалась мантия, а на его худом ястребином лице застыло выражение ярости. Сперва он взглянул на нас с Николасом и на рыдающую на полу Изабель, а затем, увидев изуродованную картину, изумленно разинул рот.

— Шардлейк! — охнул он. — Что вы сделали? Почему моя клиентка в таком состоянии?

Я медленно поднялся: мои колени хрустнули, а спина мучительно запротестовала. Изабель смотрела на Дирика таким же недоумевающим потусторонним взглядом, как взирал на нас с Филиппом Эдвард в Тауэре: как будто не понимала, кто перед ней.

— Спросите у нее самой, — с тягостным чувством ответил я.

Винсент снова уставился на картину. Возможно, в этот момент он увидел, как перспектива его бесконечных гонораров осыпается вместе с гипсовой пылью, все еще падающей из щелей.

— Кто это сделал? — спросил он.

— Боюсь, что Изабель.

— Христовы раны! — Дирик посмотрел на свою клиентку. Миссис Слэннинг опять съежилась, не зная, куда девать глаза от стыда. — Посмотрите, в каком она состоянии. — Он ткнул в меня пальцем. — Я не могу нести ответственности за то, что сделала эта дама! Я пытался отговорить ее посылать жалобу в Тайный совет, но она настояла!

— Я знаю. И поскольку Изабель ваша клиентка и вы должны держать любые сведения о ней в тайне, могу сказать, что сорок лет тому назад они с братом сговорились убить своего отчима. Теперь Эдвард, мучимый раскаянием, покончил с собой, а Изабель могла совершить то же самое, если бы мы не подоспели вовремя. — Я снова взглянул на картину. — Это настоящая трагедия, Дирик. И она усугубилась запутанной тяжбой, как и задумала их мать, решившая напоследок поссорить сына и дочь. Наши с братом Коулсвином усилия найти мирный путь к соглашению не увенчались успехом, но лишь привели к открытию этого ужаса, — печально добавил я.

Затем я устало направился к двери, а Винсент уставился на миссис Слэннинг.

— Погодите! — сказал он, обернувшись. — Вы не можете оставить меня одного с ней в таком состоянии…

— Воуэлл поможет вам перевязать рану. И потом, если вы примете от меня совет, первым делом следует послать за священником миссис Слэннинг. Позаботьтесь, чтобы пришел именно он, так как Изабель придерживается старой религии и это для нее очень важно. Не знаю, может быть, викарию и удастся помочь ей. — Я повернулся к Николасу. Он рассматривал лицо мастера Джонсона, который по-прежнему взирал на нас с изуродованной картины с надменным и самоуверенным видом. — Пойдем, Ник.

Мы оставили Дирика и старого Патрика и вышли на улицу, под августовское солнце.

Там я сказал своему ученику:

— Ты спас миссис Слэннинг.

— У нее был добрый, любящий отец, и все же она дошла до такого, — тихо ответил Овертон, и я с гнетущим чувством понял, что письмо от родителей заставило задуматься о самоубийстве и его самого. Но он отверг эти мысли и именно поэтому с таким участием отнесся к Изабель. — Что же теперь с нею будет? — спросил юноша.

— Не знаю.

— Бедная женщина, похоже, она совсем сломалась. — Николас глубоко вздохнул, пристально посмотрел на меня своими зелеными глазами и заключил, твердо и серьезно: — Но я не из тех. кто сдается.

На следующий день я стоял перед площадью возле церкви Святого Михаила, выходившей на открытое пространство у западного конца Чипсайда. Вдоль всего Чипсайда, по которому вскоре должен был проехать адмирал д’Аннебо, выстроились люди. Мэр Лондона Боуз, которого я видел в последний раз на сожжении Энн Аскью, скучал в одиночестве на небольшом возвышении. Я дожидался рядом с олдерменами и другими видными гражданами столицы, у каждого из которых была золотая цепь. Как и во время казни, на временно сооруженной кафедре маячил одетый в белое священник, но на этот раз он был здесь, чтобы по-французски поприветствовать адмирала. Вокруг стоял гул голосов, а в акведуке рядом с церковью журчала вода.

Утром адмирал поднялся по реке от Гринвича до Тауэра в сопровождении своих галер. Накануне вечером я взял с собой Николаса, чтобы навестить Барака и Тамазин, и мы мирно провели вечер, играя в карты. Я не сказал им, что случилось с Изабель — Тамазин в ее состоянии лучше было не слышать этого, — а потом пошел домой и заснул поздно, поскольку мне мешали доносившиеся со стороны Тауэра залпы в честь высокого гостя. Даже у нас на Канцлер-лейн от шума дребезжали окна. И вот сегодня адмирал д’Аннебо вместе с братом королевы Уильямом Парром, графом Эссексом, в сопровождении прочих высоких лиц должен будет проехать из Тауэра через весь город до церкви Святого Михаила.

Мартин помог мне нарядиться в самую лучшую одежду. Я также надел золотую цепь, которую накануне вечером велел эконому хорошенько начистить. Ни он, ни я не промолвили ни слова. Потом я отправился к церкви и, выйдя из дома, увидел Тимоти, с безутешным видом выглядывавшего из приоткрытой двери в конюшне. Мне следовало поговорить с ним о доносе Броккета, но пока что лорд Парр взял с меня клятву хранить это в тайне, поэтому я только сурово взглянул на мальчика. Пожалуй, даже слишком сурово, но я все еще был сильно расстроен его поступком и событиями последних дней.

Королевские представители выстроили нас, бесцеремонно, как детям, указывая мэру и олдерменам, куда им следует встать. Солнце припекало, нагревая головы под шляпами и сержантскими шапочками. Золотые цепи на шеях ярко сверкали в его лучах. Вымпелы и английские флаги развевались на легком ветерке рядом с французскими королевскими лилиями, а в окнах верхних этажей вывесили яркие полотнища. Мне вспомнилось, как всего год назад я видел манекены с теми же самыми лилиями, использовавшиеся как мишени для обучения рекрутов: тогда сотни людей отправлялись из Лондона на побережье, чтобы отразить угрозу чужеземного вторжения.

Рядом со мной с важным видом стоял пятидесятилетний сержант Блоуэр из Иннер-Темпл. У него была аккуратно подстриженная бородка, и он старательно втянул свое жирное пузо и выпятил грудь. Я немного знал этого человека и, признаться, считал его самовлюбленным и излишне честолюбивым. Говорили, что Ризли подумывает назначить его судьей.

— Прекрасный день для встречи адмирала, — заметил мой коллега. — Не видел такого пышного торжества со времен коронации Анны Болейн.

Я приподнял брови, вспомнив печальный конец второй супруги Генриха.

— Вы завтра будете на встрече принца Эдуарда с адмиралом? — спросил Блоуэр. — А на празднествах в Хэмптон-Корте?

— Да, я буду там представлять нашу корпорацию, — подтвердил я.

— И я тоже, — с гордостью сказал мой собеседник. — У вас давно эта цепь? Судя по запаху уксуса, ее только что начистили.

— Я надеваю ее только в исключительных случаях.

— В самом деле? Она кажется немного поцарапанной. — С гордостью посмотрев на широкие сияющие звенья своей собственной цепи, сержант Блоуэр наклонился ко мне и тихо проговорил: — Вы не успели побриться, брат? Как же так, ведь нам всем было велено это сделать. Жаль, что у вас темные волосы, — щетина сразу заметна.

— К сожалению, я был очень занят.

— В каникулы?

— У меня было несколько запутанных дел.

— А! — Мой коллега кивнул и процитировал старую адвокатскую поговорку: — «Запутанные дела порождают плохой суд».

— Воистину так.

Блоуэр искоса взглянул на меня, и я заподозрил, что новость о моем вызове на Тайный совет уже просочилась в другие юридические сообщества. Слуги из Уайтхолла, Сити и судебных иннов часто болтают друг с другом.

Со стороны Чипсайда донеслись торжественные крики. Людям было велено выкрикивать приветствия при появлении д’Аннебо. Блоуэр еще глубже втянул живот.

— А вот и адмирал, — пылко проговорил он и громко закричал: — Ура!

Глава 46

После окончания торжества я пошел домой. Я страшно устал, к тому же на следующий день мне предстояла другая церемония, а после нее — еще одна. Несмотря на то что во время сражения в проливе Солент адмирал Клод д’Аннебо командовал, прямо скажем, весьма и весьма неумело, однако сегодня, подъезжая вместе с графом Эссексом к церкви Святого Михаила, он выглядел довольно внушительно: высокий красивый мужчина лет пятидесяти на великолепном боевом коне. Я был рад видеть, что брат королевы играет на церемонии такую видную роль: еще один знак того, что положение Парров прочно.

После краткой приветственной речи мэр Лондона выставил перед адмиралом большие серебряные фляги пряного вина, а также марципаны и вафли, чтобы освежиться после поездки. От долгого стояния у меня ломило спину, и я при первой же возможности ускользнул домой, отчаянно желая провести остаток дня в тишине и одиночестве. Придя на Канцлер-лейн, я еще с порога услышал, как Джозефина весело болтает на кухне с Агнессой о свадьбе, назначенной на январь.

«Бедная Агнесса, — подумал я, — она ничего не знает о том, что натворил ее муж. Скоро она вместе с ним покинет мой дом».

Из столовой вышел Мартин с письмом в руке — его манеры были, как всегда, почтительны.

— Пришло, пока вас не было, сэр.

— Спасибо.

Я узнал почерк Хью Кертиса.

Броккет тихо проговорил:

— Сэр, нет ли каких-либо новостей относительно… того дела? Не прикажете ли мне пойти в тот дом?

Хотя лицо управляющего при этом оставалось бесстрастным, я увидел признаки напряжения в его губах и глазах и холодно ответил:

— Нет, Мартин. Я сообщу вам, как только получу соответствующие указания.

— А это случится скоро?..

— Надеюсь. Но точно не знаю. Сообщу вам, как только получу соответствующие указания, — повторил я и добавил: — Вы сами все это устроили.

У себя в комнате я развернул письмо от Хью:

Здесь и в других местах Фландрии арестовали многих реформаторов, и, похоже, грядут заключения в тюрьму и сожжения. Некоторые англичане и другие иностранцы переехали в Германию.

«Очевидно, император Карл решил изменить свою политику, — подумал я. — Интересно, не уехал ли в том числе и Джон Бойл, припрятав в багаже книгу Энн Аскью? Вероятно, уехал. Он, наверное, привык быстро переезжать с места на место с тех пор, как бежал из Англии после падения своего покровителя Кромвеля. Что ж, это на некоторое время отложит публикацию „Испытаний“».

Дальше Хью писал:

Среди английского купечества многие всерьез обеспокоены происходящим, и, боюсь, атмосфера в городе ухудшилась. Так что я подумываю, не переехать ли и мне тоже в Германию.

Я вздохнул: мне казалось, что мой подопечный нашел сущий рай, где можно жить в безопасности, но выяснилось, что это отнюдь не так. Я вспомнил, как впервые скрестил клинки с Дириком по поводу опекунства над Хью, а затем мои мысли плавно переключились на Изабель. Что будет с этой женщиной теперь, когда на нее навалились вся тяжесть ее собственного преступления и смерть Эдварда? Я вспомнил, как она неистово, безумно кромсала картину, за которую прежде так одержимо боролась, и, повинуясь порыву, сел за стол, взял перо, придвинул чернильницу и написал записку Гаю:

Я не видел тебя с тех пор, как навестил того несчастного в больнице Святого Варфоломея, но постоянно думал о тебе. Миссис Изабель Слэннинг, моя бывшая клиентка, чьи интересы я представлял по одному делу — печальная семейная распря, — сейчас испытывает страшные душевные страдания. Эта женщина придерживается старой веры, и я попросил ее теперешнего адвоката привести к миссис Слэннинг священника, но меня очень беспокоит ее состояние. Не мог бы ты навестить эту даму, если, конечно, найдешь время? Думаю, ты в состоянии ее утешить.

Я добавил также адрес Изабель, подписался «Твой любящий друг Мэтью», посыпал письмо песком и запечатал его. Вот, подумал я, теперь Гай увидит, что я вовсе не против того, что он придерживается старых верований. Мало того, не исключено, что он и впрямь сможет сделать что-нибудь для миссис Слэннинг, хотя в глубине души я боялся, что она уже повредилась умом.

На следующее утро я снова принарядился и пошел к конюшне. Сегодня д’Аннебо принимали в Хэмптон-Корте. Приветственная церемония с участием малолетнего принца Эдуарда, который впервые присутствовал на публичных торжествах, должна была состояться в трех милях от дворца, у реки. Из Сити мне предстояло добираться туда верхом, но я утешался тем, что во время самого события останусь в седле. Накануне я наконец-то побрился, и мои щеки были гладкими: теперь Блоуэр уже ничего больше не скажет про щетину.

Накануне вечером я попросил Мартина передать Тимоти, чтобы тот хорошенько выскреб Бытия и заплел его гриву в косички. Когда я утром вошел в конюшню, то с удовольствием увидел, что мальчик потрудился на славу. Слуга упорно не смотрел мне в глаза, когда ставил лесенку рядом с лошадью. Правда, когда я сунул ноги в стремена, подросток взглянул на меня и робко улыбнулся, открыв промежуток на месте двух передних зубов, выбитых, когда он был уличным мальчишкой, еще до того, как я взял его к себе.

— Хозяин, — несмело произнес он, — вы сказали, что снова поговорите со мной о… о сожженных книгах.

— Да, Тимоти, — кивнул я. — Но не сейчас. Я обязан быть на важном мероприятии.

Юный слуга ухватился за поводья:

— Одну минуту… Знаете, сэр, это, должно быть, мастер Броккет донес про книги. Я бы не сказал этого, но Мартин по-прежнему на своем месте и, как всегда, обругал меня вчера вечером. — Мальчик покраснел и чуть повысил голос: — Сэр, это несправедливо и нечестно, я не хотел причинить вам никакого зла!

Глубоко вздохнув, я ответил:

— Я оставил пока Мартина… по некоторым соображениям. — А потом не выдержал и взорвался: — И меня расстроил не столько его поступок, сколько твое подглядывание! Я доверял тебе, Тимоти, а ты меня подвел! — Глаза подростка наполнились слезами, и я заключил уже более спокойно: — Я поговорю с тобой завтра, Тимоти. Завтра.

Для проведения церемонии выбрали большую пустошь у реки. Когда я прибыл, почти все уже были на месте. Для такого случая было выделено около тысячи йоменов в новых, с иголочки, мундирах королевских цветов. Городские власти снова согнали нас, представителей судебных иннов, в первый ряд, поставив лицом к дороге. Чуть поодаль под охраной солдат дожидались высшие персоны королевства верхом на лошадях. Все, кого я видел на заседании Тайного совета, были здесь. Мощная туша Гардинера устроилась на крупе не менее мощного скакуна. Рич и Ризли держались рядом. Пейджет, поглаживая свою длинную раздвоенную бороду, сегодня наконец-то со слабым румянцем на впалых щеках, наблюдал за окружающими своим обычным холодным взглядом. Граф Хартфорд выглядел строго и важно. Рядом с ним я заметил Томаса Сеймура: его медно-рыжая борода была расчесана и, несомненно, надушена, а на красивом лице играла счастливая улыбка. Были тут и другие: лорд Лайл, показавший себя в прошлом году при Портсмуте значительно лучшим командующим, чем д’Аннебо, и прочие лорды в роскошных нарядах. Речной ветерок шевелил перья на их шапках, равно как и ризу епископа Гардинера. В голубой искрящейся воде отражалось яркое небо.

А во главе всех этих людей сидел на невысокой лошадке мальчик, которому еще не исполнилось и девяти лет, — наследник короля Генриха, и главным предметом всех интриг и заговоров среди людей, столпившихся у него за спиной, было то, кто же станет при нем регентом после смерти нынешнего монарха. Принц Эдуард, в черной шапке с бриллиантами и в малиновом камзоле с широкими плечами и разрезными рукавами, выглядел рядом со взрослыми совсем крохотной фигуркой. Впрочем, на коне он сидел твердо, выпрямившись. Для своих лет сын короля был высоким и, надо отдать ему должное, держался невозмутимо. Столь серьезное выражение, застывшее на худеньком личике, и маленький подбородок напомнили мне его давно умершую мать Джейн Сеймур, которую я видел на огромной картине на стене в Уайтхолле. Мне было жаль этого ребенка, вряд ли подозревавшего, какое тяжелое бремя скоро свалится на его плечи. И тут я невольно подумал, что был слишком суров с Тимоти: не следует держать злобу на детей. Я решил, что непременно поговорю с конюхом, когда вернусь.

Выделенное мне место опять оказалось рядом с Блоуэром. Верзила-сержант кивнул мне. Но говорил он в этот день мало: в основном, подавшись вперед, смотрел на группу за спиной у принца Эдуарда, пытаясь поймать взгляд лорд-канцлера Ризли, который мог дать ему вожделенное место судьи. Ризли увидел моего соседа, но в ответ на кивок и улыбку лишь нахмурился, словно говоря: не здесь. Мне вспомнилась старая поговорка, что у больших блох водятся маленькие, которые кусают их самих.

Наконец мы увидели, как д’Аннебо со свитой медленно движется по берегу по направлению к нам. Всего участников шествия было три сотни: я знал, что адмирал взял с собой двести человек из Франции. От английской группы вышли вперед герольды и затрубили в свои трубы. Адмирал в сопровождении графа Эссекса подскакал к принцу Эдуарду и, оставаясь в седле, поклонился мальчику. Принц тонким детским голоском без запинки начал произносить по-французски приветствие. В конце его речи д’Аннебо подъехал ближе, и они с Эдуардом обнялись.

По окончании приветственной церемонии французские гости и большинство английских лордов во главе с принцем и адмиралом поехали в Хэмптон-Корт. Коня Эдуарда держал в поводу высокий солдат. Мы, оставшиеся, как обычно в таких случаях, тут же с облегчением вздохнули — все с удовольствием размяли плечи и задержались лишь для того, чтобы поговорить с друзьями, прежде чем отправиться обратно в Лондон. Я решил, что из вежливости нужно подъехать к Блоуэру, который выглядел недовольным и огорченным, но, когда уже собрался было заговорить с ним, вдруг ощутил, как кто-то тронул меня за руку. Обернувшись, я увидел рядом лорда Парра с двумя слугами, один из которых держал его коня.

— Милорд, — поклонился я ему, — я не видел вас в свите принца.

— Все правильно, людей королевы не привлекают к этому. Но я приехал и хочу поговорить с вами.

— Разумеется.

Я посмотрел на этого старого человека: в своей записке лорд Уильям сообщал, что приболел, — и он действительно выглядел слабым и тяжело опирался на трость. Парр кивнул слугам, и один из них помог мне слезть с седла, а второй взял под уздцы Бытия. Блоуэр с удивлением смотрел на знатного лорда: он никак не ожидал, что я знаком с такой важной персоной. Поклонившись дяде королевы, толстый сержант поехал прочь, еще более обескураженный, чем раньше.

Лорд Парр отвел меня в сторону, и мы встали у реки.

— Вы получили мое письмо? — спросил он.

— Получил. Я поговорил со своим экономом Броккетом, и он готов нам помочь, хотя и с большой неохотой.

— Я все пытаюсь выяснить, кто вынес ваше дело на заседание Тайного совета. Но так ничего и не добился, а Пейджет неразговорчив, как никто другой.

— На Совете он вел себя честно, — заметил я. — Он как будто искренне хотел установить, насколько правдивы или ложны обвинения.

— Да, возможно. — Лорд глубоко вздохнул. — Я уже начинаю уставать от всего этого. Когда адмирал на следующей неделе уедет, король с королевой собираются съездить в Гилдфорд, так что мне опять придется перетаскивать свои старые кости. — Он взглянул за реку и тихо проговорил: — Король не берет с собой никого из входящих в Совет традиционалистов — ни Гардинера, ни Ризли, ни Норфолка. А вот лорд Хартфорд и лорд Лайл поедут с ним. — Парр пронзил меня своими покрасневшими глазами. — Мы быстро обретаем преимущество. Генрих больше не виделся с Бертано, тот томится в ожидании где-то в Лондоне. Ходят слухи, что папский посланник уже здесь. А если я смогу доказать, что Рич вел какую-то двойную игру — возможно, пытался через вас навредить королеве, — это разгневает его величество и поможет Екатерине. И семейству Парр, — добавил он. — Но прежде чем что-то делать с этим Стайсом, мне нужно кое-что разузнать. А что, нет никаких следов тех, других? Я имею в виду убийц Грининга.

— Дэниелса и Кардмейкера? — переспросил я. — Нет, печатник Оукден вроде бы встречал обоих в городе, но я сам их не видел.

— Для кого же они похитили книгу королевы? Не для Рича, я уверен, он бы воспользовался «Стенанием грешницы» немедленно.

— Может ли рукопись по-прежнему причинить вред ее величеству?

— Думаю, да. — Лорд Парр помолчал, а потом сжал костлявую руку в кулак. — Никогда не знаешь, когда и куда повернет король и каким образом Генрих решит действовать. — Он покачал головой. — Но в одном я уверен: больше всего его рассердит то, что жена скрывала от него свою книгу.

— То есть сам факт неверности, как он это понимает, а вовсе не теология «Стенания»?

— Именно. Хотя… король всегда был непредсказуем, а что уж говорить теперь, когда он так болен. — Старик уже во второй раз как будто покачнулся, и я протянул ему руку. Но он выпрямился и глубоко вздохнул. — Дайте мне несколько дней, мастер Шардлейк, я попытаюсь кое-что выведать.

После чего мы направились к своим лошадям.

— Я скоро свяжусь с вами, — пообещал Уильям, когда мы оба сели верхом. — А вы тем временем смотрите, как бы с этим вашим экономом ничего не случилось. Он сильно напуган?

— Думаю, да.

— Хорошо, — кивнул лорд и, когда я повернулся к нему, проговорил: — Да, чуть не забыл: королева шлет вам наилучшие пожелания.

Я тихонько отправился назад в город, но не успел далеко отъехать, как меня догнал другой всадник. К своему удивлению, я увидел Уильяма Сесила. Лицо его, как обычно, было серьезно.

— Брат Сесил, не думал увидеть вас снова так скоро.

Я позволил себе добавить в голос нотку упрека. Раньше этот человек оказывал нам огромную помощь, но теперь лорду Парру его сильно недоставало.

— Брат Шардлейк. — Его тонкие губы слегка сжались: собеседник уловил мой тон.

— Как вам служится у лорда Хартфорда?

— Спасибо, хорошо. — Уильям немного поколебался. — Его секретарь скоро уходит, и, возможно, я займу его место.

Я наклонил голову:

— Стало быть, вы не прогадали.

Сесил натянул поводья, и я тоже остановился. Молодой юрист посмотрел мне в лицо, пронзив меня своими большими, острыми голубыми глазами.

— Брат Шардлейк, я сожалею, что покинул службу у королевы. Но мне поступило предложение, сулившее огромные перспективы, и я просто не мог отказаться.

— Как это водится.

— К тому же, признаюсь, после стычки в порту я серьезно призадумался. О том, кто я есть, на что способен и на что не способен. Я по натуре своей не боец, и у меня семья, о которой я должен думать. Мои таланты, какие есть, лучше проявлять, сидя за письменным столом. Именно так, — добавил он, — я могу служить делу Реформации. Поверьте, я искренен в своей вере, как и в своей неизменной любви и уважении к королеве.

— Но теперь вы, прежде всего, преданы Сеймурам, а не Паррам, — посмел заметить я.

— Оба семейства относятся к реформаторам. Брат Шардлейк, я последовал за вами, желая сказать то, что, как я думаю, вам следует знать. Лорд Парр сдает. Когда я уходил, то даже не подозревал, насколько он болен, но теперь хочу предупредить, что, если ваше участие в делах королевы продолжится — а мне известно, что вас вызывали на Тайный совет, — вы должны полагаться не только на его, но и на свои собственные суждения. — Уильям со значением посмотрел на меня.

— Я тоже заметил сейчас, что лорд Уильям не совсем здоров, — тихо сказал я.

— И на него очень давит все… — Сесил протянул руку вперед, к исчезающей вдали кавалькаде, — все это. У него много дел в Хэмптон-Корте, ибо королева играет значительную роль в церемониях.

— Да, знаю. Я буду там в понедельник.

Уильяму не было нужды догонять меня, чтобы говорить подобные вещи. Однако тем не менее я сказал ему:

— Спасибо, брат Сесил.

— Если вдруг услышу что-нибудь полезное для вас или для королевы, непременно вам сообщу.

— Интересно, что все-таки случилось с ее книгой?

— Лорд Парр считает, что рукопись уничтожили.

— А вы сами как думаете?

— Я не знаю. Знаю только, что момент, когда консерваторы могли бы использовать ее с максимальной выгодой для себя, упущен. Теперь ветер дует в другую сторону, причем очень сильно. Может быть, поняв это, похитители предпочли избавиться от книги. — Мой собеседник покачал головой. — Боюсь, мы никогда не узнаем правду.

Мы поехали дальше, беседуя о предстоящих церемониях и о последующей поездке Генриха. Очевидно, из-за плачевного здоровья короля она продлится недолго: он лишь остановится в Гилдфорде на пару недель. В начале Канцлер-лейн мы с Сесилом расстались.

— В общем, наша тайна еще не разгадана, — заключил я. — Если вдруг услышите что-нибудь, пожалуйста, известите меня.

— Можете не сомневаться, сразу сообщу, — пообещал Уильям.

Направившись вперед по Канцлер-лейн, я подумал: «Ага, сообщишь — но только при условии, что это будет на пользу как Паррам, так и Сеймурам».

Глава 47

Я вернулся домой, весь обливаясь по́том, и подъехал к конюшне, решив, что теперь пришло время поговорить с Тимоти.

Но мальчика в конюшне не оказалось. А Мартин и Агнесса, наверное, занимались чем-то в доме. Я устало спешился, снял мантию и сержантскую шапочку и вошел в дом. И тут же услышал на кухне женский плач — отчаянные, мучительные рыдания. Я понял, что это Агнесса Броккет. Джозефина что-то тихо бормотала, а потом Мартин воскликнул громко и сердито:

— Божьи кости, девочка, оставь уже нас в покое! Не смотри на меня своими коровьими глазами, глупое создание! Убирайся!

Джозефина с горящими щеками вышла в прихожую, и я тихо поинтересовался:

— Что случилось?

— О сэр, мастер и миссис Броккет… — Девушка осеклась, когда, услышав мой голос, из кухни вышел Мартин.

Его квадратное лицо пылало злобой, но он взял себя в руки и вежливо спросил:

— Можно поговорить с вами, сэр?

Я кивнул:

— Пройдемте в гостиную.

Когда дверь за нами закрылась, я сказал:

— Что такое, Мартин? Надеюсь, вы не признались Агнессе, что стали доносчиком?..

— Нет! Нет! — раздраженно замотал головой эконом, а потом более спокойным тоном продолжил: — Дело совсем не в этом. Причина в нашем сыне Джоне.

— А что с ним?

— Мы получили из Лестера письмо от тюремщика. У Джона отек легкого. Вызвали доктора, и тот сказал, что он, похоже, умрет. Сэр, мы должны быть рядом с ним. Агнесса настаивает, чтобы выехать сегодня же.

Я посмотрел на Броккета и, заметив отчаяние в его глазах, понял, что его жена поедет к сыну и Мартин, который при всех своих грехах любил Агнессу, отправится вместе с нею, невзирая на последствия.

— Когда было отправлено письмо? — уточнил я.

— Три дня назад. — Эконом безнадежно покачал головой. — Может быть, уже поздно. Это убьет Агнессу. — Я не ответил, и он заявил с внезапным вызовом: — Вы не можете удержать нас, сэр. Делайте что хотите. Дайте мне дурную рекомендацию, распустите по Лондону слух о том, что я сделал. Скажите все людям королевы. Мне все равно: мы сегодня уезжаем.

— Мне жаль, что с вами такое случилось, — вздохнул я.

Эконом не ответил — он просто продолжал смотреть на меня безнадежным взглядом. Я задумался, а потом сказал:

— Вот что, Мартин Броккет, я хочу заключить с вами сделку. Отнесите еще одну записку в ту таверну — прямо сейчас. Сообщите в ней, что у вас есть важные новости и что вы будете в доме у Смитфилдской площади завтра в девять вечера.

Эконом глубоко вздохнул и повторил, еле сдерживаясь:

— Мы сегодня уезжаем.

— Я не предлагаю вам явиться на встречу. Вместо вас придут другие. Но чтобы запустить колесо, вы должны доставить записку, написанную вашей рукой, лично.

— И что взамен? — вдруг дерзко спросил Броккет.

— А взамен я дам вам рекомендацию, всячески расхваливая ваши деловые качества. Однако не напишу, что вы заслуживаете доверия, поскольку вы его не заслуживаете.

— Я всю жизнь был честен, — ответил Мартин с дрожью в голосе, — пока безрассудство Джона не довело меня до такой жизни. Разумеется, я мог бы не согласиться на роль шпиона, но, что уж греха таить, я действительно никогда не уважал вас, мастер горбун… — злобно добавил он, но потом осекся, осознав, что зашел слишком далеко.

Я спокойно ответил:

— Я тоже никогда не уважал вас, Мартин, — вы высокомерный и недалекий человек. Мне жаль вашу жену, которая слишком хороша для такого человека.

Броккет сжал кулаки:

— У меня она хотя бы есть.

В последовавшем молчании я снова услышал рыдания Агнессы. Мартин болезненно сморщился, и я тихо сказал:

— Пойдемте в кабинет. Надо срочно отнести записку в ту таверну. Обещаю, я напишу хорошую рекомендацию и, когда вернетесь, отдам ее вам. А после этого можете убираться на все четыре стороны.

В кабинете я призадумался: что наверняка заставит Стайса, а возможно и Рича, прийти на встречу? В конце концов я велел Мартину написать: «У меня есть срочная новость, касающаяся визита одного итальянского джентльмена».

Это должно сработать: лорд Парр рассказал мне, что слухи о присутствии в Лондоне Бертано уже начинают просачиваться в придворное окружение. Рича это очень заинтересует.

«Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы мы были одни, — продолжил затем Броккет под мою диктовку. — Все это совершенно конфиденциально».

Затем Мартин отправился с запиской в таверну, а я с тяжелым сердцем написал ему рекомендацию. Мне подумалось, что этот человек может не доставить послание по назначению, а просто выбросить его, — впрочем, прежде чем управляющий ушел, я снова предупредил его, что в этом деле замешаны очень высокие лица. Кроме того, я ощущал, что, как ни парадоксально сие звучит, он просто из гордости выполнит это свое последнее обещание. Джозефина тем временем отвела Агнессу наверх упаковывать вещи. Я стоял у окна гостиной, глядя на солнечную лужайку и предаваясь грустным мыслям: «Будет ли у меня когда-нибудь жена? Я бы хотел взять в жены королеву Англии… Наверное, я немного повредился умом, как несчастная Изабель».

Раздался стук в дверь, и вошла Агнесса Броккет с измученным, заплаканным лицом.

— Муж рассказал вам наши новости, сэр? — спросила она.

— Про Джона? Да. Сочувствую.

— Спасибо, что отпускаете нас, сэр. Мы вернемся, как только сможем. Мартин ушел с последним поручением. — Агнесса изнуренно улыбнулась.

Значит, Броккет не сказал жене, что они не вернутся обратно. Несомненно, он сочинит потом какую-нибудь историю. Бедная Агнесса, такая честная и трудолюбивая, такая добросердечная… Ее сын в тюрьме, и она ничего не знает об обмане мужа…

— Я сейчас смотрел в сад. Вы хорошо там поработали, как и в доме, — ласково сказал я ей.

— Спасибо, сэр. — Миссис Броккет глубоко вздохнула и добавила: — Мой муж — я знаю, с ним не всегда легко, но это я настояла, чтобы поехать к Джону сегодня же, вся вина на мне.

— В желании повидаться с сыном нет никакой вины. — Я полез в лежавший на столе кошелек. — Вот, возьмите немного денег, вам понадобится в дороге.

Я дал женщине полсоверена. Она крепко схватила монету и склонила голову, а потом, отчаянно попытавшись выглядеть, как и прежде, жизнерадостной, попросила:

— Позаботьтесь о Тимоти и Джозефине, сэр. Оба такие молодые и неопытные, как бы они без меня не попали в беду.

Я подождал, пока Мартин вернулся и подтвердил, что доставил записку по назначению, после чего вручил ему рекомендацию. Мне не хотелось смотреть, как они с женой уезжают, поэтому я снова вышел из дома и отправился в Линкольнс-Инн. Мне нужно было поговорить с Бараком и Николасом, посоветоваться с ними.

Я пригласил их обоих в свой кабинет и рассказал о том, что только что произошло, заключив:

— Это означает, что завтра мы будем иметь дело со Стайсом.

— Какие у нас основания хватать его? — спросил Барак. — Он не сделал ничего противозаконного, а Рич будет недоволен.

— Это дело лорда Парра. Я сегодня разыщу его на пиршестве в Хэмптон-Корте. Побывать там — последнее поручение, которое возложил на меня казначей Роуленд. Насколько я понял из инструкции, нужно будет просто тупо стоять вместе с сотнями других, — с горечью сказал я, — демонстрируя д’Аннебо, сколько в Лондоне процветающих англичан с золотыми цепями. Хотя большинство наших соотечественников обеднело после введения непомерных военных налогов, я уж не говорю о том, какое у нас количество нищих.

Джек приподнял брови:

— Вы говорите как убежденный радикал.

Я пожал плечами:

— Как бы то ни было, я должен буду разыскать лорда Парра.

— А если вдруг не найдете? Среди всей этой толчеи?

— Найду. — Тут вся злоба, накопившаяся во мне за последние дни, вырвалась наружу, и я стукнул кулаком по столу, отчего стеклянная чернильница подскочила, расплескав чернила. — Я непременно выясню, что затевают Рич и Стайс, черт бы их побрал! Эти негодяи месяцами следили за мной, они похитили Николаса, насильно заставили работать на них! Хватит! Мне до смерти надоело, что меня вечно используют, используют, используют!!!

Я редко выходил из себя, и Барак с Овертоном переглянулись. Николас осторожно сказал:

— Не лучше ли оставить это дело как есть, сэр? Ваш коварный эконом уехал и больше не вернется. Книгу Энн Аскью увезли за границу, рукопись королевы пропала. И похитил ее явно не Стайс, а кто-то другой. Следы убийц Грининга обнаружить не удалось…

— И нет никаких свидетельств того, что они как-то связаны с Ричем, — поддакнул Овертону Барак. — Скорее уж наоборот.

— Тут всегда присутствовала загадочная третья сила, — заявил я, — некий человек, нанявший тех двух убийц. Но мы так и не смогли выяснить, кто именно. По какой-то причине Рич и Стайс стали следить за мной еще до того, как книга пропала. Это может не иметь никакого отношения к «Стенанию грешницы», но определенно касается королевы. Броккет сказал, что Крэбтри особенно интересовало, есть ли между мною и ее величеством какая-либо связь. Ради Екатерины я должен решить этот вопрос. Ну и разумеется, ради себя самого тоже!

Николас с серьезным видом посмотрел на меня:

— Хотите, чтобы завтра я пошел с вами в тот дом?

Джек согласился:

— Нет никакой гарантии, что Стайс будет там завтра один, лишь потому, что так было раньше.

— Лорд Парр поставил человека, чтобы следить за тем домом, он знает, кто входит и выходит.

— Вам нужно взять кого-то с собой, сэр, — настаивал Овертон. — Я очень беспокоюсь за вас.

Я взглянул на своего ученика. Его веснушчатое лицо казалось искренне озабоченным, хотя я не сомневался, что в нем снова шевельнулась юношеская страсть к приключениям.

— Ну, если пойдет Никки, то мне тоже лучше пойти, — сказал Барак, — чтобы присмотреть за вами обоими.

Я немного помолчал в нерешительности, а затем покачал головой:

— Нет, вы оба уже и так сделали достаточно. Я уверен, что уговорю лорда Парра послать нескольких человек.

— А вдруг не получится. Мало ли как дело обернется… — приподнял брови Джек. — Ну что, возьмете нас с собой?

Я посмотрел на них и вдруг осознал, насколько мне важна поддержка Барака и Овертона. Ну не глупо ли отказываться от дружеской помощи, которую предлагают от чистого сердца? У меня вдруг перехватило горло, и я выговорил:

— Ну ладно уж. Так и быть.

Николас покачал головой:

— Хорошо бы узнать, кто стоял за теми двумя, что украли книгу королевы.

Барак рассмеялся:

— Ты слишком много хочешь, долговязый! Непохоже, что похититель — Рич, хотя подобный вариант не исключается. К тому же это вполне мог быть Ризли или еще кто-нибудь, действовавший по указке епископа Гардинера.

— Да, — согласился я. — Остается только гадать. Тут может быть замешана даже леди Мария с так называемой дурочкой Джейн, хотя сие предположение и весьма сомнительно. Или даже Сеймуры, действующие против Парров.

Джек поднял воображаемый бокал:

— За короля и его семейство, за всех его славных советников и героического адмирала д’Аннебо! За всю их долбаную компанию!

Я вернулся домой усталый и терзаемый чувством вины. Я не сдержался, возмутившись, что меня вечно используют, а разве сам я веду себя не точно так же по отношению к Бараку и Николасу?

В доме было тихо, и на чисто вымытых оконных стеклах сверкало дневное солнце. Это был дом богатого человека — во многих отношениях мне повезло. Я подумал про Мартина и Агнессу, которые сейчас, без сомнения, направлялись верхом на север, обмотав платками рты от пыли. По крайней мере, на те деньги, что я дал миссис Броккет, они смогли нанять хороших лошадей. Мне же теперь, пока я не подыщу нового эконома, придется обходиться Джозефиной и Тимоти.

Джозефина была на кухне, готовила ужин.

— Они уехали? — спросил я у нее.

— Да, сэр.

Я увидел, что девушка плакала.

— Сэр, перед отъездом мастер Броккет пошел в конюшню попрощаться с Тимоти, — сказала она.

Я нахмурился. Раньше Мартин никогда не находил времени на мальчика, считая, что я его балую.

— Уж не знаю, что он ему сказал, но я заметила, что после этого Тимоти очень расстроился; он плакал и не говорил почему, а потом убежал обратно на конюшню, — продолжала служанка. — Он будет сильно горевать, что Агнесса уехала. В последнее время бедняга вообще сам не свой.

— У меня имелась… ну, причина быть недовольным Тимоти, — сообщил я ей. — Я как раз собирался сегодня с ним поговорить. Сделаю-ка это прямо сейчас.

На лице Джозефины отразилось облегчение.

— Думаю, это хорошая мысль, сэр, — сказала она и торопливо добавила: — Если позволите сказать.

Я улыбнулся ей:

— Позволяю, Джозефина. Теперь ты отвечаешь за хозяйство.

Глаза девушки расширились: в них была смесь радости и тревоги.

Я же пошел в конюшню. Было слышно, как внутри топчется Бытие. Набрав в грудь побольше воздуха, я открыл дверь и тихо сказал:

— Тимоти, думаю, мы должны продолжить…

Но там никого не было — только моя лошадь в стойле. Потом я заметил на перевернутом ведре, где обычно сидел мальчик, листок бумаги с надписью: «Мастеру Шардлейку». Я взял его. Некоторое время назад я уговорил Тимоти пойти в школу, чтобы научиться писать, так что он, по крайней мере, знал алфавит. Я с опаской развернул записку.

Я сожалею о том, что сделал, что шпионил за Вами в тот день. Это было нехорошо с моей стороны. Я никогда не желал Вам зла, сэр. Клянусь Господом Иисусом. Мастер Броккет сказал, что он и миссис Агнесса уезжают, а все из-за меня, из-за того, что я сделал. Я недостоин оставаться в Вашем доме, поэтому ухожу странствовать.

Стеннающий грешник.

«Стеннающий грешник». Это написанное с ошибкой слово поразило меня. Хотя чему тут удивляться? В последнее время оно широко употреблялось в стране, где все больше и больше людей считали, что совершили страшные грехи и должны громко стенать, раскаиваясь перед Богом. Я отложил записку, упрекая себя в том, что вовремя не поговорил с мальчиком по душам. Но кто мог предвидеть такие страшные последствия? Мартин выполнил уговор, доставив в таверну записку, в этом я не сомневался, но потом выместил свою злость и обиду на ребенке. Грязный мерзавец!

Смяв листок в руке, я бросился в дом и позвал Джозефину:

— Он ушел! Тимоти сбежал! Мы должны разыскать его!

Глава 48

Джозефина тотчас отправилась за своим женихом, молодым Эдвардом Брауном. Он был счастлив помочь ей в розыске Тимоти, и они вдвоем отправились в одну сторону, я в другую — обследовать близлежащие улицы вплоть до Ньюгейта. Но хотя Тимоти ушел от силы час назад, мы не нашли никаких его следов. Только когда стемнело, я прекратил поиски и вернулся в опустевший дом, где зажег свечу и сел, угрюмо уставившись на кухонный стол и проклиная Броккета, который намеренно унижал мальчика. Я понял, что уже воспринимал Тимоти чуть ли не как сына, а к Джозефине относился в некотором роде как к родной дочери. Возможно, потому меня так ранил проступок юного конюха, и я в ответ тоже ранил его, дав прорваться своему гневу. Глупец, глупец! Было бы лучше для нас всех, если бы я относился к ним обоим только как к слугам.

Я сидел в надежде, что Джозефина и Браун вернутся с Тимоти, но терзаемый мрачными предчувствиями. И мне пришли на память слова Стивена Билкнэпа, которые он произнес на смертном одре: «Я хотел бы пожить еще, чтобы увидеть, что будет с вами. И с вашей хорошей подругой-королевой». Он как будто предвидел грядущие несчастья.

Тут я глубоко вздохнул. Мне снова вспомнилось, как Билкнэп прошлой осенью предпринимал совершенно не типичные для него попытки примирения. А потом тяжело заболел — в первые месяцы нового года, как раз когда я нанял Мартина. А вдруг тут есть какая-то связь? Что, если Стивен тоже пробовал шпионить за мной, а потом, когда его усилия втереться ко мне в доверие провалились и он заболел, Стайс был вынужден искать другого человека и, обнаружив, что у моего нового эконома возникли денежные затруднения, поймал его на этот крючок?

Трясущейся рукой я провел по волосам. Если Билкнэп и впрямь шпионил за мной, это объясняет его предсмертные слова. Но кому я мог быть интересен осенью прошлого года? Охота за еретиками тогда еще не началась, и, мало того, в ту пору я даже не работал на королеву.

Мои размышления прервал звук ключа, поворачивающегося в кухонной двери. Вошли Джозефина и ее жених, оба очень уставшие. Браун отрицательно покачал головой, а девушка рухнула за стол напротив меня.

— Нам не удалось его найти, сэр, — сказала она. — Мы расспрашивали прохожих, заходили во все лавки, пока они не закрылись… — Джозефина огорченно посмотрела на меня. — Тимоти ведь хорошо одет, и у него есть особая примета — не хватает двух передних зубов. Странно, что никто не запомнил его, — добавила она.

Молодой Эдвард положил руку невесте на плечо:

— На улицах много беззубых детей.

— Но не с такой улыбкой, как у нашего Тимоти! — И девушка разрыдалась.

Я встал:

— Спасибо вам обоим за помощь. Я сейчас пойду к Бараку, — может быть, у него есть какие-нибудь мысли на этот счет. — Я был уверен, что Джек не останется равнодушным и к тому же впрямь подскажет что-нибудь дельное: он ведь и сам когда-то был беспризорным уличным мальчишкой. — С позволения вашего хозяина, любезный Браун, мы возобновим поиски завтра при первых лучах солнца.

— Надо объявить награду, — первым делом предложил Барак.

Я сидел с ним и Тамазин в их гостиной, потягивая из кружки пиво. Малыш Джордж спал в кроватке на втором этаже. Как всегда, передо мной была уютная семейная сцена: Джек чинил сломанную деревянную куклу, а его беременная жена тихо шила что-то при свете свечи. Ее живот уже заметно округлился.

— Обязательно это сделаю, — ответил я своему помощнику. — Когда мы завтра выйдем на поиски, предложу пять фунтов.

Барак удивленно поднял брови:

— Пять фунтов?! Да к вашим дверям приведут всех потерявшихся мальчишек Лондона! Вам покоя не будет!

— Наплевать.

Джек покачал головой, а Тамазин спросила:

— А как зовут жениха Джозефины? Вы всегда называете его лишь по фамилии: Браун.

— Эдвард, — сказал я. — Его имя Эдвард. Хотя про себя я всегда именую его «молодой Браун».

Женщина улыбнулась:

— Наверное, потому, что он отнимает у вас Джозефину.

— Нет-нет, он хороший парень.

Я подумал о том, как этот молодой человек с готовностью взялся помогать нам вчера вечером, — без сомнения, он от души любит мою служанку. Она не могла сделать лучший выбор. И все же в словах Тамазин таилась доля правды.

— Я завтра тоже отправлюсь искать Тимоти вместе с мамашей Маррис, — вызвалась миссис Барак. — Приду к вам утром, и мы сможем разделить город на участки.

— Ну уж нет, — вмешался ее муж. — Не хватало тебе сейчас еще ходить туда-сюда по улицам и вонючим переулкам… Я запрещаю. — Он положил куклу. — Не беспокойтесь, сэр, я поговорю кое с кем: множество мелких стряпчих и их слуг будут счастливы найти мальчика за пять фунтов. — В его голосе все еще звучало изумление от суммы, которую я был готов выложить. — Вы уже заплатили все налоги? — спросил он меня.

— Нет еще. Но если помнишь, я получил четыре фунта от Стивена Билкнэпа, — ответил я и чуть нахмурился, вспомнив о его предсмертных словах.

— Ты уж постарайся найти мальчика, — сказала Тамазин мужу. — Или на следующий день я сама выйду на поиски. Разве завтра вы не едете в Хэмптон-Корт, сэр? — спросила она меня.

— Еду. Но я должен быть там только к пяти часам. Буду искать Тимоти, пока не придется ехать.

На следующее утро Барак отправился искать охотников получить награду в пять фунтов, а Джозефина, любезный Браун и я снова принялись прочесывать город. Девушка и ее жених пошли на восток, намереваясь дойти до самой окраины. Я с ужасом подумал, что если вдруг мальчик покинул Лондон, то найти его будет решительно невозможно. Но он всю жизнь провел в городе и наверняка все еще оставался где-то здесь.

На Флит-стрит собралась небольшая толпа, так как сегодня был день повешения, а люди всегда были не прочь поглазеть на телегу, везущую приговоренных, которые стояли с петлями на шее, направляясь к огромной виселице в Тайберне. Часть зевак выкрикивала оскорбления, другие, напротив, вдохновляли обреченных, призывая их умереть мужественно. И хотя меня всегда бросало в дрожь от этого зрелища, я остановился и поспрашивал людей, не видели ли они Тимоти. Но, увы, совершенно безрезультатно.

Я пошел по Чипсайду, заглядывая во все лавки подряд. Я был в своей мантии и сержантской шапочке, чтобы казаться внушительнее торговцам, хотя кое-кто, возможно, и принимал меня за сумасшедшего, задающего вопросы, которые вскоре стали напоминать однообразную песню: «Я ищу пропавшего мальчика-конюха… Сбежал вчера во второй половине дня… Тринадцать лет, среднего роста, взлохмаченные темные волосы, не хватает двух передних зубов… Да, вознаграждение пять фунтов… Нет, он ничего не украл… Да, знаю, я могу взять вместо него другого».

Я также поспрашивал о Тимоти и у нищих возле большого Чипсайдского акведука. При виде богатого джентльмена они столпились вокруг меня, подавив своей вонью. Среди них были и дети: грязные, некоторые все в язвах, с дикими, как у кошек, глазами. А еще женщины, слишком потрепанные или безумные даже для того, чтобы быть шлюхами, в одних отрепьях, и мужчины без рук или ног, потерявшие конечности в результате несчастного случая или на войне. Все они были обожжены солнцем, с растрескавшимися губами и сухими спутанными волосами.

Многие из них говорили, что якобы видели Тимоти, и протягивали руку за наградой. Я дал каждому по фартингу, чтобы разжечь аппетит, и сказал, что неимоверная сумма в пять фунтов ждет того, кто приведет мальчика — но не абы кого, а того самого. Один паренек лет двенадцати предложил себя вместо пропавшего конюха и оголил тощую задницу, показывая, что имеет в виду. Одна из женщин, стоявшая в очереди за водой, закричала: «Как не стыдно!» — но мне было все равно, что они подумали, — лишь бы найти Тимоти.

Я понял, что упустил кое-что из виду. Было одно место, куда мог отправиться сбежавший подросток. Гай несколько раз видел Тимоти у меня в доме, и мальчик любил его. И главное — если с ним что-то случилось, он мог обратиться в больницу Святого Варфоломея. Несмотря на возникшее между мною и Малтоном отчуждение, мне требовалась помощь старого друга.

Его ассистент Фрэнсис Сибрант открыл мне дверь и сказал, что хозяин дома. Старик с любопытством посмотрел на меня, так как я был весь чумазый от уличной пыли. Я ждал Гая в приемной, увешанной схемами человеческого тела с латинскими названиями отдельных его частей, среди приятного запаха сандалового дерева и лаванды. Когда мой друг вошел, я заметил, что он начал по-стариковски шаркать, а седые волосы сильно поредели, но выражение его смуглого лица было по-прежнему умным и дружелюбным.

— Мэтью, я как раз собирался сегодня написать тебе про миссис Слэннинг, — поприветствовал он меня. — Я рад, что ты попросил меня помочь этой женщине.

— Как она? — поинтересовался я.

— Не очень хорошо. Священник из их церкви побеседовал с миссис Слэннинг, но она упорно не хочет говорить о том, что сделала. Думаю, ей слишком трудно вспоминать об этом. Я прописал пациентке снотворную микстуру. У нее хороший эконом: полагаю, он удержит хозяйку от того, что сделал ее брат. Может быть, через какое-то время она полностью признается в содеянном и получит отпущение грехов.

— Думаешь, признание облегчит ее душу?

Медик грустно покачал головой:

— Думаю, Изабель уже никогда не успокоится окончательно. Но ей определенно будет легче.

— Гай, мне нужен твой совет по другому вопросу, — сказал я и, увидев, что мой друг насторожился, быстро добавил: — Ничего общего с великими мира сего.

Затем я рассказал Малтону о пропавшем мальчике, и он с готовностью предложил поискать его в больницах, но при этом печально добавил:

— В Лондоне тысячи бездомных детей, и с каждой неделей их становится все больше — сирот и тех, кого прогнали из дома или кто сбежал из деревни. Многие живут недолго.

— Я знаю. Но Тимоти… Тут отчасти я виноват, и если, не дай бог, с ним что-нибудь случится…

— Не думай об этом. Я уверен, что ты прав и мальчик все еще в городе, а предложенная тобой награда поможет его найти.

И с этими словами Малтон положил мне на руку свою ладонь, желая утешить.

Я вернулся домой незадолго до обеда. Барак был уже там и сказал, что снарядил на поиски дюжину человек. Джек велел им вербовать новых помощников, пообещав, что если они найдут мальчика, то каждый получит свою долю награды.

— Словом, я набрал целую команду, — ухмыльнулся мой помощник. — Ника я тоже возьму на поиски, мы с ним с лихвой наверстали упущенное, работая в конторе.

— Спасибо, — сказал я, как всегда благодарный Джеку за его деловую хватку.

— Думаю, вам нужно остаться дома, чтобы выдать вознаграждение, если кто-то и впрямь приведет Тимоти. Когда вы должны быть на пиру?

— В пять. Стало быть, отправиться туда мне нужно в три.

— Тогда я займу ваше место. — Барак погладил бороду. Она была, как обычно, опрятно подстриженной: Тамазин строго за этим следила. — Вы увидите лорда Парра?

— Постараюсь, — ответил я мрачно.

— Помните: если надо, мы с Ником вечером к вашим услугам.

— Но как же Тамазин?..

— С ней все будет хорошо. Идти туда одному — сущее безумие.

— Да. Надеюсь, лорд Парр выделит несколько человек, но вот что: приведи Николаса сюда после поисков Тимоти, и непременно дождитесь меня. На всякий случай. Еще раз спасибо тебе за все, Джек, — добавил я.

Глава 49

К трем часам дня к моим дверям доставили нескольких оборванных мальчишек, но Тимоти среди них не оказалось. Я оставил Барака и взял лодку, чтобы подняться по реке до Хэмптон-Корта. Перед выходом из дома я постарался очистить свою мантию от лондонской пыли. Взятую на время золотую цепь я нес в мешке: идти в ней по Сити означало бы искушать уличных грабителей. Я устал, спина у меня болела, и мне страшно хотелось прилечь и отдохнуть, а не сидеть на жесткой скамье в лодке.

— Едете на празднества, сэр, приветствовать французского адмирала? — спросил лодочник.

— Да, именно туда, — кивнул я.

— В прошлом году меня призвали на войну и послали в Хэмпшир. Впрочем, нашу роту не погрузили на королевские корабли. Когда французский флот уплыл восвояси, мы отправились по домам. Но я потерял кучу денег, оставив свое ремесло.

— Но, по крайней мере, вы вернулись живым.

— Да уж. Не всем так повезло. А теперь мы приветствуем этого француза как героя. — Лодочник повернулся и плюнул в реку.

Вдали уже показались высокие кирпичные трубы Хэмптон-Корта.

Один из множества расставленных на причале стражников отвел меня в Большой двор перед дворцом. За широким двором с лужайкой возвышались стены, в центре которых огромные ворота вели во внутренний двор и к основным зданиям, чьи красные кирпичные фасады ярко сверкали на солнце. Просторный Хэмптон-Корт представлял собой разительный контраст с тесными башенками и крохотными двориками Уайтхолла — не такого красочного, но более изысканного и роскошного.

В Большом дворе я увидел два пиршественных шатра, о которых упоминал Николас, искусно раскрашенных под кирпичную кладку, с развевающимися над ними флагами Англии и Франции. Даже в меньшем из них легко могла разместиться сотня человек. Повсюду были также поставлены королевские шатры еще меньшего размера, и их яркое многоцветье придавало происходящему праздничный вид. Сотни людей, в основном мужчин, хотя было среди них и изрядное количество женщин, все в своих лучших нарядах, стояли, беседуя, на широком дворе. Туда-сюда сновали лакеи, разносившие серебряные кувшины вина и предлагавшие сласти с подносов. Стоял неумолчный гул голосов.

Привратник отметил мое имя в списке — конечно же, был составлен список, а как иначе? — и сказал мне, что в шесть часов король и королева проследуют с адмиралом д’Аннебо и своей свитой от Больших ворот через Большой двор и войдут в пиршественные шатры. Потом планируются музыка и танцы. Когда затрубят трубы, все мы должны будем радостно закричать, а до этого мне было велено общаться с прочими, просто общаться.

Я взял у лакея бокал вина и пошел в толпу искать лорда Парра. Его нигде не было, хотя я увидел другие знакомые лица. Старый герцог Норфолк, в алом камзоле с белым меховым воротником, несмотря на зной, стоял со своим сыном графом Сурреем, которого я раньше видел в приемной королевы в Уайтхолле. Оба взирали на толпу с презрением истинных аристократов. Епископ Гардинер в своем белом стихаре что-то настоятельно говорил в углу лорд-канцлеру Ризли. Оба казались озлобленными. Эдуард Сеймур, граф Хартфорд, блуждал по двору, самоуверенными расчетливыми глазами оглядывая толпу городских сановников и мелких придворных чинов. Рядом с ним была худенькая женщина, в зеленом кринолине и шляпе с пером. Многие говорили, что он добился успеха как воин и политик благодаря тайному руководству своей жены. Я с интересом взглянул на эту даму: у нее было определенно кислое и язвительное лицо.

Вино оказалось очень крепким. От него и от стоящего вокруг гула у меня слегка закружилась голова. Я увидел сэра Уильяма Пейджета, в его обычной темной одежде, — он расхаживал с какой-то женщиной, которая, несмотря на пышный наряд, сохраняла приятный скромный вид. Когда она что-то сказала, королевский секретарь обернулся к своей спутнице, и его жесткое лицо неожиданно смягчилось.

Я вспомнил, как лодочник плюнул в реку. Все эти пышные празднества были устроены ради д’Аннебо, представителя французской стороны. Интересно, а где Бертано, посланник папы римского? Конечно, не здесь, ведь его миссия держалась в строгом секрете. Возможно, он уже покинул Англию. Пока я медленно бродил туда-сюда, высматривая лорда Парра, золотая цепь на моей шее становилась все тяжелее, а солнце пекло все жарче, и в конце концов я остановился в тени раскидистого дуба у внешней стены.

Почувствовав, как кто-то коснулся моего плеча, я обернулся и увидел сэра Томаса Сеймура, в серебристом камзоле, с короткой желтой накидкой на плечах и такой же желтой, в тон ей, лихо надетой набекрень шапке.

— И снова мастер Шардлейк, — насмешливо проговорил он. — Вы здесь как член Ученого совета королевы?

— Нет, сэр Томас. Как сержант Линкольнс-Инн. Я больше не служу королеве.

Сеймур приподнял брови:

— В самом деле? Но, надеюсь, вы не вышли из милости ее величества?

— Нет, сэр Томас. Просто поставленная передо мной задача исчерпала себя.

— А, тот пропавший перстень с драгоценным камнем!.. Нехорошо, что какой-то слуга украл столь дорогой сердцу королевы предмет и это сошло ему с рук. Непорядок. Злодея надо разыскать и казнить. — Мой собеседник сдвинул брови. — Это ведь был перстень, да?

— Да, абсолютно верно.

Сеймур медленно кивнул, теребя свою длинную, блестящую медно-рыжую бороду:

— Все это очень странно… Ну ладно, я должен разыскать своего брата. На пиру мы будем сидеть за королевским столом. — Он снова самодовольно улыбнулся.

«Тщеславный тупица, — подумал я. — Неудивительно, что даже родной брат не хочет видеть тебя в Тайном совете».

Мои чувства, должно быть, отразились у меня на лице, потому что Томас нахмурился:

— Жаль, что вас не пригласили на обед. За столом будут только важные персоны. Наверное, вам будет неловко стоять здесь. Вы и так уже переминаетесь с ноги на ногу.

Я знал, что этот человек никогда не упустит возможности оскорбить меня, и ничего ему не ответил. Он же наклонился поближе и сказал:

— Держите ухо востро, мастер Шардлейк. Все меняется, да, меняется… — Затем сэр Томас кивнул и с ехидной улыбкой удалился.

Я смотрел ему в спину, на его нелепую накидку, гадая, что Сеймур имел в виду, и тут заметил чуть поодаль Мэри Оделл, в темно-синем платье, со значком королевы на головном уборе: она беседовала с каким-то молодым человеком в оранжевом камзоле и, похоже, скучала. Я подошел к ней, снял шапку и поклонился. Золотая цепь при этом зазвенела.

— Мастер Шардлейк, — сказала фрейлина, и в голосе ее послышалось облегчение.

Молодой человек, красивый, но с жестким расчетливым взглядом, как будто немного обиделся и покрутил ножку своего серебряного кубка.

— Прошу прощения, сэр, но у меня срочное дело к миссис Оделл, — сказал я ему.

Он сухо поклонился и отошел.

— Спасибо вам, мастер Шардлейк, — поблагодарила меня Мэри с тем милым лукавством, которое я хорошо помнил. — Этот юноша — еще один проситель, ищущий места при дворе; ему очень хочется познакомиться с кем-нибудь приближенным к королеве. — Она состроила гримасу.

— Рад служить, — с улыбкой ответил я и уже более деловым тоном продолжил: — Мне нужно срочно поговорить с лордом Парром. Я надеялся увидеться с ним здесь.

Миссис Оделл оглянулась на Большие ворота:

— Лорд во внутреннем дворе с королевой и ее фрейлинами: дожидается, когда выйдут король с адмиралом.

— Вы бы не могли его сюда привести? Простите, что прошу об этом, но дело очень срочное. Он в курсе.

Лицо придворной дамы стало серьезным.

— Я знаю, что вы бы не стали просить по пустякам. Подождите, я попытаюсь разыскать лорда Парра.

Мэри ушла, шурша подолом по камням, и стража беспрепятственно пропустила ее в Большие ворота. Я выпил еще вина и взял у лакея засахаренную сливу. Оглядывая толпу, я заметил сержанта Блоуэра с парой олдерменов: они от души хохотали над какой-то шуткой. Мимо прошел Уильям Сесил с привлекательной молодой женщиной — должно быть, со своей женой. Он кивнул мне, но не подошел. А потом я увидел, что Ризли невдалеке разговаривает с сэром Ричардом Ричем, — они сдвинули головы, чтобы никто их не слышал. Я снова взглянул на ворота. Перья на стальных шлемах стражи колыхались на свежем ветерке, дувшем с реки. Солнце уже миновало зенит.

В Больших воротах появился лорд Парр. Он оглядел толпу, вытянув шею и пытаясь высмотреть меня. Вид у него был усталый. Я сам подошел к нему.

— Мастер Шардлейк, — раздраженно сказал старый лорд, — мне нужно быть внутри. Король с королевой и французский адмирал выйдут через десять минут.

— Простите, милорд, — быстро заговорил я. — Я не стал бы вас беспокоить, но мы должны захватить Стайса сегодня же вечером. Он будет в доме у больницы Святого Варфоломея в девять часов. У вас есть еще какие-либо новости? Был кто-нибудь в том доме?

Старик неловко переступил с ноги на ногу:

— Мой человек сказал, что вчера Стайс ненадолго заходил туда, но вскоре опять ушел.

— Один?

— Да.

Я настойчиво продолжил:

— Тогда я попросил бы вас, если можно, выделить пару человек на сегодняшний вечер. Я тоже пойду туда. Стайса непременно надо допросить. Даже если у нас и нет законных оснований.

— Это невозможно, — отрезал дядя королевы.

— Милорд? — удивился я.

— Ситуация изменилась, мастер Шардлейк. Уильяма Стайса трогать нельзя.

— Но почему?

Лорд наклонился ко мне:

— Строго между нами, сержант Шардлейк. Ко мне напрямую обратился Ричард Рич. По ряду причин он испортил отношения с епископом Гардинером, и его поведение на Тайном совете лишь усугубило ситуацию. Он предложил свою помощь Сеймурам и Парр против Норфолка и Гардинера. Рич снова следует за переменой ветра и переходит на другую сторону.

Я изумленно посмотрел на собеседника:

— Неужели королева теперь сотрудничает с Ричем? Но она ведь его терпеть не может!

— Ей придется потерпеть, — твердо ответил лорд Уильям. — Ради семейства Парр и дела реформаторов. Рич — член Тайного совета, он важная фигура, и король ценит если не его самого, то его ловкость. Как и я.

— Но зачем он следил за мной еще с весны? И разве он не может располагать какими-то сведениями о «Стенании грешницы»?

Парр решительно покачал головой:

— Сейчас Рич не сделает ничего во вред реформаторам. Даже если рукопись все это время была у него, хотя лично я сильно сомневаюсь.

— Но если теперь сэр Ричард ваш союзник, почему вы не спросите у него об этом прямо?

В голосе моего собеседника снова послышалось раздражение:

— Наше соглашение оговаривает, что его деятельность весной и летом нынешнего года остается в секрете. В том числе и то, что он творил с Энн Аскью и прочими еретиками. Сие не обсуждается. А что касается слежки за вами, — добавил лорд Уильям более любезным тоном, — то в свое время, когда наступит подходящий момент, я непременно его об этом спрошу.

Ошеломленный, я не отрывал глаз от лорда Парра. Он покраснел, а потом в раздражении взорвался:

— Черт возьми, не стойте здесь с разинутым, как у рыбы, ртом! В политике иной раз приходится идти на компромиссы! Приказываю вам не трогать Рича и его людей!

С этими словами дядя королевы повернулся и ушел обратно в Большие ворота.

Я попятился с таким чувством, словно получил удар под дых. Значит, Ричард Рич в конечном итоге снова сменил окраску. А ведь лорд Парр прав, подумал я устало: в политике иной раз приходится идти на компромиссы. Да и с какой стати сильным мира сего должно быть какое-то дело до того, что Рич сделал мне? Я посмотрел туда, где сэр Ричард разговаривал с Ризли, — они спорили, и лицо лорд-канцлера покраснело. Союз между ними, приведший к пыткам Энн Аскью, был расторгнут.

Прозвучала труба, за ней — другая. Стража у Больших ворот встала по стойке смирно, все прекратили разговоры и дружно посмотрели туда. В воротах показался король, а рядом с ним — адмирал д’Аннебо. Генрих VIII был одет роскошно, мне прежде еще никогда не доводилось видеть такое великолепие: в желтый плащ с подбитыми плечами и меховым воротником поверх кремового цвета камзола, усеянного самоцветами, и в просторную шапку с перьями. Он широко улыбался. Одной рукой его величество опирался на трость, инкрустированную драгоценными камнями, а другой — на плечо архиепископа Кранмера. Несомненно, последний был нужен, чтобы удерживать его на ногах. К счастью, до пиршественных шатров идти было недалеко. С другой стороны от д’Аннебо шествовала королева. На ней было бело-зеленое платье тюдоровских цветов, ее яркие темно-рыжие волосы покрывал зеленый головной убор, а на лице ее величества застыла лучезарная улыбка. Она выглядела просто изумительно. Зная о душевных муках Екатерины, я снова, в который уже раз, восхитился самообладанием этой удивительной женщины.

За царственными персонами шли параллельно друг другу свита короля и фрейлины королевы — все дамы были в новых, с иголочки, нарядах. Обе процессии возглавлял лорд Парр. Толпа в Большом дворе раздалась в стороны, пропуская их к большему из двух пиршественных шатров. Как и все присутствующие, я поднял шапку. Раздались рукоплескания и крики: «Боже, храни короля!»

После этого младшие в свите остановились и повернули ко второму, меньшему пиршественному шатру. Стража открыла двери в обоих, и я мельком заметил накрытые скатертями столы, на которых стояли свечи в золотых канделябрах, уже зажженные по причине наступающих сумерек. Первые лица государства — Норфолк, Гардинер, Пейджет, братья Сеймуры и прочие — покинули толпу и последовали за королем, королевой и адмиралом д’Аннебо в больший шатер. Внутри послышалась музыка.

Теперь в воротах появилась леди Мария в сопровождении собственной свиты. Там была также и дурочка Джейн — она начала приплясывать и резвиться вокруг Марии, которая засмеялась и попросила шутиху прекратить. Они тоже прошли в королевский пиршественный шатер.

Толпа снаружи успокоилась, а через Большие ворота прошла новая колонна слуг, несших с кухни большие подносы с яствами. За ними следовал отряд стражников с факелами, которые они вставили в скобы на стволах деревьев и на стенах Большого двора. Пока слуги разносили холодное мясо и вино, я заметил, что некоторые из присутствующих уже навеселе. В компании сержанта Блоуэра кое-кто уже покачивался. Будучи сам сыном пьяницы, я испытал отвращение при виде этого.

Я смотрел на всех этих состоятельных, пышно разодетых мужчин и женщин и думал о Тимоти, блуждающем где-то в одиночестве по улицам Лондона. У меня мелькнула мысль, что, пожалуй, в учении анабаптистов что-то есть: что ни говори, а мир, где не существует пропасти между небольшой прослойкой богатых и множеством бедных, мир, где самодовольные павлины, вроде Томаса Сеймура и сержанта Блоуэра, вынуждены одеваться в грубую шерсть и дешевую кожу, не так уж и плох.

Я отмахнулся от лакея с тарелками в одной руке и серебряным блюдом с лебединым мясом в другой. Слова лорда Парра потрясли меня. Уже стемнело, и ветер вдруг показался мне ледяным, да вдобавок еще и спина сильно болела. Моя миссия была закончена; нужно было пойти к Бараку и Николасу и сказать обоим, что они сегодня не понадобятся.

Я видел, что Рич и Ризли по-прежнему погружены в свой спор: уж не знаю, о чем эти двое так долго говорили. У них будут неприятности, если они в ближайшее время не займут свои места в пиршественном шатре. А потом я заметил еще одно знакомое лицо — Стайса — и попятился в сгущающуюся тень от дерева. На Стайсе был дорогой серый камзол с тиснеными буквами «Р. Р.» на груди, и, когда он прошел невдалеке от меня, факел высветил блестящий рубец на его изувеченном ухе. То, как этот человек двигался, озадачило меня: он шел крадучись к королевскому пиршественному шатру, постоянно ища укрытия и проскальзывая за людьми, стоящими между ним и его хозяином. Не оставалось сомнений, что он не только не ищет сэра Ричарда, а, напротив, боится попасться тому на глаза. Между тем Рич и Ризли по-прежнему неистово спорили. Тайный советник так свирепо отмахнулся от лакея, что тот уронил поднос, уставленный кубками с вином. Присутствующие рассмеялись, когда слуга наклонился, чтобы подобрать их, а сэр Ричард злобно обругал его, как будто бедняга и впрямь был виноват. Стайс в этот момент воспользовался возможностью быстро проскользнуть к входу в пиршественный шатер, где его остановил стражник в стальном шлеме.

Стайс вытащил что-то из кошелька на поясе и показал ему. Я не мог рассмотреть, что это, но предмет был похож на печать — несомненно, кого-то из видных людей королевства. Однако явно не Рича, который по-прежнему стоял рядом с Ризли, сердито глядя на несчастного лакея, потому что иначе Стайс попросту указал бы на него. Пока стражник рассматривал печать, подручный сэра Ричарда быстро оглянулся на своего хозяина. А потом стражник кивнул, и одноухий вошел в шатер.

Я стоял под деревом, и сердце мое отчаянно колотилось. Я понял, что Стайс, как и Кёрди, бывший шпионом в кружке анабаптистов, служит не одной стороне. Человек Рича перехитрил своего хозяина. Не оставалось сомнений, что Стайс воспользовался печатью, чтобы проникнуть на королевский пир. И поспешить сюда сейчас он мог лишь по одной-единственной причине: затем, чтобы сообщить своему второму хозяину, кто бы это ни был, о записке, полученной из таверны, где ее оставил Броккет; записке, в которой упоминался «итальянский джентльмен». Но кто же среди этих высоких персон — истинный хозяин Стайса? Кто бы то ни был, именно этот человек и велел ему в течение многих месяцев следить за мной. Получается, в конечном итоге Рич сказал правду. Я всмотрелся в открытые двери, но с такого расстояния смог лишь смутно разглядеть ярко разодетых придворных, усаживающихся на свои места.

Тут Рич и Ризли спохватились, поняли, что опаздывают, и поспешно, не разговаривая, направились к пиршественному шатру. Стража пропустила их. Значит, теперь сэр Ричард увидит Стайса?

Нет, ничуть не бывало. Через мгновение тот уже шел вдоль стены пиршественного шатра, наклоняясь, когда проходил мимо окон, — наверное, он ускользнул через задний выход. Выглядывая из-за ствола дерева, я видел, как Стайс быстро прошагал к спуску к реке и исчез.

В центр Большого двора вышла группа трубадуров, которые стали бренчать на своих инструментах для развлечения толпы. Люди радостно приветствовали их, и я увидел, что место посредине освободилось. Мужчины и женщины начали танцевать, ловко кружась. Я призадумался: нужно бы рассказать Парру про Стайса, особенно если Рич теперь на его стороне. Но лорд Уильям сейчас в пиршественном шатре. Туда просто так не войдешь, ведь у меня больше нет печати королевы.

А Стайс, должно быть, уже плывет на лодке в Лондон, на предполагаемую встречу с Броккетом. Я сжал кулаки. Во мне взыграли упрямство и злоба. Что ж, вместо Броккета он встретит меня, Джека и Николаса. Нас будет трое против одного, мы легко справимся с мерзавцем и наконец-то получим ответы на некоторые вопросы.

Глава 50

Барак и Овертон дожидались меня дома, попивая пиво на кухне.

Спешно покидая Хэмптон-Корт, я нанял лодку: длинная вереница лодочников дожидалась на причале пассажиров, чтобы доставить их обратно в Лондон по окончании празднеств. Я спросил перевозчика, не первым ли уезжаю, и он ответил, что один из его товарищей взял пассажира несколько минут назад. Когда мы поплыли вниз по реке, я увидел чуть впереди другую барку, на корме которой сидел человек в сером камзоле и шапке. Я попросил своего лодочника не спешить, якобы желая насладиться прохладным вечерним воздухом, а на самом деле просто хотел дать Стайсу скрыться из виду. Река была спокойна, нарушаемая веслами водная гладь сверкала в лучах заходящего солнца, а над водой жужжали насекомые. «Правильно ли я поступаю? — спросил я себя и ответил: — Да, правильно, потому что это истинный хозяин Стайса отдал приказ убить анабаптистов, и это он похитил „Стенание грешницы“. Так что, может быть, в конце концов мне удастся разыскать книгу».

К сожалению, никаких новостей о Тимоти не было. Барак, который весь день оставался в доме, принял нескольких посетителей, утверждавших, что они якобы знают, где мальчик, но хотят получить вознаграждение вперед. Однако у Джека с такими аферистами разговор был короткий. Я поблагодарил его и Николаса за усилия, сказав себе, что в последующие несколько часов должен прогнать из головы мысли о Тимоти и сосредоточиться совсем на другом.

Посмотрев на Барака и Овертона, я снова задумался, правильно ли поступаю. Я делал это ради королевы и ради убитых, но также и для себя, потому что хотел получить ответы на свои вопросы. Мои сотрудники снарядились на опасное дело: Николас опоясался мечом, и Джек тоже взял меч. Оба хорошо знали, как обращаться с оружием.

Я рассказал им, что видел Стайса в Хэмптон-Корте, и сообщил о том, что сказал мне лорд Парр. А потом еще раз уточнил:

— Вы уверены, что хотите ввязываться во все это?

— Теперь — тем более, — ответил Барак. — Без Броккета это наш последний шанс.

— Что ты сказал Тамазин? — спросил я его.

Джеку стало неловко.

— Что вечером мы продолжим поиски Тимоти.

— Лично я рад возможности поквитаться с этим негодяем, который меня похитил, — сказал Николас. — Но, сэр, если мы схватим Стайса, то что будем с ним делать? Отвести его ко мне, как Лимана, нельзя: сегодня мои соседи-студенты дома.

— Я думал об этом. Будем держать Стайса в том же доме до утра, допросим сами, а потом передадим лорду Парру.

— Уж я заставлю мерзавца говорить, — холодно пообещал Барак. — Мне и не таким приходилось языки развязывать.

«Да уж, — подумал я, — ты здорово в этом поднаторел на службе у Кромвеля».

— А вы уверены, что Стайс будет один? — спросил Овертон.

— Я велел Броккету написать, чтобы он, как всегда, пришел один. И человек лорда Парра, наблюдавший за домом, сказал, что Стайс однажды заходил туда без спутников.

— Я попросил одного человека, помогавшего мне в поисках Тимоти, походить туда-сюда по той улице и доложить мне, — сказал Джек. — Я не рискнул идти сам, опасаясь, как бы Стайс не узнал меня. На этой улице много недавно построенных небольших домиков с просторным крыльцом, никакого сравнения с Нидлпин-лейн. Так что мы вполне можем спрятаться неподалеку и наблюдать до девяти, пока Стайс не войдет внутрь.

— Очень хорошо, — кивнул я и выглянул в окно.

Уже было довольно темно. В Хэмптон-Корте сейчас, наверное, танцуют во дворе при свете факелов, подумалось мне, а из королевского шатра доносятся звуки веселья. Я знал, что в следующие дни планируется еще несколько пиров и выездов на охоту. Королева тоже будет там. Потом мне в голову снова пришли мысли о Тимоти, который вторую ночь подряд проводит один на полных опасностей лондонских улицах. Но я взял себя в руки.

— Выходим сейчас, — сказал я. — Но помните: Стайс такой человек, который ни перед чем не остановится.

— Удача благосклонна к тем, на чьей стороне честь и справедливость, — сказал Николас.

— Если бы это было так, — скептически отозвался Барак.

По тихим безлюдным улицам мы шли к Смитфилдской площади. К счастью, день сегодня был не базарный, и большое открытое пространство выглядело молчаливым и пустынным. Мы спустились по Литтл-Бритн-стрит, прошли вдоль больницы Святого Варфоломея, а потом свернули в какой-то широкий переулок, застроенный респектабельными новыми двухэтажными домами, по большей части с застекленными окнами, а не со ставнями и с просторными крылечками. За окнами тут и там мерцали свечи, но один дом оставался полностью погруженным в темноту, и Барак махнул рукой в сторону его крыльца. Я надеялся, что хозяин не вернется внезапно — а то еще подумает, что его решили ограбить.

Джек указал на здание на противоположной стороне переулка, чуть ниже:

— Вот он. Там над крыльцом большая тюдоровская роза, как и говорил Броккет. Можете сами убедиться.

Я посмотрел: дом со ставнями, без стекол в окнах, ставни закрыты. Вокруг стояла тишина. Перед уходом я взглянул на маленькие часы у себя в гостиной — сейчас, наверное, было уже полдевятого.

Мы ждали и наблюдали. Из соседнего дома вышла служанка с ведром грязной воды и вылила ее в канаву посреди дороги. Мы насторожились, когда в конце улицы показался свет и послышались голоса. Однако это был всего лишь факельщик, освещавший дорогу семейной компании; люди беспечно болтали, возвращаясь из гостей. Они скрылись в одном из домов ниже по переулку.

— Интересно, который час? — тихо спросил Николас. — Должно быть, уже около девяти.

— Думаю, да, — ответил Барак. — Но, похоже, Стайса еще нет.

— А может быть, он уже внутри, — прошептал я. — Где-нибудь в глубине дома.

Джек прищурил глаза:

— Хорошо, подождем, когда часы пробьют девять. Стайс не стал бы опаздывать, раз уж он специально проделал путь в Хэмптон-Корт и обратно, чтобы посоветоваться со своим хозяином.

Мы последовали его рекомендации. С последним ударом часов Барак набрал в грудь побольше воздуха.

— Пошли! — выдохнул он. — Бросаемся на Стайса сразу, как только откроется дверь.

Мы быстрым шагом, почти бегом пересекли улицу. Я разглядывал тюдоровскую розу над крыльцом, а Джек уже громко стучал в дверь. Они с Николасом положили руки на рукояти мечей, а я схватился за нож.

Раздались быстрые шаги — похоже, они и в самом деле приближались из глубины дома, — и в щели между ставнями замерцала свеча. Как только мы услышали, что ручка с внутренней стороны повернулась, Барак навалился на дверь плечом и ворвался внутрь. В доме царил полумрак — лишь пара свечей горела в подсвечнике на столе. В их свете я увидел, как Стайс отшатнулся и схватился за меч на поясе. Но мои помощники уже приставили клинки к его груди.

— Ага, попался! — торжествующе воскликнул Овертон.

И тут я краем глаза заметил движение с обеих сторон двери: поджидавшие там люди мгновенно выскочили. Сверкнули два меча. Джек и Николас быстро повернулись, а двое крепких парней бросились на них. В свете свечи я узнал их лица: один светловолосый и с бородавкой на лбу, а второй почти лысый. Убийцы Грининга: Дэниелс и Кардмейкер.

У Барака и Овертона хватило ловкости отразить удары. Я тем временем, выхватив нож, кинулся вперед, готовый поразить лысого в шею, — однако он оказался проворнее меня. Продолжая сражаться с Ником, он сумел обернуться и ударить меня локтем свободной руки в лицо. Я отлетел к стене. Однако то, что наш лысый противник отвлекся на меня, дало Овертону преимущество, и он начал теснить Кардмейкера.

Зато Джеку противостоял не только второй из нападавших, но и Стайс, находившийся теперь у него за спиной. И прежде чем мой помощник успел повернуться, шагнуть в сторону и встать лицом к ним обоим, Стайс выхватил меч и ударил Барака по правой руке. Острый как бритва клинок со всей силой обрушился Джеку выше локтя, и я в ужасе завопил, увидев, как его отрубленная рука, все еще сжимая меч, взлетела в воздух и упала на пол. Мне никогда не забыть этого зрелища.

Мой друг страшно закричал, повернулся и схватился за плечо, из которого хлестала кровь. Тут Стайс вонзил меч ему в спину. Барак посмотрел на меня: его лицо превратилось в маску изумления, а в глазах у бедняги застыл вопрос, он словно бы просил меня объяснить, что же такое сейчас произошло. Потом ноги Джека подогнулись, он рухнул на пол, где и застыл неподвижно. А кровь из его раны все текла и текла.

Разъяренный, я бросился на Стайса с поднятым ножом. Он не ожидал этого и не успел отбить мой удар мечом. Я целился ему в горло, но мерзавец пригнулся, и нож пропорол ему лицо от рта до уха. Стайс закричал, но не выронил меч, а приставил его к моей шее и заставил меня попятиться, пока не прижал к стене.

— Прекратите! — крикнул он. — Вы проиграли!

Посмотрев в сторону, я увидел, что двое остальных тем временем уже справились с Николасом.

— Брось меч, парень, — велел ему лысый.

Овертон сжал зубы, но повиновался. Его оружие ударилось об пол. Он в ужасе смотрел на лежавшего ничком Барака. Стайс убрал свой меч от моей шеи и достал носовой платок, чтобы остановить кровь, хлещущую из щеки. Я мельком заметил, как в его ране белеет кость.

Джек издал тихий стон. Он попытался приподнять голову, но со стуком уронил ее обратно и больше не двигался. Кровь по-прежнему текла из обрубка руки и еще больше из раны в спине, оставляя темное пятно на рубашке.

— Он еще жив, — проговорил лысый с профессиональным интересом.

— Это ненадолго, — ответил Стайс. — В любом случае наш приятель скоро истечет кровью. — Кровь капала и с его руки, державшей у лица платок. — Когда-то Барак был известен как боец, — проговорил он с неожиданной гордостью.

Я посмотрел на него и свирепо сказал разбитыми губами:

— Ну хотя бы у тебя останется шрам, вдобавок к изуродованному уху.

Стайс холодно взглянул на меня и рассмеялся:

— Значит, вы перехватили Броккета, да?

— На самом деле это я послал записку, — ответил я.

Мой противник улыбнулся:

— Я подумал, что Броккет узнал что-то важное, и решил, что пора уже доставить его к моему хозяину, потому и позаботился на всякий случай о помощи.

— Значит, вы все это время действовали сообща?

— Верно. Вся наша веселая компания работает на одного и того же хозяина.

Белобрысый, не убирая меча от шеи Николаса, сказал:

— Надеюсь, теперь он обрадуется? Мы поймали большую рыбу вместе с этой длинной рыбешкой.

Стайс присел на край стола.

— Ему будет очень интересно узнать, почему в записке упоминался какой-то итальянец. — Он поморщился от боли. — Черт возьми, мне нужно зашить рану! Но сначала надо доставить к хозяину Шардлейка. И паренька тоже. Свяжите обоим руки, и поскачем скорее. Ничего, о моей ране позаботятся в Уайтхолле. Хозяин ждет нас там.

«В Уайтхолле? — удивился я про себя. — Но ведь королевская семья и все высокие советники уехали в Хэмптон-Корт…»

— Уже был вечерний звон, — заметил белобрысый. — Что, если нас задержат констебли?

— Ну, с моей печатью они нас не тронут. Когда увидят, к кому мы их везем.

Внезапно раздался стук в стену, отделяющую дом, в котором мы находились, от соседнего, и какой-то мужчина крикнул:

— Эй, что у вас происходит? — Голос его звучал странно: одновременно вежливо, сердито и испуганно. — Что там за шум?

Стайс крикнул в ответ:

— У нас тут вечеринка! Проваливай!

Его товарищи рассмеялись. Сосед замолчал. Я посмотрел на Барака, который больше не двигался. Кровь все еще текла из обеих ран, хотя уже и не так сильно. Потом я взглянул на отрубленную руку, лежавшую в футе от него на полу, по-прежнему сжимая меч.

— Все, — решительно сказал Стайс. — Пора ехать.

— Кто ваш хозяин? — спросил я. — Это ведь не Ричард Рич? Я был в Хэмптон-Корте и видел, как ты прятался от него. На кого вы работаете?

Одноухий нахмурился:

— Скоро узнаешь, мастер горбун.

Лысый кивнул на лежащего ничком Барака:

— А с этим как поступим?

— Оставим его истекать кровью, — ответил Стайс.

— Вы бросите его здесь умирать?! — в отчаянии воскликнул я. — Оставите тело в этом доме, чтобы его нашли? Между прочим, сосед уже забеспокоился. Завтра утром он заглянет в окно. Потом коронер начет публичное дознание и непременно наведет справки, кто владелец дома, — продолжал быстро говорить я, понимая, что это последняя слабая надежда спасти моему помощнику жизнь. — Известно, что Джек Барак служил в моей конторе, что бы вы насчет меня ни планировали. Это убийство, и его просто так не оставят. А когда об этом услышит королева, она проследит, чтобы делу дали ход.

— Наш хозяин быстро заткнет рот коронеру, — презрительно проговорил лысый.

Но Стайс нахмурился, признавая справедливость моих доводов. Он посмотрел на Барака, лицо которого, повернутое вполоборота ко мне, было спокойно и казалось пепельным на фоне русой бороды. Может быть, он уже умер. Я подумал о том, как виноват перед Тамазин. Это ведь я привел ее мужа сюда.

— А горбун, пожалуй, прав, — с тревогой произнес белобрысый Дэниелс.

— Ладно, — согласился Стайс. — Хозяин велел нам быть осторожными. Вот что, сделайте жгут из носового платка, а то он измажет нас кровью — и так уже весь пол залил.

— Я знаю, куда его можно отнести, — хихикнул лысый. — Я пробирался сюда окольными путями и заприметил один пустой дом, который местные жители превратили в свалку. Через две улицы от нас.

— Хорошо, — кивнул Стайс. — Но сначала свяжите этих двоих. И заткните им рты.

Кардмейкер достал из мешка на поясе веревку, которую, должно быть, приготовил для Броккета. Он разрезал ее ножом пополам, подошел к нам и скомандовал:

— Руки за спину.

Мне и Нику оставалось лишь подчиниться, так что нам быстро связали руки и засунули в рот наши собственные носовые платки. Я тревожно посмотрел на лежавшего на полу Барака. Стайс туго перетянул ему изувеченную руку платком, сделав из него жгут, чтобы остановить вытекающую кровь, а другим платком перевязал обрубок. Алая кровь тут же стала просачиваться через ткань, и одноухий сказал:

— Дэниелс, перебрось его через круп своего коня. Мы посадим этих двоих на лошадь, которую приготовили для Броккета, а ты свяжи им ноги под конским брюхом. Если нас остановят по пути в Уайтхолл, говори, что это предатели, которых мы арестовали. — Он взглянул на отрубленную руку Барака на забрызганном кровью полу. — Божьи зубы, ну и свинарник! Потом придется вернуться и прибраться здесь. Хозяин часто пользуется этим домом.

Нас отвели во двор, на конюшню, где уже стояли наготове три лошади. Было ужасно видеть, как Кардмейкер грубо схватил бесчувственного Барака под мышки и взвалил его на коня, словно мешок с капустой. Насколько я мог видеть, кровотечение заметно стихло, хотя несколько капель все же упали на землю. Но я знал достаточно, чтобы понять: если даже Джек еще и жив, долго он не протянет. Возможно, бедняга проживет еще минут пятнадцать, прежде чем истечет кровью.

Стайс посмотрел на меня поверх своей повязки — его глаза горели дикой радостью.

— Пусть хозяин решает, оставить ли вас двоих в живых. Вот он удивится: ведь ожидал увидеть лишь одного испуганного эконома!

Глава 51

Мы поехали по переулку за конюшнями. Нас с Николасом, предварительно связав руки, посадили на одну лошадь: его впереди, а меня сзади. Ночь выдалась лунная, но в узком проходе между заборами, скрывавшими огороды возле новых домов, было трудно разглядеть дорогу. Потом мы свернули в другой переулок, идущий позади второго ряда зданий. В одном месте оставался промежуток, где по каким-то причинам не стали возводить дом. Как и сказал лысый Кардмейкер, здесь была свалка, которой, несомненно, пользовались местные жители. Я увидел остов старой кровати, сломанные табуреты, пищевые отбросы и большую кучу скошенной травы, видимо принесенной из какого-то сада неподалеку. Она перегнивала в мягкий зеленый компост, и кругом стояла вонь.

Мы остановились. Люди Стайса спешились, сняли Барака с лошади и бросили его головой вперед прямо в компост. В последние годы я молился редко, поскольку был уверен, что, даже если Бог и существует, Он глух к нашим просьбам, но теперь я вознес безнадежную молитву, чтобы мой друг каким-то чудом выжил.

Мы вернулись на главную дорогу. Было трудно даже просто удерживать равновесие в седле, а кроме того, мое лицо пульсировало болью от удара локтем. Сообщники Стайса ехали по бокам от нас, а сам он, ведя в поводу лошадь, на которой раньше везли Барака, держался впереди, по-прежнему прижимая к лицу носовой платок. Мы выехали на Смитфилд и проехали мимо дверей больницы. Я подумал, что, может быть, внутри сейчас работает Гай.

Возле Ньюгейтских ворот нас остановил констебль. Высоко подняв фонарь и посмотрев на наши связанные руки и на окровавленное лицо Стайса, он сурово спросил его, что случилось. Но Стайс достал печать и сунул ее прямо в лицо стражу порядка.

— Дело государственной важности! — рявкнул он. — Доставляем двоих изменников в Уайтхолл для допроса. Как видите по моему лицу, они оказали сопротивление.

Лондонские констебли знали печати всех высокопоставленных персон — у них имелись на этот счет соответствующие инструкции, — и остановивший нас человек не только отошел в сторону, но еще и поклонился Стайсу.

Мы проехали по тихим улицам мимо Чаринг-Кросс до Уайтхолла. Я не мог понять, почему нас везут туда, а не в Хэмптон-Корт. Ведь, кроме стражи, там остались только слуги, чтобы следить за чистотой и порядком. Но это было не важно, по сравнению с тем, что случилось с Бараком. От сидения связанным на лошади у меня страшно разболелась спина, и лицо пульсировало болью. По всему моему телу прошла волна изнеможения, и я уткнулся головой в спину Николасу. Он ощутил это и предостерег через плечо:

— Не засыпайте, сэр, а то упадете.

— Просто дай мне немного оклематься, — сказал я и добавил: — Пожалуйста, прости меня!

Овертон не ответил. Что бы теперь ни случилось, я должен попытаться спасти хотя бы его.

Как я и ожидал, Уайтхолл был пуст и погружен во мрак: внутри виднелось лишь несколько тусклых огоньков. Но стражнику у ворот, очевидно, было велено ожидать Стайса, так как, когда мы подъехали, он вышел вперед. Одноухий наклонился, чтобы поговорить с ним, послышались их приглушенные голоса, а потом стражник громко сказал:

— Он ждет вас в зале Тайного совета. Приехал полчаса назад с празднеств в Хэмптон-Корте.

Из караульного помещения вышли еще двое стражников. Стайс спешился и быстро нацарапал записку, после чего первый стражник побежал с ней во дворец. Несомненно, одноухий предупреждал своего хозяина, что привез не Броккета, а меня.

Оставшиеся двое стражников провели нас через двор: конские копыта громко застучали по камням. Мы подъехали к широким дверям помещения королевской охраны. Стайс спрыгнул с лошади и перерезал веревки, которыми мы были связаны. Николас помог мне слезть с коня, и я встал, чуть покачиваясь, внизу лестницы. Стайс, по-прежнему прижимая к лицу окровавленный платок, повернулся к Дэниелсу и Кардмейкеру:

— Благодарю вас, любезные, за безупречную службу в последние два месяца. Вознаграждение ждет вас в караульном помещении у ворот. Пока что покиньте Лондон, найдите какой-нибудь другой город, где можно потратить заработанное в пивных и борделях. Но время от времени сообщайте о себе на случай, если вдруг снова понадобитесь.

Двое злодеев поклонились, а потом повернулись и, не оборачиваясь, ушли. Я смотрел вслед этим людям, хладнокровно прикончившим Грининга, Элиаса и прочих. Наемные убийцы весело шагали за своим вознаграждением. Я вопросительно взглянул на Стайса.

— А теперь и я вас покину, мастер Шардлейк, — сказал он. — Нужно, чтобы врач осмотрел мои раны. Сомневаюсь, что вы выйдете отсюда живыми, и лично меня это очень радует. А если вдруг все-таки выйдете, то впредь берегитесь меня.

И он последовал вслед за своими подручными в караульное помещение, а мы с Николасом остались с двумя стражниками. Один из них наклонил свою алебарду и коротко скомандовал:

— Пошли.

Я взглянул на своего ученика, который судорожно сглотнул. Мы поднялись по лестнице; один стражник двигался впереди нас, а второй — сзади.

Великолепная лестница, ведущая к помещению королевской стражи, была еле-еле освещена: всего два человека стояли на посту наверху, и факелы в нишах озаряли лишь пустые места на стенах, где раньше висели картины, теперь перевезенные в Хэмптон-Корт. Один из стражников сказал, что нас ведут в зал Тайного совета, где меня, Филиппа Коулсвина и Эдварда Коттерстоука допрашивали неделю назад.

— Но пока что придется подождать в покоях короля. Они пустуют, поскольку его величества здесь нет, — добавил охранник.

Нас провели через ряд темных комнат и наконец ввели в просторный зал. Стены здесь были голые, — несомненно, всё увезли в королевские покои в Хэмптон-Корте. К нам приставили одного стражника, после чего велели стоять и ждать. Я посмотрел на стену перед собой и увидел, что всю ее, от пола до потолка, занимает великолепная картина, которую невозможно было перевезти в другое место, так как она, подобно семейному портрету в доме покойной миссис Коттерстоук, была написана прямо на штукатурке. Я слышал о фреске великого Гольбейна и теперь в неровном свете свечи лицезрел ее. Если другая большая картина, которую я раньше видел в Уайтхолле, запечатлела короля с его семьей, то эта представляла собой великолепное изображение династической власти. В центре возвышался квадратный каменный монумент с латинскими надписями, которые я не мог разобрать со своего места. Прежний король, Генрих VII, стоял на пьедестале, положив худую руку на монумент, и его заостренное, лисье лицо было повернуто в сторону. Напротив него, скрестив руки, застыла полная женщина — несомненно, мать нынешнего правителя. Ступенькой ниже ее расположилась покойная королева Джейн Сеймур, и я снова подумал, как же принц Эдуард похож на свою мать. А с противоположной стороны, на ступеньку ниже отца, красовался наш нынешний монарх, который доминировал над всей картиной, — король, каким он был, пожалуй, полдюжины лет назад: широкоплечий, дородный, но не жирный. Он стоял, положив руку на бедро и твердо расставив свои бычьи ноги, и сквозь полы его камзола выпирал преувеличенных размеров гульфик.

Мне уже доводилось видеть множество репродукций этого образа Генриха VIII, висевших в бесчисленных официальных учреждениях и частных домах, но оригинал обладал жизненностью и мощью, которую не смогли воспроизвести копировщики. Жесткие, широко раскрытые, злые голубые глазки его величества господствовали над картиной с ее мрачным фоном. Возможно, именно такова и была цель этой фрески — чтобы люди, ожидающие здесь встречи с королем, уже заранее могли ощутить, что он наблюдает за ними и оценивает их.

Николас, изумленно разинув рот, уставился на картину и прошептал:

— Ну и ну! Как живой!

Потом вошел другой стражник — он что-то сказал первому. Нас грубо схватили за руки и повели через вторую, а потом через третью комнату, и в конце концов мы оказались в коридоре, который я узнал: здесь был зал Тайного совета. Мы подошли к двери, и стоящий перед нею охранник сказал:

— Оставьте только горбуна. Молодого велено отвести куда-нибудь, пока не выяснится, нужно ли вообще его допрашивать.

— Ну-ка ты, ты, пошли! — Стражник потянул Николаса за локоть, уводя его прочь.

— Мужайтесь, мастер Шардлейк! — успел крикнуть мне юноша.

Потом оставшийся на посту охранник постучал в дверь, и знакомый резкий голос произнес:

— Заходите.

Меня ввели внутрь. Стражник ушел и закрыл у меня за спиной дверь. В зале сидел лишь один человек: он занял кресло в середине стола рядом с канделябром. Этот человек посмотрел на меня суровыми, глубоко посаженными глазами на плоском лице над раздвоенной бородой. Уильям Пейджет, личный секретарь короля, собственной персоной.

— Мастер Шардлейк, — устало вздохнул он и покачал головой, — сколько хлопот вы мне доставляете именно сейчас, когда и без того полно других дел…

Я посмотрел на него и тихо проговорил:

— Значит, за всем этим стоите вы.

Мой голос звучал сипло и глухо, а лицо у меня еще сильнее распухло от удара локтем.

Уильям Пейджет остался по-прежнему бесстрастным и лишь уточнил:

— За всем — это за чем же именно?

Безрассудно, уже без всякой почтительности, я ответил:

— За убийством тех анабаптистов. За кражей… рукописи. За слежкой, которую установили за мной в последний год, — уж не знаю, с какой целью. Да и не все ли теперь равно…

Я жадно глотнул воздуха, и мой голос прервался, когда у меня перед глазами снова возникла страшная картина: вот истекающего кровью Барака бросают в мусорную кучу.

Королевский секретарь пристально посмотрел на меня. У него был дар сидеть неподвижно, сосредоточенно, как кошка, следящая за своей жертвой.

— За убийством? — переспросил он тоном одновременно предостерегающим и осуждающим. — Те люди были еретиками, а также изменниками, которые с радостью лишили бы жизни меня, или короля, или вас, если уж на то пошло, чтобы продвинуть свои дикие, извращенные идеи. Их смерть была легче, чем они того заслуживали: негодяев следовало сжечь на костре. Впрочем, они были глупы. Когда шпионы, работающие среди радикалов, предупредили меня о гнезде анабаптистов в Лондоне, моему человеку, Кёрди, не составило труда внедриться к ним. Теперь среди заговорщиков оказался мой верный слуга, которого убили, — вот это действительно было убийство. — Пейджет хмуро сдвинул свои густые брови.

— Его закололи в стычке.

— Да. Один из людей Ричарда Рича. — Сэр Уильям презрительно махнул рукой. — Я знаю, Рич охотился за тем, что перед сожжением написала Энн Аскью. Полагаю, сейчас рукопись уже у Джона Бойла. — Впервые он рассмеялся, сверкнув на удивление белоснежными зубами на фоне грубой русой бороды. — Она в любой момент может вернуться в виде книги, чтобы стать кошмаром сэра Ричарда.

— Это вы подкупили слугу Рича, — сказал я.

Пейджет чуть пошевелился, устраиваясь в кресле поудобнее.

— Я слежу за теми, кто служит высоким лицам королевства, и иногда нахожу среди них энергичных людей, которых можно уговорить работать на меня и получать двойной доход. Хотя организовать слежку за вами, Шардлейк, — это была та еще морока, пустая трата талантов Стайса, так я долгое время думал. Там и обнаружить-то ничего не удавалось. До тех пор, пока, — королевский секретарь склонился над столом, нахмурившись, и его тон стал угрожающим, — пока не настал июль. — Он помолчал, а потом проговорил медленно, взвешивая каждое слово: — Вы только что упомянули про некую рукопись. Что вы имели в виду?

Я ничего не ответил. Это было досадной оплошностью с моей стороны, нужно было следить за собой. Я ждал, что Пейджет продолжит расспросы, но он только цинично улыбался.

— «Стенание грешницы», — наконец проговорил он, — сочинение ее величества королевы Екатерины Парр.

Я аж рот разинул от изумления.

— Да, мастер Шардлейк, — продолжал Уильям, — это я сделал так, что рукопись забрали у еретика Грининга, как только Кёрди донес мне, что тот вероломный стражник принес ее в их кружок.

Я на мгновение закрыл глаза, а потом, понимая, что терять уже все равно нечего, сказал:

— Вы похитили ее, несомненно, чтобы использовать в своих целях в борьбе за власть. Вы выжидали, подобно Ричу, какой подует ветер, падет ли королева и удастся ли миссия Бертано, держа «Стенание грешницы» про запас, да? Берегитесь, мастер секретарь, как бы король не узнал, что вы утаивали от него рукопись!

Я говорил опрометчиво, не думая об опасности.

— Вы забываетесь! Следите за речью, когда разговариваете со мной, мастер законник! — рявкнул Пейджет. — Помните, кто перед вами и где вы находитесь.

Я уставился на него, тяжело дыша. Он наклонил голову.

— Вы правы: Генрих любезно принял посланника из Рима, но, похоже, заключение мира с его святейшеством, как папа римский себя величает, требует отказа от главенства над Церковью в Англии, которое дано королю Богом. Разумеется, сие неприемлемо. Бертано пока еще здесь, но, я думаю, ему пора возвращаться к своему хозяину. Откуда вы узнали о его приезде? — резко спросил сэр Уильям.

— Анабаптистов подслушали, — спокойно ответил я. — Вы негодяй, заставили убить столько простых людей ради удовлетворения собственных амбиций!

— Полагаете, причиной всему мои амбиции, да? — прошипел Пейджет.

— Да.

И тут, к моему удивлению, королевский секретарь мрачно рассмеялся и встал.

— Думаю, настала пора вам увидеть то, о чем вы никогда не догадывались, мастер умник. Даже Стайс ничего об этом не знает. — Он поднял канделябр со свечами и прошел к двери. — Следуйте за мной, — велел он, властным мановением руки распахнув дверь.

Я медленно встал.

— Пойдем с нами, — сказал Пейджет стражнику.

Тот занял позицию рядом со мной, а Уильям открыл дверь напротив. Я оказался в темной галерее, полной прекрасных ароматов, как и галерея королевы, — только эта была шире и вдвое длиннее. Когда мы шли по тростниковой циновке, наши шаги не производили шума, а канделябр со свечами, который нес в руке Пейджет, выхватывал на стенах гобелены и картины, еще более великолепные, чем я видел раньше, мраморные колонны и постаменты с гигантскими вазами, прекрасными моделями кораблей и инкрустированные драгоценными камнями ларцы, внутри которых бог знает что хранилось. Я понял, что это, должно быть, личная галерея Генриха, и задумался, почему все ее содержимое не перевезли в Хэмптон-Корт. Мы прошли мимо огромного боевого знамени с королевскими лилиями — несомненно, это был французский штандарт, захваченный при взятии английскими войсками Булони. На нем виднелись темные пятна. Кровь, понял я, и снова вспомнил, как взлетела в воздух отрубленная рука Барака. Я подскочил, когда какое-то маленькое существо пробежало вдоль стены. Крыса. Пейджет нахмурился и пролаял охраннику:

— Разберитесь с этим! Вызвать одного крысолова обратно из Хэмптон-Корта!

Наконец мы дошли до конца галереи, где у большой двойной двери стояли два стражника. Взглянув в окно рядом, я понял, что мы находимся сейчас прямо над стеной дворца, за которой увидел широкую дорогу к Уайтхоллу — Уайтхолл-роуд. Мимо проходила компания молодых джентльменов, и факельщики освещали им путь.

— Мастер секретарь. — Очередной стражник поклонился моему спутнику и открыл перед ним дверь.

Зажмурившись после сумрака коридора, я вошел вслед за Пейджетом в просторную, прекрасно обставленную комнату, ярко освещенную множеством желтоватых сальных свечей в серебряных канделябрах. Стены здесь были покрыты полками с редкими и древними книгами, а между ними висели роскошные картины, в основном с изображением сцен из античной истории. Окно выходило прямо на улицу. Я понял, что мы, должно быть, находимся внутри Гольбейновых ворот. У окна стоял широкий, заваленный бумагами письменный стол, а на нем я увидел блюдо со сластями и золотую флягу с вином. На бумагах, поблескивая стеклами в свете свечей, лежали очки.

У стола стоял королевский шут Уилл Соммерс, и на плече его пестрого камзола сидела обезьянка. А рядом с ним, в огромнейшем кресле, глядя на меня голубыми глазами так же сурово и свирепо, как и на портрете, хотя они и превратились теперь в крохотные щелочки на бледном, заплывшем жиром лице, сидел сам король, его величество Генрих VIII.

Глава 52

Я мгновенно согнулся, поклонившись как можно ниже. После того, что случилось с Бараком, я не оказывал Пейджету должного почтения, но, встретившись лицом к лицу с королем, инстинктивно выразил покорность. Я успел лишь заметить, что на Генрихе был длинный камзол, как и в тот день, когда лорд Парр показал мне его из окна, и что голова его с легкими, как дымка, белыми волосами не покрыта.

Возникла пауза. Кровь прилила мне к лицу, и я подумал, что сейчас лишусь чувств. Но никто не смел выпрямиться и посмотреть в лицо королю, пока тот сам не обратится к нему. Потом я услышал смех его величества. Это был натужный скрип, странным образом напоминающий смех казначея Роуленда. Наконец Генрих заговорил неожиданно тонким для своей могучей комплекции голосом, какой я помнил еще по Йорку:

— Значит, хитроумный Пейджет, которого не зря прозвали Мастером Интриг, разоблачил тебя? А кто-то, я смотрю, съездил тебе по морде? — И снова раздался скрипучий смех.

— Я полагаю, ваше величество, что была драка, прежде чем Стайс схватил Шардлейка, — вставил Уильям.

— Что ты уже рассказал ему?

— Ничего, ваше величество. Вы же говорили, что сами хотите это сделать.

Король произнес все тем же тихим голосом, но теперь я явственно различил в нем угрозу:

— Ладно, сержант Мэтью Шардлейк, выпрямись.

Я разогнулся. Мое разбитое лицо пульсировало болью, и я медленно поднял взгляд на Генриха VIII. Бледное обрюзгшее лицо правителя покрывали морщины, и оно выражало страдание и усталость, а его борода — седая, как и волосы, — была реденькой и тонкой, словно паутина. Его огромная туша с трудом втиснулась в шелковые подлокотники кресла, а перевязанные ноги раздулись по краям тугих повязок. Но какой бы гротескной и жалкой ни казалась фигура короля, взгляд Генриха оставался по-прежнему устрашающим. Хотя на висевшем на стене портрете самыми ужасными казались глаза монарха, однако на самом деле страшнее всего был маленький рот его величества со сжатыми губами, прямыми и твердыми, как лезвие, между толстыми обвислыми щеками — злой, безжалостный. От взгляда на него у меня вдруг все поплыло перед глазами, как будто бы это происходило не на самом деле, а в каком-то кошмаре. Я почувствовал себя странно оторванным от мира, у меня на мгновение закружилась голова, и я снова подумал, что сейчас лишусь чувств. А потом перед моим мысленным взором опять возникла взлетающая в воздух рука Барака, вся в брызгах крови, и я конвульсивно дернулся.

Король еще некоторое время не отрывал от меня глаз, после чего повернулся и махнул рукой Соммерсу и стражнику:

— Уилл, наполни мой кубок и убирайся вместе со стражником. Два горбуна сразу — это слишком.

Шут налил из фляги вина, а обезьянка с привычной легкостью припала к его плечу. Генрих поднес кубок к губам, и я мельком заметил его серые зубы.

— Божья смерть, — пробормотал он, — эта вечная жажда…

Соммерс и стражник вышли и тихо закрыли за собой дверь. Я быстро взглянул на Пейджета, и он в ответ тоже посмотрел на меня своим бесстрастным пустым взглядом. Глаза короля снова нацелились на меня, и он проговорил с тихой угрозой в голосе:

— Итак, мастер Шардлейк, я слышал, что ты проводил время с моей женой.

— Нет, ваше величество, нет! — Я заметил панику в собственном голосе. — Я просто помогал ей разыскать…

— Разыскать что? Уж не это ли? — Генрих с трудом протянул руку к столу позади себя, и его на удивление тонкие пальцы схватили стопку листов.

Он снова повернул свою тушу ко мне и показал бумаги. Я увидел почерк королевы на разорванной первой странице, той самой, клочок которой остался в пальцах умирающего Грининга. «Стенание грешницы».

Я почувствовал, как пол уходит у меня из-под ног, и снова, в который уже раз, едва не упал в обморок, однако сумел сделать глубокий вдох. Король смотрел на меня в ожидании ответа, сжав свой маленький рот.

Тут стоявший рядом со мной Пейджет проговорил:

— Естественно, мастер Шардлейк, узнав от своего шпиона в кружке анабаптистов, что они выкрали написанную королевой книгу, я сразу же сообщил об этом его величеству. Он велел принести сие сочинение ему, а секту уничтожить. Рукопись все это время находилась здесь.

Я с глупым видом уставился на книгу. Значит, все наши усилия, долгие месяцы тревоги и страха, как и то, что случилось с Бараком сегодня вечером, — все это было напрасно… Король с самого начала держал рукопись у себя. Узнав правду, я должен был прийти в ярость, но в присутствии Генриха не было места никаким эмоциям, кроме страха. Он ткнул в меня пальцем, и его голос захрипел гневом:

— В прошлом году, Шардлейк, мы с королевой были в Портсмуте, и я увидел тебя среди толпы, когда въезжал в город.

Я в изумлении поднял на него глаза. А Генрих продолжал:

— Да, и я запомнил тебя, как запоминаю всех, на кого имею причину смотреть с недовольством. Помнится, однажды тебе уже не удалось найти украденные бумаги. Дело было в Йорке, пять лет тому назад.

Я судорожно сглотнул. Тогда король публично оскорбил меня. Однако он мог сделать кое-что и похуже, если бы узнал, что я все-таки разыскал тот тайник с документами, но счел за благо их уничтожить. Я посмотрел на его величество в иррациональном страхе, что эти пронзительные глаза могут прочесть все мои мысли, увидеть то, что я натворил в Йорке, и даже угадать мои недавние мятежные мысли о вере анабаптистов.

Гнев в голосе правителя усилился:

— Божья кровь! Отвечай своему королю, негодяй!

— Я… я очень сожалею, что огорчил вас, ваше величество. — Это прозвучало трусливо и жалко.

— Еще бы не сожалеть! И когда я увидел тебя в прошлом году в Портсмуте, где тебе абсолютно нечего было делать, то велел Пейджету разобраться и узнал, что ты заходил к моей жене в Портчестерский замок. И что выполнял для нее поручения юридического характера. Я позволял это, мастер Шардлейк, ибо знаю, что когда-то, еще до нашей женитьбы, ты спас Екатерине жизнь. — Генрих медленно наклонил голову. — Да, Кранмер потом рассказал мне об этом. — Его тон сразу смягчился, и я понял, что король и в самом деле любит свою супругу. И тем не менее все эти месяцы он пользовался ею как инструментом в своих политических махинациях, заставлял бедную женщину постоянно испытывать страх за свою жизнь.

Затем голос его величества снова ожесточился:

— Я не люблю, когда к моей жене приходят посетители без моего разрешения, поэтому, вернувшись из Портсмута, велел установить за нею наблюдение. — Он сипло рассмеялся. — Не то чтобы я подозревал мою Кейт в том, что она изменяет мне с безобразной горбатой тварью вроде тебя, но в последние дни я слежу за всеми, проявляющими слишком большой интерес к тем, кого я люблю. Меня уже не раз предавали женщины, — с горечью добавил Генрих. — Моя супруга не знает, что некоторые ее друзья у нас под колпаком. Пейджет умеет подбирать для наблюдения и слежки людей искусных и осторожных. Да, сэр Уильям?

Король полуобернулся и хлопнул своего личного секретаря по плечу, отчего тот пошатнулся. Пейджет зажмурился, но не дрогнул. От этого движения все необъятное тело правителя, на котором не было корсета, заколыхалось, как студень.

Я с трудом сглотнул:

— Ваше величество, я с большим почтением отношусь к королеве, но только как скромный слуга и как человек, неизменно восхищающийся ее добротой, ее познаниями…

— В религии? — вдруг резко спросил Генрих.

Я глубоко вздохнул.

— Мы с ее величеством не обсуждали такие вопросы, — сказал я, и мне тут же вспомнились наши беседы в галерее. Я солгал, просто и явно, поскольку сказать правду столь грозному правителю означало подвергнуть Екатерину опасности. Мое сердце бешено заколотилось, и, с превеликим трудом сдерживая дрожь в голосе, я продолжил: — И при наших с нею разговорах в Лондоне и Портсмуте всегда кто-то присутствовал: Мэри Оделл, например, или еще кто-нибудь… — Я почти заикался, слова, которые я произносил, буквально спотыкались одно о другое.

Король взглянул на Пейджета, который презрительно смотрел на меня. Сэр Уильям пояснил:

— Шпионы Стайса, адвокат Билкнэп, а потом эконом Броккет не доносили ни о каких ваших связях с королевой или ее двором в течение года. Но потом, в прошлом месяце, вы вдруг ни с того ни с сего приняли присягу в ее Ученом совете. С поручением, как говорили, найти пропавший перстень с драгоценным камнем. Но эконом Броккет подслушал, как вы беседовали с Уильямом Сесилом, человеком лорда Парра, и узнал, что на самом деле вы разыскивали «Стенание грешницы». Поиски привели вас к союзу с Ричардом Ричем, который охотился за бредовыми записями Энн Аскью.

Я вспомнил, как Сесил пришел ко мне после убийства Элиаса. Этот негодяй Броккет, должно быть, тогда и впрямь подслушивал за дверью. Если они все это знали с самого начала, подумал я, нет смысла продолжать лгать про пропавший перстень. В полнейшем ужасе я осознал, в какой переплет попал, и мое избитое лицо дернулось.

Король заговорил снова, теперь странно спокойным тоном:

— Энн Аскью. Я не хотел, чтобы эту женщину пытали. Я лишь дал Ризли разрешение слегка надавить на нее. — Он чуть колыхнулся в своем кресле, но потом строго добавил: — Так что это целиком и полностью их вина — его и Рича. Пусть пострадают, если записи Аскью опубликуют. — Тут Генрих снова взглянул на меня и проговорил с язвительной холодностью: — Королева должна была сказать мне о существовании рукописи и о том, что ее украли, а не устраивать розыски под прикрытием лжи о пропавшем перстне. Что скажешь на это, адвокат?

Я судорожно сглотнул и решил, что каждое произнесенное сейчас мною слово должно быть тщательно взвешено, чтобы защитить ее величество, отклонить все возможные обвинения Екатерины в неверности. Иначе все поистине было напрасно. Я набрал в грудь побольше воздуха:

— Когда лорд Парр советовался со мной сразу после пропажи рукописи, королева была страшно расстроена и испугана в связи с… в связи с последними событиями. — Я знал, что своим последующим заявлением могу подписать себе смертный приговор, однако решительно продолжил: — Это я попросил ее величество позволить мне попытаться тайно разыскать книгу, используя в качестве прикрытия историю про украденный перстень.

— Завтра я буду допрашивать лорда Парра, — тихо предупредил Пейджет.

Услышав это, я испытал облегчение. Я знал, что дядя королевы при всех своих недостатках тоже сделает все, чтобы отвести ответственность от племянницы и возложить ее на себя. А чтобы наши истории совпадали, я добавил:

— Лорд Парр согласился с тем, что мы должны попытаться тайно разыскать рукопись.

— Кто еще знал об этом? — резко спросил король.

— Только архиепископ Кранмер. После того как королева написала эту книгу, она поняла, что ее могут счесть слишком радикальной. Она поинтересовалась его мнением, и милорд архиепископ заявил, что публиковать подобное сочинение нельзя. Но рукопись не успели уничтожить, потому что она пропала. Ее украл тот стражник, — осмелился сказать я. — Так что королева не обманывала вас, ваше величество: она намеревалась сразу сжечь книгу, чтобы не прогневать вас.

Правитель молчал, наморщив лоб. Потом он пошевелил ногами и поморщился от боли, а когда снова посмотрел на меня, выражение его глаз изменилось.

— Значит, королева боялась меня прогневать? — тихо уточнил он.

— Да, ваше величество. Когда обнаружилась пропажа, она была потрясена, растеряна…

— Что и неудивительно. После всех этих месяцев, когда Гардинер и его приспешники пытались настроить меня против супруги. — В голосе Генриха нарастал гнев, но, к счастью, в данный момент объектом его ярости был уже не я. — Гардинер говорил мне, что Екатерина якобы еретичка, отрицающая мессу, — они хотели снова разбить мне сердце! — Он откинулся в своем кресле. — Но я знал их методы, я знал, что моя Кейт искренна в своей вере — единственная после Джейн. Поэтому я сказал этим интриганам, что не предприму ничего без убедительных доказательств. А они не сумели их привести — ни одного, вообще ни одного! — Его лицо покраснело, и на лбу показался пот. — Эти негодяи пытались настроить меня против Кейт и вернуть обратно в лоно Рима! Теперь я вижу их насквозь, они заплатят за все…

Эта речь закончилась приступом болезненного кашля, отчего лицо короля потемнело и приобрело коричневый оттенок. «Стенание грешницы», которое он держал на коленях, начало соскальзывать на пол. Я инстинктивно наклонился, но Пейджет, бросив на меня сердитый взгляд, сам вернул рукопись в руки правителя, а потом взял его кубок, торопливо наполнил и протянул обратно Генриху. Король жадно выпил и, тяжело дыша, откинулся на спинку.

Уильям пробормотал:

— Ваше величество, может быть, не стоит слишком много говорить перед этим человеком?..

— Нет, — ответил король, — есть вещи, которые Шардлейк должен знать. — И посмотрел на меня. — Когда рукопись принесли мне, я испугался того, что там могло быть написано. Но я прочел ее. — Тут, совершенно неожиданно, губы Генриха сложились в чопорную улыбку. — Пожалуй, суждения Екатерины немного легкомысленны, но, — его величество пренебрежительно махнул рукой, — королева всего лишь женщина, и она излишне эмоциональна. Здесь ничего не говорится против мессы. Книга определенно не еретическая. — Он говорил высокопарно, безапелляционно, как и подобает человеку, уполномоченному выносить суждения самим Богом, каковым Генрих искренне себя и считал. — Страх Кейт чрезмерен, — заключил он.

Я подумал, как быстро у него сменяются чувства, которые он совершенно не скрывает. По крайней мере, сейчас, хотя события последних месяцев и показали, что его величество может быть также холодным и скрытным. И все же последние слова монарха вселили в мое сердце надежду.

— Может быть, пришла пора сказать ее величеству, что рукопись у вас? — нерешительно спросил Пейджет.

— Нет, — ответил король, и в голос его вернулась резкость. — В эти непростые дни чем больше козырей у меня в рукаве, тем лучше.

Я осознал, что он хранил книгу у себя, пока миссия Бертано не провалилась окончательно, оставляя себе возможность решить вопрос не в пользу партии реформаторов. Тогда протестантская королева стала бы помехой, и «Стенание грешницы» осталось бы грозным оружием. Да, Генрих любил жену, но в конечном итоге, как и все в его королевстве, она была лишь пешкой на шахматной доске. Он убил бы супругу, если бы вдруг решил, что так надо для пользы дела, пусть даже не слишком охотно. И уж конечно, виноват в этом оказался бы не он сам, а кто-то другой.

Король снова испытующе посмотрел на меня:

— Значит, это ты склонил королеву сохранить пропажу в тайне? — Теперь в его голосе прозвучало сомнение.

Я вспомнил, как лорд Парр рассказывал мне о внушаемости Генриха, о том, что король склонен принимать желаемое за действительное, а неверность ему считает величайшим из грехов. Теперь, я не сомневался, ему хотелось верить, что пропажу рукописи скрывали от него не по инициативе королевы. Он бы предпочел обвинить в этом меня, человека, которого презирал и который в политическом отношении совершенно ничего для него не значил. Пожалуй, Генрих уже выбрал меня в козлы отпущения и, наверное, поэтому сказал мне так много. Но после того, что случилось этой ночью, мне было уже все равно. И поэтому я ответил твердо, хотя я и знал, что это может означать для меня смерть:

— Да, ваше величество.

Генрих ненадолго задумался, а потом раздраженно произнес:

— Но все же Кейт обманывала меня…

Я набрал в грудь побольше воздуха. Каким-то образом ко мне вдруг вернулось красноречие, как в решающий момент судебных слушаний:

— Нет, ваше величество, королева тут абсолютно ни при чем. Это я за спиной у вас охотился за «Стенанием грешницы».

Хоть и с усилием, королю удалось немного выпрямиться в кресле. Он молчал, пытаясь решить, какую роль во всем этом играла его жена. Наконец правитель как будто пришел к заключению. Он подался вперед, и его глаза стали безжалостными.

— Ты наглый, грубый, подлый, горбатый хам, — проговорил Генрих тихо, хотя я отчетливо чувствовал его ярость. — Такие, как ты, — проклятье нашей страны; они смеют говорить, что в вопросах религии и безопасности королевства отвечают только перед своей совестью, когда на самом деле должны быть преданы мне! — Он снова повысил голос: — Мне, своему королю! Я называю это изменой, изменой!

Правитель посмотрел на меня с такой мстительной злобой, что я непроизвольно сделал полшага назад.

— Не смей двигаться, когда я не разрешал тебе этого! — рявкнул он.

— Простите, ваше величество.

При виде моей покорности и даже трусости у Генриха как будто бы опять переменилось настроение. Он повернулся к Пейджету и презрительно произнес:

— И как я только мог подумать, что такой хилый сорняк может представлять для меня какую-то угрозу, а?

— Не думаю, что Шардлейк таков, — тихо ответил секретарь.

Король на мгновение задумался.

— Ты говорил, что один из двух помощников Шардлейка мертв?

— К настоящему моменту — да, — совершенно бесстрастным тоном ответил Уильям.

— А второй, которого привезли сюда вместе с ним?

— Он почти совсем мальчишка. — Королевский секретарь позволил себе улыбку. — Высокий рыжеволосый юноша, каким в молодости были вы сами, ваше величество, хотя, я полагаю, далеко не такой красивый.

Генрих улыбнулся лести, и я понял, что Пейджет, непонятно почему, пытается смягчить гнев монарха. Последовало молчание; король ненадолго призадумался, но потом покачал головой:

— Этот человек подстрекал королеву утаить от меня правду. Это равносильно измене. — Он снова взглянул на меня, и его маленькие голубые глазки, скрытые в морщинах, смотрели жестко и безжалостно. — И я избавлюсь от него, от этой досадной заразы.

Я склонил голову. Мне стало холодно, мое сердце, которое прежде бешено колотилось, забилось медленнее. Измена, шутка ли сказать. Меня повесят в Тайберне, а потом, когда я умру, веревку перережут, и палач выпотрошит мои внутренности. И я буду голый, совершенно голый, почему-то подумал я. А потом мне наконец отрубят голову. «Смогу ли я встретить это испытание и сумею ли держаться достойно?» — спросил я себя. Откровенно говоря, я в этом сомневался. А что потом? Попаду ли я в ад, когда умру? Буду ли гореть там за недостаток веры, как считает Филипп Коулсвин? Я стоял неподвижно в кабинете короля, и передо мной снова встал страшный образ: вот истекающего кровью Барака бросают в мусорную кучу.

Пейджет рядом со мной глубоко вздохнул и медленно проговорил:

— Ваше величество, публичный суд по обвинению в измене может сделать достоянием гласности недавние проблемы, касающиеся королевы. А также смерть тех анабаптистов. Нам это ни к чему. Тем более сейчас.

— Шардлейк может быть осужден парламентом во внесудебном порядке, согласно Биллю об опале, — заявил король.

— Это приведет к еще большей огласке.

Генрих махнул рукой, как будто это был сущий пустяк, но по выражению его лица я видел, что на самом деле он так не считает. Пейджет снова глубоко вздохнул, прежде чем изложить свою точку зрения до конца.

— Даже если Шардлейка потихоньку убрать, это станет известно, и некоторые могут увидеть в этом выпад против партии протестантов. Новый политический баланс все еще очень хрупок. Нам не следует нарушать его без крайней необходимости.

Уильям замолк, а Генрих сердито уставился на него. Я представил, как за последние тридцать семь лет правитель неоднократно разыгрывал эту сцену со встревоженными главными советниками: королевская ярость, требование беспощадных мер, сановники пытаются предупредить его о возможных нежелательных последствиях…

Его величество надолго задумался. Наконец он хмыкнул — странный звук, напоминавший визг недовольного поросенка, — и свирепо посмотрел на меня:

— Неужели нельзя убить его без лишнего шума?

— Поверьте, ваше величество, у меня нет ни малейшей симпатии к этому человеку. И все же я думаю, это был бы не слишком мудрый ход. В частности, Парры будут обеспокоены исчезновением Шардлейка, — продолжил настаивать на своем секретарь.

Король вздохнул:

— Ну так дай мне правильный совет, Пейджет, у тебя они всегда есть в запасе. Хотя мне может быть неприятно его услышать.

— Благодарю вас, ваше величество.

Генрих бросил на Уильяма язвительный взгляд:

— Ты же знаешь, с какой стороны намазан маслом твой хлеб, а? Помнишь, что всегда следует выполнять мою волю и никогда не идти своим путем, как Уолси и Кромвель, да?

Пейджет низко поклонился:

— Я лишь только служу смиренным орудием для исполнения политики, избранной вашим величеством.

— И все же я бы лучше избавился от этого человека. — Король уставился на меня немигающим, как у змеи, взглядом. Я знал, что моя жизнь и жизнь Николаса висят на волоске. Казалось, прошла вечность, прежде чем правитель заговорил снова, обращаясь уже ко мне: — Пейджет прав. Ты — сержант юстиции, и известно, что ты работал на королеву. Твое исчезновение и впрямь вызовет переполох. — Он глубоко вздохнул. — Я отпущу тебя, мастер Шардлейк, тебя и твоего мальчишку. Исключительно из политических соображений. Но учти. — Генрих подался вперед и снова возвысил голос: — Впредь ты никогда, ни при каких обстоятельствах не приблизишься к королеве, не появишься более в окрестностях какого-либо из королевских дворцов и не будешь делать ничего, что могло бы — хотя бы чисто теоретически — привлечь мое внимание. Ты понял? Я не хочу опять слышать о тебе, а еще меньше — снова тебя видеть. А если вдруг все-таки увижу, то уже не твою согнутую спину, а только — только — твою голову! — Последние слова сопровождались стуком по подлокотнику кресла. Король откинулся назад, тяжело дыша. — А теперь, Пейджет, убери его отсюда. И пришли ко мне Уилла Соммерса. Мне нужно отвлечься.

Мастер секретарь поклонился и, сделав мне знак, попятился к двери: было запрещено поворачиваться к королю спиной. Я попятился следом, страшась услышать, что его величество позовет меня назад. Уильям постучал в дверь, которую открыл снаружи стражник, и мы благополучно вышли через нее задом наперед. За дверью вместе со стражником стоял Соммерс, на плече которого по-прежнему сидела обезьянка. Пейджет кивнул в сторону помещения, где остался Генрих, и шут проскользнул внутрь. Звук захлопнувшейся двери вызвал у меня непомерный прилив облегчения.

Личный секретарь короля повел меня обратно по коридору. Тут я снова ощутил, как пол качается и уходит из-под ног, и мне пришлось, тяжело дыша, прислониться к стене. Пейджет бесстрастно взглянул на меня.

— Похоже, вы едва спаслись, — сказал он без всяких эмоций. — Вам повезло, мастер Шардлейк.

Я немного пришел в себя:

— А его величество не позовет… не может позвать меня обратно?

— Нет. Король уже принял решение. А вы держались очень хорошо, каждое слово было тщательно обдумано, — неохотно добавил Уильям и наклонил голову. — Вы действительно уговорили королеву позволить вам разыскать книгу?

Я не ответил, и Пейджет с едва заметной улыбкой сказал:

— Что ж, теперь это не имеет значения.

И я, как ни странно, посмотрел на него с благодарностью. Учитывая все происшедшее, казалось парадоксом, что под конец меня спас именно этот человек. Ну не странно ли? Так или иначе, не вмешайся сэр Уильям, я бы сейчас, несомненно, был уже на пути в Тауэр, причем вместе с Николасом — он бы стал не первой невинной жертвой в сетях короля. Я глубоко вздохнул и поинтересовался:

— Неужели его величество ради беседы со мной проделал путь из Хэмптон-Корта в Уайтхолл?

Уильям тихонько хмыкнул:

— Вы льстите себе, мастер адвокат. Нет, завтра они с адмиралом д’Аннебо собираются на охоту в Сент-Джеймс-парк. Король приехал сюда, чтобы провести вечер в тишине и покое. Он устал, ему пришлось сегодня много вынести и теперь нужно хоть немного побыть одному. — Пейджет посмотрел в окно на дорогу к Уайтхоллу, пустынную в этот час. — Его кабинет всегда готов. Здесь его величество может отдыхать, работать и следить из окна, как идут дела. Не так-то легко быть королем, — добавил он тихо.

Я не посмел ответить, и секретарь Генриха продолжил странным бесцветным тоном:

— Думаю, вы знаете, что поиски «Стенания грешницы» в последние несколько недель спасли королеву.

Я уставился на него:

— Вот как?

Уильям погладил свою длинную раздвоенную бороду.

— Да. Когда я впервые принес ему эту книгу, Бертано еще не прибыл. Король действительно не нашел в «Стенании грешницы» никакой ереси — местами оно написано на грани, но, как он сказал, там нет отрицания мессы. Однако королева скрыла от него само существование рукописи, и это серьезно его мучило.

— Неверность, — пробормотал я.

— Именно так. Тогда королева могла попасть в беду. Несколько дней его величество обдумывал, не арестовать ли жену. Но его внимание привлекла ваша охота за рукописью «Стенания», равно как и охота Рича за записями Энн Аскью, и он велел мне пустить дело на самотек, хотя, конечно, те анабаптисты в любом случае должны были умереть.

— Кёрди был вашим шпионом.

— Да. И когда я узнал о жалобах той женщины, миссис Слэннинг, то решил, что надо вызвать вас на Тайный совет, чтобы самому посмотреть, не можете ли вы и впрямь случайно оказаться еретиком.

— Значит, вы водили нас, как марионеток на веревочках, — с горечью сказал я.

— Скажите спасибо. Это дало время, чтобы провалить миссию Бертано и окончательно и решительно повернуть короля против консерваторов.

Я посмотрел на плоское, как кирпич, лицо секретаря и подумал: «А ты ведь наслаждаешься всем этим, ты принимаешь сторону радикалов или консерваторов, чтобы сохранить свое положение. Еще одна значительная персона королевства из тех, кто всегда держит нос по ветру».

Пейджет заговорил снова, на этот раз строгим тоном:

— Разумеется, вы забудете все, что было сказано в кабинете, и не в последнюю очередь — что король проговорился о своей санкции применить против Энн Аскью крайние меры.

Я глубоко вздохнул:

— Разумеется, мастер секретарь.

Уильям прищурил глаза:

— И вы слышали, что сказал король. Потрудитесь больше его не беспокоить. И впредь не пересекайтесь со мной. А теперь забирайте своего юношу и убирайтесь отсюда подобру-поздорову. И, как сказал король, никогда, ни при каких обстоятельствах более не возвращайтесь.

Глава 53

Пейджет сделал знак стражнику и без лишних слов направился по галерее короля в приемную. Он пересек комнату и коротко поговорил о чем-то с одним из стоявших там охранников. Я снова посмотрел на фреску Гольбейна, на короля в расцвете сил — на его самодовольное, жесткое квадратное лицо, безжалостные маленькие глазки и рот. Свет от свечи падал также и на лицо Джейн Сеймур — скромное, спокойное, с тем же вздернутым подбородком, как и у ее сына. Вскоре сэр Уильям вернулся со стражником.

— Отдайте ему мальчишку и выпроводите обоих из дворца, — распорядился он. — Быстро.

С этими словами королевский секретарь повернулся и пошел прочь, не удостоив меня кивком и прощальным взглядом. Его длинная черная мантия шелестела вокруг ног. Он закончил со мной. Ум королевского Мастера Интриг, вероятно, уже вернулся к суете заговоров.

Овертон сидел на полу маленькой приемной, обхватив руками согнутые колени. Когда он встал, я увидел на его камзоле пятна крови — крови Барака.

— Пошли, Николас, — тихо сказал я. — Мы свободны, но должны поскорее уйти.

Сопровождающий провел нас по темным коридорам в помещение для стражи, а потом вниз по лестнице через мощенный булыжником двор и вывел за ворота. Как только мы оказались на улице, мой ученик произнес:

— Я уж решил, мы погибли.

— Я тоже. Но теперь, полагаю, мы спасены, если больше никогда сюда не вернемся.

Я взглянул на окна Гольбейновых ворот, подумав, не видит ли нас король, и тут же отвернулся: теперь было опасно даже смотреть в ту сторону.

— А Стайс и его люди, они… — начал было Овертон.

— Свободны как ветер, — с горечью ответил я, искоса рассматривая лицо юноши, которое казалось встревоженным. — Но не проси меня рассказать больше. Никогда.

Ник провел рукой по рыжим волосам и издал короткий сдавленный смешок:

— Когда я уезжал в Лондон, мне говорили, как великолепны королевские дворцы. Теперь я и сам увидел, что это правда. И все же — здесь царят страх и смерть, больше чем в остальном мире.

Я улыбнулся с безысходной грустью:

— Вижу, ты начинаешь понимать.

— Да, тут я ощутил это. — Молодой человек сглотнул. — И что теперь? Что с Бараком?

— Нужно немедленно вернуться к нему, — сказал я, хотя меня страшила мысль о том, что мы там найдем. — Придется идти пешком.

Мы добрались до нужного переулка примерно через час — незадолго до этого часы пробили час ночи. Найти то место оказалось нетрудно. Я подбежал к мусорной куче в ужасе от того, что сейчас увижу, и… встал как вкопанный. Тела Барака там не было.

— Куда он делся? — в изумлении спросил Николас. — Не мог же Джек… уйти?

— Это невозможно. Кто-то забрал его.

Я безумно огляделся в темноте переулка, однако ничего не увидел.

— Но куда?

Я крепко задумался:

— Если кто-то нашел раненого, то его могли отнести в больницу Святого Варфоломея. Это совсем рядом. Пошли, нужно проверить.

Через десять минут мы уже были в больнице, причем на этот раз Овертону с его длинными ногами пришлось поспевать за мной. Двери были заперты, и на наш стук вышел привратник с лампой. Я взволнованно сказал:

— Мы хотели бы узнать, не приносили ли к вам сегодня ночью мужчину. Он был ранен мечом в спину, и еще ему отрубили руку.

Привратник возмущенно прищурился:

— Так это вы бросили его там? Истекающего кровью, в мусорной куче?

— Нет, не мы. Мы — его друзья.

— Его нашел старик Сибрант и принес сюда. — Служащий больницы с сомнением посмотрел на нас.

— Ради бога, скажите, — взмолился Николас, — он жив?

— Да, но так близок к смерти, что ближе некуда. Бедняга так и не пришел в сознание.

— Вы послали за доктором? Гаем Малтоном?

Привратник покачал головой:

— Доктор приходит лишь один раз в день.

— Ну так позовите его скорее! — воскликнул мой ученик. — Он — друг моего хозяина и того человека, которого к вам принесли.

Взглянув на освещенное лампой лицо Николаса, я мог поклясться, что с прошлого дня на нем появились морщины. Я достал из кошелька два шиллинга и протянул их привратнику:

— Вот. Пошлите кого-нибудь, чтобы он привел доктора Малтона, а потом отведите нас к Бараку.

Сторож уставился на монеты у себя на ладони, а потом посмотрел на меня:

— Кто такой Барак?

— Так зовут тяжелораненого мужчину. Пожалуйста, скорее!

Привратник поспешил прочь, оставив нас в вестибюле. Овертон криво усмехнулся:

— Если вы будете так швырять деньгами, скоро у вас ничего не останется.

«Что за дерзкий тон? — подумал я. — Парень становится слишком самоуверенным».

Потом я вспомнил о Тимоти: неужели я потерял и его? После всех свалившихся на нас испытаний я совсем забыл про сбежавшего мальчика.

Вернулся привратник — теперь он держался подобострастно:

— Я отведу вас к вашему другу. С ним сейчас Сибрант. Мы положили раненого в палату для тех, кому может понадобиться соборование.

Барак лежал в той же палате, где умер анабаптист Маккендрик, на той же самой кровати, а рядом на стуле горела дешевая свечка. Раненого раздели, и одеяло накрывало лишь нижнюю часть его тела. Мускулистый, испещренный шрамами торс Джека был бледен, как будто он уже умер. Мой друг лежал на боку, и окровавленная повязка покрывала то место, куда он получил удар мечом. Его правая рука, вернее, обрубок под толстым слоем бинтов покоился на подушке. Я с трудом сдержал крик, приложив ладонь ко рту.

Дверь в палату отворилась, и вошел человек с лампой. Я узнал старого Сибранта, ассистента Гая. Увидев меня, он нахмурил брови:

— Опять вы, сэр? Вы уже приходили сюда — к другому человеку, на которого напали…

— Привратник сказал, что это вы принесли Барака. Как все было? — спросил я вместо ответа.

— Я шел на дежурство вечером. Я всегда хожу окольными переулками. Иногда найдешь больного нищего или кого-нибудь брошенного раненого, хотя с подобным я столкнулся впервые. — Старик укоризненно посмотрел на нас. — Это вы оставили его там?

— Нет! Нас схватили, мы ничего не могли сделать. Боже милостивый, похоже, вы успели как раз вовремя!

«Возможно, наконец-то мои молитвы не пропали даром», — подумал я. А вслух произнес:

— Этот человек — наш друг. Пожалуйста, скажите, — мой голос сорвался, — его удастся спасти?

Сибрант с сомнением посмотрел на нас:

— Эта рана в спине — она нанесена мечом?

— Да.

— Она не повредила жизненно важных органов, насколько я могу судить, но от нее и от того, что сделали с его рукой, ваш друг потерял много крови. Боюсь, слишком много, чтобы выжить.

— Он сильный человек.

Помощник Гая покачал головой:

— Нужно быть необычайно сильным, чтобы справиться с подобным. У него есть семья?

Я обменялся страдальческим взглядом с Николасом. До этого я старательно гнал прочь мысли о Тамазин.

— Да, — запинаясь, ответил я, — жена и маленький ребенок. Его жена ждет второго.

— Пожалуй, лучше ничего не говорить ей, пока не придет доктор, — рассудил Овертон.

— За доктором Малтоном уже послали, — сказал Сибрант.

— Ты прав, Николас, — кивнул я. — Подождем Гая.

Молодой человек повернулся к старику:

— Мы можем что-нибудь для него сделать?

Тот посмотрел на пепельно-серую фигуру на кровати:

— Только молиться, сэр, только молиться.

Вскоре появился Гай с тяжелой сумкой на плече. Он был потрясен и удручен, поскольку знал Барака почти так же давно, как и меня. Медик посмотрел на нас, а потом — на лежащего на койке Джека и резко вдохнул:

— Что с ним случилось?

— Ну, произошла стычка на мечах. Барака ранили в спину, и еще ему отрубили руку выше локтя, — объяснил я.

— Господи Исусе! — Малтон не на шутку рассердился. — Эта стычка была частью той твоей миссии?

Я потупился:

— Да.

— И вы оба тоже были там?

— Да. Но нас схватили и только сейчас отпустили.

Гай подошел к кровати:

— Тамазин знает?

— Я подумал, что лучше дождаться тебя.

Врач не ответил. Он опустился на колени рядом с Бараком, осторожно снял повязку с раны на спине и внимательно осмотрел поврежденное место, а потом размотал ужасный обрубок руки, все еще сочащийся кровью. На фоне разрубленного мяса белели кости, и я закрыл глаза. Гай осторожно снял бинты и снова посмотрел на меня: его лицо было мрачным, как никогда.

— Никаких признаков заражения не видно — пока. Раны нужно промыть. Но он потерял столько крови, что большинство людей от этого уже давно умерли бы. — Врач быстро выпрямился. — Я должен ввести в него жидкость.

— Он будет жить?

— Гораздо вероятнее, что он умрет, — сурово ответил Малтон, и я осознал, как непросто ему лечить тяжелораненого пациента, который к тому же еще и его друг. — А ведь я знал, Мэтью, что нечто подобное однажды случится, чувствовал это! — воскликнул Гай. — И что, будут еще мертвые и искалеченные, которых ты принесешь ко мне из-за того, чем сейчас занимаешься? — Его голос был полон гнева.

— Нет, — ответил я. — Все кончено. Закончилось сегодня.

Медик сурово посмотрел на меня:

— Стоило ли оно того, Мэтью? — Его голос дрожал от злобы. — Неужели стоило?

— Ну, это по крайней мере спасло одного человека. Женщину.

— Какую? Хотя, пожалуй, не говори, я и сам догадываюсь… — Малтон поднял руку. — Ни слова больше.

— Мой хозяин не хотел, чтобы все так обернулось, — вступился за меня Овертон.

— В этом я не сомневаюсь, — ответил Гай, чуть смягчившись. — А теперь, мастер Николас, не могли вы бы съездить в дом к миссис Барак и привезти ее сюда?

— Но в ее состоянии… — запротестовал я.

— Скорее всего, Джек сегодня умрет, — тихо проговорил врач. — Что, по-твоему, скажет Тамазин, если мы лишим ее возможности побыть с мужем до конца?

— Тогда лучше я сам съезжу и все объясню ей.

— Молодой человек сделает это быстрее. А тебя я предпочел бы оставить здесь. Может понадобиться твоя помощь, если Сибранта позовут к другим пациентам. — Доктор повернулся к Николасу. — Скажите миссис Барак только, что произошел несчастный случай. И что я здесь.

Юноша мрачно кивнул:

— Хорошо.

— Поторопитесь. Возьмите мою лошадь, она рядом с домом. И передайте Сибранту, чтобы пришел мне ассистировать.

Николас взглянул на меня. Я кивнул, и парень поспешил из палаты. Когда он ушел, Гай тихо проговорил:

— Мэтью, ты сможешь посмотреть Тамазин в глаза?

— Я должен.

Медик наклонился и открыл свою сумку. Барак лежал неподвижно.

Прошел почти час, прежде чем вернулся Николас с Тамазин. Гай все это время промывал раны Джека, двигаясь ловко и спокойно. Я сидел на стуле у кровати — такой измученный, что, несмотря на ужасные обстоятельства, задремал, и очнулся, только когда чуть не упал со стула. В свете лампы, которую держал Сибрант, Малтон сменял повязку на руке Барака. Смуглое лицо доктора было сосредоточенно, и один лишь Бог знает, что творилось у него на душе. Гай на минуту отвлекся и взглянул на меня:

— Ты проспал почти полчаса.

Я посмотрел на Джека. Его дыхание было неровным, прерывистым. Врач сказал:

— Я пытался дать ему попить, влил в рот немного яблочного сока. От этого он подавился и на секунду очнулся.

— Это дает надежду? — спросил я.

— Джек не проглотил питье. Нужно ввести в него хоть какую-то жидкость, чтобы организм его произвел новую кровь взамен потерянной.

Тут я услышал шаги — быстрые, тяжелые Николаса и другие, полегче, следовавшие за ним. Дверь открылась, Овертон придержал ее, и вошла Тамазин. Ее глаза расширились, и она тяжело и часто дышала. Я думал, что бедная женщина закричит или упадет в обморок при виде того, в каком состоянии находится ее муж, но она лишь посмотрела на Гая и спросила дрожащим голосом:

— Джек умер?

— Нет, Тамазин, но ему очень плохо, — ответил доктор.

Я встал и указал ей на стул:

— Садись, пожалуйста.

Тамми села, но не смотрела на меня. Одной рукой она держалась за живот, словно защищая еще не родившегося младенца от печального зрелища на кровати. Убирая с лица выбившиеся из-под чепца пряди светлых волос, она снова заговорила с Гаем:

— Николас сказал, что Джек тяжело ранен. Он не хотел объяснять почему, но я заставила его, и он признался, что была схватка на мечах. Сказал, что Джеку отрубили руку. Боже милостивый, теперь я и сама вижу, что это так! — Ее голос по-прежнему дрожал, но она сжала пальцы в кулак, чтобы не лишиться чувств.

— Она настаивала, доктор Малтон… — пробормотал Овертон.

Гай кивнул:

— Да, была схватка…

Миссис Барак повернула ко мне разгневанное лицо:

— Почему? Зачем? С какой стати вы заставили Джека солгать мне о том, куда он идет?!

— Мне нужна была помощь, — сказал я. — И он, как всегда, помог.

Женщина рассерженно замотала головой:

— Я думала, с авантюрами покончено. Я уже несколько недель подозревала, что что-то происходит, но говорила себе: «Нет, Джек больше не подвергнет себя опасности, да и мастер Шардлейк не втянет его в беду». — Несчастная заплакала. — Что ж, это последний раз. Впредь он не сможет выполнять ваши грязные поручения, верно? Даже если выживет… Если выживет, Джек больше не будет на вас работать, никогда. Я прослежу за этим!

— Тамми, прости, у меня нет слов, чтобы выразить свое сожаление. Ты абсолютно права. Это полностью моя вина. Но если… когда Джек выздоровеет, то сможет снова работать у меня в конторе…

— Интересно, как?! — свирепо спросила жена моего помощника. — Что он будет делать, когда уже не сможет писать?

— Я что-нибудь придумаю. Я прослежу, чтобы вы не потеряли… в смысле денег… Я позабочусь о вас…

Миссис Барак встала, уперев руки в боки:

— Я вижу, как вы позаботились о моем муже! Вот что, мастер Шардлейк! Впредь вы оставите нас в покое и никогда больше не появитесь в нашем доме! — Николас протянул было руку, чтобы успокоить ее, но Тамазин резко его оттолкнула. — Отстань от меня, ты! — Затем она снова повернулась ко мне. — Убирайтесь! Пошли вон отсюда!!! — Бедняжка села и, закрыв лицо руками, зарыдала.

— Тебе лучше уйти, Мэтью, — сказал Малтон. — И тебе тоже, Ник. Пожалуйста, уйдите.

Поколебавшись, я направился к двери, и Овертон пошел за мной. Когда мы выходили, с кровати раздался стон. То ли от шума, то ли услышав голос жены, Барак как будто бы очнулся. Я было шагнул обратно в палату, но Тамазин бросила на меня такой свирепый взгляд, что я беспрекословно позволил Николасу увести меня.

Ученик доставил меня домой, освещая дорогу лампой, которую нам дал привратник. Юноша видел, что я в полном изнеможении, и понимал, что сейчас не стоит ничего говорить, поэтому лишь взял меня под руку, когда я пару раз споткнулся. Я спросил его:

— Как ты думаешь, теперь, когда Джек очнулся, он выживет?

— Да, конечно, — ответил Овертон с уверенностью, которой, как я понял по его голосу, на самом деле не испытывал.

Он довел меня до двери. Та открылась, и на пороге показалась Джозефина. Теперь она была единственной служанкой в моем скромном хозяйстве. Подойдя поближе, я увидел на ее лице улыбку.

— Мы нашли его, — сказала девушка, — я и Эдвард. У пруда в Кони-Гарт, куда Тимоти иногда ходил удить рыбу. Он пытался поймать там что-нибудь, поскольку сильно проголодался. — Тут она заметила выражение моего лица, и глаза ее расширились. — Сэр, что случилось?..

Я прошел мимо Джозефины на кухню. Там за столом вместе с Эдвардом Брауном сидел Тимоти, весь грязный донельзя. При моем появлении мальчик выдавил неуверенную улыбку, показав промежуток в зубах, и дрожащим голосом проговорил:

— Джозефина сказала, что вы больше не сердитесь, сэр?

— Не сержусь, Тимоти, — ответил я с чувством, — я был не прав, держа на тебя обиду так долго. А то, что сказал Мартин Броккет, — неправда. Ему пришлось уйти от нас не по твоей вине. Ты в порядке?

— Да, сэр. — Подросток посмотрел на меня, а потом на Николаса, стоявшего в дверях у меня за спиной. — Но с вами, кажется, что-то случилось, сэр?

— Ничего, все образуется.

Я положил руку на плечо Тимоти, такого маленького, худенького и чумазого, и подумал: хотя бы его я не потерял. Из всех тех, чьи жизни были загублены и искалечены кознями короля и Пейджета, эта была наименее важной — по крайней мере, для них, но не для меня. Не для меня.

Эпилог

Февраль 1547 года, шесть месяцев спустя

У дворца Уайтхолл в шесть рядов стояла толпа. Народ занял места по обе стороны дороги, до Чаринг-Кросс и дальше, вдоль Кокспур-стрит. Некоторые говорили, что зеваки выстроились аж до самого Виндзора. Все закутались в самые теплые одежды: небо было ясным, но ударил сильный мороз, лужи посерели и замерзли, а с востока дул резкий ветер. Люди победнее ежились от холода и горбились в своих кожаных камзолах или потертых кафтанах, но не уходили, полные решимости не пропустить редкое зрелище.

Я надел свою толстую, на меху, мантию, однако на этот раз без золотой цепи: в конце августа я вернул ее ювелиру. Да и к тому же сегодня здесь не было центральной фигуры, на которую следовало бы произвести впечатление. Король Генрих VIII умер, и сейчас должна была начаться церемония его похорон.

Было известно, что в сентябре, во время непродолжительной поездки в Гилдфорд, король тяжело заболел, да так потом до конца и не оправился. В декабре ему снова стало хуже, и в конце января его величество скончался. Сплетникам в судебных иннах было о чем молоть языками в последние месяцы. Как всегда, было трудно отличить правду от домыслов, но в большинстве своем люди соглашались, что нынешняя осень оказалась триумфальной для религиозных радикалов: епископ Гардинер публично получил от лорда Лайла оплеуху в Тайном совете, и король в последние недели перед смертью отказывался его видеть. Мне это казалось логичным: Консервативная партия сделала ставку на то, что королеву признают виновной в ереси, и на успех миссии Бертано. Оба замысла провалились, и Генрих, зная, что умирает, повернулся к тем, кто сумеет обеспечить для его наследника Эдуарда верховенство короля над Церковью.

В декабре герцога Норфолка и его сына графа Суррея внезапно арестовали: графа обвинили в противозаконном включении королевского герба в свой собственный. В соответствии с так называемым Биллем об опале парламент приговорил обоих к смерти за государственную измену. Молодого графа в январе обезглавили, и Норфолк, матерый консерватор, тоже взошел бы вслед за ним на эшафот, не умри король накануне казни. Лично мне все это дело казалось сфабрикованным — такие штуки Генрих VIII проделывал и раньше, чтобы избавиться от Анны Болейн или от Томаса Кромвеля. А теперь старый герцог, чудом оставшийся в живых, сидел в Тауэре.

Говорили, что, умирая в Уайтхолле, король вызвал к себе архиепископа Кранмера, но, когда тот прибыл, Генрих уже лишился речи. А когда прелат попросил его величество сделать знак, что он умирает в истинной христианской вере, тот смог только сжать ему руку. Ни исповеди, ни соборования: его смерть, пожалуй, могла вызвать радость у протестантов. И все же, что удивительно, король включил в завещание отдельный пункт, велев отслужить по нему традиционную заупокойную мессу. В своей смерти Генрих оказался столь же непоследователен, как и при жизни.

«Vive le roi[25] Эдуард Шестой!» — так герольды объявили нового короля, этого худенького мальчика с величественной осанкой. В своем завещании, составленном незадолго до смерти, Генрих VIII назначил шестнадцать душеприказчиков, которые должны были составлять Совет при юном Эдуарде и править Англией вплоть до его совершеннолетия. Среди этих людей преобладали сторонники Реформации. В состав нового Совета вошли лорд Лайл и граф Эссекс, брат Екатерины Парр, а также те, кто держался середины и менял курс в зависимости от перемены ветра. Пейджет остался личным секретарем короля, и Ризли по-прежнему числился в Совете, как и Рич. Все склонялись к курсу, избранному королем Генрихом напоследок. Все, кроме епископа Гардинера: теперь он отошел на второй план, и ему оставалось только кипеть бессильной злобой. Говорили, что вскоре грядет радикальная реформа религии.

В стане реформаторов Сеймуры взяли верх над Паррами. Екатерине Парр, вопреки ее надеждам, регентство не досталось. Теперь она была всего лишь вдовствующей королевой, а протектором и опекуном юного короля Тайный совет сразу же назначил Эдуарда Сеймура, графа Хартфорда. Теперь он сидел во главе стола на заседаниях Совета, куда ввел также и своего брата Томаса.

В воздухе витали всевозможные слухи: что, дескать, завещание короля подправили после его смерти, что Хартфорд тайком сговорился с карьеристами вставить туда пункт о «невыполненных дарах», и этот пункт позволял новому Совету от имени короля даровать им титулы, якобы в награду за преданность. Так или иначе, определенно появилась новая поросль пэров — Ричард Рич получил поместье Лиз в Эссексе и стал официально именоваться бароном. Но что именно случилось накануне смерти Генриха и в последующие дни, точно и достоверно никто не знал, и, наверное, сие навеки останется тайной.

Присутствие на похоронной процессии официально поощрялось, однако никого не принуждали. Думаю, что большинство людей, составляющих сегодня эту огромную толпу, пришли сюда, подобно мне самому, чтобы засвидетельствовать окончание эпохи. Те, кто был помоложе, не знали никакого другого правителя, а я лишь смутно припоминал, что, когда мне было семь лет, моя дорогая мамочка сказала, что король Генрих VII умер и на трон взошел его сын, второй из династии Тюдоров.

Я весь насквозь продрог и растирал руки в перчатках. Дворец Уайтхолл напротив был тих и пуст — процессия должна была отправиться от Вестминстерского дворца, расположенного южнее. Филипп Коулсвин, стоявший рядом со мной, сказал:

— Да, день выдался холодный, но, возможно, теперь грядет иное время — дни истинной религии.

Николас с другой стороны от меня пробормотал:

— Похоже, нас ждут снегопады, судя по сильному ветру. — Как истинный уроженец Линкольншира, он говорил нараспев, растягивал гласные.

— Да, — согласился я. — Пожалуй, ты прав.

В последние месяцы этот юноша был моей опорой. В конторе он работал с новой энергией и рассудительностью, выполняя многое из того, что раньше делал Барак. Да, за Ником пока что требовался надзор, и он бывал слишком высокомерным с некоторыми менее благородными друзьями Джека из числа клерков и стряпчих, однако Овертон быстро учился. Он еще совершал неизбежные ошибки, как часто бывает с теми, кто быстро продвинулся по службе, и приобрел определенную самонадеянность — все это нужно было осторожно исправить. Но под бравадой и непочтительностью я сумел разглядеть стальную сердцевину Николаса Овертона. Я не знал, как долго этот юноша останется со мной, и порой удивлялся, почему он так ко мне привязался. Возможно, после ссоры со своей семьей Нику просто требовалось пустить где-то корни. Какова бы ни была причина, я был очень благодарен своему помощнику и сегодня пригласил его составить мне компанию на похоронной процессии.

Когда мы вдвоем подошли к Уайтхоллу, я увидел множество юристов — общественное положение обеспечивало им место в первых рядах толпы к северу от огромных Гольбейновых ворот. Все мои коллеги были в неизменных черных одеяниях, и большинство надели капюшоны, чтобы защититься от холода. На мгновение они напомнили мне толпу монахов. Когда мы с Ником подошли поближе, все головы дружно повернулись к нам. Я давно подозревал, что новость о моем аресте и появлении перед Тайным советом вышла наружу и вскоре стала темой оживленных сплетен, как и исчезновение Барака, известного в Линкольнс-Инн своим остроумием и непочтительностью. Я с формальной вежливостью кивнул тем своим коллегам, кого знал. Винсент Дирик, которого сегодня сопровождали жена и трое детей, быстро взглянул на меня и отвернулся. Справа в первом ряду приветственно поднял руку Уильям Сесил. Я поклонился в ответ, подумав, как удачно поступил Сесил в свое время, сделавшись секретарем графа Хартфорда, — теперь этот молодой человек становился влиятельным лицом в стране.

Сквозь толпу юристов протолкалась еще одна знакомая фигура, выкрикнувшая мне приветствие. Я не видел Филиппа Коулсвина с лета, но с радостью пожал ему руку, и он провел нас с Николасом туда, где стоял сам в первом ряду. Я спросил, как поживает его семья, и он ответил, что все отлично. Коулсвин казался спокойным и довольным — страшные тревоги летних месяцев, к счастью, остались позади. Когда он поинтересовался, как обстоят дела у меня самого, я лишь коротко ответил, что хорошо. И хотя я надел свою сержантскую шапочку и натянул, как все прочие, капюшон, Филипп внимательно посмотрел на мою голову. Наверное, кто-то сказал ему, что после той страшной августовской ночи я поседел. Сначала мои волосы стали белыми только у корней, придав мне сходство с барсуком, а потом отросли, и вся шевелюра сделалась полностью седой. Я уже свыкся с этим.

— Они опаздывают, — заметил Николас, топая ногами от холода.

— В Вестминстере много чего нужно организовать, — сказал Филипп. — В Виндзоре около двух тысяч человек, конных и пеших. Всех надо расставить на свои места.

— А на то, что простым людям приходится ждать на морозе, распорядителям наплевать, — буркнул я.

Коулсвин посмотрел на меня, удивленный моим сердитым тоном.

«Нужно быть осторожнее, — подумал я, — и не уподобляться анабаптистам, чьи идеи о всеобщем равенстве при новой власти точно так же не найдут себе места, как и при старой, какие бы радикальные перемены ни произошли в религии».

Я взглянул на окна над высокими арками Больших ворот. Там располагался кабинет короля, куда он вызвал меня в ту кошмарную ночь. Больше Генрих не будет смотреть на своих подданных из окна. И вдруг я ощутил себя свободным.

— Полагаю, вы ничего не слышали о том, как поживает миссис Слэннинг? — спросил Филипп.

— Представьте себе, как раз таки слышал, — возразил я.

Гай время от времени сообщал мне новости о моей бывшей клиентке. Он здорово разозлился на меня в ту августовскую ночь и был абсолютно прав, но в последующие недели, когда на душе у меня было так скверно, как никогда в жизни, старый друг проявил сочувствие и подставил плечо. Его сострадание взяло верх над злобой, за что я ему бесконечно благодарен. Я взглянул на Филиппа, не зная, как он воспримет то, что я ему скажу.

— Изабель уехала во Францию, что стало возможным теперь, после заключения мира. Вернулась к католической вере и ушла в монастырь где-то в глуши, — поведал я.

— В монастырь? — потрясенно переспросил Коулсвин.

— Не знаю, приняла она обет или еще нет. Там вроде бы долгая процедура. — Мне было интересно, исповедовалась ли уже Изабель в своем грехе. — Думаю, это для нее лучший выход. Миссис Слэннинг отдала все свое имущество монахиням, а доля Эдварда в том доме перешла к его семье.

Филипп неодобрительно наклонил голову:

— Какое бы убежище ни предоставили Изабель паписты, эта женщина напрасно утешает себя, поскольку утратила всякие шансы на спасение души.

Николас пристально посмотрел на него:

— Так вы полагаете, сэр, что когда миссис Слэннинг умрет, то будет гореть в огне, как горела Энн Аскью на Смитфилде, но только вечно? И раскаяние ровным счетом ничего не изменит, да?

— Божьи законы выше человеческого разумения, молодой человек, — твердо ответил Коулсвин.

Я тихо проговорил:

— Если Божьи законы таковы, то их действительно не понять.

Я подумал о Хью Кертисе, своем подопечном. Когда осенью в Антверпене усилились преследования протестантов, Хью уехал в Гамбург и сейчас работал вместе с немецкими купцами из Ганзейского союза. Эта великая борьба между протестантами и католиками, развернувшаяся по всей Европе, теперь могла любого из нас сделать беженцем, заключенным, а то и вовсе лишить жизни.

А процессия все не появлялась, хотя у ворот, где она должна была пройти, забегали туда-сюда распорядители, один из которых был в белом стихаре и дрожал от холода. Мне вспомнилось, как месяц назад викарий опоздал на бесконечно менее важную церемонию, когда Джозефина сочеталась браком с Эдвардом Брауном. Венчание состоялось в маленькой приходской церкви, которую посещал жених; там собрались его родные и друзья из инна вместе с хозяином, мастером Питером Хеннингом. У Джозефины не было родственников, и выдавать ее замуж пришлось мне. Я был горд такой ролью, хотя знал, что буду очень по ней скучать. На прошлой неделе новобрачные уехали в Норидж. Я нанял одного старого ворчуна по имени Блэйби, чтобы тот присматривал за моим домом, пока я не найду нового эконома, и, кроме него, в моем хозяйстве теперь оставался только Тимоти. Осторожно, очень деликатно я уговаривал мальчика, чтобы он, когда ему исполнится четырнадцать, все-таки пошел в подмастерья к кузнецу, который подковывал лошадей в Линкольнс-Инн. Я был согласен оплатить обучение Тимоти, чтобы дать ему шанс в жизни.

И тут я увидел их — впервые за шесть месяцев, перед толпой, чуть в отдалении. Джека и Тамазин. На миссис Барак был теплый плащ с капюшоном, но она выглядела бледной. Я знал от Гая, что две недели назад, как раз в ту ночь, когда умер король, она благополучно родила здоровую девочку. Тамми не следовало выходить так скоро на мороз, но я представлял, как она настаивала на этом.

Барак рядом с ней по-прежнему выглядел больным. В его лице была одутловатость, и он набрал вес. Я увидел с замиранием сердца, как колышется пустой правый рукав его камзола. Он повернул голову и поймал мой взгляд. Тамазин тоже посмотрела в мою сторону, и, когда заметила меня, лицо ее окаменело.

— Идут! — прокатился по толпе гул голосов.

Все возбужденно зашевелились, вытягивая шею и поворачивая голову к Гольбейновым воротам. Из-за них в чистом холодном воздухе раздались песнопения, но потом несколько минут снова ничего не происходило. Люди подпрыгивали и топали ногами, а некоторые начали недовольно ворчать: уж больно лютым был мороз.

Рядом со мной произошло какое-то движение. Я обернулся и увидел Барака, пробирающегося сквозь толпу к нам. Тамазин, как и прежде, смотрела на меня полным ненависти взглядом.

Джек здоровой рукой взял Николаса за локоть:

— Как дела, Никки-малыш? Я не видел тебя с той ночи. Все в порядке?

— Да… все хорошо. А как вы с Тамми поживаете? — отозвался молодой человек.

Овертон казался изумленным. Да и действительно, тут было чему удивляться: ведь когда он, еще в октябре, как-то решил навестить Барака, Тамазин захлопнула дверь прямо у него перед носом. Деньги, которые я посылал ей через Гая, возвращались без объяснений.

— Как он с тобой обращается? — спросил Джек, кивнув на меня. — Сильно загружает?

— Ну… да. Нам очень не хватает тебя в конторе, — пробормотал Ник.

Барак повернулся ко мне:

— А вы как поживаете, мастер Шардлейк? — Его глаза на одутловатом лице были полны боли и потрясения.

— Неплохо. Жаль, что не получаю от тебя никаких известий… — ответил я.

— Слушайте, — тихо сказал мой бывший помощник, — у меня мало времени. Тамми не хочет, чтобы я с вами разговаривал. Я только пришел сказать, что у меня все в порядке. Мне тут поступило предложение от группы стряпчих поработать с ними, когда немного поправлюсь, — разговаривать с клиентами, искать свидетелей и прочее. В общем, делать такие вещи, где не нужны две руки. Так что не волнуйтесь.

— Я страшно сожалею, Джек, страшно, — сказал я. — Тамазин права, считая, что в этом полностью виноват я.

— Чушь какая! — заявил Барак с отголоском прежней энергии. — Я сам решил участвовать во всем этом и сам врал жене о том, чем занимаюсь. Или я уже не отвечаю за свои решения?

Спазм гнева исказил его лицо, и я понял, что в своих собственных глазах Джек уже не совсем полноценный мужчина. Я ничего не ответил.

— Как поживает новорожденная? — спросил Николас. — Мы слышали, что у тебя появилась дочка.

— Да, девчонка сильная и здоровая, голосок у нее дай боже, совсем как у матери. Не дает никому покоя за милю от Линкольнс-Инн! Мы хотим назвать ее Матильдой.

— Поздравляю, Джек, — тихо сказал я.

Барак оглянулся через плечо на Тамазин:

— Ну, мне лучше вернуться. Слушайте, когда я снова выйду на работу, со мной можно будет связаться. А насчет этого, — он кивнул на свой пустой рукав, — теперь обрубок заживает, и Гай обещал сделать мне какую-то специальную насадку. Она не заменит руку, но, наверное, будет лучше, чем ничего. А Тамми — дайте ей время, она непременно смягчится. Просто ей, наверное, легче обвинять в случившемся вас, чем меня.

В этом была доля правды. И все же миссис Барак имела полное основание винить меня в увечье ее мужа, да я и сам полагал, что сие полностью на моей совести. Джек кивнул мне и снова повернулся к жене. Тамазин видела, как он говорил со мной, и ее взгляд приобрел теперь оттенок уныния и безнадежности, что глубоко ранило мое сердце. Я отвернулся.

Гул голосов прекратился, толпа снова затихла. Песнопения, которые раздавались за Гольбейновыми воротами, приближались и стали громче. Все сняли головные уборы. Я стянул капюшон и ощутил, несмотря на сержантскую шапочку, ледяной воздух. Два распорядителя похорон проскакали под главной аркой, проверяя, свободна ли дорога. Потом под широкими сводами, продолжая петь, прошли хор и священники из королевской часовни. За ними следовало сотни три человек в новых черных плащах и с факелами в руках — бедняки, которые по традиции возглавляли похоронную процессию, когда хоронили великих людей. Что ж, теперь в Англии нищих было в избытке, больше, чем когда-либо прежде.

За ними следовали всадники, десятки всадников со штандартами и флагами. Они определенно были не из бедных — высшие персоны королевства в окружении йоменов. Я узнал некоторые лица: Кранмер, Ризли, Пейджет — и склонил голову, якобы скорбя. Наконец они проехали, и показался огромный катафалк. Один из юристов у меня за спиной, оттолкнув Николаса, в раздражении воскликнул:

— Отойди, жердина, дай посмотреть!

Катафалк тянула восьмерка здоровенных коней под черными попонами, а под золотым балдахином стоял огромный гроб, на крышке которого лежала восковая фигура короля Генриха VIII, поразительно похожая на живого, но не на такого, каким я видел его летом, а на того, что был запечатлен на фреске Гольбейна: в расцвете сил, с рыжими волосами и бородой, с мощным, налитым силой телом. Фигура была одета в усыпанный драгоценностями бархат, а на голове у правителя был ночной колпак. Черты его были полны умиротворения и покоя — вряд ли при жизни у Генриха когда-либо было такое выражение лица.

Зазвонили колокола. Люди склонили голову, и некоторые даже застонали. Глядя на проезжающую восковую фигуру, я подумал: а чего, интересно, Генрих действительно достиг, что принесло его «замечательное царствование»? Мне вспомнилось все, что я видел за последние десять лет: разрушенные древние монастыри, бездомные монахи, выгнанные на улицу слуги… Преследования и сожжения — меня передернуло при воспоминании о том, как Энн Аскью разнесло на Смитфилде голову. Великая война, не приведшая ни к чему и лишь разорившая страну. Если это обнищание продолжится, разразится беда: простые люди не вынесут этого. И всегда, всегда при Генрихе над головой каждого из его подданных маячила тень топора. Я вспомнил тех, кто погиб на плахе, а особенно одного человека, которого когда-то хорошо знал и помнил до сих пор, — Томаса Кромвеля.

Филипп рядом со мной тихо проговорил:

— И на этом конец.

Через две недели всадник привез мне в контору записку — он прискакал из Челси по снежным сугробам, которые не таяли несколько дней. Генриха уже похоронили, и на престол взошел малолетний Эдуард. Ходила легенда, что якобы ночью, на пути в Виндзор, тело Генриха VIII лопнуло и из него вытекла вонючая жидкость, которая привлекла собаку: так что сбылось давнее пророчество монаха, что псы будут лизать кровь этого короля, как и кровь библейского Ахава. Но это звучало слишком фантастично, и вряд ли нечто подобное произошло на самом деле.

Когда прибыл гонец, я работал у себя в кабинете, Скелли за дверью готовил дело для слушаний в суде, а Николас с запачканными чернилами пальцами трудился над каким-то заявлением. Я сразу узнал печать — печать королевы, вдовствующей королевы, каковой Екатерина Парр теперь была, — и открыл письмо. В ярком свете, льющемся с заснеженной площади за окном, буквы, написанные каллиграфическим почерком, четко выделялись на белой бумаге. Послание оказалось коротким, от секретаря, и в нем содержалась просьба на следующий день прибыть во дворец в Челси.

Я положил письмо на стол. Мне трудно было даже предположить, что я снова могу зачем-то понадобиться Екатерине Парр. После той встречи с Генрихом я изо всех сил пытался прогнать ее образ из своих мыслей. Но строжайший запрет приближаться к этой женщине умер вместе с королем. Я сожалел, что Екатерина, вопреки своим надеждам, так и не стала регентшей, но меня радовало, что царственный супруг был щедр к ней в своем завещании, так же как и к леди Марии и леди Елизавете, — все они теперь обладали большим богатством и занимали в обществе высокое положение. Поговаривали, что Екатерина Парр со временем снова выйдет замуж, и называли в связи с этим имя Томаса Сеймура.

Я поехал в Челси один. Бытие медленно плелся, так как дорога из Лондона была покрыта слежавшимся снегом и льдом. Дворец Челси на берегу Темзы представлял собой изящное новое здание из красного кирпича, построенное среди обширных садов, которые будут прекрасны, когда придет весна. Я прикинул, что такой дом может легко вместить человек двести прислуги. Стража у дверей все еще носила мундиры королевы. Меня беспрепятственно впустили, и эконом провел меня во дворец. Внутри тихо сновали туда-сюда слуги, но у дверей не было стражи, как в Уайтхолле, и не фланировали политики. Провожатый отвел меня к двери в глубине дворца и постучал. Знакомый голос разрешил войти.

Вслед за экономом я вошел в большой зал и узнал там некоторые предметы, которые видел раньше в галерее Екатерины: причудливые часы, ее ларец с монетами на столике рядом с шахматами… Сама вдовствующая королева стояла спиной к широкому эркеру, и ее черный траурный наряд и головной убор контрастировали с заснеженными лугами за окном. Я низко поклонился. Отпустив эконома, она сказала:

— Мэтью, со времени нашей последней встречи прошло много месяцев.

— Да, ваше величество.

Бледное лицо Екатерины Парр было по-прежнему привлекательным и спокойным. В ее осанке я заметил новую свободу, новую властность. Королева нежным голосом произнесла:

— Мне очень жаль, что ваши усилия помочь мне закончились… так плохо. Теперь я знаю, у кого было «Стенание грешницы». И знаю, что случилось с вами — и с вашим бедным помощником.

Ведала ли Екатерина, что ради нее я солгал королю? По ее виду я не мог этого понять — а спросить, разумеется, не мог. И вместо этого поинтересовался:

— Теперь рукопись снова у вас?

— Да, мне вернул ее лорд-протектор. — Я различил в голосе королевы нотку горечи при упоминании человека, занявшего место, которое надеялась получить она сама. — И я хочу опубликовать ее в этом году.

Я удивленно посмотрел на собеседницу:

— А это… безопасно, ваше величество?

— Теперь уже безопасно. Мастер Сесил предложил написать предисловие. Он, как и я, считает, что «Стенание грешницы» может помочь некоторым страждущим душам. Уильям остается мне добрым другом.

— Я очень рад. Этот молодой человек обладает большим талантом.

— А вы получите подписанный мною экземпляр книги.

— Я… благодарю вас.

Екатерина сделала шаг ко мне:

— Но повторяю, я знаю, чего вам стоили поиски рукописи.

Ее орехового цвета глаза заглянули в мои, и я вдруг подумал: да, она знает, что я солгал королю, полностью взяв ответственность на себя. Ну а дядя королевы, которого, как я помнил, Пейджет собирался допросить на следующий день, наверняка охотно меня поддержал.

— Я буду благодарна вам, Мэтью, до конца своих дней, — сказала королева.

— Спасибо, ваше величество, — ответил я и замолчал. Возникла неловкая пауза, а потом я спросил: — Как поживает лорд Парр?

— Он вернулся обратно в деревню, — с грустью поведала королева. — Боюсь, затем, чтобы умереть там. Видите ли, усердная служба мне в прошлом году оказалась для лорда Парра слишком тяжелой, учитывая состояние его здоровья.

— Печально это слышать.

Екатерина откровенно посмотрела на меня:

— Если он бывал груб с вами, то только из любви ко мне.

Я улыбнулся:

— Я всегда это понимал.

Королева подошла к шахматной доске. Фигуры были расставлены для новой партии, и я на мгновение подумал, уж не собирается ли она предложить мне сыграть. Но Екатерина лишь взяла одну пешку и тут же поставила ее обратно.

— Я послала за вами только потому, что бесконечно обязана вам, Мэтью. — Она улыбнулась. — И собираюсь предложить вам место, если, конечно, вы захотите принять его.

Я ничего подобного не хотел, поскольку твердо решил: все, впредь больше никакой политики. Так что подобная перспектива меня не вдохновляла: я ответил бы «нет» в любом случае. Даже ей.

Вдовствующая королева сложила ладони:

— Мои обстоятельства теперь серьезно изменились. Я вдова и вольна снова выйти замуж. Вскоре я, возможно, так и сделаю.

Она покраснела и быстро опустила глаза, словно бы зная, что я, как и многие другие, не одобряю ее выбор.

Значит, это правда, понял я. Все-таки Томас Сеймур. Мое сердце упало, и я подумал: «До чего же несправедливо, что этому надутому павлину достанется такая удивительная женщина!»

Наверное, выражение лица меня выдало, потому что Екатерина глубоко вздохнула и сказала:

— Если я вновь выйду замуж, когда придет пора, то, боюсь, я уже не смогу предложить вам хорошее место и видеть вас снова.

«Это точно, — подумал я, — ведь Сеймур, будь он неладен, просто терпеть меня не может, как и я его. Впрочем, интересно: что за место она все-таки имеет в виду?»

А королева продолжила:

— Вы знаете о перестановках, которые произошли после смерти короля?

— Ну, кое-что слышал, — осторожно ответил я.

Екатерина печально улыбнулась:

— Не беспокойтесь, Мэтью. Я хочу сказать вам нечто такое, что пока нужно держать в секрете, но только потому, что в ваших интересах знать это.

— Простите меня, ваше величество, — тихо сказал я, — но я больше не хочу знать никаких секретов. Вообще никогда.

— Это касается Ричарда Рича, — пояснила моя царственная собеседница, глядя мне в глаза. — Барона Рича, как мы теперь должны его называть.

Я закусил губу и ничего не ответил. Вдовствующая королева посмотрела на шахматную доску.

— Рич переметнулся в другой лагерь как раз вовремя. Его повысили и, боюсь, будут повышать и дальше. — Екатерина вновь пристально взглянула на меня. — Томас Ризли теперь тоже пэр, но, как ни странно, он стал испытывать угрызения совести — вот уж от кого не ожидала. В связи с этим возникли трудности в отношении полномочий, которые принял на себя граф Хартфорд. В общем, Ризли недолго останется лорд-канцлером. Так мне сказали, и я доверяю своему источнику. — («Томасу Сеймуру, — подумал я, — брату лорда-протектора».) — Его место займет Рич.

Я глубоко вздохнул:

— Он вожделел этого много лет.

— Книгу Энн Аскью напечатали за границей и тайком провезли в Англию. Ее откровения насчет Рича скоро станут всеобщим достоянием. Лорд-протектор уже об этом знает. — Королева нахмурилась, а потом склонилась над шахматной доской и двинула вперед коня. — Тем не менее он хочет сделать Рича лорд-канцлером. Рич — умный и опытный юрист, он искушен в политике. И, — она вздохнула, — люди его боятся.

— Если Рич как канцлер возглавит всю юридическую деятельность, — вздохнул я, — он без труда сможет погубить мою карьеру.

Что ж, пожалуй, пора мне на покой, от греха подальше… Я уже подумывал об этом прошлым летом, пока не закрутилась вся эта история. Однако сейчас во мне взыграл дух противоречия, и я понял, что не хочу, чтобы меня вынуждали уйти. Я люблю свою работу, и у меня есть определенные обязанности: перед Тимоти, перед Николасом, да и перед Бараком тоже. Да и куда я пойду в случае отставки? Чем займусь?

— Мне очень жаль, Мэтью. — Вдовствующая королева протянула вперед руку, словно собираясь взять мою, но тут же уронила ее. — Боюсь, ваше место сержанта в Суде палаты прошений может вскоре перейти к другому.

— Да уж, Рич мне запросто это устроит, да и еще что-нибудь похуже придумает. Возможно, выдвинет новое обвинение в ненадлежащем исполнении профессиональных обязанностей, и на этот раз делу дадут ход. Я уверен, что казначей Роуленд только обрадуется такому повороту событий.

— Вполне возможно, — печально кивнула Екатерина и продолжила серьезным тоном: — Но этого не случится, если вы займете надежное место на службе у достаточно высокопоставленного лица.

Я озадаченно посмотрел на нее:

— Но вы же только что сказали, ваше величество, что вы…

— Я имела в виду не себя.

— Тогда кого же?..

Королева улыбнулась:

— Вы еще не знаете, но мне поручили опеку над леди Елизаветой. Она будет жить здесь, со мною, вместе со своим учителем и прислугой. Отец оставил ей многочисленные владения. Елизавета сейчас очень богатая молодая дама. Как и леди Мария, которая, если приспособится к грядущим религиозным переменам, может удачно выйти замуж. Что же касается нашего юного короля, — ее улыбка стала шире, — то он хороший мальчик, здоровый и умный. Если Эдуард проживет так же долго, как и его отец, то процарствует почти полвека.

Я видел, насколько Екатерину радует, что ее партия победила, пусть даже ее собственная семья и не достигла вершины.

— Леди Елизавете далеко до трона. В свое время, несомненно, она выйдет за кого-нибудь из представителей высшей знати. А пока что ей всего тринадцать, и девочка, как я уже сказала, находится под моей опекой. Для управления имуществом дочери Генриха должен быть назначен Совет, и у него, как нетрудно догадаться, будет много работы юридического характера. Для начала все владения должны быть переведены на ее имя. — Королева глубоко вздохнула и снова улыбнулась. — Я бы хотела, чтобы вы взялись за осуществление деятельности, связанной с собственностью Елизаветы. Это будет постоянное место. Формально вы станете подчиняться не мне, а ее казначею сэру Томасу Пэрри. Он проинструктирует вас, когда понадобится совет юридического характера. Я уже говорила с леди Елизаветой, — добавила Екатерина. — Она помнит встречи с вами и с готовностью согласилась на мое предложение.

Я стоял, глубоко задумавшись. Может быть, Елизавета и наименее значительная персона из королевских детей, но надежное место и работа в ее штате будут мощной защитой против произвола Рича. А мое официальное назначение в Суд палаты прошений действительно, скорее всего, не состоится. Новая должность сулит мне много интересного, к тому же имущественное право — это моя область.

Вдовствующая королева сказала:

— Начинается новая жизнь, Мэтью, для нас обоих. — И она улыбнулась, неуверенно, как будто извиняясь.

Я посмотрел на нее и снова подумал: «Ну как, как может эта утонченная, красивая и глубоко нравственная женщина выйти за низменное существо вроде Томаса Сеймура?! Но, возможно, Екатерина Парр, которая столько лет неукоснительно выполняла свой долг, чувствует себя вправе наконец-то сделать выбор по собственному желанию. А Сеймур, по крайней мере, хорош собой».

— Так вы согласны принять эту должность, Мэтью? — спросила ее величество.

Я взглянул на нее и кивнул:

— Согласен.

— Леди Елизаветы в настоящее время здесь нет, она находится в Ричмондском дворце. Я бы хотела, чтобы вы прямо сейчас поехали туда, чтобы принести ей клятву верности. Я пошлю сообщение, что вы можете прибыть сегодня. Мой баркас наготове.

Со спокойной улыбкой я констатировал:

— Вы знали, что я соглашусь.

— Я знала, Мэтью, что вы позволите мне сделать это для вас.

Я медленно поклонился, выражая признательность:

— Благодарю вас.

Королева с серьезным видом посмотрела на меня:

— Елизавете еще нет и четырнадцати, но она обладает волей и умом взрослого человека. Она попросила, чтобы всем, кого я нанимаю работать у нее, я непременно говорила одну вещь. В устах любой другой ее сверстницы это выглядело бы детским хвастовством, но только не у Елизаветы.

— Что же именно сказала ваша падчерица?

Вдовствующая королева с сочувствием улыбнулась:

— «Мои собаки будут носить мои ошейники».

— Да уж, — тихо ответил я. — Могу себе представить, каким тоном леди Елизавета сие произнесла, — и ведь это не шутка.

Екатерина шагнула ко мне и теперь все-таки взяла меня за руку и пожала ее:

— До свидания, Мэтью. Никогда не забуду того, что вы для меня сделали. Спасибо за вашу искреннюю заботу обо мне. Поверьте, я понимаю это — и глубоко ценю.

Она посмотрела мне в глаза и отошла. У меня перехватило горло от избытка чувств, я не мог ничего ответить, и Екатерина, наверное, заметила это, потому что позвонила в колокольчик, вызывая эконома, чтобы тот отвел меня к ее личному баркасу. В моих глазах стояли слезы, которые я постарался скрыть, низко поклонившись.

Когда мы вышли наружу, слуга почтительно сообщил мне, что проследит, чтобы Бытия благополучно доставили на Канцлер-лейн. Он вывел меня на улицу, и я съежился в своем плаще, когда мы шли по дорожке меж засыпанных снегом лужаек к реке. Слуга помог мне сесть на ожидавший у причала баркас с двумя гребцами, которые медленно выгребли на синевато-серую Темзу. Я оглянулся на дворец Челси, а потом повернулся лицом к гребцам, и они повезли меня вниз по реке, к Елизавете.

Благодарности

Помимо моих друзей-писателей из так называемой группы поддержки, которые читали и обсуждали черновик этого романа, выражаю также признательность Марии Рейт, Лиз Коуэн, Софи Орм, Энтони Топпингу, Крису Уэллбелаву и Уэсу Миллеру. Еще раз спасибо Грэхэму Брауну из магазина «Фуллертон» за то, что он неизменно снабжал меня бумагой и канцтоварами, в которых я так нуждался.

Кроме того, хочу поблагодарить доктора Стивена Пэриша за профессиональную медицинскую консультацию касательно симптомов заболевания, которым страдал Генрих VIII в последние месяцы жизни. Правда, я взял на себя смелость самостоятельно поставить ему диагноз, так что это целиком на моей совести.

В сюжете моего предыдущего романа об адвокате Мэтью Шардлейке, «Каменное сердце», важное место занимает гибель боевого корабля «Мэри Роуз», флагмана королевского военного флота, затонувшего в битве при Соленте в июле 1545 года. После публикации этой книги в Портсмуте открыли новый музей — Музей «Мэри Роуз», где выставлены уцелевшие останки судна, а также имеется богатейшая в мире, прекрасно подобранная коллекция артефактов эпохи Тюдоров. Я горжусь тем, что имею непосредственное отношение к этой поистине уникальной экспозиции, и, пользуясь случаем, хочу выразить благодарность всем сотрудникам музея и в особенности — контр-адмиралу Джону Липпитту, сумевшим воссоздать атмосферу давно исчезнувшего мира середины XVI века.

При написании этого романа я опирался на множество научных исследований, которые оказали мне неоценимую помощь. В последние годы личность Екатерины Парр вполне заслуженно вызывает интерес историков. Так, труд Дженел Мюллер «Екатерина Парр: Полное собрание работ и корреспонденция» (Janel Mueller. Katherine Parr: Complete Works and Correspondence; Chicago, 2011) свидетельствует о высочайшей эрудиции автора и дает исчерпывающую информацию о предмете исследования, в том числе там подробно разбирается текст «Стенания грешницы». Энтони Мартинссен, принадлежащий к предыдущему поколению историков, также написал весьма содержательную книгу «Королева Екатерина Парр» (Antony Martinssen. Queen Katherine Parr; New York, 1971). Помимо этого, существуют еще две великолепные биографии последней жены Генриха VIII: «Екатерина Парр» Сьюзан Джеймс (Susan James. Catherine Parr; Stroud, 2008) и «Королева Екатерина» Линды Портер (Linda Porter. Katherine the Queen; London, 2010). Что касается других персонажей, то тут воистину неоценимым источником сведений стала для меня работа Дайармейд Маккалок «Кранмер» (Dairmaid McCulloch. Cranmer; London, 1996).

Рекомендую вам также сочинение Сэмюела Рея Гаммона под названием «Государственный муж и интриган: Уильям, первый лорд Пейджет, министр Тюдоровской эпохи» (Samuel Rhea Gammon. Statesman and Schemer: William, First Lord Paget — Tudor Minister; Devon, 1973). Это превосходно написанная биография тюдоровского политика, которым почему-то обычно пренебрегают историки, — возможно, он представляется им не слишком яркой личностью. Наряду с Дайармейд Маккалок автор этой книги уделяет внимание истории папского посланника Бертано. Исследование Глина Редворта «В защиту католической церкви: Жизнь Стивена Гардинера» (Glyn Redworth. In Defence of the Church Catholic: The Life of Stephen Gardiner; Oxford, 1990) также оказалось весьма полезным, хотя автору и не удалось убедить меня в том, что Гардинер не играл ведущей роли в событиях 1546 года. Книга Стивена Элфорда «Бергли: Уильям Сесил при дворе Елизаветы I» (Stephen Alford. Burghley: William Cecil at the Court of Elizabeth I; Yale, 2008) помогла мне проследить начало карьеры этого незаурядного государственного деятеля и его первые шаги по политической лестнице.

Автореферат диссертации Дакоты Л. Гамильтона «Окружение королевы Екатерины Парр» (Dakota L. Hamilton. The Household of Queen Katherine Parr; Oxford, 1992) явился для меня просто находкой, поскольку позволил досконально прояснить структуру двора королевы. Книги Саймона Тэрли «Дворец Уайтхолл: Официальная иллюстрированная история» (Simon Thurley. Whitehall Palace, The Official Illustrated History; London, 2008), «Дворец Уайтхолл: История архитектуры королевских апартаментов в 1240–1690 гг.» (Whitehall Palace, An Architectural History of the Royal Apartments 1240–1690; London, 1999) и «Королевские дворцы тюдоровской Англии» (The Royal Palaces of Tudor England; Yale, 1993) возродили к жизни исчезнувший дворец, хотя, не стану скрывать, многое в моей реконструкции — это плоды авторской фантазии. Также мне оказали огромную помощь еще две работы: «Двор Тюдоров» Дэвида Лоудса (David Loades. The Tudor Court; London, 1996) и «Наряды при дворе короля Генриха VIII» Марии Хейвард (Maria Hayward. Dress at the Court of King Henry VIII; London, 2007).

Создавая общий фон романа, я постоянно обращался все к тому же «Кранмеру» Дайармейд Маккалок (ну просто настоящее сокровище) и к сочинению Лайзы Пикард «Елизаветинский Лондон» (Liza Picard. Elizabeth’s London; London, 2005). Сведения относительно книгопечатания в Англии в XVI веке я почерпнул из справочника Джеймса Рейвена «Книгоиздательский бизнес» (James Raven. The Business of Books; Yale, 2007). Есть и еще один источник, который я всегда держал под рукой: это «Лондон и Реформация» Сьюзан Бриджен (Susan Brigden. London and the Reformation). Ну а работа голландского ученого Ирвина Букуолтера Хорста «Радикальная братия: анабаптизм и английская Реформация до 1548 года» стала для меня просто кладезем информации по данному вопросу; я воспользовался английским изданием 1978 года (Irvin Buckwalter Horst. The Radical Brethren: Anabaptism and the English Reformation to 1548).

Описывая похороны Генриха, я опирался на книгу Роберта Хатчинсона «Последние дни Генриха VIII» (Robert Hutchinson. The Last Days of Henry VIII; London, 2005).

И в заключение хочу сказать спасибо Аманде Эпстейн — за то, что проконсультировала меня относительно правовых аспектов завещания Деборы Коттерстоук, и Джанетт Хоулетт — за то, что взяла меня с собой в замок Судели, где Екатерина Парр жила вместе с четвертым мужем и где до сих пор хранятся ее наряды и пожитки. Да и сама королева тоже похоронена там; я побывал на могиле и возложил на нее цветы, отдав дань памяти последней жене Генриха VIII, которая вызывает у меня огромную симпатию.

Историческая справка

Последний год жизни Генриха VIII ознаменовался самыми бурными политическими событиями за все время его правления: крупным еретическим бунтом, нападками на королеву, радикальными изменениями во внешней политике, попыткой примирения с папой римским, а в конце 1546 года — переходом Тайного совета, где ранее преобладали религиозные традиционалисты, под контроль реформаторов, которые и сохраняли там главенствующее положение вплоть до самой смерти короля. К несчастью, документальные источники очень скудны, что оставляет простор для самых разнообразных толкований вышеупомянутых событий. Как справедливо заметил историк Глин Редворт, «все зависит от того, под каким углом посмотреть: каждый интерпретирует происходящее по-своему, как это бывает при написании эссе»[26].

Создавая исторический роман «Стенание», я также предпринял со своей стороны попытку истолковать в определенном ключе все, что случилось в Англии в 1546 году. (Правда, что касается таинственного исчезновения рукописи Екатерины Парр, то тут я, должен признаться, дал волю авторскому вымыслу: в действительности ничего такого не было, и никто «Стенания грешницы» не похищал.) Итак, давайте попробуем разобраться, что же творилось в Англии в последние месяцы жизни Генриха VIII, которые выдались весьма неспокойными и напряженными. Начнем с общеизвестных фактов, которые ни у кого не вызывают сомнения.

В 1546 году английская правящая элита, как и все простое население страны, особенно в Лондоне, разделилась на сторонников и противников религиозных реформ. При этом далеко не все озвучивали свои истинные убеждения: одни просто предпочитали не высовываться, дабы избежать неприятностей, а другие, и таких среди представителей высших классов было немало, держали нос по ветру, надеясь сделать карьеру. А ветер в ту пору, когда Генрих VIII после разрыва с Римом, имевшего место в 1532 году, потом в течение полутора десятков лет лавировал в своей религиозной политике между традиционализмом и протестантизмом, надо сказать, дул весьма свирепо.

Как правило, сторонники Реформации не стремились к радикальному преобразованию общества, но была среди них одна группа — анабаптисты, — которая стала для правящих классов настоящим пугалом. В ту пору в Голландии и Германии под влиянием учения Лютера появлялись различные секты. Анабаптисты, или перекрещенцы (призывавшие к повторному крещению в сознательном возрасте), утверждали, что все жизненные блага должны находиться в общем пользовании. Это означало свержение правящего класса феодалов, хотя анабаптисты, похоже, вполне терпимо относились к зарождающемуся классу торговцев. Так или иначе, когда в 1534 году они захватили немецкий город Мюнстер и основали там коммуну, местные протестантские правители объединились с католиками, чтобы истребить сектантов. После этого анабаптистов в Европе осталось немного, и они подвергались гонениям. Некоторые из них бежали в Англию, где, предположительно, контактировали с представителями другой преследуемой секты — лоллардами, но вскоре были пойманы и сожжены как еретики. Словом, в Англии их было очень мало, однако события, описанные в моем романе, — приезд в Лондон в 1546 году голландских анабаптистов и создание небольшой группы с привлечением местных протестантов — представляются вполне возможными.

И разумеется, в ряды заговорщиков могли проникнуть правительственные шпионы, которых было великое множество. Власти пристально следили за работой постепенно появляющихся в Лондоне типографий (в тот период большинство книг привозили в Англию с материка), поскольку с печатниками часто водили дружбу сторонники Реформации, и некоторые из них контактировали с изгнанными английскими вольнодумцами, бежавшими в Германию и Нидерланды; особенно опасным тогда считали религиозного радикала Джона Бойла. В 1546 году шпионы схватили Энн Аскью, скрывавшуюся в Лондоне протестантскую проповедницу. Ее заключили в Тауэр, где бедную женщину впоследствии пытали Томас Ризли и Ричард Рич. Энн Аскью оказалась одной из многих, кого приводили на допрос в Тайный совет во время развернувшейся в 1546 году охоты на еретиков. Однако было бы довольно странно, если бы такое незначительное обвинение, как наветы Изабель Слэннинг, также рассматривалось на столь высоком уровне. Недаром у Мэтью Шардлейка это вызвало изумление.

Лондон в 1546 году был городом шумным и жестоким, на улицах его было полным-полно доморощенных проповедников и нищих. Прошел всего год с тех пор, как страна всерьез столкнулась с угрозой иностранного вторжения. Война с Францией буквально привела Англию к банкротству: деньги обесценились; европейские банкиры решительно отказывали Генриху в кредитах; вовсю процветали фальшивомонетчики. Как водится, особенно тяжело инфляция сказывалась на беднейших слоях населения. Правда, урожай в 1546 году оказался неплохой, и это, вероятно, было на руку правящей элите, а вот в последующее десятилетие постоянные недороды спровоцировали широкомасштабные восстания.

Дворец Уайтхолл, бывшая резиденция Томаса Уолси, которую король конфисковал у опального кардинала, представлял собой совершенно другой мир. Этот дворец, расположенный на окраине столицы, разрастался во все стороны, и Генрих VIII всячески украшал и расширял его, хотя строительство ограничивалось с востока Темзой, а с запада — оживленными улицами Уайтхолл-роуд и Кинг-стрит, ведущими из Лондона в Вестминстер. Архитектор решил проблему, построив рекреационную часть дворца к западу от дороги и соединив ее с восточной посредством великолепных Гольбейновых ворот, над которыми располагался тайный кабинет его величества. В моем романе также упомянуты две большие картины, которые ярко демонстрируют великолепное убранство дворца. Одна изображает самого Генриха и его третью жену Джейн Сеймур вместе с родителями короля — Генрихом VII и Елизаветой Йоркской. На другом полотне запечатлены Генрих VIII и Джейн Сеймур (к тому времени уже давно умершая) в окружении трех детей монарха; на заднем плане также маячат две фигуры: королевский шут Уильям Соммерс и придворная шутиха, известная как Дурочка Джейн. Портрет младшей дочери его величества, будущей королевы Елизаветы I, был написан английским художником Уильямом Скротсом около 1546 года, и его можно видеть в Национальной галерее в Лондоне. Замок Бэйнардс, которого, как и дворца Уайтхолл, сейчас уже больше нет, со времен Екатерины Арагонской был официальной резиденцией жен монарха; здесь также работали люди, которые следили за нарядами королев и их ближайшего окружения. В 1546 году замок Бэйнардс служил своего рода гардеробом Екатерины Парр; кроме того, там жила ее сестра Анна со своим мужем Уильямом Гербертом.

Говоря о правящей элите в конце царствования Генриха VIII, следует упомянуть не только о разногласиях на религиозной почве, но и о вражде семейных кланов. Екатерина Парр, как и все предыдущие супруги Генриха, всячески стремилась пристроить родственников, таких как лорд Парр и Мэри Оделл, на ключевые должности в своем окружении. Так, ее зять Уильям Герберт был посвящен в рыцари и стал смотрителем замка Бэйнардс, а ее брат Уильям Парр получил титул графа Эссекса и заседал в Тайном совете.

Сегодня бы это назвали кумовством и осудили, но во времена Тюдоров преобладало совсем иное мнение: считалось весьма похвальным продвигать членов своей семьи. Ну и плюс ко всему еще, разумеется, великое множество дальних родственников и разного сорта прихлебателей стремились попасть во дворец в надежде найти теплое местечко на королевской службе, как это и описано на страницах моего романа.

Все Парры держали сторону реформаторов, и их семейство, похоже, отличалось необычайной сплоченностью — значительно большей, чем у их союзников и потенциальных политических соперников Сеймуров (напомню, что Джейн Сеймур, третья жена Генриха, была матерью наследного принца Эдуарда). Не слишком далекий и импульсивный Томас Сеймур порядком осложнял жизнь своего старшего брата Эдуарда, графа Хартфорда, который, в отличие от него, сумел сделать неплохую карьеру. Эдуард Сеймур был влиятельной фигурой при дворе Генриха VIII и еще более возвысился после его смерти, став лорд-протектором Англии, хотя в конце концов и потерпел на этом посту полное фиаско. Стремительно продвигался на политическом поприще и другой персонаж романа, личный секретарь короля Уильям Пейджет по прозвищу Мастер Интриг, протеже епископа Гардинера.

В то же самое время молодой человек по имени Уильям Сесил начинал свою карьеру на задворках политики. Признаться, я придумал ему должность в Ученом совете королевы, хотя он определенно был другом Екатерины Парр и, более того, написал предисловие к «Стенанию грешницы», когда оно было опубликовано в 1547 году. В том же году Сесил впервые упоминается в записях секретаря Эдуарда Сеймура, начиная свой головокружительный взлет, кульминацией которого стала в 1558 году должность главного советника Елизаветы I. В моем романе также фигурирует лейтенант Лондонского Тауэра сэр Эдмунд Уолсингем, чей племянник Томас Уолсингем впоследствии, в царствование Елизаветы, прославился на посту главы внешней разведки.

Тот факт, что все эти люди были знакомы между собой, свидетельствует о том, как немногочисленна была элита общества в эпоху Тюдоров: по сути, кучка титулованных землевладельцев, хотя и все больше открывающаяся для представителей мелкого дворянства и купечества, которые искали должности при дворе, чтобы скопить богатство и, подобно Ричарду Ричу и Уильяму Пейджету, получить титулы и создать собственные большие поместья. Стоит отметить, что оба этих человека — и Пейджет, и Рич — были не слишком знатного происхождения и начинали как простые юристы, однако обладали незаурядными способностями и стали первыми, кого отобрал для службы Томас Кромвель. Как справедливо замечает Шардлейк, через шесть лет после его смерти изрядную часть политической элиты составляли «особы, возвысившиеся на службе лорду Кромвелю, но после его падения переметнувшиеся в Консервативную партию». Статус «джентльмена» между тем ценился очень высоко и, без преувеличения, являлся буквально всем для молодых людей вроде Николаса Овертона, который, как вы помните, ревностно его отстаивал. Джентльменам дозволялось носить меч и яркие цветные одежды из дорогой материи, что запрещалось простонародью, поэтому они от рождения приучались считать себя избранными и ставить других ниже себя.

Что касается визита в Лондон Клода д’Аннебо в августе 1546 года, то здесь я строго следовал краткому описанию этого события в «Хрониках» Чарльза Райотсли (Wriothesley’s Chronicle). Церемонии, по всему чувствуется, проводились с небывалым размахом, и Генрих играл в них видную роль, но это было, как говорится, его «последнее ура». Через пять месяцев он умер. На торжествах в честь прибытия в Хэмптон-Корт французского адмирала также впервые появился на публике принц Эдуард, наследник английского престола.

Итак, это все общеизвестные факты. А теперь я предлагаю вашему вниманию свою интерпретацию событий, относительно которых у современных историков нет полной ясности.

Екатерина Парр и политика, которую Генрих VIII осуществлял в последние месяцы своего правления (эссе)

Историки давно недоумевают по поводу резких поворотов во внешней и внутренней политике Англии в последние месяцы жизни Генриха VIII. Документальных свидетельств до нас, увы, дошло немного, да и те весьма разрозненные: по большей части мы располагаем лишь отдельными письмами и докладами послов, а достоверность основного источника, касающегося Екатерины Парр, так называемой «Книги мучеников Фокса», вызывает сомнения. Специалисты разделились в оценке Джона Фокса (1516–1587), который был убежденным сторонником Реформации и весьма вдохновенно повествовал о страданиях протестантских мучеников в годы, предшествующие восхождению на трон Елизаветы I. При этом одни исследователи утверждают, что отношение Фокса было слишком предвзятым, чтобы верить его словам, да и вдобавок о том, что касалось Екатерины Парр, он писал не по горячим следам событий, а семнадцать лет спустя. Другие возражают, что этот историк был скрупулезен в своих стараниях изложить факты предельно точно, какой бы лоск он на них ни наводил. Я склонен согласиться с теми, кто считает Фокса честным и прилежным собирателем свидетельств, хотя и не могу не признать, что в его хронологии, безусловно, имеются досадные ошибки.

Если взглянуть на временну́ю шкалу политических событий 1546 года, то что первым делом бросается в глаза? Да то, что весной была объявлена большая охота на еретиков, причем инициатива явно исходила из королевского дворца. Гонениям подверглись все, кто отрицал истинность пресуществления. Пресуществление — это традиционная католическая доктрина, предполагающая, что, когда священник во время мессы освящает хлеб и вино, они преображаются в истинные тело и кровь Христовы, и это дает христианину возможность соединиться с Богом. Однако многие протестанты придерживались на сей счет иного мнения. С этим было покончено, когда в 1539 году Генрих VIII издал «Акт о шести статьях», согласно которому отрицание пресуществления объявлялось изменой и наказывалось сожжением у позорного столба.

Устроив в 1546 году охоту за еретиками, правительство широко раскинуло сеть, и в Тайный совет вызывали на допрос даже младшего сына герцога Норфолка, а также придворного Джорджа Блэгга, друга короля. Преследование инакомыслящих достигло своей кульминации, когда 16 июля Энн Аскью и еще троих еретиков сожгли на Смитфилдской площади (описывая в своем романе это ужасное событие, я опирался на книгу Фокса). Тем временем, хотя даже в окружении Генриха мало кто знал об этом, король планировал встретиться в августе в Лондоне с папским эмиссаром Гуерино Бертано, чтобы обсудить возможность сближения с Римом после тринадцати лет разрыва.

На основе всего вышеизложенного может создаться впечатление, что управляемый Генрихом государственный корабль, который годами резко вилял между поддержкой традиционной католической службы (но без папы римского) и Реформацией, в первые месяцы 1546 года лег на твердый курс. Набирая ход, он шел к искоренению протестантской ереси и победе тех, кто занимал традиционалистскую позицию, а возможно, и к соглашению с папой.

Но внезапно, где-то к концу июля, капитан вдруг резко разворачивает судно и направляет его с еще большей скоростью в прямо противоположном направлении. Охота на еретиков в июле прекращается, и некоторых осужденных потихоньку выпускают на свободу; Джордж Блэгг получает помилование лично от короля.

В начале августа в столицу Англии прибывает Бертано. Третьего числа он в первый и единственный раз встречается с королем. Мы не знаем, что именно было сказано на той встрече, но она явно оказалась безуспешной. После этого Генрих написал понтифику письмо, на которое тот не ответил. Бертано больше не видел короля и оставался в «безопасном доме» до конца сентября, пока не распространились слухи о его присутствии в Лондоне, после чего эмиссару было велено вернуться в Рим.

Ну а осенью, если продолжать метафору, Генрих еще быстрее повел государственный корабль в направлении протестантизма. Король устраивает поездку в Гилдфорд, которая изначально была запланирована как весьма непродолжительная, но затянулась, вероятно, потому, что Генрих серьезно заболел и на обратном пути более месяца оставался в Виндзоре. В тот период, как это обычно и происходило во время путешествий монарха, Тайный совет раскололся пополам: на тех, кто сопровождал короля, и на тех, кто, что называется, остался «на хозяйстве» в Лондоне. Разумеется, предусмотрительные советники Генриха предпочли быть при нем, пока он не вернулся в Лондон в конце октября. Это были или сочувствующие радикалам, или же те, кто неизменно держал нос по ветру, куда бы тот ни дул.

В ноябре епископ Гардинер, главный консерватор, оказался вытеснен на обочину политической жизни и лишился доступа к королю. Потом, в декабре, две другие важные фигуры из лагеря традиционалистов — герцог Норфолк и его сын граф Суррей были внезапно арестованы по обвинению в государственной измене. А здоровье Генриха тем временем стремительно ухудшалось. Он заперся во дворце Уайтхолл с ближайшими советниками и в конце декабря написал завещание: изложил свою последнюю волю, назначив так называемый Совет шестнадцати, который должен был править Англией до тех пор, пока его сын (на тот момент девятилетний мальчик) не достигнет совершеннолетия. Заметим, что все члены этого Совета были либо протестантами, либо центристами.

Весна 1546 года ознаменовалась не только началом охоты на еретиков, но и разворотом во внешней политике на сто восемьдесят градусов. Двухлетняя война с Францией обернулась страшным провалом и изрядно опустошила казну. Англичане оккупировали Булонь, но попали там в осаду. Снабжать войска приходилось через Ла-Манш, чему сильно препятствовали французские корабли, и это обернулось для Англии немалыми потерями. Несмотря на настоятельные просьбы своих советников, в течение зимы 1545/46 года Генрих отказывался закончить войну.

Тем временем отношения со Священной Римской империей, которая была не в ладах с собственными подданными-протестантами, отличались неопределенностью. Англия формально оставалась в состоянии войны с Шотландией, а папа римский по-прежнему был непреклонным врагом протестантов. В марте 1546 года вечно агрессивный Генрих наконец признал, что боевым действиям пора положить конец. Начались мирные переговоры с Францией, и в июне было достигнуто соглашение. В августе адмирал д’Аннебо, который год назад вел французский флот против Англии, получил приглашение прибыть в Лондон в качестве посла, и в честь его визита были запланированы пышные празднества. Это, несомненно, свидетельствовало о намерении Генриха заключить прочный мир.

Параллельно он вел мирные переговоры с другой крупной католической державой Европы — Священной Римской империей. Договор с Францией также предполагал заключение мира с Шотландией.

Самым удивительным из всех событий 1546 года было прибытие в Лондон — через Францию — папского эмиссара Бертано. Годом раньше папа римский Павел III созвал Тридентский собор, чтобы дать ответ движению Реформации. Он призадумался о том, не смогут ли протестантские державы как-то примириться со Святейшим престолом. Думаю, это согласовывалось с поездкой Бертано: эмиссару следовало выяснить, можно ли урегулировать отношения между Англией и папой римским. Генрих, судя по всему, надеялся выработать некую формулу, позволяющую монарху остаться верховным главой Церкви (поскольку он искренне верил, что это право даровано ему Богом), и в то же время установить дружественные отношения с Римом. Однако с точки зрения теологии королевское верховенство и папские функции были никак не совместимы, и по крайней мере на этом дипломатическом фронте Генрих потерпел неудачу.

Если, как предполагает хронология событий, март 1546 года явился критической датой для кардинальных перемен как во внутренней, так и во внешней политике, то неизбежно возникает вопрос: а что же произошло в этом месяце? Думаю, ответ кроется в обстоятельстве, на которое часто не обращают внимания, — в крушении здоровья английского короля.

Сейчас уже невозможно точно выяснить, что же именно было не так с Генрихом, едва перешагнувшим пятидесятилетний рубеж, но кое-что можно сказать с уверенностью. Старая версия, согласно которой король якобы страдал сифилисом, давно признана несостоятельной: нет никаких свидетельств в пользу данной гипотезы, но зато существует множество свидетельств, ей противоречащих. В основе болезней Генриха, по-видимому, лежал недостаток движения. Дэвид Старки предположил в своей книге «Шесть жен: Королевы Генриха VIII» (David Starkey. Six Wives: The Queens of Henry VIII; 2004), что дело обстояло следующим образом: на поединке в 1528 году Генрих сломал ногу; перелом вылечили, но в икре остался осколок кости, который загнил и образовал язву, большую и болезненную. Во всяком случае, король постепенно отказался от своего обычного режима, резко снизив физические нагрузки, и с годами двигался все меньше и меньше. На портретах монарха видно, как он постепенно раздается вширь, особенно на исходе пятого десятка, в период 1537–1540 годов, между смертью Джейн Сеймур и женитьбой на Анне Клевской.

О габаритах короля можно судить по размерам его доспехов. В 1544 году талия Генриха составляла 54 дюйма (137 см), а к 1546 году ее объем увеличился до 58 дюймов (147 см). Даже с учетом того, что Генрих VIII был мужчиной высоким, ростом 6 футов и 2 дюйма (1 м 89 см), это свидетельствует о патологическом ожирении. Как же человек, столь гордившийся своей внешностью, допустил такое? Лично мне представляется наиболее правдоподобным следующее объяснение: изначально имевшийся у Генриха лишний вес вкупе с гиподинамией, да еще и с учетом того, что в диете Тюдоров преобладало мясное и сладкое, вполне мог привести к диабету второго типа — болезни, о которой медики в то время и понятия не имели. Если именно так и произошло, то к порочному кругу добавился еще один негативный фактор: король постоянно испытывал голод и жажду.

Похоже, что к 1546 году пройти даже небольшое расстояние Генриху было тяжело, поскольку он испытывал страшную боль. К тому времени, чтобы передвигаться по дворцу, уже приходилось использовать некое подобие коляски и специально сконструированный механизм, при помощи которого короля поднимали и спускали по лестницам. К тому же сильное ожирение и гиподинамия могли способствовать возникновению другой проблемы медицинского характера — тромбозу глубоких вен в нижних конечностях: обе его ноги сегодня назвали бы изъязвленными (состояние, сопутствующее диабету). Сгустки крови, образовавшиеся в ногах, могли потом оторваться и, попав в легкие, вызвать тромбоэмболию легочной артерии. Это очень опасно: если сгусток рассосется, пациент выживет, в противном же случае — умрет. Описания медицинских кризов Генриха, начиная с 1541 года, согласуются с серией приступов легочной эмболии, последний из которых, по-видимому, и убил его в январе 1547 года; хотя смерть короля также вполне могла стать следствием инсульта или инфаркта, учитывая, какую страшную нагрузку постоянно испытывала его сердечно-сосудистая система.

Если Генрих действительно страдал диабетом, то, вдобавок к чрезмерному ожирению, он около 1540 года также мог стать импотентом. В пользу этой версии свидетельствует то, что хотя три его первые супруги без проблем беременели, но ни одна из трех последних так и не зачала ребенка. Строго говоря, Екатерина Парр не слишком подходила на роль шестой жены Генриха: ей уже перевалило за тридцать, и она была дважды вдовой, причем оба брака оказались бездетными (вопреки популярному мифу ни один из ее мужей не был слишком стар, чтобы стать отцом). Принц Эдуард (опять же вопреки широко распространенному ошибочному мнению) не был болезненным ребенком, однако детская смертность в тюдоровской Англии была высока, и, если бы он умер, Генрих столкнулся бы с той же самой проблемой, из-за которой развелся с первой супругой, — отсутствием наследника мужского пола. И все же в 1543 году король обвенчался с женщиной, прямо скажем, весьма неподходящей для рождения сына. Екатерина Парр не забеременела за три с половиной года брака с Генрихом, но зачала ребенка от своего следующего мужа, Томаса Сеймура. Значит, сама она не страдала бесплодием, а вот у Генриха к тому времени вполне могли возникнуть проблемы с фертильностью.

Во всем этом, конечно, не было вины короля. Если мои предположения верны, Генрих попал в ужасный порочный круг боли, неподвижности и неутолимого голода. Он вроде бы не испытывал серьезных кризов в 1544 и 1545 годах, но в марте 1546-го слег, возможно с эмболией, и придворные медики всерьез опасались за его жизнь, хотя через несколько недель его величество и поправился. Следующий криз произошел только в сентябре, но за ним последовала целая серия болезней, которые завершились смертью монарха в январе 1547 года. Впрочем, я предполагаю, что мартовские события 1546 года оказались достаточно тяжелым испытанием для придворных врачей (которые, возможно, не были слишком искусны в сохранении жизни, но хорошо знали признаки надвигающейся смерти), королевских советников и самого Генриха. Это позволило монарху понять, что, судя по всему, жить ему осталось недолго и пора готовиться к передаче короны принцу Эдуарду. Теперь предстояло сделать окончательный выбор между радикальными и консервативными фракциями в Тайном совете и разрешить кризис во внешней политике. Так что бешеный раунд дипломатической и политической активности, начавшийся тогда и продолжавшийся до конца года, проистекал, я думаю, из серьезного недомогания, с которым Генрих столкнулся в марте.

А теперь что касается заговоров против Екатерины Парр. Некоторые исследователи предполагают, что их было два. Однако я думаю, что заговор все-таки существовал лишь один, хотя события и развивались на протяжении нескольких месяцев. Недавно вышедшие работы историков Сьюзан Джеймс, Линды Портер и Дженел Мюллер, о которых я уже упоминал в разделе «Благодарности», позволяют нам составить более ясное представление о последней жене Генриха VIII. Это была привлекательная и не лишенная житейской мудрости женщина, вплоть до тридцати лет находившаяся, образно выражаясь, на обочине двора (семейство Парр играло второстепенные роли в королевском окружении); она могла знать Генриха много лет. Впоследствии Екатерина писала Томасу Сеймуру, которого давно любила, что после смерти своего второго супруга, Джона Невилла, лорда Латимера, она хотела выйти за него, но на нее уже положил глаз король. Екатерина смирилась, решив, что такова воля Божья, и вознамерилась по мере сил повлиять на религиозную политику короля. Из ее письма видно, что она уже была сторонницей Реформации, когда выходила замуж за Генриха.

Екатерина — умная, тактичная, интеллигентная, всегда знавшая, что и когда лучше сказать, — идеально подходила на роль супруги короля и весьма успешно участвовала в различных положенных ей по статусу церемониях и встречах с иностранными послами. Она также была очень приветливой, добросердечной, всецело преданной мужу и друзьям и к тому же, как отмечали некоторые современники, обладала чувством юмора.

В отличие от большинства женщин Тюдоровской эпохи, Екатерина получила хорошее образование от своей матери, леди Мод Парр, урожденной Грин. Девочкой она училась латыни, но со временем подзабыла этот язык и возобновила занятия, когда стала королевой. Екатерина, отличавшаяся явной склонностью к гуманитарным наукам, также изучала и другие языки: в последний месяц царствования Генриха она штудировала испанский, в то время весьма полезный в дипломатии. У нее был широкий круг интересов, включавший коллекционирование часов и монет. Незаурядный ум этой удивительной женщины словно бы распространялся вширь, а не вглубь, не фокусируясь на чем-то одном, — и этим она напоминала Генриха.

Религиозные воззрения людей, окружавших Екатерину до ее брака с королем в 1543 году, были противоречивы. Так, ее брат сэр Уильям Парр, дядя лорд Уильям Парр (фактически ставший главой семьи после того, как отец ее умер в 1517 году), а также ее сестра Анна и зять сэр Уильям Герберт сочувствовали Реформации. Однако мать Екатерины, леди Мод Парр, была фрейлиной и подругой Екатерины Арагонской, правда она скончалась в 1531 году, еще до того, как Генрих изгнал первую жену-католичку из своего окружения. Боро, семья первого мужа Екатерины, поддерживали протестантов; однако ее второй супруг лорд Латимер (брак с которым вроде бы оказался счастливым) был традиционалистом. Тем не менее мне кажется, что более поздние письма Екатерины Томасу Сеймуру ясно свидетельствуют о том, что к 1543 году она уже была протестанткой. И не собиралась отказываться от своих убеждений.

Екатерина Парр не считала себя серьезным теологом — причем вполне справедливо, ибо никогда таковым и не была. Ее небольшая книга под названием «Молитвы, или Размышления», опубликованная в 1545 году, совершенно ортодоксальна. Однако «Стенание грешницы», написанное, вероятно, после зимы 1545/46 года, выдает автора, страстно обеспокоенного спасением души после смерти, которое достижимо только чтением Библии и искренней верой во Христа. Конфессиональные писания такого рода были широко распространены в то время, правда это сочинение было единственным, которое вышло из-под пера королевы Англии.

Екатерина рассказывает, как любовь к мирским удовольствиям надолго заслонила от нее милость Божью, пока она наконец-то не прозрела и не обратилась к Нему. Она пишет со свирепой самокритичной религиозностью, похожей на «исповеди» и «плачи» того времени. «Стенание грешницы» вполне могло вызвать подозрения окружавших королеву традиционалистов, поскольку ее вера в спасение приходит через личные отношения с Христом и изучение Библии, а не через обряды официальной Церкви. Однако — и это весьма существенно — в книге вообще ничего не говорится против мессы да и в принципе не упоминается о пресуществлении.

Написание подобного рода богословских трактатов в то время вообще было делом рискованным, хотя зимой 1545/46 года Генрих предпринял новый радикальный шаг против старой религии и упразднил часовни, где служились заупокойные службы, правда этот шаг король, вероятно, предпринял в первую очередь из соображений финансового характера, желая присвоить пожертвования верующих, поскольку казна сильно нуждалась в деньгах. Однако в первые месяцы 1546 года обычно присущая Екатерине осторожность как будто совсем ее покинула: она публично поддерживала протестантов и, если верить Фоксу, открыто спорила о религии с королем.

Как отмечает Фокс, «сильно занедужив, Генрих прекращал свой обычай приходить к королеве, и потому она была вынуждена сама навещать супруга — или после ужина, или после завтрака». Это, конечно, относится к марту-апрелю 1546 года (хотя большинство авторитетных историков датируют запись месяцем позже), поскольку то был единственный период до осени, когда Генрих серьезно болел. Фокс сообщает нам, что Екатерина просвещала короля в вопросах религии и однажды имела неосторожность сделать это в присутствии епископа Стивена Гардинера, лидера консерваторов, который, все в тот же критический месяц март, вернулся из долгого посольства за границей и быстро получил доступ к королевским ушам. Гардинер, согласно Фоксу, впоследствии сказал его величеству: «Ох, не пристало королю выслушивать такие дерзкие слова от своих подданных. Я уж не говорю о том, сколь опасны и рискованны религиозные воззрения, излагаемые королевой и так упрямо ею отстаиваемые, ибо сие не только подрывает государственную политику, но и учит народ, что все должно быть общим. Нет, не дело это. И как бы эти еретики ни маскировались и ни перекрашивались, их взгляды всегда были и остаются поистине гнусными, а для монархов — столь опасными… что они по закону заслуживают смерти».

Именно тогда, если верить «Книге мучеников», Гардинер убедил короля начать поиски еретиков в окружении королевы, а также открыть охоту на них по всей стране, изрядно напугав Генриха среди прочего упоминанием об анабаптистах, хотя воззрения Екатерины Парр (равно как и самого Фокса) были весьма далеки от анабаптизма.

Если я не ошибаюсь и это действительно случилось в марте-апреле, когда король шел на поправку, то время совпадает с записями об арестах и допросах, которые начались в апреле и продолжались вплоть до июля. Но тогда неизбежно возникает вопрос: почему религиозные консерваторы избрали своей мишенью именно Екатерину Парр? Мне кажется, что ответ очевиден: королева была ядром группы высокородных дам, которые на протяжении Великого поста в 1546 году неоднократно собирались вместе, чтобы, как утверждал Гардинер, слушать проповедников, отрицавших, что во время мессы хлеб и вино становятся телом и кровью Христа, и обсуждать между собой запрещенные книги. Среди этих дам были родная сестра Екатерины Анна (жена сэра Уильяма Герберта), леди Денни (жена сэра королевского гофмейстера Энтони Денни) и — потенциально самая важная из всех — Энн Стенхоуп, супруга графа Хартфорда. Если бы ересь Екатерины была доказана, то это не просто обернулось бы страшным ударом для Генриха, убедившимся в предательстве женщины, которую он все еще любил (нет ни малейших свидетельств того, что король хотел избавиться от Екатерины Парр в 1546 году, скорее наоборот), но, вероятно, все придворные дамы из ее окружения тоже попали бы в опалу, а это автоматически означало бы конец карьеры и для их мужей. Стало быть, Екатерина Парр, образно выражаясь, являлась краеугольным камнем, выбив который из фундамента можно было обрушить все здание сторонников Реформации.

Охота на еретиков продолжалась три месяца. Весной и в начале лета 1546 года Екатерине, должно быть, пришлось особенно тяжело: было от чего впасть в отчаяние, — но она, судя по всему, не потеряла самообладания и на протяжении всего этого времени сохраняла спокойствие. Да и ее окружение, похоже, сплотилось вокруг королевы, хотя в этом нет ничего удивительного: падет один — падут все. Возможно, в ту пору имели место обыски, и достоверно известно, что в апреле Екатерина отдала некоторые книги (среди которых вполне могла быть и рукопись «Стенания грешницы») на хранение своему дяде лорду Парру.

К июлю никаких улик против Екатерины Парр обнаружить так и не удалось. К тому времени допросы подозреваемых, похоже, в основном закончились. Несмотря на все усилия, так и не было найдено никаких свидетельств против кого-либо из придворных, за исключением разве что Джорджа Блэгга; однако тот все-таки был другом Генриха, а не королевы. По всему выходило, что Томас Ризли и Ричард Рич, которые активно выискивали еретиков, действуя от имени епископа Гардинера (а возможно, и негласно выполняли поручение герцога Норфолка), проиграли и должны были смириться со своим поражением.

Потом, в конце июня и начале июля, произошла просто из ряда вон выходящая, совершенно отвратительная история с Энн Аскью, чьи мемуары под названием «Испытания» были нелегально переправлены во Фландрию, где их на следующий год опубликовал Джон Бойл. Энн Аскью (в замужестве Кайм) была супругой линкольнширского дворянина. По стандартам того времени поведение этой двадцатипятилетней женщины было крайне необычным. Радикальная протестантка, открыто отрицавшая пресуществление во время мессы, она бросила мужа, убежденного католика, и двоих детей, чтобы в 1545 году отправиться в Лондон и там проповедовать на улицах. В столице у нее были родственники (точно известно о двоюродном брате) и имелись отдаленные связи с придворными невысокого ранга. Вскоре Энн Аскью уже держала ответ перед лондонскими олдерменами, решительно отрицая, что является еретичкой. Тем не менее через год ее снова вызвали в мэрию, и на этот раз, несмотря на все попытки оправдаться, смутьянка в конечном итоге признала достаточно для того, чтобы ее обвинили в ереси. Поскольку Энн Аскью наотрез отказалась отречься от своих воззрений, она предстала перед Тайным советом, где среди прочих ее допрашивал и епископ Гардинер. В конце июня был вынесен приговор: ее вместе с тремя мужчинами-еретиками приговорили к публичному сожжению.

Нет никаких свидетельств того, что Екатерина Парр и Энн Аскью когда-либо встречались или переписывались. У них могли быть общие знакомые, но, опять же, в этом нет ничего удивительного, учитывая немногочисленность тюдоровской элиты. После оглашения приговора осужденную по закону должны были вплоть до казни держать в тюрьме. Однако в начале июня Энн Аскью перевели в Тауэр, где, согласно ее мемуарам, несчастную женщину снова допрашивали Рич и Ризли — на этот раз целенаправленно, интересуясь ее связями с придворными дамами из окружения королевы. И не просто допрашивали, а лично пытали, к ужасу лейтенанта Тауэра, который при этом присутствовал. Когда Энн Аскью назвали конкретные имена, она призналась, что, находясь в тюрьме, получала деньги от людей, называвших себя слугами герцогини Саффолк и леди Хартфорд (то были дамы, приближенные к Екатерине Парр), но категорически отрицала какую-либо связь с королевой. Вообще-то, передавать заключенным деньги на пропитание дозволялось, в этом не было ничего противозаконного; по сути, это было необходимо, чтобы сохранить им жизнь.

Похоже, нет никаких причин сомневаться в правдивости повествования Энн Аскью. Поведение Рича и Ризли, скорее, напоминает последнюю отчаянную попытку религиозных консерваторов найти хоть какое-то свидетельство против королевы. Эти двое перешли все мыслимые границы, поскольку пытать осужденных после вынесения приговора было запрещено законом, а уж с учетом того, что речь шла о женщине, да еще и принадлежащей к дворянскому сословию, это попахивало настоящим скандалом, тем более что Ризли, занимавший пост лорд-канцлера, то есть бывший главным юридическим лицом в Англии, сам вращал валики дыбы. Лейтенанта Тауэра происходящее потрясло до глубины души, и он незамедлительно доложил обо всем королю, что привело того в ужас. Некоторые историки выдвигают гипотезу, что Генрих мог сам тайно отдать приказ пытать осужденную, однако подобные обвинения не подкрепляются никакими документальными свидетельствами. Лично мне кажется более правдоподобным, что его величество искренне рассердился, узнав о попытке Рича и Ризли после долгих месяцев безуспешных допросов силой добиться свидетельских показаний против королевы.

Теперь уже Генрих разгневался на консерваторов. Король заявил, что, арестовав Джорджа Блэгга, они подобрались «слишком близко к нему самому», и в результате Блэгг был помилован. С учетом этого нетрудно догадаться, с какой силой монарший гнев обрушился на тех, кто посмел пытать Энн Аскью, чтобы навредить королеве.

По словам Фокса, существовал также еще один заговор против Екатерины: на этот раз дело дошло даже до выдачи ордера на арест королевы, — правда, документ сей был без труда аннулирован, когда копия попала ей в руки. Дакота Гамильтон и другие исследователи убедительно доказали, что это событие произошло в июле 1546 года. Согласно «Книге мучеников», Екатерина поспешила к королю и убедила мужа в том, что и в мыслях не имела поучать его в вопросах религии, но затеяла этот разговор исключительно с целью отвлечь Генриха от боли в ногах. И, опять же если верить Фоксу, заговорщики потерпели фиаско: его величество благосклонно принял объяснение жены, и, когда лорд-канцлер Ризли на следующий день прибыл во дворец с ордером на арест, Генрих отругал его, ударил по голове и велел больше не показываться на глаза — иными словами, совершенно и публично унизил.

Лично я подозреваю, что все это было скорее преднамеренной уловкой со стороны короля, нежели случайной цепью событий, как сообщили Фоксу две переживших Екатерину фрейлины (хотя допускаю, что для них происходившее вполне могло выглядеть именно так). Начнем с того, что в июле консерваторам было трудно придумать законные основания для ареста королевы, поскольку никакого компромата ни на нее, ни на ее фрейлин обнаружить так и не удалось. Если бы Генрих действительно хотел отделаться от жены, то легко мог бы сфабриковать любые обвинения, как он сделал в свое время, чтобы избавиться от Анны Болейн и Томаса Кромвеля, да и сейчас был близок к тому же в отношении герцога Норфолка.

Тут стоит отметить, что тремя годами ранее, когда Гардинер выдвинул обвинения против архиепископа Кранмера, Генрих сыграл с консерваторами примерно такую же шутку, согласившись, что Кранмер должен предстать перед Тайным советом, но дав ему заранее свой перстень, дабы показать Совету, что архиепископ по-прежнему пользуется расположением короля. В результате была назначена комиссия для расследования обвинений против Кранмера, но возглавил ее… сам Кранмер! Подобная тактика была хороша тем, что унижала одну партию (в обоих случаях — традиционалистов), но при этом недвусмысленно напоминала другой стороне (сначала Кранмеру, а потом и Екатерине), кто в государстве главный. Учитывая, что охота на еретиков завершилась полным провалом, было бы очень в духе Генриха оскорбить таким образом Ризли и вынудить супругу, как раньше Кранмера, подыграть ему — а в случае Екатерины еще и заставить супругу публично признать, что женщина не должна поучать своего мужа.

Поэтому я думаю, что ордер на арест был не более чем наживкой: король преследовал цель унизить Ризли, а также продемонстрировать всем, что с охотой на еретиков покончено, а королева по-прежнему в фаворе. То есть был разыгран спектакль, причем в роли драматурга и режиссера выступил лично Генрих. А вот самой Екатерине вряд ли было заранее велено принять участие в игре, скорее всего, для нее это стало экспромтом.

К концу июля Екатерина Парр, бесспорно, была в милости у супруга: об этом свидетельствует хотя бы то, что в преддверии близящегося визита адмирала д’Аннебо для королевы были заказаны изумительные новые драгоценности. В августе ее брат, граф Эссекс, встретил высокого гостя и рядом с ним проехал верхом через весь Лондон, а в октябре, когда ситуация особенно накалилась, лорд Герберт, зять Екатерины, заседал в Тайном совете. Словом, в последние месяцы правления Генриха VIII Парры благополучно пережили шторм.

Что же касается визита Бертано, то эта затея не увенчалась успехом. Когда эмиссар понтифика в начале августа прибыл в Лондон, то все надежды на какую-либо договоренность с папой, похоже, уже были перечеркнуты. И с того времени король начал неуклонно возвращаться к реформаторам. Скорее всего, он опасался, что если оставить страну на Гардинера и Норфолка до тех пор, пока Эдуард не достигнет совершеннолетия, они возродят старые традиции. А для Генриха всегда главным приоритетом было обеспечить передачу сыну верховенство короля над Церковью. И здесь следует отметить, что страхи монарха вовсе не были беспочвенными: десять лет спустя Гардинер стал ключевым соратником старшей дочери Генриха, королевы Марии I, когда та ненадолго вернула Лондон в лоно Римской церкви.

После провала миссии Бертано король снова сфокусировался на отношениях с Францией и занялся приготовлениями к встрече адмирала д’Аннебо, который собирался посетить Лондон в конце месяца. Событию этому было уделено большое внимание. Несмотря на финансовый крах, к которому привела страну затеянная Генрихом война, празднования проводились с небывалым размахом. Такой торжественной встречи иностранного лица не было, по крайней мере, с прибытия злосчастной Анны Клевской в 1539 году. Ральф Морис, секретарь архиепископа Кранмера, впоследствии рассказывал, как Генрих стоял на устроенном в честь д’Аннебо пиру, обнимая одной рукой адмирала, а другой — Кранмера (признак благоволения к обоим, хотя к этому времени королю было уже трудно стоять без поддержки), и поверг всех присутствующих в изумление, заявив, что в скором времени он и французский король упразднят мессу и установят простое хлебопреломление. Это, конечно, было совершенно невозможно (король Франции Франциск I оставался незыблемым католиком), но если Генрих вдруг сказал такое, пусть даже в шутку, это могло означать только одно: он вновь повернулся к сторонникам Реформации и преисполнился самых радикальных намерений, что было совершенно немыслимо всего несколько недель назад.

После возвращения из-за границы графа Хартфорда и лорда Лайла соотношение сил в Тайном совете вновь изменилось в пользу реформаторов, которые в основном и сопровождали Генриха в его поездке в начале сентября. Изначально предполагалось, что поездка эта займет всего пару недель, ведь король собирался не дальше Гилдфорда, но как раз тогда его величество снова заболел и, возвращаясь из Гилдфорда, добрался только до Виндзора, где и застрял на полпути до конца октября. Почти все это время консерваторы, входившие в состав Тайного совета, оставались в Лондоне, занимаясь там рутинными делами, а при Генрихе были сплошь радикалы. Ну и еще, разумеется, жена Екатерина Парр.

Вполне вероятно, что именно в эти осенние месяцы Генрих и призадумался о том, что следует предпринять напоследок самые решительные шаги, — возможно, приступ жестокой болезни в очередной раз недвусмысленно намекнул ему, что конец уже близок. В ноябре и декабре Стивен Гардинер утратил политическое влияние и отошел на второй план: на собрании Тайного совета лорд Лайл даже ударил его по лицу без всяких последствий для себя, хотя это было серьезным проступком, — и к тому же архиепископу постоянно отказывали в аудиенции у короля. Потом, уже в декабре, герцога Норфолка и его сына графа Суррея внезапно арестовали, признали виновными в государственной измене и приговорили к смерти. Формально им предъявили обвинение в противозаконном включении королевского герба в свой собственный, но это лишь послужило предлогом; дело явно сфабриковали, чтобы убрать со сцены Норфолка. Будучи старшим пэром в Англии, он рассчитывал, что будет контролировать наследника престола, малолетнего Эдуарда, а учитывая, что герцог являлся убежденным противником Реформации, допустить этого было никак нельзя. Как уже отмечалось выше, Генрих и раньше использовал притянутые за уши обвинения в государственной измене, чтобы избавиться от Анны Болейн и Томаса Кромвеля. Молодого графа Суррея казнили 19 января 1547 года; Норфолк должен был последовать за сыном на эшафот 28 числа, но его спасло то, что сам король скончался в этот же самый день рано утром. Герцог избежал казни, но вместо этого шесть с половиной лет чах в Тауэре и лишь с восшествием на престол католички Марии Тюдор вновь получил свободу.

Итак, в начале декабря 1546 года Генрих снова тяжело заболел, и похоже было, что на этот раз он уже вряд ли выздоровеет. Два последних месяца жизни ему суждено было провести в Уайтхолле. То, что в январе 1547 года король был разлучен с супругой, некоторые историки считают политически важным фактором, поскольку Екатерина в конечном итоге так и не получила регентства, на которое надеялась. Однако, несмотря на то, что Рождество она провела в Ричмондском дворце, вдали от мужа, к середине января ей приготовили покои в Уайтхолле, хотя и неизвестно, успела ли она перебраться в эту резиденцию, прежде чем у Генриха случился последний, смертельный приступ.

Но дело даже не в том, что Генрих не виделся с Екатериной в последние недели жизни, а в том, что он вообще вряд ли виделся в это время с кем-либо, кроме личного секретаря Пейджета и — что важно — с двумя джентльменами королевской опочивальни (да, существовала при дворе должность, которая называлась именно так).

Во время царствования Генриха джентльмены опочивальни, выбранные самим монархом и имеющие близкий доступ к его персоне, обладали серьезной политической властью. На протяжении большей части 1546 года этот пост занимали Энтони Денни, сочувствующий радикалам, и его заместитель Уильям Браун, консерватор. В октябре Браун был смещен и заменен не кем иным, как Уильямом Гербертом, сторонником Реформации и зятем королевы. Это, конечно же, решительно перечеркивает любые домыслы относительно того, что после охоты на еретиков Парры оказались в немилости.

Разумеется, Генрих также часто виделся и со своими врачами. Правда, протестант Уильям Баттс, на протяжении многих лет бывший главным придворным медиком, умер в 1545 году, и его место занял Томас Уэнди, еще один радикал, который также лечил и королеву. Предполагают, что это именно он сумел заполучить в июле копию ордера на арест Екатерины — действуя либо по собственной инициативе, либо, что мне кажется более вероятным, как посредник в замысле Генриха унизить Ризли.

Пребывая в окружении этих людей, король в конце декабря написал завещание, которое вызвало много споров. В последние месяцы жизни Генриха, учитывая, что документов, которые необходимо было подписать, поступало множество, а здоровье монарха сильно ослабло, использовалась так называемая «сухая печать» с факсимиле королевской подписи. Когда Генрих утверждал какой-либо документ, Пейджет ставил на него печать. Точно так же обстоит дело и с завещанием, хотя можно было бы ожидать, что король в данном случае сделает исключение и собственноручно подпишет последнее волеизъявление. Настораживает и еще одно обстоятельство: завещание было внесено в реестр дворцовых документов лишь месяц спустя, когда Генрих уже умер.

Все это выглядит довольно подозрительно, но для нас сейчас важно другое. Во всяком случае, положение о том, что до совершеннолетия Эдуарда VI государством должен был управлять так называемый Совет шестнадцати, почти все члены которого являлись протестантами, наверняка отражает декабрьские намерения Генриха. При этом вполне возможно, что завещание его величества подкорректировали задним числом, вставив туда пункт о «невыполненных дарах», позволяющий секретарю Пейджету от имени покойного короля даровать своим верным слугам, якобы за преданность, титулы и земли. Так или иначе, после смерти Генриха, последовавшей 28 января 1547 года, Пейджет и Эдуард Сеймур быстро захватили инициативу, появилась новая поросль пэров, члены Совета получили щедрые денежные суммы, а протектором был назначен лорд Хартфорд.

На какое-то время Хартфорд стал полновластным диктатором. Будучи убежденным протестантом, он начал рьяно проводить новую религиозную политику. Мессу отменили, иконы из церквей убрали, фрески повсеместно закрасили; на смену сборнику латинских псалмов пришла «Книга общих молитв» на английском языке. Желал ли Генрих VIII чего-то подобного? Очень сомнительно. Но своим завещанием он обеспечил достижение главной цели — сохранил верховенство короля над Церковью для малолетнего Эдуарда VI. Когда в октябре 1552 года Эдуарду исполнилось пятнадцать, стала проявляться его собственная личность. Юный король явно склонялся к протестантизму радикального и довольно сурового толка. Проживи он так же долго, как и его отец, в чем никто тогда не видел причин сомневаться, в Англии произошла бы самая настоящая религиозная революция, такая же бескомпромиссная, как и в шестидесятых годах XVI века в Шотландии. Но, по иронии судьбы, в июле 1553 года Эдуард умер от туберкулеза, не дожив нескольких месяцев до своего шестнадцатого дня рождения.

И тогда трон перешел к старшей дочери Генриха VIII, Марии I Тюдор, которая изменила курс на прямо противоположный, выбрав верность папскому престолу. Она отвергла верховенство короля над Церковью, восстановила монастыри и вышла замуж за убежденного католика, сына и наследника императора Священной Римской империи Карла V (а впоследствии и короля Испании Филиппа II) из династии Габсбургов. Однако в 1558 году, всего через пять лет, Мария тоже умерла, вероятно от рака, и королевой стала Елизавета, которая восстановила протестантизм, хотя и явно умеренного толка.

Довольно часто можно услышать, что главными движущими мотивами «протестантской» и «католической» фракций при дворе Генриха VIII были не столько религиозные убеждения, сколько корыстные соображения и жажда власти. Действительно, многие царедворцы — Пейджет, Рич, Сесил и прочие — умудрились удержаться на плаву и сохранить должности как при Эдуарде, так и при Марии, а младшие продолжали благополучно служить и Елизавете. Однако наряду с этим никоим образом нельзя игнорировать то важное обстоятельство, что при Эдуарде старшие члены Совета, насаждавшие протестантизм, были в основном радикалами, служившими Генриху, а при Марии — служившими ему консерваторами. Это лишний раз напоминает нам, что хотя многие церковники и сановники стремились прежде всего к власти и богатству, но было бы ошибочным думать, что в эпоху Тюдоров правящая элита не принимала религию всерьез.

История последних двух лет жизни Екатерины Парр трагична. К своему разочарованию, после смерти Генриха она не стала регентшей при малолетнем Эдуарде VI. И тогда эта незаурядная женщина, обычно весьма дальновидная и трезвомыслящая, решила следовать велению своего сердца и поспешно вышла замуж за человека, которого любила уже давно, — за Томаса Сеймура, брата лорда-протектора. И это обернулось для Екатерины настоящей катастрофой. Вместе с супругом и своей падчерицей Елизаветой, которая тогда была еще подростком, она переехала в замок Сеймура в Судели. Там в возрасте тридцати пяти лет Екатерина впервые в жизни забеременела. Томас Сеймур, который, вероятно, женился на ней из-за ее статуса вдовствующей королевы, во время беременности супруги заскучал и попытался склонить к плотским утехам четырнадцатилетнюю Елизавету. Узнав об этом, Екатерина прогнала падчерицу из дома, хотя до этого они прекрасно ладили между собой и были близки в течение четырех лет.

В сентябре 1548 года Екатерина родила дочь, но вскоре умерла от инфекции матки: в ту пору подобное, увы, случалось сплошь и рядом. Рассказывают, что последние несколько дней она пребывала в горячечном бреду и постоянно обвиняла мужа в изменах и издевательствах.

Томас Сеймур, который к этому времени, выражаясь современным языком, похоже, окончательно слетел с катушек, затеял в феврале 1549 года глупейший заговор с целью захватить своего малолетнего племянника Эдуарда VI и, возможно, самому стать вместо брата лорд-протектором. Но его никто не поддержал; заговорщика сразу же арестовали и в марте 1549 года казнили по обвинению в государственной измене. Говорят, что Елизавета, узнав о казни Сеймура, якобы сказала: «Сегодня умер человек большой хитрости и малого ума». Ее характеристики, как правило, были весьма точными и хлесткими.

Маленькая дочка Екатерины, теперь полностью осиротевшая Мэри Сеймур, перешла под опеку подруги своей покойной матери, вдовствующей герцогини Саффолк. Однако после 1550 года никаких письменных сведений о ней нет; скорее всего, она умерла в раннем детстве, как и многие ее ровесники во времена Тюдоров. Таков невеселый — печальнее и не придумаешь — конец истории Екатерины Парр.

Сноски

1

Линкольнс-Инн — одна из четырех юридических корпораций Лондона, существующих и по сей день (наряду с Грейс-Инн, Миддл-Темпл и Иннер-Темпл).

2

Сержанты юриспруденции представляли собой высший разряд барристеров в английском суде, небольшую элитную группу адвокатов, носивших специальную одежду, основным отличием которой являлась особая шапочка.

3

Ба́рристеры — в Великобритании одна из двух категорий адвокатов, которые ведут дела; являются адвокатами более высокого ранга, чем солиситоры.

4

История Хью Кертиса рассказана в романе К. Дж. Сэнсома «Каменное сердце»; Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2021.

5

Екатерина Говард (1523–1542) — пятая жена Генриха VIII, казненная по обвинению в супружеской измене.

6

Олдермен — член городского управления.

7

Тайберн — с 1196 по 1783 г. место публичной казни в Лондоне.

8

Гроат — серебряная монета достоинством в 4 пенса.

9

«Вокруг тронов всегда слышны раскаты грома» (лат.); цитата из стихотворения английского дипломата и поэта Томаса Уайетта «Circumdederunt me inimici mei» («Враги окружили меня»).

10

Аббревиатура от латинского словосочетания «Henricus Rex» — «Король Генрих».

11

Арселе — женский головной убор XVI–XVII вв., представлявший собой металлический каркас в форме сердца или подковы, надеваемый на плотный чепец.

12

«Я английский дворянин. Я живу в Лондоне…» (фр.)

13

«…кошка — злобное животное…» (фр.)

14

Палата приращений — орган, созданный королем Генрихом VIII для управления землями, отобранными у католических монастырей.

15

Вместо родителей (лат.).

16

Имеется в виду так называемое «Благодатное паломничество» — произошедшее в 1536 г. крупное восстание, начавшееся в Йорке, а затем перекинувшееся на всю Северную Англию.

17

Во времена Тюдоров весь королевский двор делился на две части, которые именовались по-латински: domus regiae magnificenciae («дом королевского великолепия») и domus providenciae («дом предоставления»): если первый служил средством демонстрации великолепия королевского окружения, то второй отвечал за хозяйственные вопросы.

18

«О строении человеческого тела» (лат.) — учебник по анатомии в семи книгах, написанный нидерландским медиком Андреасом Везалием в 1543 г.

19

Гипокрас — популярный в Средние века алкогольный напиток из вина, сильно подслащенного медом или сахаром и приправленного пряностями (корицей, имбирем, гвоздикой).

20

Мезуза — кусочек пергамента с отрывками из Торы.

21

Тауэр-Хилл — небольшая возвышенность к северо-западу от Тауэра, в Средние века служившая местом публичной казни.

22

Бесхозное имущество (лат.).

23

Пс. 22: 4.

24

1 Кор. 13: 11.

25

«Да здравствует король!» (фр.)

26

Redworth G. In Defence of the Church Catholic: The Life of Stephen Gardiner (1990).

Content

К. Дж. Сэнсом
Стенание

От автора

Действующие лица и их место в спектре политической и религиозной жизни Англии

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Эпилог

Благодарности

Историческая справка

Сноски