Император Павел Первый и Орден св. Иоанна Иерусалимского в России

Сборник статей

Санкт-Петербургская Приория Российской Гранд Приории Суверенного Ордена Св. Иоанна Иерусалимского

Sovereign Order of St. John of Jerusalem.

Saint-Petersburg Priory of Grand Priory of Russia

Редактор-составитель Р. Красиков

«Мы гроб святый освободили,

Гостеприимств отверзли дверь;

Но нас наследия лишили,

И мы изгнанники теперь!

Прими ты нас в твое храненье!»

Рекли, — печать и жезл

правленья

Царю, преклоншись, поднесли.

Г. Р. Державин

Ода «На Мальтийский орден»

От редактора-составителя

В течение десятилетий советская историческая наука не обращалась к теме бытования в России Ордена св. Иоанна Иерусалимского, более известного под названием Мальтийского ордена.

В сборник вошел ряд независимых научных исследований, выполненных по заказу РГК «Русское видео» авторами, никак не связанными с Санкт-Петербургской приорией Ордена.

Авторы статей поставили перед собою цель решения некоторых проблем, связанных с личностью императора Павла I как гроссмейстера Ордена, а также вопросов, возникших в связи с переводом орденских управленческих структур в Россию. В статьях отражен новый взгляд на императора и его деятельность, очищенный от тенденциозных искажений, сложившихся еще при его жизни не без влияния Екатерины II.

Р. Г. Красюков

Вступление

История России полна удивительных случайностей. Одна из них — перевод католического Ордена св. Иоанна Иерусалимского (или Мальтийского) в Россию и превращение его в межконфессиональный, когда главою Ордена стал российский император Павел I. После гибели Павла I император Александр I сохранил за собою лишь титул протектора Ордена. К сожалению, он не понимал ни значения флота, ни роли Мальты для возглавляемого им государства. И это определило дальнейшую судьбу Ордена: в течении 1801–1817 годов он был ликвидирован в России. Кроме того, став при Павле I межконфессиональным, он снова превратился в католический, с римским папой в качестве духовного главы. Лишившись в лице Павла I своего главы и покровителя, Орден потерял свой новый центр — Петербург и всякую надежду на возвращение острова Мальта, захваченного в 1799 году у французов англичанами. В итоге он пришел в упадок и к середине XIX века из военно-духовного ордена превратился в духовно-благотворительную организацию. В этой обстановке некоторые кавалеры и потомки кавалеров павловского периода истории Ордена возглавили движение по воссозданию межконфессионального Ордена св. Иоанна Крестителя на традициях, установленных Павлом I. В результате этого движения в 1908 году в США был основан новый Союз иоаннитов, у которого есть все основания считать себя прямым наследником «павловского» Ордена. В 1913 году его кавалеры избрали 71-м великим магистром великого князя Александра Михайловича (1866–1933), правнука Павла I.

В сентябре 1994 года 74-м великим магистром был избран принц Генрих Палеолог, исповедующий православие и принадлежащий к последней правящей династии византийских императоров.

К настоящему времени орденская структура, возглавляемая им, является самой многочисленной — в нее входят до десяти тысяч кавалеров, она действует в ста тридцати странах мира и состоит из отдельных, независимых друг от друга приорий, основанных на конфессиональном принципе христианского вероисповедания. Эта структура также является некоммерческой и благотворительной организацией, служащей делу развития наук (и прежде всего медицины), экономики, искусства. Орден не имел и не имеет никакого отношения к тайным политическим организациям, совсем не занимается политикой. Деятельность кавалеров Ордена открыта, и они своими деяниями призваны защищать идеалы христианства и проповедовать терпимость, милосердие и уважение христиан друг к другу.

В России в 1992 году возрождена независимая от международных структур Ордена самостоятельная Великая православная Российская приория, зарегистрированная в органах юстиции как общественная организация, занимающаяся делами милосердия и госпитальерства. Хотя Орден официально не является религиозной организацией, его члены считают себя верными сынами Православной Церкви, чтут догматы и каноны православия, являются прихожанами храма Московской Патриархии и оказывают посильную помощь возрождению в России православия.

Госпитальер Санкт-Петербургской приории,

шевалье В. Грунин

М. М. Сафонов

Павел I и его время

(Проблема реформ в правительственной политике России в конце XVIII в.)

Павел I получил от своей матери Екатерины II «богатое» наследство. Оно состояло из двухсот миллионов рублей государственного долга и системы экономических, политических и социальных отношений, построенной на принципах исключительности дворянских привилегий, той системы, которая тормозила дальнейшее прогрессивное развитие страны и не позволяла дворянскому государству выпутаться из паутины внутренних и стремительно возраставших внешних долгов.

Сами по себе эти две проблемы были достаточно значительны, чтобы привлечь к себе пристальнейшее внимание только что воцарившегося венценосца. Но существовали особые обстоятельства, которые сделали эти проблемы особенно жгучими.

В 1789 г. в Европе произошел мощный революционный взрыв. Одна из самых импозантных европейских монархий — французский абсолютизм — рухнула, и под ее обломками погибло старое феодальное общество. В муках революции рождалось новое, буржуазное. Французская революция имела мировое значение. Она открыла новую эпоху в истории человечества. События во Франции оказали революционизирующее влияние на весь европейский континент. Французская революция не могла не потрясти до основания всей остальной самодержавной, царской, королевской, полуфеодальной Европы.

Великое социальное землетрясение 1789 г. не обошло и Россию, хотя от эпицентра взрыва ее отделяло не менее двух тысяч верст и более сотни лет.

Французская революция высветила внутрироссийские проблемы, и озаренное революционным заревом екатерининское наследство предстало в своей ужасающей наготе. Пожалуй, самое главное влияние Французской революции на Россию заключалось в том, что она стимулировала реформаторские искания правящих верхов.

Пораженные тем, что происходило во Франции, монархи пытались как-то объяснить причины революции. Екатерина II, а вслед за ней и Павел I были убеждены в том, что главная причина французского катаклизма заключалась в финансовом кризисе, который и заставил короля пойти на созыв Генеральных штатов[1], затем они объявили себя Национальным, а после и Учредительным собранием, абсолютизм был заменен конституционной монархией, а та в свою очередь уступила место республике. Конечно же, это была упрощенная точка зрения, но ею руководствовались в правящих верхах России, и главный вывод, который можно было извлечь из французских событий, заключался в том, что прежде всего необходимо поправить финансовое положение страны, чтобы избежать революции. Второй урок, который извлекали в правительственных кругах России из французских событий, состоял в том, что французский абсолютизм допустил множество злоупотреблений, дворянство погрязло в своих корыстных и мелких эгоистических интересах, оказалось не на высоте, не смогло послужить верной опорой трона и в итоге потеряло все. Наконец, королевская власть во Франции оказалась настолько слабой (и в этом в большой степени вина возлагалась на личные качества Людовика XVI), что в решительную минуту не смогла овладеть событиями. Это и привело монархию к катастрофе. Хорошо известны слова, сказанные в этой связи Павлом своей фаворитке Нелидовой: «Вспомните Людовика XVI: он начал снисходить и был приведен к тому, что должен был уступить совершенно. Всего было слишком мало и, между тем, достаточно для того, чтобы в конце концов его повели на эшафот». Выводы напрашивались сами собой: вдохнуть новую жизнь в дворянство, дисциплинировать его, усилить монархическую власть, поднять сан самодержца на недосягаемую высоту — в этом, по мнению Павла, заключалось лучшее противоядие против революции.

К этим, так сказать, международным задачам, стоявшим в той или иной степени перед всеми абсолютистскими режимами Европы в период Французской революции, в России прибавлялась еще одна чисто русская — всеми возможными средствами избежать дворцового переворота. Решению этих задач и было посвящено короткое, но энергичное царствование Павла I.

Таковы были исходные посылки, какова же реальная действительность и возможности преобразовать ее?

На исходе XVIII столетия, когда в Европе стал устанавливаться буржуазный строй, Россия оставалась феодальной страной, в которой процветало крепостное право. Одна из важнейших особенностей развития феодально-крепостнической системы заключалась в том, что в то время, как Французская буржуазная революция потрясла до основания феодализм старой крепостнической Европы, привела к коренному изменению международных отношений, российский абсолютизм оказался не в состоянии разрешать внутри- и внешнеполитические задачи, стоявшие перед страной, на основе тех средств, которые давала ему сложившаяся система экономических, социальных и политических отношений, построенная на принципах исключительности дворянских привилегий. Эта система получила наиболее полное развитие во второй половине XVIII века. Стремясь преодолеть крайнюю нестабильность политического режима, которая особенно ярко проявилась во второй четверти столетия в серии дворцовых переворотов, Екатерина II укрепляла свои позиции путем расширения привилегий первенствующего сословия, максимального учета частных и общих интересов господствующего класса. При этом система исключительных дворянских прав получила свое окончательное законодательное оформление как раз в то время, когда она начинала становиться тормозом на пути тех прогрессивных явлений, которые стали наблюдаться в экономике России во второй половине XVIII века. Права дворянства были закреплены в Жалованной грамоте, изданной в день рождения Екатерины II 21 апреля 1785 г. 92 статьи этого документа, являвшегося важнейшим законодательным актом второй половины XVIII столетия, представляли собой памятник исключительных дворянских привилегий. Важнейшие из них состояли в следующем: свобода дворян от обязательной службы, от уплаты податей, постойной повинности, телесного наказания, подсудность только дворянскому суду, монопольное право владения землей и крепостными, лишение дворянского звания только властью монарха. За дворянством было закреплено также право владеть недрами в своих имениях, заниматься торговлей, устраивать заводы, в том числе винокуренные, быть свободным от конфискации движимого и недвижимого имущества. Жалованная грамота предоставляла дворянам, находившимся на службе или вышедшим в отставку по достижению обер-офицерского чина, право самоуправления в уезде и в губернии, где оно владело земельной собственностью. Органом дворянского самоуправления было дворянское собрание, уездное и губернское, собиравшееся каждые три года для выборов губернских и уездных предводителей дворянства, а также должностных лиц в судебные и административные учреждения.

Развитие привилегий дворянства шло в направлении превращения его из служилого в свободное от обязательств службы, приобретения прав сословного самоуправления, расширения прав дворянского звания, наконец, закрепления наиболее важных из этих прав исключительно только за дворянами. Самым важным правом, на котором покоилось экономическое и политическое господство дворянства, являлось монопольное владение землей и крепостными. Хотя монопольность этих прав экономически никак не была обусловлена.[2]

Важным моментом развития феодально-крепостнической системы явилось обнаружившееся в конце столетия расстройство финансов. Активная внешняя политика Екатерины II, в результате которой удалось разрешить важные национальные задачи, потребовала чрезвычайных расходов. За 34 года екатерининского царствования государство израсходовало на 200 млн. рублей больше, нежели получило доходов. Эта огромная сумма была погашена путем иностранных займов на 33 млн. рублей и выпуском 156,6 млн. ассигнаций, которые были объявлены государственным долгом. Расстройство финансов стало очевидным с середины 80-х годов XVIII в. Именно с этого времени начинается внешняя задолженность России, которая, постепенно возрастая, перешла затем в XIX век и просуществовала до 1917 г. К концу 1796 г. внешний долг составлял уже 41 млн. рублей, его рассчитывали погасить к 1808 г., и для этого с уплатой процентов требовалось 55 млн. рублей. Одна уплата процентов по внешним займам поглощала ежегодно около 4 млн. рублей, что составляло 5 % всего бюджета. Общий государственный долг России равнялся более 200 млн., что составляло приблизительно 3 годовых бюджета. Это означало, что для того, чтобы рассчитаться с долгами, Россия должна была жить 3 года, не истратив ни одной копейки.[3]

Финансовое положение страны в конце XVIII века не было результатом каких-либо временных или единичных действий, вызванных тем или иным необдуманным шагом правительства, а отражало состояние ее экономики и знаменовало собой начало разложения феодально-крепостнической системы. Тот факт, что эта система оказалась не в состоянии работать без сбоев, свидетельствовал о серьезных неполадках в ее устройстве. В конце XVIII века государственная власть оказалась перед необходимостью произвести определенные изменения в этой системе, чтобы ослабить препоны, сдерживающие развитие производительных сил, открыть новые источники доходов, разрешить финансовые затруднения и приспособить государственный аппарат страны к решению этих сложных задач. Речь шла об определенных уступках, властно диктуемых всем ходом социально-экономического развития страны. Важнейшим препятствием для решения всего комплекса этих сложно переплетающихся между собой задач являлось крепостное право, которое уже тормозило дальнейшее прогрессивное развитие страны, но пока еще не исчерпало всех своих возможностей. Сложность проблемы усугублялась тем, что феодально-крепостническое государство всем ходом социально-экономического развития страны, медленно и противоречиво двигавшейся к капитализму, было вынуждено поставить под сомнение некоторые частные интересы дворянского сословия — такие, как монопольное владение землей и крепостными, свобода дворян от обязательной службы, неограниченная власть помещиков над принадлежавшими им крестьянами: дворянство же в массе своей не желало ни на йоту поступиться своими исключительными привилегиями. Малейшие попытки правительства, если не ликвидировать, то по крайней мере ослабить действия негативных явлений, разлагающих феодально-крепостническую систему изнутри, наталкивались на крепость дворянских привилегий и вызывали сопротивление крепостников. Российский помещик мало думал о международном престиже своей страны. Относительное спокойствие и временное затишье, установившееся в деревне после жестокого подавления крестьянской войны, создавало иллюзию вечности и незыблемости существующих крепостнических отношений. Поэтому ни о каких превентивных мерах он и слышать не хотел. Что же касается попыток дворянского государства вторгнуться в сферу его отношений с крестьянином, а тем более запустить руку в помещичий карман, чтобы перенести часть доходов в государственную казну, то тут помещик уже начинал кричать о подрыве основ. Каковы бы ни были взгляды самого монарха, влиятельного фаворита или доминирующей правительственной группировки, окончательное решение проблемы всегда оставалось за господствующим классом, а его позиция во многом определялась настроениями подавляющего большинства страны — эксплуатируемого крестьянства. Чем было тише в деревне, тем смелее и настойчивее требовали дворяне укрепления своих исключительных привилегий, тем решительней отметали всякие попытки представителей своего же класса провести ряд мер, которые могли бы в будущем предотвратить угрозу новой крестьянской войны и для этого в самой незначительной степени могли бы уже сегодня ущемить интересы помещика. Объективную основу этого сопротивления составляло то, что еще не все возможности крепостного права были исчерпаны в конце XVIII века. Помещики еще могли увеличивать повинности крепостных. Поэтому любая попытка правительства вмешаться в отношения помещиков и крепостных воспринималась дворянством как стремление ликвидировать крепостное хозяйство как раз в тот момент, когда оно могло еще увеличить свою доходность. Отсюда проистекала необходимость преобразовать государственное управление таким образом, чтобы оно могло быстро и эффективно решать стоявшие перед страной задачи, но это могло быть достигнуто при условии уменьшения влияния консерватизма дворянства на государственное управление. Это была очень трудная задача, так как верхи бюрократии принадлежали к дворянству и хотя составляли отличный от основной массы дворянского сословия слой, но в равной степени дорожили основными привилегиями дворян и не желали отступать от дворянской монополии на землю, регламентировать отношения помещиков и крестьян, ограничивать помещичий произвол.

Таковы были основные внутриполитические коллизии, когда на престол вступил Павел I.[4]

Как не вспомнить известную картину Васнецова «Витязь на распутье». Воин в доспехах сидит на коне, понуря голову. Перед ним камень, на котором написано: «Направо пойдешь — костей не найдешь. Налево пойдешь — голову потеряешь, прямо пойдешь — смерть найдешь». Павел I поехал прямо…

«Победителя не судят» — гласит пословица. Можно сказать иначе: «Побежденного не оправдывают». Думается, что если Петр I пал бы жертвой заговора противников его нововведений, то историкам, вероятно, потребовалось немало времени, чтобы доказать неизбежность проводимых им реформ. Правительственная деятельность Павла I закончилась дворянской расправой с царем. Именно этот трагический факт во многом предопределил последующие оценки государственной деятельности Павла и его самого как личности. Это очень тонко почувствовал Лев Толстой, когда писал о Павле: «…признанный, потому что его убили, полубешеным…» Однако эти преставления претерпели сильную эволюцию, которая продолжается и по сей день. Как всякий, сколько-нибудь значительный государственный деятель, Павел прожил две жизни: одну реальную, вторую историографическую — в умах людей, в научных исследованиях, в художественной литературе. Эта вторая жизнь Павла оказалась ничуть не менее неудачной, чем та, первая…

Во второй половине XIX века, когда Павла начали изучать, преобладали резко отрицательные оценки его деятельности. Так, например, И. Головин писал, что Павел «был чисто помешанный, и то благодушие, в котором он иногда находился, являлось лишь перерывом его безумия». А. Н. Пыпин назвал правление Павла эпохой «произвола и насилия», историк утверждал, что у царя было «фантастическое представление о достоинстве его власти, он понимал ее, как Гарун аль Рашид». «Полусумасшествие, прихотливая раздражительность, припадки необузданного гнева», так характеризовал управление Павла историк Бернгарди. Но наибольшую лепту в представление о Павле как душевнобольном императоре внес один из самых авторитетных дореволюционных историков В. О. Ключевский. Именно он создал формулу, получившую очень широкое распространение: «Деятельность Павла была не столько политической, сколько патологической», она «вылилась в простой анекдот, и более анекдота мы ничего не знаем об этом царствовании». Между тем правдой в этих словах было то, что в тот момент, когда они были написаны, исследователи ничего, кроме анекдотов, о правлении Павла не знали, — правительственной деятельностью Павла никто всерьез не занимался.[5]

Если не учитывать реальное положение России в конце царствования Екатерины II, то совершенно невозможно понять правильно основные направления внутренней политики ее сына. Поскольку же большинство историков находились под обаянием легенды, созданной императрицей о блестящем екатерининском веке, им был совершенно непонятен беспричинный, с их точки зрения, перелом во внутренней жизни страны, который начался со вступлением Павла на престол. Не видя истинных причин, вызвавших столь крутую ломку, историки объясняли ее такими причинами, как жестокая ненависть Павла к своей матери, желание нелюбимого сына переделать все, что сделано было его матушкой. Находили и более простое объяснение — сумасшествие Павла. Однако серьезные исследования психиатров показали: Павел был психически здоров. Анализ же правительственной деятельности царя может лишь подтвердить заключения врачей.

Первые правительственные мероприятия Павла проходили под лозунгом «жить по средствам». Конечно, в правительственных документах нельзя обнаружить именно этих слов. Однако общий смысл первых правительственных мероприятий Павла они передают совершенно верно.

Прежде всего это означало отказ от активной внешней политики, для проведения которой не было достаточно средств. Российские войска, находившиеся в момент смерти Екатерины II в Персии, были немедленно выведены оттуда, а война персидская прекращена. Объявленный незадолго перед кончиной императрицы рекрутский набор был отменен, а 60-тысячный корпус, приготовленный для того, чтобы совместно с союзниками по антифранцузской коалиции вести борьбу с революционной Францией на полях Европы, остался в России.

6 декабря 1796 г., на следующий день после того, как тело Екатерины вместе с гробом Петра покинуло Зимний дворец, чтобы отправиться в Петропавловский собор, перед царской резиденцией запылал косюр жгли деньги, екатерининские ассигнации. Павел решил отказаться от выпуска бумажных денег, новшества, впервые в русской истории введенного его матерью. Поэтому только что отпечатанные и не бывшие в употреблении купюры были подвергнуты публичному сожжению. Такая же участь постигла и ассигнации, которые были на руках и подлежали обмену. Одновременно шла быстрая перестройка структуры местных учреждений, число промежуточных инстанций сокращено, штаты пересмотрены. Главная цель этих преобразований заключалась в удешевлении государственного аппарата. Одновременно была сокращена численность армии: на 70 тысяч пехоты, на 25 тысяч кавалерии, всего на 105 тысяч, то есть почти на треть всех вооруженных сил.[6] Из армии были уволены все недоросли, лишь числившиеся в полках, но в действительности никогда не служившие. Причем сделали это оригинальным способом: им было приказано явиться на смотр, и как не явившихся их отчислили.

Однако все эти мероприятия, призванные оздоровить финансовое положение страны, представляли собой паллиативы, которые могли дать лишь временный эффект. Добиться коренного улучшения было невозможно, не затронув всей системы социально-экономических и политических отношений, построенной на принципах исключительности дворянских привилегий. Но прикоснуться к ней было не так просто — это грозило новым дворцовым переворотом, потому что, когда речь заходила о дворянских привилегиях, эгоистическое сословие выступало сомкнутым строем на их защиту. Павел попытался. Прежде всего царь отступил от такой важной в материальном отношении привилегии, как свобода дворянства от уплаты податей и сборов в пользу государства. В 1797 г. на дворянские имения впервые был наложен постоянный сбор на содержание общегосударственных судебно-административных учреждений. Эта мера мотивировалась тем, что дворянство более всех других сословий пользовалось привилегиями и преимуществами. Величина сбора равнялась вначале 1,6 млн. рублей, а затем 1,7 млн. рублей. Кроме того, Павел предложил дворянам «добровольно» взять на себя оплату постройки казарм для полков, расквартированных в их губерниях.

Отступая от податной свободы дворянства, Павел следовал такой логике: если страна испытывает материальные затруднения, то дворяне должны взять часть тягот на себя, то есть раскрыть кошельки. Екатерина II никогда такой логике не следовала, но надо признать, что и обстоятельства были другие, и как знать, проживи императрица еще 10 лет, не была бы и она вынуждена пойти по этой дороге? Нетрудно догадаться, как дворянство отнеслось к этому новому шагу самодержавия. Благородное сословие могло говорить о любви к Отечеству и государю сколько угодно, но как только дело доходило до того, чтобы раскрыть кошелек, дворянство сразу же начинало испытывать иные чувства. Впрочем, налог на имения был не очень значителен и, конечно же, не он должен был стать якорем спасения российских финансов.

Главные усилия Павла I были сосредоточены на том, чтобы создать в стране такие условия, которые позволили бы поднять платежеспособность тех слоев населения, которые платили основные налоги государству, то есть крестьянства. Крестьяне в России делились на две большие категории: помещичьих крестьян, принадлежавших частным владельцам, и казенных крестьян, являвшихся собственностью государства. Первых было около 20 млн., вторых — примерно 13 млн. Главным предметом забот Павла стала казенная деревня. Павел сумел осознать, что главной причиной низкой платежеспособности казенных крестьян является малоземелье. Царь задумал осуществить грандиозную меру: в масштабах всей страны произвести наделение землей казенных крестьян в расчете 15 десятин на душу за счет пустовавших территорий. Однако вскоре выяснилось, что у государства нет столько пустых земель. Тогда были приняты строжайшие меры для охраны казенного земельного фонда, который систематически расхищался дворянами в екатерининское царствование. Следующим шагом на этом пути должно было стать разрешение казенным крестьянам приобретать у дворян землю, то есть отступление от важнейшей монополии дворянства — исключительного права владения землей. Логика неизбежно вела царя к этому важному шагу. Павел сделал только полшага или даже четверть шага и пока остановился. В 1800 г. он разрешил крестьянам удельного ведомства покупать земли у частных владельцев. Хотя удельные крестьяне представляли собой ограниченный контингент казенных крестьян — они принадлежали императорской фамилии, но сам факт по себе знаменательный. Павел подошел вплотную к нарушению исключительного права дворян владеть землей и тем самым продемонстрировал свою способность идти навстречу тем явлениям, которые прокладывали себе дорогу сквозь толщу феодально-крепостнических отношений. Через год Павла не стало. Вполне вероятно, что царь сделал бы и следующий шаг распространил бы право владеть землей не только на все категории казенных крестьян, но и на другие сословия.

Та же самая забота — поднять платежеспособность податного населения — обнаруживается во всех актах царя в отношении помещичьей деревни.

Ученые подсчитали, что при жизни Петра I государство эксплуатировало своих казенных крестьян примерно в той же степени, в которой это делали помещики в отношении частновладельческих крестьян. Но в конце XVIII века государство получало от своих крестьян приблизительно в полтора раза меньше, чем помещики. Положение финансов вынуждало государство произвести перераспределение доходов, получаемых от эксплуатации крестьянского труда, в пользу государства за счет помещиков. Для этого было два пути: повысить налоги на помещичьих крестьян и уменьшить повинности крестьян в пользу помещика, то есть регламентировать отношения между крестьянами и помещиками. Однако государство в период нестабильности абсолютизма боялось прибегнуть к этим мерам, то есть отобрать часть помещичьих доходов в пользу казны. Павел начал с того, что увеличил основной государственный налог — подушную подать — с 1 рубля 02 коп. до 1 рубля 26 копеек. Как отнеслось к этому дворянство? Об этом красноречиво свидетельствует тот факт, что одним из первых требований сановных кругов и вельможной бюрократии после убийства Павла было понижение подушной подати до прежних размеров.[7] Конечно же, это требование сопровождалось разговорами о необходимости облегчить положение крестьян. Но в действительности тот, кто заботился об облегчении положения крестьян, должен был ставить вопрос о снижении повинностей в пользу помещиков, то есть о регламентации отношений между помещиками и крестьянами. Первым человеком, который поднял этот вопрос в правительственном акте, был Павел.

5 апреля в день коронации царь подписал так называемый манифест о трехдневной барщине. Этот манифест, прочитанный затем во всех церквях империи, запрещал помещикам принуждать крепостных к работам в воскресные дни и рекомендовал помещикам использовать крестьян для господских работ не более трех дней в неделю. Редакция закона оказалась темной и неудачной: самое главное было высказано вскользь, мимоходом, недостаточно понятно, неясным оставалось самое существенное — является трехдневная барщина обязательной законодательной нормой или же только благим пожеланием правительства. Специальное исследование этого вопроса показало, что сам царь и его ближайшее окружение исходили из того, что закон устанавливал трехдневную барщину как обязательную норму, и поэтому император предпринимал репрессивные меры к помещикам за его нарушение. Однако от принятия закона до проведения его в жизнь — дистанция огромного размера. Павел не предпринял действенных шагов для контроля над тем, чтобы нигде крестьянские работы не превышали трех дней в неделю. Норма эта не была проведена в жизнь. Манифест о трехдневной барщине интересен прежде всего, как первое заявление правительства о своем праве вмешиваться в отношения помещиков и крестьян, регламентировать повинности крепостных. Помещикам такой манифест понравиться не мог. Провозгласив как бы новый подход к крестьянскому вопросу и вызвав тем самым неудовольствие помещиков, Павел, однако, никаких положительных результатов от этого провозглашения не сумел получить. И это — характернейшая черта всей политической деятельности Павла. Конечно же, не крестьянолюбие двигало царем. С одной стороны, стараясь ослабить вопиющие злоупотребления помещичьей власти, император в интересах помещиков желал сгладить остроту классовых противоречий в деревне. С другой стороны, вторгаясь во взаимоотношения крестьян и помещиков, царь стремился улучшить финансовое положение страны. Павел никогда не ставил под сомнение целесообразность крепостного права, напротив, он укреплял этот институт и для того, чтобы сохранить крепостничество в будущем, стремился удалить из крепостной системы наиболее угрожающие ее дальнейшему существованию элементы. Идеалом Павла было регламентированное крепостное право. Следует, однако, особо подчеркнуть, что обычно энергичный и решительный, не терпящий и малейшего прекословия царь в этих вопросах действовал робко и боязливо, но вместе с тем он сделал вполне достаточно для того, чтобы дворянство было им недовольно.

Именно здесь, в сфере незыблемых дворянских привилегий, нарушить которые вынуждало реальное положение страны, в конце XVIII века разгорелся конфликт между государственной властью и первенствующим сословием.

Хотя основная привилегия, на которой зижделось привилегированное положение дворянства — владение землей и крепостными, нарушена не была, дворянские «свободы и вольности» все же подверглись пересмотру. Поскольку государственный аппарат преимущественно, а командный состав в армии исключительно были дворянскими, государство постоянно испытывало серьезную нужду как в образованных чиновниках, так и в квалифицированных военных, Павел пришел к мысли о необходимости привлечь дворянство на службу, преимущественно военную. Однако он понимал, что нельзя прямо и непосредственно лишить дворян важнейшего преимущества, и поэтому стал затруднять уход дворян в отставку. Дворянским детям было запрещено вступать в гражданскую службу без специального разрешения императора. Офицерам, не прослужившим в армии более года в этом звании, запретили подавать прошения об отставке. В противном случае предписывалось исключить их из службы, что автоматически лишало права быть избранным на должность в дворянском самоуправлении или поступать на гражданскую службу. Затем последовало запрещение дворянам, вышедшим в отставку из военной службы, вступать в гражданскую, если в момент выхода они не были определены императором к статским делам. Наконец, на губернаторов была возложена обязанность доносить начальству о не служащих молодых дворянах, с тем чтобы записывать их в полки унтер-офицерами. Это было вопиющее нарушение свободы от обязательной службы, провозглашенной Жалованной грамотой.

Новому истолкованию была подвергнута и статья 15 Жалованной грамоты, провозглашавшая свободу дворянства от телесных наказаний. Теперь после лишения дворянства преступник мог быть телесно наказан. Поводом к этому послужило дело подпрапорщика Рожнова. Он обвинялся в том, что, присутствуя на вахтпараде, смотрел на все, как на кукольную комедию, утверждал, что все государи — тираны и мучители и что ни один порядочный человек не согласится стать государем, что, будучи от природы равными, люди не имеют права наказывать один другого. Рожнов называл иконы идолами и осуждал тех, кто им поклоняется. Петербургская уголовная палата приговорила Рожнова к лишению дворянства, чинов и к каторжным работам. Однако Павел ужесточил наказание и написал собственноручную резолюцию: «Коль скоро снято дворянство, то уж и привилегия до него не касается. По чему и впредь поступать». Новое толкование Жалованной грамоты вызвало сильное осуждение дворянства. Применение телесных наказаний многих ли удержало от совершения преступлений? Возможно, некоторых и удержало. Только польза от этого «нововведения» не могла идти ни в какое сравнение с отрицательным политическим капиталом, который нажил Павел благодаря такой мере.

Павел запретил подавать коллективные прошения на высочайшее имя. Также был запрещен приезд делегаций от дворянских обществ в столицу для встречи с монархом. Существенные изменения были внесены в права дворянского самоуправления: губернские собрания упразднены вовсе, сокращен круг лиц, имевших право участия в собраниях. Широко применялась высылка через местную полицию дворян, уклонявшихся от должностей по выбору. Наконец, в большую зависимость от местной и губернской администрации были поставлены дворянские собрания. Что касается выборов, то был установлен новый сокращенный обряд, уменьшено количество избираемых дворянством лиц, часть выборных должностей в судебно-административных учреждениях заменена назначением от короны.

В результате этих мероприятий дворянство, ввиду упразднения верхних земских судов, отмены выборов чинов в уездные и нижние земские суды, было вытеснено из судебно-административных учреждений.[8]

Так Павел пытался уменьшить консерватизм дворянства, свести до минимума сопротивление его преобразованиям, призванным разрешить проблемы, стоящие перед страной. Но само дворянство на этот счет было совсем другого мнения — оно роптало. Одновременно с этим Павел делал ставку на усиление роли бюрократии в управлении страной. Бюрократизация и централизация государственного аппарата была одной из ведущих идей Павла. Он подготовил план замены коллежской системы министерской, что представляло бы собой крупный шаг по пути бюрократической централизации. Но царь не успел провести его в жизнь. Наконец, следует особо сказать о стремлении поднять сан самодержца на недосягаемую высоту, окружить его чуть ли не божественным ореолом. Здесь и обязательный выход из кареты на улице при встрече с императором, и запрещение аплодировать в театре раньше царя, и множество мелочей придворного этикета, делавшего придворную жизнь почти невыносимой. Часто доходило до смешного. Из русского языка было изгнано слово «курносый» потому, что нос императора был несколько вздернут кверху. Кошек запретили называть «Машками» — жену императора звали Мария Федоровна. При представлении императору этикет предписывал опуститься на колено, требовали, чтобы коленная чашечка так грохнула об пол, чтобы было слышно в конце зала. При целовании руки самодержца звук поцелуя должен был сотрясти уши присутствующих.

Наконец Павел пришел к мысли, что государь должен быть первоисточником всех самых незначительных действий его подданных: определить как им одеваться, какие слова произносить, как себя вести и как причесывать волосы и так далее. Не удивительно, что эта мелочная регламентация общественной жизни вызывала сильнейшее раздражение самых разных слоев русского общества и восстанавливала против Павла даже тех, кто готов был одобрить его преобразования.

Каковы же были итоги правительственной деятельности Павла I?

За четыре с небольшим года правления в результате проведенных мероприятий Павлу удалось сократить государственный долг с 200 млн. до 133 млн. рублей, то есть более чем на треть.[9] Однако не следует обольщаться этими результатами и думать, что, проживи Павел подолее, он наверняка в короткий срок рассчитался бы со всеми долгами. Напротив, можно констатировать, что в этом случае положение стало бы ухудшаться. Павел оказался непоследовательным политиком и не смог удержаться на том пути, на который вступил в начале своего царствования. Мало-помалу он дал себя втянуть в европейские дела, принял активное участие в борьбе европейской коалиции против Франции. Послал Суворова в Италию и в Швейцарию, Ушакова в Средиземное море. Российские войска покрыли себя неувядаемой славой, благодаря мужеству и героизму. Однако коалиция потерпела поражение. Резкий поворот от войны с революционной Францией к союзу с первым консулом Бонапартом поставил Россию на грань войны с Англией, в марте 1801 года английский флот угрожал Ревелю и Кронштадту, а донские казаки двигались в Индию. Внешняя политика Павла последних месяцев стала отдавать авантюризмом, и она требовала денег, денег и денег. Но денег не было. Публично осудив свою мать за выпуск ассигнаций, выкупая и уничтожая бумажные деньги, Павел кончил тем, что сам стал выпускать ассигнации. Дело свелось к тому, что екатерининские ассигнации были заменены павловскими. Причем, если Екатерина их выпустила на 156,6 млн. рублей, то при Павле их общее количество составило уже 212,6 млн. При этом курс их на петербургской бирже колебался между 60 и 70 % серебряного рубля, то есть был ниже, чем при Екатерине II.[10] Активная внешняя политика потребовала и увеличения численности армии. Несмотря на все сокращения, к 1 января 1801 года ее численность составила уже 446 тысяч человек.[11] Разрыв с Англией и начало военных действий должны были привести к дальнейшим финансовым осложнениям, ухудшению экономического состояния страны.

Положим, Павлу удалось бы удержаться на избранном в начале царствования пути, смог бы он тогда решить проблемы, стоящие перед страной? Едва ли. Для этого были нужны более смелые и радикальные преобразования. Например, переход к новой системе налогообложения, введения налога на землю, прогрессивного налога на собственность. Для того чтобы решить кадровые проблемы в армии надо было перейти к общесословному принципу формирования вооруженных сил. Введение этих буржуазных по своей сути принципов означало бы громадный шаг вперед. Если бы Павел сделал его, он был бы человеком, опередившим свое время на полстолетия. Но царь не ставил перед собой цели облегчить развитие капитализма в стране. Цели его были совсем иные: произвести определенные перестройки в феодально-крепостнической системе, чтобы удалить или по крайней мере ослабить те элементы, которые не позволяли ей нормально функционировать. Однако и на этом пути он потерпел фиаско. Его преобразования не сумели разрешить внутриполитических противоречий. Напротив, они продолжали обостряться. В итоге это привело к дворцовому перевороту. В ночь с 11 на 12 марта Михайловский замок был окружен гвардейскими полками. Группа заговорщиков, во главе которых стоял последний фаворит Екатерины II Платон Зубов, проникла в спальню императора и предложила ему отречься от престола. Павел отказался. В возникшей драке он был зверски убит. Современники проводили Павла в могилу шутливой эпитафией: «Сюда, прохожий, но не слишком близко! Здесь лежит Павел I. Молись, чтоб господь избавил бы нас от второго!»

Ю. Д. Марголис, Т. Н. Жуковская

Традиции Павла I в истории русской государственности

Признанный знаток «грани веков» — XVIII и XIX — профессор С. Б. Окунь в своих университетских лекциях всякий раз замечал, что в политических зигзагах и в «сумасшествии» Павла I слишком много системы и логики, чтобы относить их на счет «патологии», а не политологии.[12] Эту мысль следовало бы усилить, так как традиции Павла I явственно прослеживаются в развитии русской государственности, в то время как специальное их изучение все еще нередко подменяется анекдотическими характеристиками императора и его деяний.

Попытаемся взглянуть на те сферы государственного и социального бытия России, которые подверглись наиболее радикальному и целенаправленному вмешательству в павловское правление и сохранили или еще более усилили сообщенный им решительной рукой облик.

Положение самодержавия и его идеология

Екатерине II не требовалась идеология как необходимая опора властвования, точнее, не воспользовалась она идеологией охранительной. Екатерина еще могла допустить циничное обращение с традицией, соперниками, лживое «философствование» и фальсификацию Просвещения, замену «лиц» в системе администрации фаворитами. Вся эта практика государственного цинизма удавалась в силу отсутствия реального общественного договора между властью и подданными, отсутствия общественной силы, способной предъявить власти счет «злоупотреблениям» и потребовать гарантий того «общественного блага», о котором так много рассуждала императрица, особенно в начале правления. Словом, не было общества в главном его понимании — «второй силы», конкурирующей с безраздельной силой государства.

Общество рождается там и тогда, где и когда покорный подданный осознает себя личностью в кругу подобных себе. Павел I резко ускорил этот процесс общественной консолидации; по существу в час всеобщего торжества в столице по случаю его смерти рождалось общественное мнение.[13] Но не этот результат был «запрограммирован» императором, взявшимся сознательно идеологизировать взаимоотношения подданных и государства.

Павел I сделал стержнем отношений между государством и личностью службу, возведя «служение» не только в обязанность (несмотря на никем не отмененную Жалованную грамоту дворянству), но и в культ. Его собственное «рыцарственное» отношение к соблюдению мелочей должности распространялось, разумеется, и на «должность» государя. Каждым жестом император утверждал священную для него идею службы. Это отношение к собственной роли и «должности» заметно у Александра I и у Николая I. Грубая натурализация царствования-служения в образе Петра I, царя-мастерового, теперь значительно осложняется этикетом и идеологией. И действительно, идеология самодержавия как общественно-полезного «служения» на продолжительное время обеспечила прочность власти как таковой, независимо от трагической судьбы самого Павла. Служба государю как высшая ценность подчеркивалась все более жесткой системой чинов и условиями чинопроизводства.

Екатерина II искала, скорее, рациональные обоснования незыблемости самодержавия (вспомним строку «Наказа» Уложенной комиссии: «…всякое иное правление, кроме самодержавного, для России по обширности пространств ее было бы не только вредно, но вконец разорительно»).[14] Павел же пошел по пути поиска моральных обоснований абсолютной власти. Он расстался с возможностью выдавать ее за спасительное для всех и при том «мягкое» правление, позволил себе открыто заявить о необходимости полицейских форм управления, изощренного и неприкрытого охранительства в идеологии. Его преемник Александр I, полностью сохранив полицейскую сущность самодержавия, как известно, безуспешно пытался совместить с нею идеологию и практику правительственного либерализма.[15] Однако, бабушкиной легкости обращения с либеральными институтами в теории пора было противопоставить их практическую либерализацию, вплоть до самоограничения самодержавия конституционным органом. Невыполнимостью поставленной перед собой задачи совместить несовместимое (самодержавие и конституцию) Александр I обязан прочно усвоенной традиции отца: если нужно удержать власть (а делиться реально Александр ею не хотел), то не нужно бояться быть деспотом. «Аракчеевская» линия в политике Александра по существу — павловская линия: так похожи на павловские крутые распоряжения многие объективно реакционные и тоже торопливые акции Александра в последние годы правления. Но и в конце его царствования военно-бюрократический идеал Павла I: послушная, точная и отрегулированная государственная машина — не был воплощен. Каждое следующее царствование, не затрагивая идеала, вносило кое-какие усовершенствования в конструкцию, а государственная мощь самодержавия становилась все призрачнее.

Павлу I, безусловно, удалось надолго привить самодержавию определенные моральные нормы «державного» поведения. Двор решительно порывает с состоянием «повреждения нравов», несовместимого с ритуализацией самодержавия как обряда «служения». Среди павловичей и их потомков отныне культивируется «семейственность», а бракоразводные ситуации воспринимаются чуть ли не как государственные проступки. Аморальные стороны жизни двора скрываются внешним приличием. Так, «затворник» Александр I заводит любовниц как частный человек. На это, как и на «похождения» Николая I, можно было смотреть сквозь пальцы — это теперь стояло вне политики и не наносило урона соблюденной «семейственности». Любовницы и любовники царственных особ не играли ровно никакой роли на театре «большой политики». Первым из Романовых, отделившим личную жизнь от политики и государства, был именно Павел. Не оттого ли историки бьются над загадкой «платонизма» отношений его с Нелидовой, Лопухиной, другими дамами, что современники не видели во всем этом «государственного» оскорбления царского величия и обряда царствования, перестали придавать амурным делам самодержцев былое значение.

Идеология абсолютизма все больше опирается на рациональную светскую традицию, впитывает приемлемые для монархии правовые теории просветителей — теории общественного договора, общественного блага как цели государства, теорию «истинной монархии». Своим воспитанием и образованием Павел был вполне подготовлен к роли «просвещенного монарха». Однако девальвация этого образа за долгое правление его матушки и осознанная Павлом угроза подрыва монархии со стороны надвигающейся революции превратили его в политического реалиста и строгого охранителя. Слишком дорогой ценой пришлось бы расплачиваться после событий 1789–1794 гг. во Франции, продолжая имитировать «просвещенное правление». Преемники Павла Александр I и Николай I так и не избавились от страха перед революцией. Было принято решение: просвещение допускать, но не доводить массу просвещенных и либеральных умов в стране до критической. Это было бы равносильно в представлении власти революционной провокации «сверху» в собственном отечестве. Масса «либералистов» в александровское царствование все же оказалась критической.[16] Бессилие власти перед этим фактом открыло дорогу декабристам на Сенатскую площадь. Косвенная причина антиправительственных настроений — опять-таки в ослаблении религиозных мотивов «верноподданности» монарху, традиции обожествления царской власти.

Впервые религиозные формы сакрализации власти пошатнулись еще при Петре I (известно, что даже «Духовный регламент» Феофана Прокоповича был насквозь рациональным произведением, опирался на философские труды теоретиков «регулярного» государства — Гоббса, Локка и др.). В богоподобности московских государей никто из подданных, в силу традиционности их отношения к власти, не сомневался. Рациональная же попытка обосновать незыблемость императорской власти неизбежно и скоро привела к появлению большого числа людей, рациональными путями пришедших к обратному мнению.

Екатерина II еще не почувствовала необходимости обновления рационалистических аргументов в пользу настоящего порядка какими-либо идеологическими новациями. Официальная идеология как таковая при ней еще не родилась. И Екатерина в журнале «Всякая всячина», и ее пишущие и молчащие критики использовали друг против друга один и тот же идейный арсенал Просвещения, рассуждая о том, что государству и подданным полезно, а что вредно.

Павел I остро ощутил духовную незащищенность самодержавной формы правления в России и первым попытался реконструировать религиозные опоры монархии. Его духовный поиск простирался достаточно широко, так как история человечества выработала немало образцов иррационального оправдания власти и общественного неравенства, основанных на вере. Павел же как настоящий «русский европеец» и космополит обратился прямо к вселенской церкви. В его теократических представлениях вероисповедные различия не имели существенного значения перед задачей обоснования божественного права на власть в ее настоящей форме. Павел I (как впоследствии и Александр I) прибегает к использованию не патриаршеской, а папистской формы объединения светской власти с духовной. Отступая от основ православия, Павел уже видел себя во главе не только русской церкви, но всех церквей.[17] Идея Священного союза его сына — из того же ряда теократических утопий, смягченная тем, что ее творец желал не вселенского ополчения против неверных (читай: революции), а сохранения и поддержания уже установленного на обломках этой революции мира.[18] Павел I вступил в переписку с папой Пием VII о возможности объединения церквей, в котором он сам был бы принципиально равен римскому папе на огромных пространствах своей империи. Александр I составил Акт Священного союза, согласно которому именно русскому императору отводилась роль главного блюстителя духовного мира между народами и их церквами.

Распространение мистицизма при Александре I, в общем, также было подготовлено при Павле. По крайней мере, все александровские мистики-сектанты старшего поколения выносили свое отношение к официальной церкви под впечатлением павловских попыток ее внутреннего обновления. Государственный мистицизм, в который к концу жизни погрузился Александр I и его приближенные, мыслился как духовная опора против «разрушения духа», которое не могла остановить временная победа над политическим наследием Великой французской революции.[19]

Во всем этом было не столько «мракобесие», как все время у нас писалось, сколько государственный космополитизм, помноженный на общий романтический настрой александровского времени. Но эпоха государственного романтизма окончилась на рубеже 1820-х годов, а с ней и попытки духовной реформации для предотвращения революции политической. Эпоха Николая I связана уже с попытками предложить охранительную идеологию в ее вполне «земной» политической форме.

Сложнейшие идеологические конструкции вроде уваровской «триады» обнажают претензии власти на провозглашение единственной истины о себе самой и неуверенность в убедительности этой истины.[20] Идеологический монополизм николаевского правительства был бы прочен, если бы под «уваровским» знаменем оказалось достаточное число убежденных приверженцев. Цель же принятой на вооружение теории «официальной народности» при этом осталась прежней — оправдать единовластие в России, как необходимое, и снять уже созревшие на левом фланге русской общественной мысли обвинения власти в деспотизме и незаконности. Таким образом в 30-е гг. XIX в. в оборот был пущен новый государственный идеал, опирающийся, как не без казуистического изящества доказывалось С. С. Уваровым и его клевретами, на исторические основы русской жизни — самодержавие, православие, народность (некий особый «русский дух», аккумулирующий в себе первые два начала). Поскольку новый идеал был четко очерчен, отныне власть можно было уличить только в отступлениях от него (каковые не замедлили обнаружиться), но не в ее несоответствиях общечеловеческим правовым и моральным нормам. «Мир» (общество) и «власть» с этого времени выражают свое понимание общественного идеала в разных категориях. Тот «водораздел» между обществом и властью в России, о котором так любят рассуждать западные историки, только теперь становится непреодолимым.

Можно предположить, что если бы охранительная конструкция, подобная уваровской, появилась раньше, при Александре I, то непрочное положение царя-реформатора оказалось бы подкреплено тезисом об оправданности миссии и действий власти, куда бы она ни вела страну, и путь «прогресса», на который все время неудачно направлял Россию Александр, таким образом получил бы дополнительное обоснование с помощью традиционных понятий. Драма конституционных неудач, возможно, не разыгралась бы, пойди Александр по пути Павла или Николая I и обратись он за помощью к охранительным идеям, вступая на путь практической либерализации государственных и общественных институтов.

Власть и бюрократия

Система регламентации общественной жизни, на которую ориентировалась павловская политика, сопровождалась тонко продуманной внешней атрибутикой. Атрибуты менялись, но преемники Павла I не отступили от самой идеи регламентации, «огосударствления» частной жизни, культуры и быта. «Табельные дни», культ вахтпарада, на который был ориентирован распорядок дня столичного жителя, дифференцирующая общество по степени государственной полезности лиц и должностей система чинов, орденов и отличий, повсеместное «обмундирование» чиновников, начатое Павлом (а при Николае стали обязательными мундиры и для придворных дам), делопроизводство, достигшее изощреннейших форм, — все эти элементы общественной жизни, внедряемые сильной рукой, складывались в государственно-центристскую по содержанию и военно-бюрократическую по форме систему общественных ценностей и опор порядка. Эта система после Павла I усложнялась по линии дальнейшей бюрократизации и одновременно идеологизации не только служебных отношений, но и внеслужебного мира человека. Между личностью, автономия которой было забрезжила вместе с Жалованными грамотами Екатерины II дворянству и городам, и государством была поставлена всемогущая бюрократия.

Вместе с внедрением культа службы (Николай I: «Я смотрю на всю человеческую жизнь как на службу, так как каждый служит») по-павловски жестко регламентируется и сужается круг служебной компетенции чиновника, повышается должностная ответственность, но зато, исключая крупнейших государственных деятелей, резко сокращается пространство творчества и вообще инициатива «снизу». Все это просто не вписывалось в укрепляющуюся модель военно-бюрократического государства, основанного на предельной централизации власти и всеобщем подчинении воле вышестоящих, в конечном счете — воле одного, венчающего административную пирамиду.

«Универсальный» государственный человек «осьмнадцатого века», способный быть по «высочайшему» желанию то градостроителем, то дипломатом, исчезает как тип. Аракчеев, может быть, — последний «универсал» в окружении Павла I и Александра I. Но Николай категорически отказался от его услуг, возможно, как раз потому, что Аракчеев, готовый беспрекословно повиноваться, был воплощением произвола и ограниченности в тех сферах своей деятельности, которые оставались скрыты от «высочайших» глаз. Уже «молодые генералы» и «молодые друзья» александровского времени, несмотря на образованность и таланты, не столь дерзки и инициативны, как потемкинское поколение. Государственная машина требует бюрократизации, профессионализации, ответственности не политика, но столоначальника, а значит, ограничивает область возможного приложения сил. Государственный деятель вырождается в чиновника. Приоритет чина (при ослаблении культа просвещенности) перед объемом реальных заслуг умножает армию «мундиров», ослабляя личностное начало службы.

С другой стороны бюрократическая государственность — это вполне европейская по виду форма, которая, если хорошо отрегулирована, — имеет большой запас прочности и не дает сбоев. Уходят фавориты («лица»), остаются «места» и «должности» — не рассуждающие чиновники. Павловская реплика «У меня все безбородки!» кажется настоящим предвестием взращивания Клейнмихелей при Николае I. Аракчеев на этой эволюционной лестнице государственных деятелей стоит особняком, но и он — уже не фаворит в собственном смысле, так как не располагает основной ценностью фаворитизма — всевластием.

Полицейское государство и его репрессивный аппарат

Поскольку Павел совершил идеологическую подмену в определении основной цели самодержавного правления — на место обеспечения «общего блага» поставил обеспечение государственного порядка, то ему понадобился репрессивный аппарат совершенно нового типа, непосредственно ответственный за «охранение». Кустарная полицейская машина времен «просвещенного абсолютизма», долженствовавшего быть «мягким» и на расправу, превращается в умный и безжалостный аппарат, к которому применимы общие законы профессионализации и централизации, коснувшиеся прочих сфер жизни государства. Это превращение завершилось уже при Николае I. Основным объектом «охранения» и репрессий уже при Павле становится общественная мысль. Формула репрессий была подчеркнуто идеологизирована — гонение на фраки, круглые шляпы, слова «представительство», «вольность», «закон», тогда как Екатерина только инстинктом чувствовала, например, что Радищев — «бунтовщик хуже Пугачева» и, применив физическую расправу, как обуздать радищевскую мысль, не знала. Потому и Степан Шешковский при не казался монстром, кнутобойцей, а не необходимой и оправданной фигурой в государственном механизме. Пожалуй, для сохранения настоящего порядка в не меньшей степени, чем для обоснования своих сомнительных прав на престол, Екатерина прибегла к государственной лжи. Расставшись с этой практикой, Павел честно признал государственно необходимыми «непросвещенные» стороны самодержавия. Полезными как «необходимое зло» во избежание большего «зла» (революции) признаются теперь и репрессивный аппарат, и военно-полицейские методы контроля за общественной жизнью. Строительство полицейского ведомства, начатое при Павле установлением тотальной слежки, системы перлюстрации, доносительства, цензурных преследований, завершается созданием при Николае Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Отступлений на этом пути «профессионализации» репрессивного аппарата фактически не было. «Текучие», с меняющейся компетенцией органы, существовавшие при Александре I — Комитет общей безопасности (1807), заимствованное из наполеоновской Франции министерство полиции (1810), частичное подчинение так называемого сыска министерству внутренних дел — это лишь поиски формы, при том что тип и назначение полицейского ведомства были изначально заданы. Временные александровские органы, в общем, вполне соответствовали своему времени, органично встраивались в государственный механизм. Даже при Николае I власть и не пыталась стыдиться за образ действий Третьего отделения, так как со времен Павла было признано, что подобное «зло» — во благо.[21]

Ведущие направления политики.

Административная реформа

В литературе отмечалось, что министерская система продумывалась в деталях и закладывалась еще Павлом (Клочков М. В. Очерки правительственной деятельности времен Павла I. Пг., 1916, с. 396–406; Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории России в первой четверти XIX в. М. — Л., 1957, с. 123 и сл.; Эйдельман Н. Я. Грань веков. М., 1987, с. 221 и сл.). Проект Павла отличался от введенной в 1802 г. системы министерств тем, что устанавливал не личную ответственность каждого министра перед государем, а подотчетность его особой, над-министерской канцелярии, разделенной по числу департаментов (слово министерство еще не вошло в употребление) на семь отделов. Эта последняя канцелярия — ближайший прообраз Собственной Е. И. В. канцелярии Николая I. В проектах Павла основные отрасли управления, находящиеся в ведении «главных департаментов», — это департаменты юстиции, морской, финансов, иностранных дел, коммерции, военный и государственное казначейство (последнее ведомство в александровской системе отсутствовало).

Сословная политика

Николай I продолжил линию, вполне наметившуюся уже при Павле, — на восстановление сословной репутации дворянства, его консолидацию и использование в качестве непосредственной опоры правительственной администрации. Павел начал с прекращения деятельности дворянских собраний в губерниях и возобновления практики телесных наказаний, мер, казалось бы, — антидворянских. Но то значение службы, которая для императора была выше знатности и превратилась в общественную ценность, возвращало первенствующее сословие к его исторической функции — служилого сословия, нисколько не потерявшего ни в смысле чести и достоинства, ни в смысле материальных благ от таких перемен.

Комитет 26 декабря 1826 г. при Николае I, вплотную занявшийся сословным вопросом, выработал законодательство, призванное «очистить» дворянство от паразитарного балласта и воспрепятствовать его размыванию разночинным элементом. Корректируется «Табель о рангах», путем повышения «чина», необходимого для закрепления потомственного дворянства. Отчетливо выражается сословный характер николаевской системы просвещения, системы классических и реальных гимназий.

Крестьянский вопрос

Фактически курс на постепенное освобождение крестьян был взят изданием павловского указа о «трехдневной барщине» 5 апреля 1797 г. Избрана была форма урегулирования отношений помещиков с крестьянами — регламентация «сверху» нормы эксплуатации, носящая, впрочем, не обязательный, а рекомендательный характер.

Локализация реформ в отдельных государственных сферах стала принципом реформаторства в XIX в., исключая, быть может, период «великих реформ» 1860–1870-х гг. Так и крестьянская политика Александра I и Николая I не шла дальше «отсечения» отдельных вопиющих проявлений крепостничества (запрещение продажи крестьян на своз) или его «зон» (освобождение крестьян в Прибалтике в 1804–1816 гг.; реформа П. Д. Киселева в государственной деревне). Методология «локализации», заметная и в конституционных экспериментах Александра I, — не что иное, как положительный опыт, извлеченный из павловского образа действий крутыми и повсеместными преобразованиями.

Укрепление династии

Павел I заложил физические и законодательные основы прочности династии. Законом о престолонаследии 1797 г. был четко определен порядок замещения трона. Отменялся петровский указ о праве самодержца назначать себе преемника по выбору, навсегда исключалось женское правление. Наличие нескольких прямых наследников престола — мужчин, регламентация прав на престол каждого из них, навсегда исключили «замешательство» при воцарении преемников (если не считать ситуации междуцарствия 1825 г., порожденной как раз совершенным Александром отступлением от павловского закона, когда согласно Манифесту 1823 г, трон передавался младшему брату Николаю Павловичу, минуя Константина).

Павловский ритуал царствования был подчеркнуто театрализован и персонифицирован. Тут говорить о преемственности труднее. Однако у Николая I «рыцарственность» жеста и поступка — как государственного, так и личного — также подчеркнута. Подчеркнут и привычный для Павла аскетизм в быту, ставший фамильной гордостью Романовых.

В целом законодательство Павла I во многом предопределило магистральную линию эволюции российского самодержавия в XIX в., хотя и начертанную слишком поспешно. Эта линия заключалась в предельной бюрократизации государственного управления, вытеснении сословных привилегий чиновной иерархией, постепенном урегулировании «сверху» отношений крестьян и землевладельцев.

Разумеется, существует естественноисторический предел живучести павловских традиций. Но было бы опрометчиво считать, что этот предел наступил с «великими реформами», когда общество настойчиво вмешалось в процесс реформирования, отрицая тем самым культ сильной власти как единственно спасительной и деятельной. Правящая чиновная бюрократия с ее естественным навершием в виде всевластного «вождя» еще возродится в российской истории даже и в XX в.

М. Ю. Медведев

Державный орден при Павле I и его преемниках.

Проблема реформ и расколов

Яркие характеры героев прошлого всегда чреваты искушением для историка, провоцируя его то на беллетризацию, на игру образами, то на вынесение беспокойных персонажей за скобки — и тогда в поле зрения остаются холодные ряды событий, совершаемых не людьми, а «процессами» и «интересами». История как таковая остается посередине между личным образом и событийным планом. Вряд ли мне удастся полностью избежать обеих крайностей в своей работе, посвященной встрече двух выдающихся исторических персонажей — Его Императорского Величества блаженной памяти Государя Императора Павла I и Державного ордена святого Иоанна Иерусалимского[22]. Черная легенда об императоре Павле сегодня все чаще переводится в светлый негатив, оставаясь при этом лишь легендой. Ореолом патетики — то апологетической, то обличительной — в значительной мере скрыт и Державный орден. Мифологизация, которой изначально подвергались как жизнь императора, так и деяния госпитальеров, чрезвычайно сильна. Но, по счастью, она противоречива, и это заставляет нас снова и снова обсуждать гипотезы и искать доказательства.

Исследователи постоянно рассматривают Орден и русский период его развития как лежащие в разных исторических пространствах. Для русских авторов курьезным и «маскарадным» представляется Орден, а равно и пристрастие императора к нему. Карикатурный облик увиденного мельком иоаннитского сообщества по провинциальному наивно сопоставляется с «близким» и «понятным» образом России. То, что Орден в допавловский период имел строгую организацию и не был рыцарской вольницей, то, что установления Павла I делались не на пустом месте, — все это остается почти необсужденным в отечественной историографии.

Для западных авторов, напротив, курьезом оказывается русский контекст, в котором пришлось действовать Ордену. Они с готовностью допускают, что в далекой России, по ту сторону географических, политических, культурных, конфессиональных барьеров, Орден оказывался как бы вне своей традиции и открывался самым невероятным новациям. В оценке этих новаций специалисты расходятся, находя их то животворными для Ордена, то обманно — самообманными (в этих случаях обычно и идет в ход метафора маскарада), то основанными на дипломатических интригах. Перед нами — историографическая реинкарнация сказочного сюжета путешествия в преисподнюю со всем спектром традиционных развязок (персонаж, очнувшись, возвращается в мир и избавляется от чар; персонаж перерождается и возвращается другим; персонаж остается таким же, как прежде, но мир уже переменился, и т. д.).

В результате формируется иллюзорная картина исторических событий; конкретным исследованиям противостоят всевозможные политизированные обобщения — от «коварного Запада» до «коварной России». Этим взаимным непониманием объясняются и существование обширной русско-мальтийской мифологии, и та неподатливость исторического материала, с которой сталкиваются серьезные историки. Между тем действия и реформы Павла, а равно судьба российских приоратов после гибели Павла органично вписываются в орденскую историю, более того не могут быть адекватно оценены вне ее. И величие, и курьезность магистерства Павла I оказываются на поверку скорее мальтийскими, госпитальерскими, нежели русскими. Итак, рассмотрим это магистерство в контексте орденской истории, орденской самобытности.

Эпоха перемен и потрясений началась для Державного ордена задолго до контакта с Павлом I. Во второй половине XVIII века явственно проявился кризис Ордена, вызванный последствиями протестантизации Европы и местным эгоизмом национальных монархий. Орден должен был искать новые связи, точки опоры, новые нормы внутреннего и внешнего обустройства.

На протяжении всего XVIII века давление католических государей (королей Обеих Сицилий, Габсбургов и т. д.) на госпитальеров и на внеорденское население Мальты граничило с грубым вмешательством. Протестанты претендовали на свою долю в орденских традициях, и еще великий магистр Пинто де Фонсека установил нормы своеобразного сосуществования с такими рыцарями-схизматиками в Бранденбургском бальяже Ордена, даровав бальяжу в 1763–1764 годах признание в обмен на условное изъявление верности и при условии выплаты взносов в орденскую казну. Однако это «скандальное» признание имело условный, титулярный характер, и в организационном отношении протестантская ветвь осталась отделенной от Ордена. Более того, католический Бранденбургский великий приорат (уже не существовавший) продолжал формально числиться в составе Ордена, что исключало подлинную интеграцию протестантских структур в иоаннитское сообщество.

Французская революционная экспансия конца столетия, сама по себе разрушительная, явилась вместе с тем катализатором всех процессов, уже тяготивших Орден. Передел европейских границ в пору наполеоновских войн поставил Орден на грань гибели. Пик кризиса в конечном счете пришелся на начало XIX столетия, далее последовали долгие десятилетия стабилизации. В ряду этих событий «павловский» период выглядит вполне органично.

Обращаясь к эпохе перемен, мы должны учесть, чем Орден продолжал оставаться постоянно, вне зависимости от всех потрясений, до Павла, при Павле и непосредственно после Павла. Ответ гласит: в основе своей Орден неизменно оставался канонической организацией монахов, занятых делами благочестия — прежде всего крестоносными и госпитальными. Все подразделения, не подпадающие под это определение, имели характер вспомогательных, состоящих при Ордене, а не в Ордене.

Подобно всем монашеским общинам, Державный орден занимал определенное место в церковной структуре — со всеми проистекающими из этого правами и обязанностями, включая послушание церковным властям не только в вопросах исповедания веры, но и в сфере дисциплины и администрирования на основе строго определенных норм канонического права. Следует учесть, что важнейшие монашеские ордена католической церкви обычно исключались из ведения местных иерархов и получали право подчиняться непосредственно Риму. Точно так же и госпитальеры находились в прямом подчинении папскому престолу и кардиналам, а в течение нескольких периодов орденской историй — только папам.[23] Впервые эти правила были установлены в 1154 году буллой Анастасия IV «Christianae Fidei Religio»; впоследствии орденские привилегии неоднократно уточнялись и пересматривались панами. В 1779 году Пий VI издал буллу «Pastoralium Nobis», подтвердившую подчинение Ордена непосредственно папскому престолу — положение, сохранявшее силу в течение всего рассматриваемого периода.[24] Из папской юрисдикции Орден не изымался никогда.

«Действительное членство» в Ордене, как известно, принадлежало лишь рыцарям, принесшим монашеские обеты (включая обеты послушания и безбрачия). Это положение закреплялось орденским уставом (с 1113 года) и законодательством, а равно и многовековой традицией. Именно обетные рыцари управляли Орденом и его ветвями, обладали правом голоса в орденских структурах, могли управлять орденскими имениями (командорствами). Капелланы (священники, окормлявшие рыцарей) сами не имели рыцарского статуса. Принадлежа к Ордену как к духовной структуре, они (как и братья-служители) не могли претендовать на полноправное членство. И наконец, на периферии орденской организации существовали почетные рыцари. Институт почетного рыцарства сложился в результате того, что многие знатные особы, сотрудничая с Орденом и имея перед ним заслуги, почему-либо не могли или не желали принять обеты. В отличие от института обетного рыцарства с его корпоративностью институт почетных рыцарей был чисто наградным, подобно современным некорпоративным «орденам заслуг»[25]. Стать почетным рыцарем мог и некатолик (Шереметев в 1698 году, Павел I с супругой и сыновьями в 1797 году и т. д.). Не принадлежа к Ордену как к религиозной общине, находясь за пределами внутреннего устройства Ордена (подобно Б. Шереметеву, который приехал на Мальту, получил почетный кавалерский крест и отправился домой), почетные рыцари тем не менее были окружены ореолом морального единства с «настоящими» рыцарями и имели право на ношение орденских знаков. Для высокопоставленных и заслуженных почетных рыцарей было возможно получение орденских званий командора и даже бальи, но никакие должностные позиции, никакие реальные командорства и бальяжи за этими званиями не стояли; участвовать в управлении Орденом и его локальными отделениями почетные рыцари не могли.[26]

Орден являлся также обладателем светских, державных прав, в том числе — права обмениваться послами и заключать договоры с другими государствами. Это положение оформилось как следствие длительного обладания Мальтой; но тем не менее суверенитет принадлежал Ордену не как «мальтийскому княжеству», а как общине, союзу рыцарей, объединенных уставом (в основе своей монашеским). Именно в качестве главы госпитальеров, а не в качестве правителя Мальты, великий магистр де Виньякур получил для себя и преемников от императора Рудольфа II в 1607 году титул и права князя (дополненные позднее, по пожалованию Фердинанда II, титулом светлости). Именно поэтому ни потеря Мальты в 1798 году, ни позднейшее закрепление этого положения международными актами не лишили Орден значения субъекта международного права и fontis honorum.[27]

Полнотой гражданских прав в государственном организме Ордена обладали лишь все те же обетные рыцари.

Итак, Державный орден в силу своей державности являлся субъектом светского права, но по собственной орденской природе находился в ведении канонического права и экклезиологии. Эта «смешанность», «двойственность» Ордена (persona mixta) не приводила к раздвоенности благодаря первенству (как историческому, так и юридическому) крестоносно-монашеского начала по отношению к крестоносно-государственному. Поэтому совершенно неправы те авторы, которые из государственного суверенитета, принадлежавшего Ордену, выводят административную независимость от церкви. Напротив: Орден лишь постольку мог пользоваться своими светскими правами, поскольку он был верен церкви.

Таковы были общие принципы существования Ордена. На практике госпитальерский союз к концу XVIII века претерпел сильное обмирщение нравов. Среди иоаннитов обычным было релятивистское отношение к обетам и к духовному наследию основателей Ордена.[28] Открыто пренебрегать монашескими нормами было невозможно; на этих нормах основывалось все существование мальтийского рыцарства с его правами и почестями. Но разнообразные попущения, вызванные человеческими слабостями и политическими амбициями госпитальеров, асе серьезнее влияли на жизнь Ордена, вынужденного нести свое светское бремя. Орден должен был искать и найти новый баланс между духовным и светским началами в своей жизни. Отсутствие баланса было чревато потрясениями.

Вокняжение императора Павла I в Ордене, провозглашенное 27 октября и закрепленное церемонией интронизации 29 ноября 1798 года,[29] никак не может быть сочтено легитимным. Это — не оценка, а констатация. Основания для этого суждения хорошо известны[30] и — хотим мы того или не хотим — неоспоримы. Избрание было осуществлено не рыцарством всего Ордена в ходе законной генеральной ассамблеи, а одним Российским Великим приоратом, к которому присоединили свои голоса некоторые кавалеры других приоратов, оказавшиеся в Санкт-Петербурге. Нечто подобное было совершено при папе Иоанне XXII, когда избрание главы Ордена совершили рыцари, «случившиеся» в Авиньоне. Но тогда это делалось с позволения папы и во исполнение воли только что отрекшегося предыдущего великого магистра. В Петербурге же все делалось самовольно. Более того, перед избранием Павла собравшиеся в России кавалеры объявили низложенным великого магистра Фердинанда фон Гомпеша. Считать такую процедуру низложения юридически корректной немыслимо, так что Павел занял пост, еще не освобожденный предшественником. Необходимо учесть и то, что к октябрю 1798 года Павел I был лишь почетным бальи Ордена, то есть не входил в госпитальерскую корпорацию. Это лишало его права быть избранным на любую из высших должностей Ордена. Наконец, появление православного мирянина во главе католического монашеского ордена имело «необъяснимый» характер. Правда, еще на Мальте в ходе заседания 1 июня 1798 года великий магистр фон Гомпеш и Священный совет Ордена приняли решение о приеме православных кавалеров.[31] Но ни богословское, ни каноническое обоснование не разрабатывалось, практические механизмы осуществления приема не были предусмотрены. Одним словом, Щербовиц и Туманов абсолютно правы, когда определяют вокняжение Павла как государственный переворот.

Заметим: интронизация Павла I была совершена папским нунцием в Санкт-Петербурге, архиепископом Лоренцо Литтой — активным участником российско-орденских начинаний. Это никоим образом не означает признания магистерства Павла I Пием VI или от его имени. Дело в том, что нунций — не духовный сан, а светская должность Папского государства, и Литта имел полномочия представлять Ватикан в качестве дипломата, но никак не раздавать канонические признания по собственному усмотрению.

Встав во главе Ордена, император сделал все, чтобы post factum легитимизировать свое положение. Он добился отречения фон Гомпеша (хотя это отречение не было утверждено папой); он был признан практически всеми частями Ордена, сохранившими в это темное время активные связи. В день своей интронизаций император основал второй Российский великий приорат — некатолический, обусловивший пребывание в Ордене православных мирян (но, строго говоря, не самого Павла, который достиг магистерства не через членство в этом приорате и потому не мог пользоваться его привилегиями). Папского признания Павел, несмотря на все свои старания, так и не добился.

Итак, не было легитимного занятия магистерского престола — был захват. Некоторые специалисты полагают, что в силу этого Павел I может быть сочтен великим магистром только de facto, но не de jure.[32] Я не разделяю этой точки зрения, но не могу не признать, что она серьезно аргументирована и что эта тема заслуживает отдельного подробного обсуждения. Морально решающим неизбежно является мнение, которого придерживается сам Орден. В то же время стоит вспомнить такую юридическую категорию, как «право завоевания». Этот привычный для средневековой практики термин действительно обозначает право, а не его отсутствие. Для нас, однако, важнее всего то, что Орден никогда впоследствии не объявлял павловские установления и пожалования недействительными.

Стоит вернуться к постановлению фон Гомпеша и Священного совета Ордена о принятии православных дворян. Это было осуществлением планов бальи графа Джулио Ренато (Юлия Помпеевича) Литты (брата нунция), разработанных с одобрения императора Павла. Речь шла не о даровании почетных кавалерств, не о формальной светской «унии» со структурой, фактически не входящей в Орден, а о некой «новой институции» внутри Ордена.[33] Решение было принято за несколько дней до захвата Мальты Бонапартом, и сведения о нем, судя но всему, не достигли Санкт-Петербурга. Взойдя на орденский престол, Павел решил осуществить реформу сам. В день своей интронизации он провозгласил основание «нового заведения» в Ордене для христианского дворянства Российской империи без конфессиональных ограничений. «Новое заведение» создавалось внутри уже существовавшего Российского великого приората.[34] Поэтому в манифесте Павел I, действуя как император и как магистр одновременно, упомянул «новое заведение» как устанавливаемое именно «императорскою… властию»: основной целью манифеста было закрепление дарения, совершаемого Павлом-императором Державному ордену. Одновременно в манифесте подчеркивалось, что Павел «в новом качестве великого магистра» признает это императорское установление «за благо», утверждает его. Вскоре, однако, эта институция была выделена из старшего Российского приората. Новый императорско-магистерский манифест от 28 декабря окончательно оформил существование двух «заведений» ордена как двух параллельных великих приоратов — Российско-католического и Российского (межконфессионального).[35] Последний отнюдь не был «православной ветвью ордена»; членство в нем было открыто для протестантов, христиан-нехалкидонцев и — в принципе — для католиков (последние, впрочем, имели свой собственный приорат и правом вступления в «повое заведение» не пользовались). Характерно, что и в преамбуле манифест от 19 ноября речь шла о «всего Христианства пользе».

Вопреки распространенному мнению, радикальные перемены, осуществленные под руководством Павла, не изменили монашеской первоприроды Ордена. Не следует преувеличивать и радикализм перемен, новизну «петербургских» установлений.

Так, кавалеры младшего Российского великого приората не приносили монашеских обетов. Высочайше утвержденные 15 февраля 1799 года «Правила для принятия дворянства Российской империи в Орден св. Иоанна Иерусалимского»[36] умалчивали об обетах вообще и о самой процедуре приема. Разумеется, это означало, что допавловские нормы остаются в силе. Однако как согласовать это со «светским» обликом межконфессионального приората?

Следует учесть, что эта «светскость» не была введена Павлом I. Практика личных и коллективных разрешений от целибата и от прочих обетов была установлена ранее. В частности, шесть первых командоров Великого приората Польши и сам великий приор получили от Папы Пия VI (16 июля 1776 года) разрешение от целибата. В свою очередь акт Пия VI санкционировал подобное пожалование великого магистра де Рогана от 7 мая 1776 года. Часть основателей Великого приората Баварии была в 1782 году освобождена от принесения обетов. Еще до вокняжения Павла эта привилегия толковалась Орденом как общая для англо-баварско-польского языка, в который входили и русские госпитальеры.[37] Поэтому, например, первый великий приор старшего (католического) Российского приората, принц Конде, был освобожден от принесения обетов по магистерскому акту от 1 июня 1798 года, без получения отдельного разрешения от папы. Это не было выражением нелояльности или независимости: предполагалось, что общее разрешение уже дано.

Павел I лишь распространил эту практику на младший Российский приорат (который наряду со старшим, католическим, входил в англо-баварский язык и пользовался его привилегиями), а также санкционировал беспрецедентное, но формально допустимое возвышение рыцарей, освобожденных от обетов, до высших должностей Ордена вплоть до магистерской.[38] Казалось бы (как уже указывалось выше), сам Павел не мог пользоваться привилегиями англо-баварского языка, поскольку до принятия магистерского достоинства был лишь почетным бальи и в корпоративные структуры Ордена не входил. Однако и эта несообразность объясняется внутриорденскими причинами, а не самоуправством Павла. Еще в 1797 году Российский католический великий приорат стал числить русских почетных кавалеров (равно католического и православного исповедания) среди своих членов,[39] распространяя на них, таким образом, приоратские нормы и привилегии.

Безусловно, в этом случае власти приората и Ордена превышали свои полномочия и входили в непозволительное противоречие с уставными правилами. Едва ли юридически корректным было и принятое англо-баварским языком расширенное толкование пожалования Пия VI. Однако существенно, что описываемые нарушения были унаследованы, а не инициированы Павлом I как великим магистром. Не менее существенно и то, что права рыцарей-некатоликов возводились (пусть не всегда вполне корректно) к папским пожалованиям. Это еще раз показывает, что Преимущественнейший император не вырывал Орден из церковного контекста.

Аномалии, порожденные кризисной обстановкой и доставшиеся Павлу как великому магистру от предшественников, были им сохранены и преумножены. Однако император не сделал никаких шагов, придающих этим множественным исключениям характер нормы. Да, во время его правления количество и роль не монахов в Ордене выросли беспрецедентно. Но все же это имело характер смягчения дисциплины ввиду временных, чрезвычайных обстоятельств: гибели нескольких приоратов, потери Мальты, «привыкания» к России. За обмирщением орденской общины в этот период стояло церковное снисхождение к житейским нуждам, икономия. О временном положении установившихся исключений говорит и поведение российских ветвей Ордена после гибели Павла I.

Одним из ярких примеров секуляризации Ордена историки считают обычно превращение католической рыцарской общины в межконфессиональный союз во главе с православным человеком. Предполагается, что духовное единство братьев-монахов в такой ситуации подменялось политическим. В действительности же существование межконфессионального российского приората не являлось препятствием для возвращения Ордена к его монашеским истокам. Трудно представить себе, что в контексте церковной культуры эпохи Павла I над вступающими в Орден рыцарями православного исповедания стали бы совершать обряд пострижения. Тем не менее не было ничего невозможного в принесении этими рыцарями трех традиционных обетов (послушания, бедности и безбрачия) и в принятии ими орденских уставных ограничений. Благотворительно-военная специфика ордена полностью позволяла бы католику исполнять обет послушания по отношению к православному и наоборот. Этот же путь был в принципе открыт и для иных христианских конфессий (армян-григориан, лютеран и т. д.) в составе некатолического российского приората.

Для рубежа! XVIII и XIX веков такая перспектива была вполне утопической. Она не согласовывалась ни с реальными взаимоотношениями конфессий, ни с религиозно-политической ситуацией в Российской империи. Но именно такая перспектива явственно следует из тех законов и норм, по которым Орден существовал при Павле, из тех реформ, которые он проводил, — а взгляды Павла I на церковь несомненно были отмечены утопизмом. Ему, твердому в православии, глубоко импонировали духовная открытость, религиозное сотрудничество через конфессиональные барьеры, апелляция к христианскому единству. Знаменитые заявления Павла о том, что он близок к католицизму, говорили не о конфессиональных колебаниях императора, а о его понимании природы церковных разделений.[40] Сотрудничество христианских конфессий, каким оно виделось Павлу, должно было ориентироваться не на утрату специфики, религиозной сущности участников, а на раскрытие еще не изжитой в расколах духовной общности. Одним словом, взгляды Павла I были ярко экуменическими — в том смысле, в каком это слово употребил бы полтора столетия спустя папа Иоанн XXIII.

«Экуменизацию» Ордена при Павле часто рассматривают как выведение иоаннитского союза из-под какой бы то ни было духовной и канонической юрисдикции, а такие горячие головы, как Туре-Пишель, даже распространяют эту формулу на допавловский период.[41] Эти воззрения абсолютно нереалистичны: они просто не соответствуют очевиднейшим фактам. Ближе к истине был активный соавтор реформ нунций Лоренцо Литта, расценивавший российские нововведения как ведущие к образованию двух разных, лишь формально-юридически связанных структур, существующих в различных духовных иерархических системах, — основной части Ордена и его русской ветви.[42] По сути дела Литта уподоблял изменения в Ордене аналогичным уже упоминавшимся установлениям великого магистра Пинто де Фонсеки в отношении брандебургских протестантов. Весьма вероятно, что позиция Литты (не способная, кстати, объяснить присутствие некатоликов в общеорденской администрации) отражала стереотип рассуждений, характерных для многих ветеранов Ордена. Но сам августейший автор реформ и нововведений понимал их совершенно иным образом; об этом позволяет судить хотя бы та настойчивость, с которой он добивался от Пия VI, а затем от Пия VII, признания своего магистерского сана.[43] По мысли Павла, Орден как духовное объединение членов разных конфессий был обязан войти в одновременное подчинение разным иерархиям на основе их согласия.

Сегодня смешанные духовные общины стали экклезиологическим фактом для основных христианских исповеданий; по большинству современников Павла I такое построение казалось абсолютно химерическим. Отсюда и убежденность многих авторов — как критиков, так и апологетов — в полном обмирщении тех частей Ордена, которые приняли реформы Павла, в полной подмене церковного начала политическим.

Некатолические структуры, некатолическое руководство в католическом монашеском ордене — с точки зрения канонического права это действительно институциональное «чудище обло», абсурд и вызов. Но каноническое право по преимуществу внутриконфессионально, и едва ли мы можем вполне довольствоваться простой апелляцией к нему в рассмотрении «русского» периода Ордена. Это — одна из причин, побуждающих меня говорить о Павле I как о действительном великом магистре. Невозможно оценивать межконфессиональные контакты с точки зрения канонического права. Но нельзя и оправдывать этими контактами неканоническое поведение. Темной стороной орденского правления Павла являются нарушения церковных норм, ценой которых проводился эксперимент.

Император Павел I не был специалистом в области церковного и орденского права, он полагался на советы приближенных и друзей, а еще больше — на интуицию, на свое понимание христианства, рыцарства, собственного личного долга. Со своей стороны, многие госпитальеры, признавшие Павла великим магистром, подчинялись ему без охоты и одобрения, не задумываясь над новшествами и попросту рассматривая их как политически неизбежное зло. Активными и пассивными участниками преобразований было совершено множество неосторожных шагов, выражено — или скрыто — много недовольства. Было много взаимного непонимания. Действительной ломки госпитальерских устоев было гораздо меньше.

Наиболее противоречащим духу монашеского ордена может показаться установление в России родовых командорств. Здесь мы, однако, имеем дело с распространенным элементарным заблуждением. Родовые командорства, они же — патрональные командорства или командорства по праву покровительства (jus patronatus), достаточно традиционны для Державного ордена и отнюдь не являются изобретением Павла. Командорства — отдельные орденские имения — существовали как наименьшие территориальные структуры Ордена. Командорами именовались орденские чиновники из числа обетных рыцарей (монахов), управляющие этими имениями от имени Ордена. Фактически командор получал имение в личное владение от Ордена при условии выплаты определенных сумм в госпитальерскую казну. Особенность родового командорства была в том, что преимущественное (хотя и не исключительное) право возглавлять его имели члены Ордена, происходящие из определенного рода.

Одной из общих проблем европейской аристократии на протяжении всей истории рыцарской цивилизации была проблема обеспечения младших отпрысков знатных семейств. Обычно им доставалась лишь малая доля родовых богатств, несообразная их родовитости. Для таких «младших братьев» вполне обычной была духовная (священническая, монашеская, монашеско-рыцарская) карьера; она подразумевала безбрачие и спасала знатные семейства от бесконечного ветвления и, как следствие, от рассеяния имущества. Не удивительно, что многие благородные семейства уступали Державному ордену часть своих земель при условии их обращения в родовые командорства. Этим они заранее обеспечивали успешное начало рыцарской карьеры своим младшим отпрыскам, буде таковые захотят вступить в Орден. Если же представители этих семейств не вступали в Орден, власти последнего имели полное право назначить любого из своих членов на любое из патрональных командорств.

Несмотря на это дополнительное условие, исключительный престиж службы в Ордене обеспечивал процветание институту родовых командорств.

Порой кавалер, вступающий в Орден, обращал свое собственное поместье в патроиальное командорство для своих однородней. В англо-баварском языке Державного ордена такой основатель родового командорства обычно получал разрешение вступать в брак. В силу этого в тексте конвенции 1797 года «родовые» командоры упоминаются отдельно от рыцарей, «которые учинили Ордену узаконенный обет». Разрешение, однако, касалось лишь основателей и не распространялось на преемников. Более того, в придачу к принесению обетов преемники должны были иметь определенный орденский стаж, отслужить установленный срок в орденском войске и выплатить взнос в казну Ордена; без соблюдения этих условий орденские власти просто не назначили бы претендента на командорство. Эту практику продолжил и Павел I.[44] Потомки рыцарей, обладавших в России родовыми командорствами, достаточно часто приписывали себе право на рыцарский статус и даже командорское достоинство, якобы перешедшее к ним по наследству[45]. Это только миф, не имеющий никакого основания в иоаннитском законодательстве времен Павла и основанный на простом незнании фактов, Тем не менее этот миф неоднократно использовался в ходе различных «иоаннитских» авантюр.

Совершенно иной характер имело уникальное в орденской истории пожалование наследственного достоинства почетных командоров графам Головкиным в 1799 году. Происходившие по женской линии от Альфонса дю Пюи, брата первого великого магистра Раймонда дю Пюи, Головкины удостоились от Павла I особенной магистерской милости.[46] В мае 1799 года пять членов рода были приняты в Орден не просто как «рыцари по праву», но как «рыцари по праву рождения» (т. е. происхождения); одновременно их уравняли в достоинстве с младшими сановниками Ордена через пожалование им почетных командорских званий. Орденский статус Головкиных — как в качестве действительных кавалеров Ордена, так и в качестве почетных командоров — был объявлен наследственным.[47] Однако выводить из «головкинского прецедента» существование наследственных командорств в России было бы грубой ошибкой. Командорское достоинство графов Головкиных было чисто титульным, не подкрепленным никакими орденскими имениями; в системе внутреннего устройства Ордена члены рода были только кавалерами по праву (за исключением тех, кто лично получал более высокое звание).[48] В любом случае положение Головкиных в Ордене было из ряда вон выходящим — об этом говорит и то, что они были первоначально вынесены в отдельный членский список, и то, что позднее (к 1803 году) они стали числиться «просто» кавалерами, без указания на командорское звание. Остается добавить, что род Головкиных прервался еще в XIX веке. Родовое прозвание Головкиных было передано по высочайшему повелению представителям княжеских родов Голицыных и Салтыковых; но это не сопровождалось ни передачей им графского титула, ни других «почестей» рода — российских или тем более орденских. Беспрецедентный орденский статус Головкиных — единственных обладателей потомственного (пусть лишь титульного) командорского достоинства в Ордене — отошел в прошлое.

Последним аргументом тех, кто приписывает Павлу I полную переделку Державного ордена, оказывается поглощение орденского государства Российской империей. Включение магистерского титула в императорский, издание совместных (императорско-магистерских) актов толкуются как симптомы полного смешения юрисдикций; Россия якобы поглотила орденский суверенитет так же, как и суверенитеты Грузии и Польши. Последнее сопоставление, приводимое таким блестящим историком, как бальи фра Кирилл князь Туманов[49], замечательно по своей неточности. Как известно, ни потеря Грузией автономии, ни поглощение Польши Россией не являлось делом рук Павла I. Апелляция к «духу российской политики вообще» едва ли целесообразна в контексте конкретно-исторического исследования.

Показательно, что и сам князь Туманов рассматривает поглощение Ордена российской монархией как нереализованную опасность, успешно преодоленную госпитальерами. Туманов не преувеличивает и интеграторский пафос Павла, свидетельствуя, что император не установил никаких административно-политических механизмов для удержания Ордена в «вечном» подчинении российской короне. Напротив, сформированный Павлом Священный совет (высший орган орденского управления), большинство в котором имели православные, эффективно содействовал в 1801–1803 годах соблюдению легитимного, строго традиционного порядка в Ордене.[50]

Духовно-рыцарская утопия императора Павла I разбилась о церковные проблемы еще при его жизни. Ей было отказано в папском признании. Регионалиетские интриги главы русских римо-католиков, архиепископа митрополита Могилевского Станислава Сестрженцевича лишь запутали отношения императора с католической иерархией, спровоцировав разрыв дипломатических отношений России с Ватиканом. Несомненно, православная экклезиология времен Павла допускала духовно-организационное сотрудничество конфессий не больше, нежели католическая. Только подчиненное положение православной церкви, установившееся в России после Петра I, избавило императора-магистра от мощного протеста российских иерархов.

Расширение роли кавалеров-мирян, кавалеров-некатоликов и другие реформы, которые Павел I осуществил в качестве главы Ордена, были, как мы видим, мерами последовательными и в целом не революционными. Их непосредственной целью было укоренение Ордена в России, а конечной целью — сохранение Державного ордена с его традициями и спецификой; сочетание парадоксальное, но логически объяснимое. Смерть Павла разделила орденский и российский престолы.

Ко времени своего воцарения Александр I был великим приором некатолического Российского приората и великим маршалом — одним из «высших чинов» — Ордена в целом. Новый российский император сохранил за собой эти посты, не предпринимая никаких попыток встать во главе всего Ордена. Манифестом 16 марта 1801 года Александр подтвердил пребывание госпитальеров под покровительством российской короны и принял звание протектора Ордена[51]. С этим актом связаны два чрезвычайно распространенных и прямо противоположных заблуждения.

Часть авторов полагает, что протекторский сан давал Александру право управлять Орденом. Характерна знаменитая ошибка графа И. Воронцова-Дашкова, спутавшего достоинства протектора и великого магистра. В действительности принятое Александром звание (как и аналогичное звание, принятое его отцом в 1797 году) обозначало не права, а почетные обязанности (долг поддержки, покровительства) по отношению к Ордену. В то же время, будучи государем, во владениях которого находились два Великих приората, Александр I имел определенные права надзора за этой (именно этой) частью Ордена. В частности, статьи XI и XII конвенции 1797 года вменяли российской короне в обязанность попечение о том, чтобы «исполнение Статутов и учреждений» было неукоснительно со стороны рыцарей (при этом подтверждалась свобода Ордена от императорской власти в установлении таковых «Статутов и учреждений»).

Эти права Александра (аналогичные правам других монархов, во владениях которых находились приораты госпитальеров) также могли быть определены как протекторские. Вообще же исторически термин «протектор Ордена» в разных ситуациях трактовался по-разному. Александр I не вполне корректно смешивал в своих указах и манифестах обязывающее почетное звание протектора Державного ордена (дарованное иоаннитами его отцу и самовольно принятое им самим) со своими правами протектора орденских структур в России. Между тем эти два протекторских статуса глубоко различны. Первый из них никоим образом не являлся наследственным. Второй был унаследован Александром I от отца вместе с готовностью соблюдать конвенцию 1797 года и условия пожалования 29 ноября 1798 года. Так или иначе, протекторские полномочия Александр делегировал поручику (местоблюстителю) великого магистра бальи графу Н. И. Салтыкову.[52] Ему же было поручено управлять делами Российского некатолического приората.

Александр сохранил за собой и звание великого маршала, назначив бальи И. Л. Голенищева-Кутузова своим заместителем на этом посту.[53] Историки, приписывающие Александру I роль главы Ордена, упускают из виду то, что все сделанные им перестановки и назначения основывались на его приорских, маршальских и императорских полномочиях, а не на «волевом» взятии всей власти в свои руки.

Другие авторы, напротив, усматривают первый признак высочайшего неблаговоления к Ордену в том, что Александр провозгласил себя «лишь» протектором и не стал домогаться магистерства. В этом же духе рассматривается утверждение Александром I императорского титула (18 апреля 1801 года) и государственного герба (26 апреля) без каких-либо госпитальерских элементов. Но ни один акт не устанавливал потомственного права российских, монархов на какое-либо (тем паче главенствующее) место в Ордене. Должность главы мальтийских рыцарей оставалась выборной. К тому же члены орденской администрации (даже русские и православные) понимали, что повторять благочестивый трюк со стихийными выборами магистра (как это было в 1798 году) немыслимо; что члены западных приоратов не подадут голоса за некатолика, по крайней мере за второго некатолика подряд; что форсировать «экуменизацию» Ордена нельзя и апеллировать к этому процессу рано; и наконец, что передача магистерства от немонаха к немонаху, превратив исключение в норму, подорвала бы устои Ордена.

Летом 1801 года в составе Священного совета не было ни одного обетного рыцаря и только один католик-мирянин (бальи герцог де Серракаприола). Это не помешало совету на заседании 20 июля 1801 года со всей определенностью заявить о том, что Орден является религиозной организацией в юрисдикции Ватикана.

Немаловажно и то, что Священный совет 1801–1803 годов унаследовал от Павла I почтение к изначальным орденским традициям, но отнюдь не готовность к конфессиональным экспериментам.[54] Поэтому, стремясь восстановить легитимный режим в Ордене, члены совета с легкостью решали канонические проблемы, выводя Российский некатолический приорат на периферию госпитальерских организаций. 5 ноября 1802 года, в частности, совет принял решение, исключавшее приорат из сферы действия общеорденских статутов. Отныне эта ветвь орденской корпорации стала существовать на основании учреждающего акта 1798 года и отдельного регламента, который должен был быть одобрен императором.[55] По сути дела, это было реализацией описанного выше плана нунция Литты, но с одним существенным изъятием: приорат не был выделен из орденской структуры, из «тела» Ордена; реформа его внутренней организации не освободила рыцарей-некатоликов от послушания общеорденской иерархии — от подведомственности великому магистру, Священному совету, их представителям и так далее. Так, некатолический приорат не имел права самостоятельно решать вопросы о назначении командоров (даже на родовые командорства) и принимать в свой состав новых кавалеров.

Тяжелая политическая ситуация не позволяла собрать воедино рассеянных по Европе рыцарей для проведения генеральной ассамблеи, уполномоченной совершать избрание нового великого магистра. Признавая это, Священный совет предложил в порядке исключения упрощенную процедуру: приораты по всей Европе называют кандидатов на пост великого магистра, а окончательный выбор предоставляется папе римскому. Подчеркивалось, что кандидаты должны быть католиками и принадлежать к числу обетных рыцарей.[56]

Замечательно, что позиция Священного совета плохо согласовывалась с воззрениями Александра I, настаивавшего на выборах в Санкт-Петербурге. Империя добивалась одного, Орден — другого.

Предложенный Священным советом способ выбора главы Ордена был принят приоратами[57] и папой. Без большого сопротивления с ним смирился и Александр I. В сентябре 1802 года Пий VII избрал на пост великого магистра бальи Бартоломео Русполи. Получив известие об этом, Священный совет в Санкт-Петербурге заявил о сложении своих полномочий перед новым предстоятелем.[58] Однако Русполи, полагая ситуацию в Ордене слишком тяжелой и невыгодной, отказался от магистерства.[59] Повторный выбор Пия VII, обнародованный в бреве от 9 февраля 1803 года, принес сан великого магистра кандидату, предложенному российскими иоаннитами — бальи Джованни Баттиста Томмази. Избранник принадлежал к числу мальтийских ветеранов. Непосредственного участия в «российско-орденских» событиях он непринимал.

Священный совет полностью признал это избрание и 13 апреля, перед своим окончательным роспуском, постановил отправить Томмази (пребывавшему на Сицилии) магистерские регалии и общеорденские архивы, что и было совершено с ведома и позволения императора — великого приора. Несколько позднее, 27 июня 1803 года, Томмази все-таки собрал генеральную ассамблею Ордена в Мессине, подтвердил свой статус и принес традиционную присягу.

Тем временем наполеоновская экспансия и вызванные ею потрясения привели к тому, что «слишком архаичный» Орден подвергся травле и разграблению практически во всей Европе. Еще в 1802 году Карл IV Испанский упразднил все четыре госпитальерских приората в своей стране, конфисковал их имущества и «взамен» основал светский орден св. Иоанна Крестителя в Испании. Великим магистром нового ордена стал сам король. В 1806–1808 годах были уничтожены семь Великих приоратов в Италии и Германии — Венецианский, Ломбардский, Германский, Римский, Барлеттский, Капуанский и Баварский (который вместе с российскими составлял англо-баварско-российский язык Ордена). В 1810–1812 годах король прусский последовал примеру испанского коллеги. Затем Державный орден лишился Великих приоратов Мессины (1825 год) и Крату в Португалии (1834 год). Остается напомнить, что еще в 1792 году шесть Великих приоратов на территории Франции были сметены революцией. Один лишь Великий приорат Богемии оставался незатронут этой катастрофой.

Борьба вокруг престола великого магистра, начавшаяся после смерти Томмази в 1805 году, привела к расколам. Полномочия главы Ордена перешли к его заместителю (поручику) — неаполитанцу бальи И. М. Гевара-Суардо. Бальи успешно занимал пост поручика великого магистра с августа 1803 года. Капитул Ордена подтвердил временные права место-блюстителя и одновременно назначил выборы нового великого магистра. Собранная в Катанье Генеральная ассамблея избрала на этот пост бальи Дж. Караччоло ди Сант-Эрамо. Однако (как и в случае с Павлом I) папский престол по ряду причин не утвердил Караччоло в магистерском сане. На это раз Орден (включая приораты России) повиновался, и, несмотря на протесты и интриги оскорбленного Караччоло, на долгое время госпитальеры остались под властью поручика-местоблюстителя, Любопытно, что позиция российских рыцарей опять оказалась отличной от позиции российского правительства, которое в 1806–1807 годах было склонно признать избрание Караччоло состоявшимся.

Инцидент с Караччоло вызвал и вызывает немало споров. Дело в том, что среди привилегий, дарованных папами иоаннитам, было и дозволение «свободно избирать своего главу», установленное Пасхалием II в 1113 году при признании госпитальерского союза Орденом (булла «Pie Postulatio», обычно упоминаемая как документ об основании Ордена). Дозволение, о котором идет речь, предоставляло кавалерам возможность не зависеть от светских или духовных властей в проведении процедуры выборов. Недаром, предлагая нестандартную «элекцию» в 1802 году, Священный совет подчеркивал: участие папы имеет исключительный характер и не означает упразднение орденских вольностей.[60] Однако результаты свободно проведенных выборов представлялись на утверждение папе. Обычно это делалось post factum и чисто формально. И все же в принципе право папы не согласиться оставалось в силе.[61] Рыцари, избранные на магистерство, по традиции сообщали в Рим о своем избрании, еще не именуя себя великими магистрами. Это правило было в свое время соблюдено и императором Павлом.

Так или иначе, Орден остался верен канонической дисциплине. У Караччоло некоторое время находились влиятельные сторонники (в частности, при неаполитанском и российском дворах), а отсутствие «настоящего» великого магистра ослабило Орден — по крайней мере, морально. Разнообразные оппозиционные группировки, нарушая устав, стали отделяться от Ордена. В этой ситуации неудивительно и предательство Александра I — императора, великого приора межконфессиональной российской ветви госпитальеров, протектора Ордена.[62] Одним из первых проявлений недоброжелательства стала отмена привилегий нижних чинов российской армии, имеющих донатские знаки Ордена, произошедшая еще в феврале 1802 года.[63] В 1810 году Александр конфисковал казну обоих российских Великих приоратов. В 1811 году Государственный совет подтвердил это решение.[64] Командорства (включая родовые) были уничтожены, орденские здания отобраны. Незадолго до этого император обещал великому приору католического российского приората Ордена, герцогу де Серракаприола, что все останется «в прежнем состоянии», Время показало, что означало это обещание: российские кавалеры могли донашивать свои кресты. Прием новых членов, делопроизводство, организационная работа — все было остановлено. Наконец, 20 января 1817 года Александр I утвердил резолюцию Совета министров, согласно которой российская ветвь Ордена объявлялась несуществующей.[65] Отныне она перестала существовать в российской юрисдикции.

Актами 1810–1817 годов Александр I в одностороннем порядке разорвал российско-орденскую конвенцию 1797 года и отменил все российские пожалования Ордену и приоратам, закрепленные множеством манифестов и указов его отца. Удар пришелся равно по католическому Российскому приорату, основанному по конвенции 1797 года, и по межконфессиональному приорату, который должен был получить от императора подтверждение своего устава, а получил указ 1817 года. Очевидна несерьезность мнения барона М. А. Таубе, полагавшего, что риторические формулы («на вечные времена», «навсегда», «за Нас и всех Наследников Наших» и т. п.), включавшиеся в текст конвенции и манифестов Павла I, делают эти акты абсолютно неотменимыми, В соответствии с основным законодательством Российской империи все высочайшие акты утверждались «навсегда» и «за себя и преемников» — до тех пор, пока другой высочайший акт не установит норм, противоречащих предыдущему.

Безусловно, Орден, как субъект международного права, мог не подчиняться Александру I и по-прежнему числить в своем составе оба российских великих приората. Но бездеятельность и лояльность российских кавалеров по отношению к императорской политике привела к тому, что оба приората фактически угасли, исчезли из жизни Державного ордена. Юридически это оказалось закреплено в ходе структурных реорганизаций Ордена в XIX и XX веках. Проблемы, поставленные политикой Павла I перед Орденом св. Иоанна (а равно перед Россией и перед церковными иерархами), перешли в разряд чисто теоретических.

Р. Г. Красюков

Некоторые исторические проблемы перевода Ордена в Россию при Павле I

Почти два столетия отделяют нас от событий, коренным образом изменивших облик Ордена св. Иоанна Иерусалимского и повлиявших на его дальнейшую историю. Этими событиями были избрание российского императора Павла I великим магистром Ордена и. перевод его управленческих структур в Россию.

Пребывание Ордена в России было непродолжительным. После гибели Павла I император Александр I со временем прекратил действие Ордена в России и передал в Ватикан часть орденского архива павловского периода его истории. В результате со временем возник ряд неясностей исторического характера, из которых наиболее существенными являются следующие:

во-первых, сохранился ли Орден в нерасчлененном виде после избрания императора Павла I великим магистром;

во-вторых, было ли признано избрание Павла I великим магистром иностранными государствами;

в-третьих, являлся ли Российский великий приорат конвентуальным органом или он стал органом управления Орденом;

в-четвертых, были ли объединены российское православное и католическое приорства.

По-нашему мнению, вопрос о нерасчлененности Ордена после перевода его в Россию не вызывает сомнений, так как в манифесте от 16 декабря 1798 года о принятии Павлом звания великого магистра он определил главным местом его пребывания город Санкт-Петербург и повелел, «чтобы орден… сохранен был при прежних установлениях и преимуществах» и чтобы он продолжал выполнять задачи, для которых был создан[66].

Это событие было беспрецедентным для своего времени — глава православной церкви в России возглавил католический Орден, духовным главою которого был римский папа. Однако, если кратко проанализировать военно-политическую обстановку в Европе в конце XVIII века, то данное событие не покажется сколько-нибудь экстраординарным.

Государство Габсбургов, основной оплот католицизма в Европе того времени, на помощь которого мог бы рассчитывать Орден, было занято в союзе с Англией и Пруссией борьбой с революционной Францией. Последняя, успешно боровшаяся с коалицией европейских монархий, готовилась перенести военные действия на их территории, завоевав к тому времени северную Италию, а в июне 1798 года — Мальту. Единственной силой, способной противостоять французской экспансии, была Россия.

Орден, в течение нескольких столетий сдерживавший натиск Османской империи, к концу XVIII века по различным причинам исчерпал свои возможности. Поэтому не случайно русское правительство, готовившееся к активному вмешательству в европейские дела, обратило внимание на Орден, оценив стратегическое значение его главной твердыни — Мальты. Кроме того, император правильно оценил значение многонационального Ордена как фундамента объединенного дворянства Европы. Помимо задач общестратегического значения такой оценке способствовали и личные качества императора — рыцарский характер, высокое представление о чести и доблести.

После сдачи Мальты французам великим магистром Ф. Гомпешем появилась реальная возможность Павлу I возглавить Орден. 27 августа 1798 года великое приорство Российское, заручившись поддержкой около ста зарубежных кавалеров (французов, поляков, немцев), находившихся в России и в сопредельных странах, выпустило манифест, которым низложило Ф. Гомпеша и обратилось к Павлу I с просьбою взять Орден под свою защиту.[67]

В ответ на это слегка завуалированное предложение возглавить Орден Павел заявил 10 сентября 1798 года в «Декларации», что он принимает «весь благомыслящий корпус под наше верховное правление и императорским нашим словом обещаем не только сохранить его во всех его установлениях, привилегиях и почестях, но и употребить все старания, от нас зависящие, к восстановлению его в то почтительное состояние, в коем он находясь, споспешествовал пользе всего христианства вообще и каждого благоразумного государства частно».[68]

До провозглашения императора великим магистром осталось сделать один шаг. Но он его не делает. Ему необходимо заручиться поддержкой папы Пия VI, духовного главы Ордена, и она, наконец, последовала. Находясь в монастыре Кассини близ Флоренции, папа написал 5 ноября 1798 года в Петербург графу Ю. П. де Литта, что он пришел в ужас, «узнав, что великий магистр, ради спасения собственных интересов, проявил недостойную слабость, принеся в жертву весь Орден». Ссылаясь на «Декларацию» Павла, он писал далее, что «мы будем сотрудничать с любой властью, которая необходима, так как в дополнение к напечатанному акту, подписанному императором, все остальные языки и приории, вместе и по отдельности, приглашаем присоединиться к вышеназванному акту, чтобы Орден мог быть восстановлен в своем былом величии».[69] Заканчивая свое письмо, папа интересовался: «Мы хотели бы узнать, сколько рыцарей из других приорий присоединились к благородному порыву императора, и какую резолюцию они могут принять в подтверждение этого (выделено мною. — Р. К.) и в пример другим».[70]

Только после получения этого письма Павел I был провозглашен 29 ноября 1798 года великим магистром.

В результате, лишенный перед этим своей столицы и многих владений во Франции и других государствах, разрозненный из-за военных действий в Европе, Орден приобрел новый центр и новые управленческие структуры. Об этом событии Павел I уведомил послов всех иностранных государств.

В течение 1799–1800 годов в Петербург прибыл ряд депутаций от зарубежных приорий, что свидетельствовало о признании Орденом своего нового главы. Для их приема был разработан специальный церемониал. Таким образом, несмотря на кажущуюся нелогичность происшедших событий, реалии того времени привели к тому, что Орден начал новую жизнь.

Возложив на себя обязанности великого магистра, император стал ревниво оберегать свои новые прерогативы и целостность Ордена. При этом он действовал сообразно обстоятельствам — в одних случаях твердо, но дипломатично, в других — прибегая даже к угрозам. Например, он был очень возмущен, узнав, что его предшественник Ф. Гомпеш, живший после низложения в Триесте, окружил себя как великий магистр придворными и появлялся в общественных местах в гроссмейстерском одеянии. Император немедленно написал своему послу в Вене графу А. К. Разумовскому, что германский император, допустив это, в то же время называет себя другом и союзником Павла. Он потребовал, чтобы Ф. Гомпеш оставался в Триесте как частное лицо, заключая свое письмо следующими словами: «…и чтобы подчеркнуть значение, которое я придаю своему требованию, я приказал генералу Корсакову остановить свой корпус и не двигаться с места, пока я ему не прикажу».[71] Инцидент был исчерпан.

В другом случае, когда Павел получил известие, что курфюрст баварский Максимилиан Иосиф IV, воспользовавшись затруднительным положением Ордена, ликвидировал его отделение у себя в стране, император пригласил к себе баварского посланника и заявил ему буквально следующее: «Господин министр! Ваш государь наглец! Он вздумал завладеть землями и собственностью ордена св. Иоанна Иерусалимского, великим магистром которого являюсь я! Отправляйтесь сегодня же в Баварию и скажите от моего имени вашему господину, что если в течение месяца, начиная с сегодняшнего дня, я не получу на эту аферу полного удовлетворения, то генерал Корсаков, который находится по соседству с 50 тысячами человек, получит приказ предать Баварию огню и мечу. Отправляйтесь, месье! И торопитесь!»[72] Как видим, император выступал надежным гарантом целостности и неделимости Ордена.

Вопрос о признании иностранными монархами императора Павла I в качестве великого магистра, по-нашему мнению, не стоял. Для этого не было оснований. Смена великого магистра была внутренним делом Ордена, равно как и смена монарха в любом другом государстве было внутренним делом этой страны. Ни один монарх в Европе не посмел оспаривать законности избрания Павла I великим магистром.

Возглавив Орден, император начал организацию его нового существования. Еще 4 (15) января 1797 года он учредил Российское римско-католическое великое приорство в составе 10 командорств.[73] В день официальной церемонии провозглашения Павла I великим магистром был издан указ об открытии Ордена для российского дворянства. Этим указом было основано Российское великое приорство в составе 98 командорств.[74] По смыслу указов от 4 января 1797 года и 29 ноября 1798 года в последнее Великое приорство могли вступать российские дворяне как православного, так и лютеранского вероисповеданий. Павел считал, что во всех европейских государствах исстари «звание дворянское и звание рыцарское имели одни и те же обязанности — честь и храбрость были главным основанием деяний дворянина и рыцаря».[75]

28 декабря 1798 года Павел издает указ, которым закрепляет создание двух Великих российских приорств — православного и католического.[76] Существование этих документов исключает вопрос о возможном объединении православных и католиков в одной приории. Причем обе приории были равны и имели одинаковые права. Великим приором православной приории был назначен великий князь Александр Павлович, старший сын императора. Великим приором римско-католической приории был назначен Людовик Жозеф, герцог де Бурбон, принц де Конде, командовавший корпусом французских роялистов в России.

Многие русские дворяне пожелали вступить в Орден и были награждены его знаком, известным в России как Мальтийский крест. Только за период со 2 июля 1800 года по 10 марта 1801 года, то есть за восемь с небольшим месяцев, было принято в Орден, пожаловано званием командора и награждено Мальтийским крестом более четырехсот человек.[77] Среди них были и иностранные подданные, в том числе архитектор Д. Кваренги; Карл Фридрих, наследный принц фон Изенбург-Бирштейн; шведский король Густав Адольф и его дядя наследный принц Карл, герцог Зюдерманландский; Фридрих Франц, герцог Мекленбург-Шверинский; Карл Фридрих, наследный принц Саксен-Веймарский и многие другие. Последний указ о пожаловании звания почетного командора Ордена премьер-майору Краснову был подписан Павлом 10 марта 1801 года в Михайловском замке,[78] за день до гибели императора.

11 января 1799 года Павел учреждает Кавалергардский корпус в качестве гвардии великого магистра, а 3 апреля того же года — двор великого магистра.[79] В августе 1799 года последовало два указа о включении мальтийских символов в государственный герб и в государственную печать Российской империи.[80] Вскоре Ордену была пожалована церковь во имя св. Иоанна Предтечи на Каменном острове с землею для погребения кавалеров.[81]

Оба Российских приорства, учрежденных Павлом, безусловно, приобрели исключительное положение, так как располагались в Петербурге. Им отводилась особая роль — служить местом встреч всех кавалеров Ордена. Для этого Ордену был передан Воронцовский дворец.[82] В нем по проекту архитектора Д. Кваренги, принявшего пост архитектора Ордена, в 1798–1800 годах устраиваются православная церковь и мальтийская капелла. В этом дворце заседал Священный совет, орган, посредством которого Павел как великий магистр управлял Орденом. Несомненно, что русское влияние в Священном совете было неоспоримо, потому что все ключевые посты в нем занимали подданные императора. Так, например, из 25 человек, включенных в состав Священного совета в период с 20 ноября 1798 года по 16 февраля 1802 года, 16 были русскими подданными.[83]

Возглавив Орден и открыв в него доступ российским дворянам, Павел I предоставил также право зарубежным кавалерам, прибывшим в Россию, «пользоваться… достоинством и преимуществами, сопряженными с офицерским рангом» и возможность поступить на русскую службу.[84] Это вытекало из трех задач, выполнение которых он возложил на Орден:

во-первых, заручиться союзом католического мира для борьбы с Французской революцией;

во-вторых, соединить в Ордене все дворянство Европы, образовав на этом уровне некое подобие объединенной Европы;

в-третьих, создать на острове Мальта надежную базу русского флота для достижения геополитических целей России в Средиземноморье.

Временной момент в историческом пространстве был для этого наиболее подходящим. Свои многовековые функции противостояния турецкой экспансии Орден передал в конце XVIII века России, которая уже около столетия к тому времени вела борьбу с Османской империей на уничтожение последней.

К сожалению, современники не оценили усилий своего государя, а преждевременная насильственная смерть Павла не позволила осуществить его планы.

Е. А. Агафонова

Преобразования императора Павла I в системе российской геральдики и мальтийский орден

Из всех начинаний императора Павла I, связанных с учреждением в России Мальтийского ордена, наиболее глубокий след оставили его преобразования в российской геральдике, как дворянской родовой, так и государственной.

15 января 1797 г. состоялась Конвенция об учреждении Великого российского приорства, а спустя пять дней, 20 января, Павел издает указ о составлении Общего гербовника дворянских родов Всероссийской империи. В указе говорилось: «Во всех европейских государствах в древние времена звание дворянское и звание рыцарское имели одни и те же обязанности — честь и храбрость были главным основанием деяний дворянина и рыцаря… Каждый дворянин вменял себе за славу и честь быть рыцарем и получить знаки и украшения рыцарства. Щиты рыцарей украшаемы были гербами их родов, составленными из разных изображений, внесенных в герб в память или в знак каких-либо рыцарских подвигов. Таковые знаки вливали в сердца потомков почтение к геройским подвигам предков своих и стремление к подражанию оным».[85]

Несомненно, одна из основных причин создания Общего гербовника состояла в приобщении российского дворянства к рыцарской этике и ее атрибутам. Но также эта акция преследовала и чисто практические цели — упорядочение составления и использования дворянских родовых гербов.

Дворянские гербы начали свое бытование в России еще в конце XVII века. Первоначальную регламентацию гербы получили при Петре I, который повелел жалованные грамоты на почетные титулы и дворянство выдавать только с гербами. В 1722 году было создано специальное учреждение, ведавшее делами дворянства, — Герольдия, одной из обязанностей которой и было составление родовых гербов. Но в дальнейшем никаких других законодательных актов не последовало, и поэтому обращение с гербами в дворянской среде было достаточно вольным. Жалованных грамот было выдано относительно немного, а гербами пользовались широко. Указом Павла гербы получают юридическое основание: «Все гербы в Гербовник внесенные оставить навсегда непременными так, что без особливого нашего, или преемников наших повеления ничто ни под каким видом из оных не исключалось и вновь в оные не было ничего прибавляемо».[86]

Указом от 20 января 1797 г. предписывалось составить Гербовник из трех отделений: «…в первом отделении поместить все фамилии по старшинству родов, начиная с князей и графов, потом баронов и дворян, со времени соединения поместий с вотчинами, не внося токмо в число имеющих достоинство князей и графов; Римских князей и графов, которые сих достоинств империи Российской не имеют, а оставляя их в том классе дворянства, которое по рождению им принадлежит; также и князей татарских в число княжеских родов не включать».[87] Во второе отделение должны были вноситься дворяне, получившие дворянство по высочайшей милости, и в третье — дворянство, выслужившееся по чинам и орденам.

В дальнейшем отдельные разделы Гербовника составляли гербы родов: 1) княжеских, 2) графских, 3) баронских, 4) жалованных по высочайшей милости и 5) всех остальных дворянских родов, т. е. древнее и выслужившееся дворянство объединялось в одном разделе. То положение указа, в котором говорилось о невключении князей и графов Священной Римской империи и татарских князей в раздел титулованных родов соблюдалось в точности.[88]

Определенные трудности при составлении Гербовника возникли при предъявлении дворянами доказательств их дворянского происхождения. Сведения эти вместе со списками дворян, желающих утвердить свои гербы, должны были поступать из губернских дворянских депутатских собраний. Екатерининским положением 1785 года предписывалось депутатским собраниям составить родословные книги, куда дворянские роды включались только по предъявлению неоспоримых доказательств дворянского происхождения. Ио составление родословных книг по губерниям шло медленно и Герольдия несколько раз была вынуждена торопить губернские власти с отсылкой необходимой для Гербовника информации.

Как говорится в «Проекте предложения о Гербовнике»: «Главный источник, из коего почерпать должно все сведения о древнем российском дворянстве, есть российская история».[89]

Неоспоримыми доказательствами считались происхождение от удельных князей и их потомков, т. е. Рюриковичей, а также от родов, включенных в «Бархатную книгу». Особо были выделены роды, выехавшие из иностранных государств. Про них сказано: «Когда в родословных написано: выехал такой-то муж честен, то чрез оное и разумеется человек знатного рода».[90]

Наибольшую сложность вызывал сбор доказательств потомками древнего дворянства, которое в целом соответствовало родам, внесенным в шестую часть дворянской родословной книги, т. е. получившим дворянство за 150 лет до Жалованной грамоты дворянству 1785 года. В «Проекте предложения о Гербовнике» говорится, что «несумнительные доказательства древнего дворянства тех фамилий, кои помещены быть долженствуют в первую книгу, суть: указы на дачу земель и деревень; верстание по дворянской службе поместным окладом; указы или грамоты на пожалование из поместья в вотчины; указы или грамоты на жалованные деревни, хотя бы оные и выбыли из рода; купчие, закладные, рядные и духовные о дворянском имении; патенты и дипломы на дворянские чины данные предкам и другие древние документы оным подобные».[91]

Составление Общего гербовника потребовало резкой активизации работы Герольдии, на которую хлынула целая лавина материалов по доказательству дворянского происхождения. На 1797 год Герольдия состояла всего из трех человек — герольдмейстера и двух чиновников. Работа проводилась в двух экспедициях. Первая рассматривала дела о дворянском достоинстве — составление родословных, изготовление дипломов, грамот, гербов, рассмотрение доказательств дворянского достоинства. Во второй экспедиции рассматривались дела, касающиеся чиновников статской службы — определение их по местам, производство в чины, отставка их от службы, выдача патентов на чины и т. д.[92]

После издания Учреждения о губерниях 1775 года экспедиция, занимавшаяся делами о дворянстве, пришла в полный упадок, поскольку в связи с большим увеличением штатов чиновников по губерниям и в столицах все силы Герольдии уходили на вопросы чинопроизводства.

В 1798 году дирактором Герольдии был назначен сенатор Осип Козодавлев, отлично зарекомендовавший себя организацией работы по составлению Общего гербовника дворянских родов. Ему пришлось столкнуться с тяжелым наследством, оставленным его предшественниками. В «Записке о решенных и нерешенных делах в Герольдии по дворянской части», составленной Козодавлевым, приводятся следующие данные: не решены 2498 дел по дворянской части, находятся в производстве 108 прошений о выдаче дипломов и жалованных грамот за разные годы и 119 формуляров грамот на пожалование деревень, дела же не сдавались в архив в течение 18 лет.[93]

Уже в 1800 году стараниями О. Козодавлева штат Герольдии был увеличен до 50 человек. Вся деятельность экспедиций была четко определена, для составления Гербовника была учреждена должность ваппенрихтера. Все эти мероприятия помогли улучшить работу Герольдии. За достаточно небольшой срок были разобраны и решены старые дела, а подготовка частей Гербовника шла так оперативно, что впоследствии ни Департаменту Герольдии, ни Гербовому отделению не удалось добиться таких значительных результатов в столь короткое время.

Всего за непродолжительное правление императора Павла I было утверждено пять частей Общего гербовника дворянских родов Всероссийской империи: первая часть — 1 января 1798 г., вторая — 30 июня 1798 г., третья — 19 января 1799 г., четвертая — 7 декабря 1799 г., пятая — 22 октября 1800 г. Всего было утверждено 750 гербов. Это пятая часть от всех гербов, вошедших в Общий гербовник, состоящий из двадцати частей, последняя из которых была утверждена императором Николаем II в феврале 1917 года. Трудно сказать, что привело к такой активности дворян, желающих поместить свои гербы в Гербовник, то ли общий настрой, господствовавший в то время в дворянском обществе, то ли боязнь гнева императора, для которого Гербовник оставался любимым детищем.

Надо отметить, что идеи Павла, приведшие к учреждению Общего гербовника дворянских родов, в определенной степени все-таки осуществились. Сбор доказательств дворянского происхождения заставил дворян обратиться к истории своих родов и помог почувствовать себя причастными к славным деяниям предков на пользу Отечества, что, безусловно, формировало у дворянства осознание себя сословием, ответственным за судьбу своей страны.

Учреждение в России Великого российского приорства Мальтийского ордена дало импульс к составлению Общего гербовника дворянских родов Всероссийской империи, благодаря работе над которым была кардинально перестроена деятельность Герольдии; дела о дворянстве с этой поры становятся здесь преобладающими. Указами Павла I, определяющими правила составления Гербовника, было положено столь прочное основание в дворянской родовой геральдике, что именно эта область российской дореволюционной геральдики до сих пор имеет наиболее четкую и продуманную систему.

Внимание императора Павла I привлекали все аспекты геральдической системы, не осталась в стороне и территориальная геральдика.

По «Городовому положению», в 1785 году утвержденному императрицей Екатериной II, каждому городу полагалось иметь герб. Высочайшими указами от 5 сентября 1785 года и 26 мая 1786 года было повелено изготовить жалованные грамоты губерниям и городам, также согласно Жалованной грамоте на права, вольности и преимущества благородному российскому дворянству — жалованные грамоты дворянству каждой губернии. На эти цели из петербургского казначейства были ассигнованы средства в размере 102.548 руб., с тем чтобы по мере получения грамот каждый город и губерния возвращал бы в казну 250 руб. за изготовление грамоты и 50 руб. пошлины за приложение государственной печати.[94]

До начала правления Павла всего было изготовлено 423 грамоты, из них дворянству по губерниям — 42 и городовых — 381. К подписанию Екатериной II были поднесены все дворянские грамоты и 15 городовых грамот Московской губернии и 11 грамот Петербургской губернии. Действительно подписанной оказалась только грамота Санкт-Петербургу, которая и была передана в Санкт-Петербургское губернское правление.[95]

8 марта 1799 года императором Павлом I были утверждены девять грамот городам Тверской губернии. Остальные 413 грамот оставались в Герольдии, из них 112 грамот были не переплетены.[96]

Жалованные грамоты городам изготовлялись на пергамене и переплетались в золотой глазетовый переплет, к ним привешивалась вислая государственная печать в серебряном позолоченном ковчеге на шнурах с кистями из золотой канители, листы перекладывались тафтою. Грамоты начинались с титула императрицы Екатерины II, в них помещался герб города и целиком все «Городовое положение» 1785 года.

В записке, поданной на имя императора директором Герольдии сенатором О. Козодавлевым, предложено прекратить выдачу жалованных грамот городам по нескольким причинам. Во-первых, указами Павла I «Городовое положение» 1785 года было значительно изменено и выдача таких грамот вызывала бы большое недоумение у местных городских властей; во-вторых, сумма в 300 руб. для уплаты за грамоту для многих городов, особенно небольших, была весьма обременительна; а в-третьих, необходимо было иметь четкую систему в разработке и утверждении городских гербов, по примеру той, которая была уже введена по отношению к родовым дворянским гербам. Немаловажным аргументом также была экономия неиспользованного дорогостоящего материала, предназначенного для изготовления городовых грамот (золотого глазета, ковчегов для печатей и кистей), который можно было бы использовать для жалованных грамот на почетные титулы и дворянское достоинство. Исходя из вышесказанного было предложено начать составление «Общего городского гербовника Всероссийской империи», который должен был постоянно храниться в Герольдии. Городам же можно было бы выдавать копии на пергамене с уплатой пошлины в 100 руб.[97]

5 августа 1800 года последовал высочайший указ о составлении «Общего городского гербовника Все российской империи» по такому же порядку, что и «Общий гербовник дворянских родов».[98]

К сожалению, это нужное и полезное начинание не получило своего развития при Павле I в связи с его скорой кончиной. Если бы уже тогда удалось начать процесс создания Гербовника, то, несомненно, это не только внесло бы в создание территориальных гербов четкую регламентацию и порядок, но и инициировало создание гербов для гораздо большего количества российских городов.

Впоследствии несколько раз объявлялось о создании городского гербовника, но эта идея так и не была реализована. Поэтому на протяжении почти всего XIX века возникали вопросы по поводу городских и губернских гербов. Постоянно в Департаменте Герольдии и Гербовом отделении шли выяснения по поводу тех или иных гербов и по уточнению списка российских городов, имеющих и не имеющих утвержденные гербы.

Только в 1887 году под руководством герольдмейстера Е. Рейтерна в Гербовом отделении было предпринято составление «Сборника высочайше утвержденных городских и местных гербов» в пяти книгах, который все-таки не смог заменить Городской гербовник, хотя и представляет собой хороший справочник.[99]

Думается, если бы при Павле I в Герольдии успели наладить работу по составлению «Общего городского гербовника», то скорее всего она продолжалась бы и дальше, как это случилось с «Общим гербовником дворянских родов Всероссийской империи». Отсутствие Городского гербовника очень остро чувствуется в настоящее время, когда в городах и областях России идет процесс по возвращению старых дореволюционных гербов. Частые обращения в Российский государственный исторический архив местных краеведов и представителей городских и областных администраций говорят о том, что в этом вопросе нет полной ясности. Поэтому РГИА приступает сейчас к изданию серии иллюстрированных альбомов по российской территориальной геральдике. Первым будет издание, посвященное гербам городов Петербургской губернии, где все гербы будут даны в развитии, со всеми изменениями и вариантами, что даст возможность внести окончательную ясность в их употребление.

Наиболее непосредственно в российской геральдической системе учреждение Мальтийского ордена отразилось в изменениях государственного герба. По указу императора Павла I был подготовлен Манифест «О полном гербе Всероссийской империи», являющийся уникальным геральдическим памятником.

20 декабря 1798 года Павел I издал указ о включении в императорский титул слов «и великий магистр ордена св. Иоанна Иерусалимского», а 10 августа 1799 года было опубликовано высочайшее повеление о новом российском гербе.

По павловскому указу российский герб представлял собой российского орла с возложенным на него мальтийским крестом, на котором покоится малый щит с изображением Георгия Победоносца, поражающего копьем змея. Рисунок нового герба был гравирован в Академии художеств для рассылки отпечатков во все присутственные места.[100]

Включение нового символа в государственный герб всегда является чрезвычайным фактом, связанным с каким-либо важнейшим событием в истории государства. Помещение мальтийского креста в государственный герб Российской империи говорит о том, что в системе ценностей Павла I приобретение титула великого магистра Мальтийского ордена занимало важнейшее место, а для России, видимо, должно было иметь судьбоносное значение.

13 октября 1800 года Павел повелел изготовить Манифест «О полном гербе Всероссийской империи». В записке директора Герольдии О. Козодавлева по этому поводу содержится текст проекта Манифеста, в котором причины создания полного российского герба объясняются гораздо подробнее, чем в самом Манифесте. Документ этот настолько интересен, что будет вполне оправданно привести из него довольно большую выдержку.

Проект Манифеста «О полном гербе Всероссийской империи» гласит: «Царство Российское, облеченное в могущество и славу мудростию и твердостию Преобразователя своего, в Бозе почивающего Прадеда нашего Петра, именем и делами великого, стяжало знаменитейший и между Державами первый титул Империи. Петр, сотворив победоносное воинство, истребив внутренних и победив внешних врагов своих, даровал России политическое в Европе бытие и возвысил ее, увенчанную победами, над прочими державами, показал Вселенной, что есть любезная сердцу его Россия и что он.

Удивленная Петром, Европа признала великого великим, и титул Императора остался навсегда присвоенный скипетру Всероссийскому. Но Герб Российский императорский, двуглавый черный орел, хотя и присвоен был России еще в 15-м столетии родителями первого Царя Всероссийского Василия Ивановича, великим князем Иоанном Васильевичем, имевшим супругою своею внучку Восточной империи Императора Емануила II Палеолога, и хотя сей же Российский орел во всех концах Вселенной гремел силою и славою России, но оный Герб Государственный никогда не был полный и не содержал в себе Гербов тех Держав и Земель, которые нашему престолу подвластны и которые в Титуле нашем Императорском упоминаются.

Ныне когда Промыслом Всевышнего благославляющего подвиги и труды наши на пользу Государства нашего подъемлимые, соединили мы с державою России, прославляющейся и ныне во всем мире скипетром нашим, знаменитейший и через многие столетия гремевшего славою Державный орден святого Иоанна Иерусалимского и тогда Титул великого магистра сего Ордена присвоили мы Титулу Всероссийского Императора, тогда соединили мы и Крест Державного Ордена с Гербом нашим Императорским. По сему восхотев, чтобы Герб наш Государственный был во всем сообразный Титулу Нашему и содержал все Гербы и знаки тех Государств и Земель, о коих в Полном Титуле нашем упоминается, повелеваем мы составить оный в таком виде…».[101]

Итак, составление нового российского государственного герба преследовало две цели — включение всех титульных гербов, а также креста Ордена св. Иоанна Иерусалимского в состав государственного герба. В соответствии с этими задачами был подготовлен Манифест «О полном гербе Всероссийской империи», утвержденный императором Павлом I 16 декабря 1800 года. Согласно Манифесту российский герб приобрел совершенно новую форму и содержание. Теперь он, оставаясь государственным символом, приобрел и чисто функциональное содержание, по нему полностью прочитывался императорский титул.

В новом гербе государственный российский орел помещался в центре герба на особом щите с тремя императорскими коронами, на золотом поле, с золотыми скипетром и державою в когтях. На груди орла, в малом щитке изображен св. Георгий Победоносец, т. е. Московский герб. Вокруг центрального герба изображено восемь коронованных щитов с гербами: Киевским, Владимирским, Новгородским, Казанским, Астраханским, Сибирским, Таврическим и герцогства Голштинского. Последний герб являлся родовым гербом отца Павла I императора Петра III. Остальная часть основного щита была разделена на 34 поля, в которых по порядку следуют гербы титула его императорского величества.

Герб покоится на кресте Ордена св. Иоанна Иерусалимского, а над крестом изображена принадлежащая ему золотая корона. Кроме того, над большим главным щитом изображены золотой шлем с императорскою короною, а по бокам находятся два щитодержателя: архангелы Михаил и Гавриил. Первый, как защитник, держит левой рукой корону, а правой пламенный меч; а второй, как благовеститель, держит левой рукой белую лилейную ветвь, а правою — корону.

Над всем гербом помещена большая императорская корона и под нею императорский золотой балдахин с выходящей императорской мантией с черными российскими орлами, подбитой горностаем. Весь щит окружен цепью ордена св. апостола Андрея Первозванного. Позади щита располагаются накрест два золотых императорских штандарта. На первом изображен российский императорский герб, а на втором, как символ неустрашимости, орел, увенчанный императорскою короною, парящий к солнцу, внутри которого помещен крест. Орел держит в правой лапе громовую стрелу Юпитера, а в левой — лавровый венец.

Вновь составленный государственный герб обладал всеми атрибутами, принятыми в западноевропейской геральдике: государственной сенью, знаменами, щитодержателями и т. п.

В Манифест помещены подробные геральдические описания титульных гербов, рисунок большой государственной печати, а также рисунок и описание цепи ордена св. апостола Андрея Первозванного.

Каждая страница Манифеста украшена аллегорическими изображениями, которые должны были подчеркнуть значение и роль этого документа. К Манифесту приложена экспликация, т. е. разъяснение всех аллегорий, изображенных в этом акте.

Манифест «О полном гербе Всероссийской империи» — это удивительной красоты документ на двадцати пергаментных листах, с великолепными рисунками аллегорий и самого государственного герба, в переплете из бархата пурпурного цвета. Для хранения Манифеста был изготовлен специальный ларец из палисандрового дерева с украшениями из золоченой бронзы. Ларец был установлен в зале присутствия Департамента Герольдии Правительствующего Сената. Сейчас Манифест «О полном гербе Всероссийской империи» хранится в Российском государственном историческом архиве в фонде 1411 — Коллекция гербов, дипломов, жалованных грамот и патентов на чины.[102]

Однако Манифест так и не был издан. Вскоре после кончины Павла I, 16 марта 1801 года последовал манифест императора Александра I, по которому он принял звание только протектора Мальтийского ордена. Указом от 26 апреля того же года был восстановлен прежний герб, существовавший до нововведений Павла, т. е. традиционной композиции и без креста Державного ордена св. Иоанна Иерусалимского. Только в 1856 году были составлены и утверждены большой, средний и малый гербы Российской империи, в той форме, как это принято в западноевропейской геральдике.

В 1993 году Российский государственный исторический архив и ряд коммерческих структур предприняли издание Манифеста «О полном гербе Всероссийской империи», открыв этим альбомом серию изданий из геральдических коллекций, хранящихся в архиве.

В заключение надо отметить, что императором Павлом I были предприняты преобразования во всех областях геральдической системы — дворянской родовой, государственной и территориальной. Наибольший успех они имели в дворянской геральдике и выразились в учреждении «Общего гербовника дворянских родов Всероссийской империи». Тем самым павловские преобразования оказали влияние на дальнейшее развитие российской геральдической системы.

М. Ю. Медведев

Мальтийская геральдика в России.

Некоторые возможности и результаты

В основе геральдики как исторического феномена заложен парадокс: цельность, единство геральдической традиции реализуются во множестве различных, «самостоятельных» региональных школ и манер. Традиционно эти региональные проекции геральдики определяются при помощи термина «Marches d'armes» (гербовые провинции). В свою очередь специфика этих провинций обретает конкретные, осязаемые формы прежде всего в писаных и неписаных нормативах местного гербового права и в упорядоченной практике геральдических властей.

Существование российской геральдической юрисдикции следует возводить к актам 1680-х годов,[103] но тем не менее она оформлялась достаточно медленно; сто лет спустя, при восшествии Павла Петровича на престол в 1796 году, организация гербового делопроизводства в России была из рук вон плоха. Достаточно упомянуть ту небрежность, с которой Герольдмейстерская контора при Екатерине II относилась к установлениям 1730 года, и ту невнятицу, которая царила в различии субъектов права в публичной геральдике. Павлу I довелось провести множество реформ, которые содействовали или должны были содействовать наведению порядка в гербовой практике России.

Российское гербовое право никогда не было монолитным. Это являлось не только следствием слабости или неопытности геральдических властей, но и абсолютно естественным отражением того, сколь велика и мозаична (особенно на своих рубежах) была романовская вотчина. Польская шляхта и остзейские дворяне (я привожу лишь два самых ярких примера) продолжали сохранять свои собственные обычаи, «обычное гербовое право» — то есть пребывали в собственных фактических юрисдикциях.[104] Говоря о сохранении прав «присоединенного» нобилитета, причисляемого к имперской знати, российские законодатели отчасти закрепляли это положение.

Следует добавить, что до Павла I российское общество в принципе было «геральдически открытым». Официальное подтверждение уже существующих гербов не практиковалось, пожалования были исключительно редкими. Многие дворянские фамилии, от знаменитых (графы Шереметевы) до скромных, приняли гербы без чьих-либо санкций и не искали никаких подтверждений. Они полагали свое благородное происхождение достаточным основанием для свободного использования своих сословных прав, включая право на герб. Лица и роды, получившие гербы или почетные «прибавления» к ним от иностранных государей, Тем более не считали нужным подкреплять это отечественным актом. Перепожалование обычно происходило лишь тогда, когда обладатель иностранного гербового пожалования получал титул (и, как правило, соответствующее дополнение к гербу) от российской короны. Гербовая путаница, искажение старинных геральдических эмблем, узурпация чужих гербов были обычными для России.

Стремясь совладать с беспорядком, Павел I повелел составить «Общий гербовник дворянских родов Российской империи» (указ от 20 января 1797 года). Гербовник должен был объединить все законные гербы российского дворянства. Уже существующие гербы — самовольно принятые, пожалованные иностранными государями и даже дарованные ранее российскими монархами — подлежали высочайшему утверждению или переутверждению. На протяжении 1797 года была проделана большая работа по подготовке первого тома Гербовника, который должен был радикально переменить геральдическую жизнь России.

В свою очередь Орден св. Иоанна Иерусалимского как орден державный, суверенный также являлся самостоятельным источником почестей — в том числе и гербовых, и обладал собственными правами геральдической юрисдикции. Это почти исключительно выражалось в неподведомственной кому-либо вне Ордена фиксации гербов, которыми рыцари уже обладали к моменту вступления в Орден, и во внесении в эти гербы традиционных дополнительных элементов, указывающих на кавалерский статус. Фиксация гербов происходила при обязательном представлении их (наряду с другими доказательствами благородства) в капитул Ордена. Признание доказательств верными, а также само последующее принятие кандидата в Орден, совершаемое на основании этих доказательств, — все это придавало представленным гербам законный статус. Такое «косвенное» утверждение гербов вперемежку с титулами и генеалогическими выкладками, без составления отдельных официальных гербовников или выдачи грамот на гербы, тем не менее должно рассматриваться как акт матрикулирования, по своей правовой силе не уступающий пожалованию.

При вступлении в Орден герб кандидата фиксировался в первоначальном виде, без каких-либо кавалерских знаков. С принесением обетов и получением членства в Ордене кавалер приобретал право помещать соответствующие атрибуты в своем гербе — так же, как это имело место в случае с обычными светскими орденами: знак «подвешивался» внизу щита, тогда как позади щита помещался большой белый (серебряный) восьмиконечный мальтийский крест. Эта деталь отнюдь не была чисто условным обозначением членства в Ордене; она соответствовала реальному элементу облачения — нагрудному кресту обетного рыцаря. Крест играл в знаковой системе Ордена ту же роль, что и генетически близкие ему кавалерские звезды в системах светских орденов. В ряде случаев право на ношение подобного креста (и, следовательно, его использование в гербе) распространялось на послушников и почетных рыцарей. В принципе только кавалеры, имевшие нагрудный крест, были вправе включать его в свои гербы. Наконец, обетные рыцари вместо натуралистически изображенного орденского знака на ленте обычно вводили в свой герб монашеские четки (розарий). Орденские четки изображались белыми, с мальтийским крестом вместо обычного.[105]

Рыцарь, достигший ранга бальи, получал право на capo dell'Ordine в своем гербе, то есть на то, чтобы помещать герб своего рода в двух нижних третях щита, а верхнюю треть — геральдическую главу — занимать гербом Ордена (в червлени серебряный крест). Это право в полной мере принадлежало лишь обетным бальи; но чаще всего в порядке вежливости оно признавалось и за другими обладателями Большого креста[106] — даже за почетными бальи, получавшими свое звание как чисто наградное и не входившими в орденское сообщество.

Только великий магистр мог совмещать герб Державного ордена и собственный герб обычным образом: щит крестообразно делился на четыре части, и в две из них (первую и четвертую) включался орденский герб, а две оставшиеся четверти отводились под родовой герб предстоятеля госпитальеров. Великие магистры также дополняли свой герб орденской короной, а иногда и черной мантией с горностаевым подбоем, украшенной золотой бахромой и такими же кистями на шнурах. Кроме того, в композицию магистерского герба входили или могли входить обычные членские знаки: крест за щитом и четки.[107]

В перерывах между магистерскими княжениями временное главенство в Ордене переходило к заместителю (поручику) великого магистра. На время своего местоблюстительства поручик получал право «расчетверять» свой герб с гербом Ордена, но пользоваться магистерской короной он не мог.[108]

Гербовый щит, целиком заполненный серебряным прямым крестом в червленом поле, служил гербом Ордена в целом. Он часто помещался в верхней части кавалерского знака, над восьмиконечным крестом с короной; в зависимости от статуса обладателя знака щит дополнялся трофеем или металлическим бантом.[109] Полная, парадная версия герба включала также крест обетного рыцаря за щитом, орденские четки и магистерскую корону с мантией.[110] Этот герб в равной степени относился к Ордену как к монашескому братству и как к государству.

Порой наряду с основной версией герба употреблялся и червленый щит с серебряным крестом характерной восьмиконечной формы, повторяющим очертания орденского знака, Двойственность имела средневековые корни: в ранней геральдике самые несходные формы крестов зачастую были взаимозаменимыми. На протяжении XVIII века, однако, Орден практически изжил эту «неопределенность герба», отодвинув щит с мальтийским крестом на периферию своей официальной символики.

Геральдические правила сложились в Державном ордене постепенно: в основном их оформление пришлось на период от конца XIV века до времен великих магистров Пинто де Фонсеки и де Рогана. Любопытно, что в протестантском Бранденбургском бальяже иоаннитов утвердились иные, довольно курьезные правила составления гербов. Отказ от монашеских обетов лишил крест за щитом первоначального смысла, и бранденбуржцы стали трактовать его как знак командорского достоинства, тогда как простые кавалеры по-магистерски включали герб Ордена (а иногда — орденский крест в червленом или черном поле) в свои щиты вместе с родовыми эмблемами. Подобные расхождения в правилах объяснялись тем, что Орден и его бранденбургская ветвь к XVIII веку стали двумя совершенно раздельными сообществами, связанными лишь в силу деклараций и финансовых обязательств.[111]

С основанием Российского приората в ноябре 1797 года две геральдические традиции, как и две «опекающие» их юрисдикции, пришли в соприкосновение. По конвенции (статья XXXVI) император обеспечивал мальтийским рыцарям право пользоваться в России всеми привилегиями, «коими знаменитый орден пользуется в других местах по уважению и благорасположению Государей».[112] Это пожалование позволяло кавалерам сохранять в пределах империи традиционные для Державного ордена общие правила оформления гербов.

Конечно, ни из этой статьи конвенции, ни из других ее частей невозможно вывести подтверждение российской короной отдельных гербов, принятых в Ордене, или же «увольнение» употребляемых в России иоаннитских гербов из ведения имперских властей. Мальтийская юрисдикция не сливалась и не соединялась с имперской; орденское утверждение герба, как и прежде, имело в России статус вполне законного, но иностранного. Полную силу орденское признание имело лишь в пределах рыцарского государства на Мальте. В других странах такой герб мог употребляться при отсутствии противоречий с местными законами и обычаями.

Между тем 1 января 1798 года последовало Высочайшее утверждение первого тома Общего гербовника и приложенного к нему манифеста, установившего достаточно строгие правила геральдического учета в России: «Все гербы в Гербовник внесенные оставить навсегда непременными так, чтоб без особливого НАШЕГО, или Преемников НАШИХ повеления, ничто ни под каким видом из оных не исключалось и вновь в оные не было ничего прибавляемо».[113]

Разумеется, это установление следует толковать в контексте геральдической традиции. Недозволение исключать что-либо из герба не означало того, что герб нельзя изображать в сокращенном виде (например, без намета, без шлема, в некоторых случаях — с упрощенной композицией щита и т. д.). Точно так же строгие формулировки манифеста не воспрещали включать в герб орденские знаки (по крайней мере высочайше дозволенные к ношению в России) и традиционные должностные атрибуты (из числа которых, впрочем, в России были привычны только фельдмаршальские жезлы). Этот же принцип, истолкованный в духе XXXVI статьи русско-мальтийской конвенции, позволял российским бальи Ордена вводить capo dell'Ordine в свои гербовые щиты, не нарушая геральдического законодательства империи.

Ярким примером может послужить герб князя Александра Борисовича Куракина — того самого, который в детстве играл с маленьким Павлом Петровичем в «кавалеров мальтийских». В 1797 году князь, уже в чине вице-канцлера вместе с Безбородко представлял российскую сторону при подписании конвенции с Орденом. Брату же его, генерал-прокурору Алексею Борисовичу, было поручено руководить составлением Общего гербовника. Вскоре князь Алексей оказался в немилости; но это не помешало родовому гербу Куракиных попасть в первый том Гербовника и получить утверждение 1 января 1798 года.[114]

К этому времени (с апреля 1797 года) князь Александр уже был почетным бальи и кавалером Большого креста Державного ордена. Впоследствии, в 1801 году, ему довелось возвыситься до конвентуальнго бальи и великого канцлера. На протяжении своей орденской карьеры князь неоднократно пользовался своим родовым гербом, дополненным capo dell'Ordine, орденским знаком на ленте и крестом позади щита.[115]

Апелляция к прецедентам требует осторожности. Необходимо учесть, что соблюдение геральдических норм, провозглашенных в манифесте 1 января 1798 года, оставляло желать лучшего. Гербовник составлялся медленно — это было естественным затруднением. Тревожнее было то, что не утвержденные версии утвержденных гербов продолжали употребляться во множестве. Достаточно упомянуть еще два выдающихся русских семейства, связанных с Орденом, — графов Шереметевых и князей Юсуповых. Их гербы мы находим соответственно во второй и третьей частях Общего гербовника, утвержденных в 1798–1799 годах. Тем не менее история употребления гербов обоих семейств на протяжении всего XIX столетия была буквально переполнена геральдическими недоразумениями.[116] Во всем отразилась гербовая неграмотность большинства подданных Павла I; но прежде всего ответственность за беспорядок ложится на тех, кто работал непосредственно над составлением Гербовника и не сумел привести его в равновесие с живой практикой и нуждами российского дворянства.[117]

Некоторое количество геральдических огрехов и нарушений неизбежно при любом массовом употреблении гербов. Ни в истории Державного ордена, ни других европейских государств мы не найдем ничего похожего на абсолютную геральдическую правильность. И все же было бы ошибкой смешивать нарушения, даже самые типичные, с нормами, хотя бы и плохо соблюдавшимися.

Выше уже шла речь о «мальтийской» версии герба князя А. Б. Куракина. Она вполне обыкновенна для российских приоратов, члены которых претендовали на право быть свободными от обетов и в то же время пользоваться крестом за щитом, как «настоящие», монашествующие госпитальеры.[118] Орденские четки, как очевидно иноческий атрибут, обычно не использовались теми российскими рыцарями, которые не приносили обетов. Были и исключения — например, в гербе графа Юлия Литты-Висконти-Арезе, бальи, рыцаря по праву (de justice). Перейдя из итальянского языка в англо-баварский и став бальи и командором Великого приората Российского, Литта в 1798 году женился на вдове последнего графа Скавронского. Но в его гербе по-прежнему находилось место не только для capo dell'Ordine и креста за щитом, но и для белого розария.[119]

На государственном уровне российско-мальтийский союз 1797 года не получил прямого геральдического воплощения.

29 ноября 1797 года Павел I принял звание протектора Ордена и достоинство бальи (кавалера Большого креста). Каких-либо знаков протекторского статуса не существовало. В качестве бальи император приобрел геральдические преимущества, соответствующие рангу (этими преимуществами Павел не воспользовался), а также право на ношение Большого креста на шейной ленте, нагрудного креста, облачения в различных его вариантах: красный супервест с мальтийским крестом, мундир, мантия, «страсти» (носимое при мантии традиционное украшение с символами страстей Христовых). Через год, с провозглашением Павла I великим магистром, этот перечень пополнился короной и тронным облачением главы Ордена (включавшим черную мантию с горностаевым подбоем и «страстями» и короткую далматику с орденским гербом — прямым белым крестом в червленом поле). В качестве шейного знака император — магистр обычно носил крест на двойной цепи вместо ленты, без короны, трофея и без приоратских эмблем.[120] Именно так выглядит убранство на портрете Павла — великого магистра Державного ордена работы Тончи.[121] В зависимости от ситуации великий магистр пользовался и иными, более будничными вариантами облачения (супервестом и т. д.).

Еще до катастрофы июня 1798 года «российская перспектива» относилась к числу политических приоритетов Ордена; теперь же она приобретала еще большую важность. С провозглашением нового великого магистра, состоявшимся в Санкт-Петербурге осенью 1798 года, Россия и Орден оказались связаны временной личной унией; достоинства, титулы и права их государей объединились в лице Павла I. Высочайшие акты, издававшиеся с этого момента, являлись одновременно императорскими и магистерскими.

Российско-орденское сотрудничество в этой ситуации не было диалогом равных; положение Державного ордена колебалось между независимостью и автономией, Многие решения, касавшиеся российской ветви Ордена, оформлялись как имперские узаконения. В то же время иоаннитское делопроизводство сохранило свой традиционный замкнутый характер, предохраняя сообщество рыцарей от поглощения российской государственностью. Едва ли есть смысл гадать, как далеко зашел бы Павел I в сближении империи и Ордена, если бы ему довелось пережить 1801 год. Фактом остается то, что уния двух держав не привела к слиянию двух юрисдикций.

Это, в частности, означало, что российский кавалер мог получить орденское подтверждение герба, не признанного имперскими властями или попросту не совпадающего с гербом, уже внесенным в Общий гербовник. Подобным образом могло быть получено орденское подтверждение титула, не признанного Россией, — так, как это уже было, например, с командором по праву покровительства Михаилом Лопоттом. С 1797 года он значился в орденской документации как граф,[122] хотя этот в высшей степени спорный титул не закреплялся за ним или за его родом ни польским сеймом, ни Россией, ни другими сопредельными державами.

Полагая, что беспорядков в сфере сословных привилегий достаточно и без того, Павел обязал своих подданных доказывать свою знатность при вступлении в Орден при помощи документов, полученных в российской Герольдии.[123]

Впрочем, орденские архивы убеждают в том, что и это правило соблюдалось не всегда.

В итоге Орденом через посредство его российских структур был признан целый ряд нетривиальных гербовых убранств и неожиданных титулований. К числу наиболее замечательных относятся документы кавалера Воллодковича. Патент дворянства Минской губернии подтверждает княжеское достоинство Воллодковичей (столь же спорное, как и графский титул Лопоттов) и герб рода, дополненный княжеской короной. На прилагаемой генеалогической таблице герб изображен в более пышной версии, с мантией и восхитительными щитодержателями — львами, обращенными в стороны от щита и несущими античные светильники на высоких подставках.[124] Все эти курьезные «почести» не подтверждались никакими государственными властями, кроме властей Державного ордена, и едва ли о них осведомлены нынешние представители рода Воллодковичей.[125]

Единство двух корон было воплощено в персоне Павла и ярче всего отразилось в его гербе — в гербе империи. К концу XVIII века в России понятия о гербах государя и государства не были разделены. Монарх, империя, Россия, Романовы получали одно геральдическое обозначение, и это было глубоко естественно для страны, в которой верховная власть основывалась на вотчинном праве — в отличие от орденского государства, которое было выборной конституционной монархией и не отождествляло свой герб с гербом своего князя. В силу этого соединение достоинств императора и великого магистра могло отразиться в гербе России, но отнюдь не в гербе Ордена.

Теоретически Павел мог параллельно пользоваться двумя «собственными гербами» — императорским и магистерским. По традиционный четверочастный щит предстоятеля Ордена не мог удовлетворить государя. Подчиненное положение в таком щите занял бы не просто личный герб императора, но символ имперской государственности. Это исказило, инвертировало бы весь смысл композиции.

В пору детства и юности Павел Петрович не раз пользовался гербом российско-голштинской унии с двумя «сопоставленными» щитами.[126] Но в 1798 году этот композиционный прием не пригодился. Соседство гербовых щитов империи и Ордена обозначило бы союз двух государств, но не являлось бы личным гербом монарха. Павла, усматривавшего суть монархии в личностной власти, это устроить не могло.[127]

Лишь 10 августа 1799 года последовала реформа герба России, запечатлевшая новый личный статус ее государя. На груди государственного орла, позади «московского» щитка, было помещено новоизобретенное геральдическое обозначение магистерского сана — крест обетного рыцаря,[128] увенчанный орденской короной.[129] Ранее это положение занимала цепь ордена св. Андрея Первозванного.[130] В новой версии герба андреевская цепь вытеснялась магистерским крестом или же могла сопровождать его.[131]

На первый взгляд может показаться, что перед нами — лишь геральдическое указание на то, что один высший орден в России сменился другим, иначе говоря — на русификацию Державного ордена, его поглощение российской государственностью, к чему якобы стремился Павел.

Ближе к истине авторы, рассматривающие реформу 10 августа как введение в герб императора его личных кавалерских знаков.[132]

И все же оба предположения разбиваются о живую практику употребления нового герба и прежде всего о манифест о полном гербе империи, подготовленный под высочайшим наблюдением в 1800 году.[133]

В этой версии герба императора Павла I мы находим и андреевские, и иоаннитские знаки. Большой щит окружен цепью св. Андрея и положен на обычный белый мальтийский крест члена Державного ордена.[134] Между тем коронованный магистерский крест сохраняет свое место на груди имперского орла в щитке sur le tout. Это убеждает в том, что его роль не аналогична роли андреевской цепи и что он не является, подобно кресту за щитом, орденским знаком, перенесенным в герб. Более того: горловину императорского шлема над щитом украшает Halskleinod — знак ордена св. Андрея, показывающий, что именно этот орден остается высшим в империи.[135]

Значение коронованного креста было совершенно иным; он являлся чисто гербовым обозначением личного магистерского достоинства Павла. В отличие от обычных орденских знаков эта эмблема была интегрирована в композицию гербового щита как фигура в поле, charge. Это относится и к орденской короне: она «включена» в щит так же, как и три короны над орлом или регалии в его лапах, и этим принципиально отличается от герцогской шапки и царских корон над титульными щитками.

Сочетание орденских короны и креста появлялось в гербах великих магистров задолго до Павла I; но никогда эти два атрибута не составляли самостоятельной эмблемы.[136] В этом — исключительная новизна узаконения 10 августа.

Встает вопрос: верно ли мы поступаем, пытаясь найти строгую геральдическую логику и корректность в павловских реформах государственного герба? Не следует ли предположить, что достаточно невежественный в геральдике сенатор О. П. Козодавлев, главный советчик Павла I в делах гербоведения, просто запутался в орденских знаках?

Русская геральдика часто провоцирует на подобные вопросы. Заметим, однако, что геральдическая небрежность не означает отсутствия закономерности и, наконец, что далеко не все проекты Козодавлева и его сотрудников были приняты государем без возражений. В этом смысле характерна история манифеста 1800 года о полном гербе империи. В проекте преамбулы манифеста, представленном Козодавлевым, предыдущая реформа (10 августа 1799 года) объяснялась как следствие «соединения» Ордена «с державою России» и «присвоения» магистерского звания императорскому титулу.[137] Эти юридически некорректные пассажи были исключены, и в тексте манифеста, подписанного императором, мы читаем только о том, что, «восприяв Титул Великого Магистра», он соединил со своим гербом орденский крест.[138]

Весь текст манифеста указывает на понимание герба империи как собственного герба монарха, когда включение герба Державного ордена в его состав было простым отражением личных прав Павла.[139]

Эти права он, однако, разделял с семьей. Еще в 1797 году «Учреждение об Императорской фамилии» установило, что государственный герб «принадлежит» не только государю и его супруге, но и династии в лице великих князей, княгинь и княжен. Строго говоря, это означало, что членам правящего дома не полагалось иметь свои собственные гербы, но взамен они приобретали привилегию пользоваться гербом императора как своим собственным. Юридически великие князья в качестве гербовладельцев представляли не себя, а императора. Подобное геральдическое представительство одного лица другими широко практиковалось в Европе задолго до проникновения гербовой традиции в Россию, хотя полной аналогии узаконению Павла на Западе не существовало.[140] Поэтому в пору его правления магистерский крест мог появляться и в гербах его детей. Появился он и в гербе незаконной дочери Павла I Марфы Мусиной-Юрьевой (правда, на этот раз герб империи был «расчетверен» с частью иного герба и выглядел скорее знаком высочайшего покровительства, нежели обозначением владетельного происхождения).[141] Безусловно, все это отнюдь не означало некоего родового, династического права на магистерство или на какой-либо иной орденский статус.

Как известно, 20 апреля 1801 года, через месяц с небольшим после убийства отца, Александр I исключил коронованный мальтийский крест из государственного герба.[142] Этот акт традиционно рассматривается как симптом высочайшего недружелюбия к Державному ордену. В действительности же реформа была закономерным последствием разделения императорского и магистерского достоинств в момент гибели Павла I.[143]

Вместе с гербом империи, согласно «Учреждению об императорской фамилии», автоматически переменились и гербы великих князей.

Несколько мальтийских крестов осталось в гербах, пожалованных Павлом I, а затем Александром I подданным и городам своей империи.[144] Нет оснований толковать это как признак поглощения Ордена Россией, как и в предыдущих случаях. Такие пожалования были не только императорскими «милостями», но и знаками личного благоволения Павла, поэтому они вполне оправданно отражали орденский статус монарха наряду с российским. Даруя гербовые «аугментации» подданным, Павел действовал в обеих юрисдикциях, хотя фиксация и происходила только в одной — имперской. Александр же, утверждая «русско-мальтийские» гербы графов Орловых-Денисовых (в 1807 году), баронов Ралей и Роговиковых (в 1816 году), лишь давал геральдическое подкрепление титулам, которые в свое время пожаловал его отец. Оформляя после гибели Павла такие пожалования, Герольдия просто следовала существовавшим прецедентам.

В 1810–1817 годах последовало уничтожение Российских великих приоратов, но кавалеры по-прежнему могли носить знаки Ордена и помещать их в гербах.[145] Из числа замечательных памятников, запечатлевших эту практику, стоит упомянуть геральдический декор гробницы князя М. И. Кутузова-Смоленского в Казанском соборе Санкт-Петербурга, с кавалерским крестом за щитом герба и орденским знаком. Ношение орденских знаков было воспрещено в 1817 году только тем, кто претендовал на вступление в российскую приоратскую структуру Ордена после того, как она была истреблена указами о конфискации 1810 и 1811 годов. Дети Павла I, в том числе императоры Александр I и Николай I, до конца жизни оставались рыцарями Большого креста Державного ордена. Любопытно, что их гербы, украшенные мальтийскими орденскими знаками, включая кресты за щитом, сохранились за пределами России — в Риддарсхольмской церкви Ордена Серафимов в Стокгольме.[146]

Изредка госпитальерская тема возникала в отечественной геральдике и после эпохи Павла I, но, как правило, в знак воспоминания о нем, о его милостях, его правлении (герб Голенищевых-Кутузовых-Толстых, проект нового герба Гатчины и т. д.).[147]

Устойчивые традиции геральдического сосуществования Ордена и империи так и не сложились. Государственный надзор за употреблением орденских знаков в гербах в России не был принят. Никакого узаконения о гербовых правах Российских приоратов не устанавливалось. Имперские геральдические власти не справлялись с упорядочением отечественных дел, а вмешиваться в орденские делопроизводство и практику они к тому же не имели права.[148] Между тем геральдическая жизнь внутри Державного ордена всегда руководствовалась не столько писаными нормами, сколько живыми обычаями.

Относительная бедность русской геральдики и недолговечность ее связей с Орденом не позволили появиться на свет таким специфическим гербовым формам, как, например, принятые в Богемском Великом приорате «мальтийские» нашлемники. В целом орденская геральдика в России предстает перед историком чрезвычайно дробной, неоднородной, полной неожиданностей. Тем большее значение имеет исследование каждого отдельного памятника, дошедшего до сего дня.

Р. Р. Гафифуллин

Об иконе Филермской Богоматери

В число реликвий госпитальеров входили: часть правой руки Иоанна Крестителя, фрагмент голгофского креста и священная для рыцарей икона богоматери Филермо. По церковному преданию икона была написана евангелистом Лукой и им же принесена около 46 г. н. э. в Антиохию, где и находилась на протяжении трех столетий. Затем она была перенесена в Иерусалим. Однако уже в V веке (около 430 г.) византийская императрица Евдокия, супруга Феодосия Младшего, во время своего паломничества к святым местам взяла эту икону и послала ее в знак благословления сестре своего супруга Пульхерии. В Константинополе радостно принятый Пульхерией «образ Богоматери» был помещен в новоустроенном влахернском храме, где и пребывал в течение многих столетий.[149]

Икона считалась чудотворной. Истории известны четыре случая избавления Константинополя от врагов как результат заступничества Одигитрии. В первый раз при императоре Ираклии в 626 г. столица империи чудесно избавилась от нападения персов и аваров. Сирвар, полководец Хозроя, покорил всю Сирию и взял Константинополь в осаду с моря и с суши. Император Ираклий был в военном походе, и город оставался без защиты. Патриарх Сергий и многочисленные прихожане всю ночь простояли в молитве во влахернском храме, прося небесной помощи и заступничества Одигитрии. На другой день, после крестного хода, патриарх погрузил ризу иконы в воды залива. Поднялась буря. Буря потопила неприятельские корабли и избавила город от разорения. В другой раз при сходных обстоятельствах посредством чудесной помощи Одигитрии Константинополь избавился от сарацин, семь лет (678–685 гг.) осаждавших город при императоре Константине Пагонате. В третий раз икона спасла город от сарацин при Льве Исавре (716–741 гг.). В четвертый — во время правления императора Михаила III, при попытке русских полководцев Аскольда и Дира захватить столицу Византийской империи.

В 1203 году после захвата крестоносцами Константинополя (в результате четвертого похода) икона Филермской Богоматери была изъята из влахернского храма. Вновь перенесенная в Палестину икона вскоре досталась рыцарям святого Иоанна Иерусалимского, обосновавшимся в то время в городе Акке. В 1291 году город был захвачен турками, а иоанниты вынуждены были переселиться на остров Крит. В память о своем пребывании в Акке рыцари вывезли оттуда икону Филермской Богоматери. С 1310 по 1522 год икона находилась на острове Родосе в храме Иоанна Крестителя, а затем до конца XVIII века — на острове Мальта в городе Валлетта в Кафедральном соборе святого Иоанна, построенном по проекту Джероламо Кассара в 1573–1577 г., в часовне мадонны Филермо рядом с алтарем.

Движимые чувством благодарности за оказанные Ордену благодеяния, мальтийцы отправили 3 августа 1799 года депутацию в Петергоф для принесения своих святынь в дар императору Павлу I. Император принял депутацию, но заявил свое желание отметить самое событие принесения с особой торжественностью и пышным празднеством. В сентябре Высочайший двор по обычаю прибыл на осеннее время в Гатчину. Бракосочетание великой княжны Елены Павловны предполагалось совершить в Гатчине 12 октября. Этот же день был назначен и для торжества перенесения привезенных с Мальты реликвий Ордена. В 10 часов из Гатчинского дворца выехал по направлению к Ингенбургу кортеж во главе с императором для встречи депутации представителей Мальтийского ордена. После встречи началось торжественное шествие процессии по большому проспекту обратно к дворцу. Впереди крестным ходом шло духовенство, затем, в придворной золотой карете, ехал граф Джулио Литта, у которого на руках в золотом ковчеге на пунцовой бархатной подушке лежала часть правой руки Иоанна Крестителя, за Литта его ассистенты везли икону Филермской Богоматери и фрагмент голгофского креста. Павел I шел рядом с первою каретой в полном облачении великого магистра, состоящем из красного супервеста, черной мантии, с мальтийским крестом на груди и золотой короны. За императором следовали граф Салтыков, князь Лопухин и другие. Когда процессия подошла к дворцу, Павел I сам взял золотой ковчег и внес его в дворцовую церковь, где и положил на приготовленное место.

12 октября — день принятия реликвий в церковь Гатчинского дворца по Высочайшему повелению был объявлен праздником. В ту же осень, позднее, реликвии были перевезены в церковь Зимнего дворца.

По приказанию Павла I ювелир Ф. К. Теремен в 1799 году исполнил золотой оклад с мальтийским крестом в виде сияния. Изготовление золотой ризы с драгоценными камнями обошлось в 6210 рублей, для работы Теремену было выдано из Кабинета 7 фунтов 32 золотника золота. Ювелиром были исполнены также два ковчега (для руки Иоанна и части креста).[150]

В следующем 1800 году праздник 12 октября праздновался в Зимнем дворце. Затем в течение пятидесяти лет, хотя реликвии постоянно находились в Зимнем дворце, сам праздник только отмечался в календарях и святцах, но нигде не праздновался.

В 1852 году Николай I посетил вновь отстроенный Павловский собор в Гатчине,[151] и прихожане обратились с просьбой к императору, чтобы реликвии, принесенные в Гатчину, поставлены были в новоустроенном храме. Николай I ответил, что достояние царствующего дома он не может отдать в собственность частной церкви, а согласен только на временное ежегодное приношение реликвий в собор для поклонения верующих.[152] Таким образом с 1852 года все три реликвии привозились из Зимнего дворца в гатчинскую дворцовую церковь накануне праздника, откуда на другой день, 12 октября, совершался крестный ход в Павловский собор. В соборе реликвии выставлялись для поклонения на десять дней, а 22 октября их отвозили обратно в Зимний дворец. В соборе в Гатчине для их хранения была устроена в стене крепко запирающаяся ниша. В 1852 году Николай I приказал также «поручить одному из хороших иконных Живописцев списать копию с находящегося в большой церкви Зимнего дворца образа Богородицы, привезенного из Мальты, писанного Лукою, и по сделании к написанному образу серебряного вызолоченного оклада, наподобие того как теперь имеется, доставить изготовленный образ в гатчинский собор, где оный должен быть помещен на аналое».[153]

В 1915 году старший судья и председатель Судебной Палаты острова Мальта Пулличино обратился к Николаю II с просьбой о предоставлении Мальтийскому музею фотографии иконы Филермской Богоматери. Эта просьба была выполнена, и фотография была отправлена к Пулличино.[154]

Реликвии госпитальеров привозились в Гатчину и в 1917–1919 гг., но уже непосредственно в собор, так как дворцовая церковь был закрыта.

В 1923 году итальянское правительство обратилось к советскому — через посредство своего посла в Москве — с просьбой вернуть реликвии Мальтийского ордена. Наркомат просвещения в свою очередь послал запрос хранителю Гатчинского дворца-музея В. К. Макарову, в котором просил выяснить судьбу этих реликвий. В. К. Макаров связался с настоятелем Павловского собора отцом Андреем Шотовским. А. Шотовский 19 января 1924 года ответил В. К. Макарову: «1919 года, января 6 дня Протопресвитером Зимнего дворца отцом А. Дерновым были привезены святыни: часть древа Животворящего Креста Господня, десная рука Святого Иоанна Предтечи и икона Филермской Божией Матери. Все эти святыни были привезены в том виде, в каком они и всегда были привозимы 12 октября в собор, то есть на иконе Божьей Матери — риза и ларцы для мощей и креста. После богослужения, совершенного Петроградским митрополитом, эти святыни были оставлены на некоторое время в соборе для поклонения верующих жителей города Гатчины. Так они и оставались здесь до октября, когда пришли белые и овладели Гатчиной. В один из воскресных дней, именно 13 октября, настоятелем собора был устроен в сопровождении этих святынь крестный ход кругом города. Когда крестный ход был совершен и народ разошелся по домам, явился в собор настоятель протоирей Иоанн Богоявленский в сопровождении графа Игнатьева и еще какого-то военного и, уложив святыни в футляры, взял их с собой и увез в Эстонию, не спросив на это разрешения ни у притча, ни у прихожан. О дальнейшей судьбе этих святынь — ни притчу, ни прихожанам неизвестно. Что же касается копии, сделанной при Николае I с иконы Филермской Божьей Матери, то она и в настоящее время сохраняется в Павловском соборе, хотя серебряная риза с ней снята и сдана по требованию местного исполкома в Троцкий финотдел».[155] Отвечая на запрос Наркомата просвещения, В. К. Макаров добавил, что в Гатчине находятся несколько лиц, видевших все эти предметы в православном соборе Ревеля. Из Ревеля, по слухам, они были перевезены в Данию.[156]

В апреле 1925 года Луначарский посылает в Ленинград телеграмму следующего содержания: «Задержка передачи Филермской иконы из Гатчины вызывает неприятности с итальянцами, категорически предлагаю немедленно препроводить икону в Москву. Исполнение срочно сообщите».[157] Административный отдел Троцкого уездного исполкома,[158] на основании декрета об отделении церкви от государства от 23 января 1918 года и инструкции к нему Наркомата просвещения по учету, хранению и передаче религиозного имущества, имеющего историческое, художественное или археологическое значение (пункт 46), изъял икону и передал В. К. Макарову для передачи в Москву. С иконы была сделана фотография и передана в собор.[159] Посылая икону в Москву, В. К. Макаров дает ее описание: «Богоматерь изображена по грудь, три четверти вправо, с чуть вправо наклоненной головой. В красном мофории, хитон голубой с широким ожерельем, цвет лица оливковый, фон голубой. Во многих местах царапины в краске и пятна. Писана на тонкой липовой доске (с продольной трещиной), наклеенной на кипарисовую доску, на которую наклеен кипарисовый паркет. Размер 50×39,5 см. Копия половины XIX века с иконы, по церковному преданию писанной евангелистом Лукою и бывшей одной из мальтийских святынь».[160] Таким образом копия иконы Филермской Богоматери была передана итальянскому послу в 1925 г., и именно она хранится на виа Кондотти в резиденции Военного ордена, который находится под протекторатом Ватикана.

Оригинальная икона Филермской Богоматери была передана вдовствующей императрице Марии Федоровне. После ее смерти икона оказалась у короля Георга II Греческого, который отправил ее югославскому королю Александру. После оккупации Югославии фашистами король Петр II, вынужденный покинуть страну, направил икону в один из черногорских монастырей, где следы иконы теряются. В настоящее время ее местонахождение неизвестно.

В. А. Семенов

Читательские интересы императора Павла I

До настоящего времени император Павел I и как человек, и как государственный деятель во многом остается загадкой. Помочь разгадать эту загадку могут не только традиционные виды источников, но и материалы, к которым исследователи прибегают довольно редко. В частности, материалы личных книжных собраний. Один из современных исследователей, П. И. Хотеев справедливо заметил, что «в процессе углубленного изучения какой-либо частной библиотеки чаще всего удается не только подтвердить или поставить под сомнение сложившееся в историографии представление о ее владельце, но и внести дополнительные, порой весьма существенные штрихи в его исторический портрет».[161]

Обратимся прежде всего к дневнику воспитателя Павла I С. А. Порошина, который позволяет проследить формирование характера великого князя на протяжении почти полутора лет его жизни (первая запись в дневнике сделана 20 сентября 1764 года, последняя относится к 13 января 1766 года).

Анализ дневника показывает, что Павел постоянно общался с книгой. Достаточно сказать, что упоминания о чтении и просмотре литературных произведений, обсуждении различных книг встречаются в дневнике более 200 раз. Причем надо отметить, что было несколько методов знакомства с книгой: иногда Павел читал или просматривал книгу сам, иногда ему ее читал Порошин, иллюстрированные издания они обычно смотрели вместе.

Упоминание о большинстве книг встречается в тексте дневника всего один-два раза. Так, что чаще всего, вероятно, это было так называемое «ознакомительное» чтение, когда прочитывались либо отдельные главы книги, либо она только просматривалась, что вполне естественно для десяти-, одиннадцатилетнего ребенка. Однако список книг, с которыми знакомился великий князь, весьма впечатляющ: здесь мы видим произведения французских просветителей: Монтескье, Руссо, Д'Аламбера, Гельвеция, труды римских классиков, исторические сочинения западноевропейских авторов, произведения Сервантеса, Буало, Лафонтена.

Особенно интересно узнать, что читал Павел в этот период более внимательно. В центре внимания великого князя были, бесспорно, произведения Вольтера. Восемь раз упоминается о чтении «вольтеровой Истории Петра Великого» (Порошин отмечает, что «чтение окончил»),[162] семь раз о вольтеровой Генриаде, шесть раз о чтении Задига, неоднократно упоминаются также драматические произведения Вольтера.

Отметим и другие книги, наиболее часто упоминаемые в дневнике Порошина. Десять раз упоминается широко популярная в XVIII веке книга А. Лесажа «История Жиль Блаза из Сантильяны», шесть раз — «Приключения Робинзона» Д. Дефо, девять раз французская книга «Избранные истории из светских авторов». Из русских авторов наиболее популярен, безусловно, был М. В. Ломоносов (различные его произведения упоминаются в дневнике 7 раз).

Налицо широкое знакомство юного великого князя с современной художественной литературой высокого уровня и глубокого философского смысла, отражающей идеологию эпохи.

Особенно Павел Петрович любил смотреть эстампы, что опять же вполне естественно для десятилетнего мальчика. Упоминания о просмотре эстампов встречаются в дневнике практически постоянно. Причем тематика их была на редкость разнообразна: виды архитектурных сооружений, планы городов, изображения костюмов, военных мундиров, обрядов, военных походов и т. д. Приведем несколько примеров. Запись от 23 октября 1764 года: «После стола изволил Его Высочество в опочивальне своей, сидя на канапе, смотреть со мною эстампы, принадлежащие к энциклопедическому лексикону».[163] (Видимо, имеется в виду знаменитая энциклопедия Дидро и Д'Аламбера, имевшаяся в библиотеке Павла в Зимнем дворце). 26 октября 1764 года Порошин записывает: «После учения изволил точить; потом сел смотреть со мною в эстампах энциклопедических разные азбуки. Иллирическая Его Высочеству понравилась. Изволил читать ее, и потом слова списывать».[164] На следующий день вечером: «Изволил Его Высочество смотреть со мною эстампы из энциклопедического лексикона. Там между прочим дошло до конских уборов. Я Его Высочеству рассказывал, как все части у хомута по-русски называются, и Государь изволил после сам все то переговаривать»,[165] Всего о просмотре этих эстампов Порошин упоминает шесть раз. Показательна для характеристики времяпровождения великого князя запись 2 ноября 1765 г.: «Его Высочество, побегавши, изволил забавляться около токарного станка, потом играть на серинетах и смотреть книгу, где разные изображены птицы».[166]

Известно, что Павел I в зрелые годы интересовался архитектурой. Интерес этот был заложен в детстве. В дневнике трижды говорится о просмотре эстампов с видами и планами Парижа, дважды об эстампах с видами «знатнейших зданий Вены», трижды о просмотре эстампов с «изображениями разных публичных зданий города Лондона», пять раз упоминается о том, что Павел смотрел планы в «Блонделевой Архитектуре» (Имеется в виду сочинение «Французская архитектура» Франсуа Блонделя — французского архитектора XVII века. — В. С.), один раз говорится, что смотрел «планы и фасады Петербурга».

Тогда же зародилось увлечение Павла воинскими мундирами. Весьма характерна запись 27 июля 1765 г.: «Сего утра прислал граф Захар Григорьевич Чернышев к Его Высочеству книжку «Описание и изображение всех здешних мундиров». Сей книжке весьма рад был Его Высочество. Перебирал ее раз десять».[167] Затем еще шесть раз говорится о том, что Павел смотрел «мундирные книжки», причем трижды, что «смотрел в мундирной книжке французские мундиры».

Формы работы с литературой не ограничивались ее чтением и просмотром. Павел занимался переводами, работал с картами и атласами, учил наизусть стихотворные произведения.[168]

Литература активно использовалась не только как элемент обучения, но и часто служила помощницей в играх великого князя — свидетельство того, что книга была привычным, любимым предметом, входила неотъемлемой частью в его повседневную жизнь. Приведем еще ряд примеров. 22 декабря 1764 года Порошин пишет: «Одевшись, изволил пойтить со мною в желтую комнату, и там кругом попрыгиваючи бегал, держа в руках календарь, где версты от места до места в российском государстве назначены. Изволил представлять себе, что к Азову идет».[169] Запись от 16 августа 1765 года: «Смотрел Его Высочество вчерашние эстампы (речь идет об эстампах с изображением «знатнейших зданий Вены» — В. С.). Да не просто изволил он смотреть их. Представлял себе будто бы отборная была республика, которой в столичный город выбирал он из изображенных там зданий».[170] А вот пример работы с картами: «После обеда очень много изволил смотреть эстампов из своего эстампнова кабинету, также планы баталиям Гросс — Егерсдорфской, Пальциковской и Франкфуртской, происходившим в прошлую войну прусскую. Планы циркулем мерять изволил, и представлял себе будто с войсками марширует, назначил растраги и места к ордеру баталии». (Запись от 19 ноября 1765 г.)[171]

В заключение еще один важный момент. Из дневника Порошина явствует, что Павел не только читал и просматривал книги, но и, выражаясь современным языком, получал навыки библиотечной работы под руководством специалистов. Он занимался отбором и расстановкой книг, то есть их систематизацией по отраслям знаний. Так, 29 сентября 1764 года Порошин пишет: «Окончив игру, изволил В. к. сам распоряжать и устанавливать комнатную свою библиотеку в опочивальне».[172] Запись от 24 октября 1764 года: «В то время как кушать изволил, поднес ему Его Преподобие Отец Платон от Синода разных священных книг до сорока… После кушанья изволил Его Высочество разбирать и устанавливать со мною те священные книги. Пять книг мне пожаловал и многие отослал к Его Преподобию Отцу Платону, которых по два экземпляра было».[173] Показательна запись от 18 ноября 1765 г.: «После обеда читали мы каталог книгам французским, которые продаются в академической книжной лавке, и Его высочество сам изволил сказывать, какие отмечать для него».[174] И еще одна запись, указывающая на логическое завершение этого эпизода. «После учения изволил сам разбирать купленные для него в академической книжной лавке новые книги» (запись от 2 декабря 1765 г).[175]

Вообще легко заметить большой интерес Павла к Франции и французской истории, что было характерно для образованных кругов русского общества в это время. Помимо уже упомянутой выше французской литературы, Павел в этот период познакомился с книгой «Кампании Людовика XV», упоминается также о чтении французских ведомостей.

Наконец, нужно заметить, что Павел I систематически изучал Священное писание. Его законоучителем был Отец Платон (Левшин) — один из образованнейших людей своего времени, будущий митрополит Московский. Порошин не пишет подробно о том, как проходило обучение, ограничиваясь краткими записями, подобной этой, сделанной 16 января 1765 года: «Одевшись, читал с Его Преподобием Отцом Платоном Священное писание, как-то обыкновенно по праздникам и по воскресным дням перед обеднею бывает».[176] Тем не менее упоминание об изучении Библии встречается в дневнике Порошина 51 раз. Митрополит Платон, вспоминая об обучении Павла, писал, что его «высокий воспитанник, по счастью, всегда был к набожности расположен, и рассуждение ли или разговор относительно Бога и веры были ему всегда приятны».[177]

Вывод, который можно сделать на основе приведенных материалов, однозначен: Павел Петрович систематически общался с книгой, его учили вести с ней планомерную, целенаправленную работу, и уже в юном, одиннадцатилетнем возрасте он был довольно образованным и главное подготовленным для самостоятельной работы человеком.

К сожалению, о последующих годах учения великого князя мы не имеем столь подробной информации. Однако сохранившиеся в библиотеке Павловского дворца учебные тетради великого князя конца 60-х — начала 70-х годов дают основания сказать, что прочный фундамент, заложенный в более ранние годы, не дал трещины.[178] В этих тетрадях содержатся переводы исторических трудов как античных, так и современных авторов, выписки из трудов Д'Аламбера, различные нравоучительные изречения. Особо обращают на себя внимание десять тетрадей переводов речей знаменитого французского проповедника Жана-Батиста Массильона, о проповедях которого Людовик XIV однажды сказал: «Я много слышал у себя проповедников и всеми ими оставался доволен. Слушая Массильона, я всегда остаюсь недоволен… самим собой».

Нужно добавить, что в эти годы среди преподавателей Павла I были известный писатель барон Андрей Львович Николаи, приглашенный в качестве преподавателя великого князя еще в 1760 г.,[179] и также занимавшийся литературным творчеством Франц Лафермьер, позднее исполнявший должность секретаря по иностранной переписке великой княгини Марии Федоровны и бывший постоянным чтецом великокняжеской четы. Можно согласиться с выводом, сделанным Д. Ф. Кобеко: «Приглашение этих лиц показывает, что образованию Павла Петровича старались придать литературное направление. Через них великий князь не только ознакомился и освоился с французской литературой, имевшей в то время преобладающее в Европе значение, но и приобрел любовь к чтению: он читал много и вполне основательно, делая выписки и извлечения из прочитанных им книг».[180]

Что же касается круга чтения великого князя, то об этом позволяют судить упомянутые собственноручные выписки Павла Петровича, относящиеся к 1770-м годам и сохранившиеся в его личной библиотеке в Павловском дворце,

В этот период Павел изучал «Дух законов» Монтескье, исторические труды Дэвида Юма, «Опыты» Монтеня, философские сочинения Сенеки. Сохранились выписки из сочинений Цицерона и «Записок» знаменитого австрийского полководца графа Монтекукли. Особенно внимательно Павлом были прочитаны пять томов «Записок» герцога Сюлли, одного из самых известных государственных деятелей Франции эпохи Генриха IV и четыре тома «Мемуаров» кардинала Ретца — деятеля следующей эпохи в истории Франции.[181]

Легко заметить сохраняющийся интерес Павла I к исторической, философской, военно-исторической литературе.

В дальнейшем тяга к чтению у Павла I сохранялась, чему способствовал уединенный образ жизни наследника престола.

Круг чтения Павла I в этот период можно восстановить, проанализировав состав его гатчинского собрания. Необходимо заметить, что в Гатчинском дворце, ставшем резиденцией Павла в 1783 году, у великого князя было две библиотеки. Еще в 1764 году Екатерина II приобрела для своего сына библиотеку барона И. А. Корфа (1697–1766), который был страстным библиофилом и собрал гигантскую для XVIII в. библиотеку, насчитывавшую к концу его жизни 36 тысяч томов. Перевезенная из Петербурга в Гатчину, она и стала основой гатчинской библиотеки Павла Петровича, После смерти Павла I, согласно его завещанию, библиотека перешла к великому князю Константину Павловичу, и в 1802 году была перевезена в принадлежащий ему Мраморный дворец, откуда в 1832 г., после смерти Константина Павловича, книги поступили частью в Гельсингфорсский (Хельсинский), частью в Дерптский (Тартуский) университеты, вместе с каталогами этой библиотеки. Однако для анализа книжных вкусов Павла I она малоинтересна, так как формировалась без его участия.[182]

Имелось в Гатчинском дворце и собрание, сформированное самим Павлом I, — библиотека в одном из его личных покоев, Башенном кабинете, состоявшая из книг, которыми он пользовался, которые постоянно были у него под рукой. Первый хранитель Гатчинского дворца-музея В. К. Макаров описывал кабинет следующим образом: «Комната имела необычный вид, напоминая кабинет антиквара. Книжные шкафы были заполнены редкими изданиями в сафьяновых переплетах; на книги навалены папки с планами и гравюрами… Истрепанная Библия лежала на аналое под финифтяным образом».[183] Это собрание сравнительно небольшое: 119 названий, 205 томов; из них на русском языке 44 названия, 60 томов.[184] При небольшом количестве книг обращает на себя внимание их чрезвычайное разнообразие по содержанию. Рядом соседствуют самые различные сочинения: «Атлас «Российской империи» с «Дипломатическим церемониалом европейских дворов», «Современное знание Лошадей» с «Рассуждениями о морских сигналах», «Обстоятельное описание рудного дела» с «Уставом королевской академии живописи и скульптуры в Турине», «Всеобщая история церемоний, обычаев и религиозных обрядов всех народов мира» с «Общим исследованием о фортификации, атаке и защите крепостей». Кроме того, имелась историческая литература, что говорит о сохраняющемся интересе Павла I к истории (например, девятнадцатитомный «Большой исторический словарь»), а также книги по военной тематике.

Знакомясь с каталогом библиотеки можно заметить определенную эволюцию читательских интересов Павла I. Весьма характерно, что мы уже не видим здесь произведений французских просветителей, в частности столь любимого в детские годы Вольтера. Связано это, по-видимому, с изменившимися политическими, да и житейскими взглядами императора. Один из исследователей справедливо заметил, что Павел I в последние годы жизни «равно ненавидел и свою августейшую матушку, и фернейского патриарха».[185]

Зато появляется другая литература. Е. С. Шумигорский писал: «Граф Никита Панин, бывший членом многих масонских лож, ввел и своего воспитанника, посредством кн. Куракина, в масонский круг, и мало-помалу чтение масонских, мистических книг сделалось любимым чтением Павла Петровича».[186]

Нам трудно судить, были ли подобные книги любимым чтением Павла I, но масонская литература в библиотеке действительно имелась. В частности, имелся один из фундаментальных трудов, особо ценимых масонами — пятитомное произведение немецкого богослова конца XVI — начала XVII века Иоанна Арндта «Об истинном христианстве». В 1784 году эта книга была издана в типографии видного русского масона И. В. Лопухина. В этой же типографии печаталась имевшаяся в библиотеке «Избранная библиотека для христианского чтения». По всей видимости, это те самые книги, что были привезены Павлу I в 1786 году архитектором В. И. Баженовым — членом московской масонской ложи, когда он приезжал в Петербург и встречался с великим князем.[187]

О наличии «книг мистического содержания», а также «масонских адресов» сообщает великий князь Константин Константинович. В 1879 году после посещения комнат Павла I в Гатчинском дворце в своем дневнике он записал: «Нашли мы Библию в красном бархатном переплете с золотыми крестами, в которую вложены какие-то масонские адресы с греческими и латинскими изречениями. Кроме того, тут было несколько книг мистического содержания и другие сочинения: memoir de Sully, гербарий, рисунки каких-то невиданных флагов, проповеди, какие-то книги конца прошлого столетия и т. д.».[188]

В нашем распоряжений имеется опись Башенного кабинета, составленная статс-секретарем императрицы Марии Федоровны Г. И. Вилламовым в 1812 году, которая позволяет уточнить сведения, сообщаемые великим князем Константином Константиновичем. В ней отмечены: «Небольшой треугольник или род пюпитра, покрытый зеленым бархатом с золотым галуном. На нем Русская Библия, переплетенная в алый велюр с золотым крестом — в Библии перед фронтисписом следующие бумаги:

a) записка о Поминках (в подлиннике слово «Поминки» написано по-русски).

b) предсказание греческое в виде хронограммы, с объяснением латинским на год 5790, который соответствует 1800 — посвященное его величеству императору Павлу I.

c) объяснение предыдущей бумаги по-французски.

Над пюпитром на деревянной резьбе образ на эмали, представляющий Воскресение в деревянном киоте».[189]

В описи дворца, составленной в 1859 году, также упоминается «Евангелие в бархатном с крестом переплете», но при этом не упоминается о каких-либо «масонских адресах». Скорей всего это связано с краткостью записей в этой описи.[190]

Наконец, в инвентарной описи 1938 года мы читаем: «Библия в темно-красном переплете с заткаными золотом крестами. В отставшем корешке лежат три бумажки: с расчетом поминок для умершего 15 января; озаглавленная «Traduction des ligne (попорчено) dans la lettre du Baron de Gengliofen»; письмо, подписанное v. Genghofen и датированное 8/VIII.1800. Moskau».[191]

Отметим, что эти описания не позволяют с уверенностью говорить о «масонском» характере данных записок. А мы, к сожалению, в настоящий момент лишены возможности познакомиться с ними, хотя Библия была эвакуирована в годы войны. В 1956 году книга была передана из Центрального хранилища музейных фондов пригородных дворцов-музеев г. Ленинграда в Павловский дворец-музей, где следы ее теряются.[192]

Если вопрос об увлечении Павла I масонской и мистической литературой требует дополнительных исследований, то глубокая религиозность императора вряд ли может быть поставлена под сомнение. Еще в 1776 году после смерти своей первой жены — великой княгини Натальи Алексеевны Павел писал своему бывшему законоучителю архиепископу Платону: «Увещание ваше продолжать хранить в непорочности сердце мне свое и призывать во всех делах моих помощь небесную принимаю с благодарностью и на сие скажу вам, что то, что подкрепляло меня в известные вам столь тяжкие для меня минуты, то всегда во всех путях моих служит светом, покровом и подкреплением. Сие на Бога упование отняв, истинно немного причин будем мы все иметь, для чего в свете жить».[193] В подтверждение приведем также эпизод из воспоминаний Н. А. Саблукова, во время своих дежурств в Гатчине нередко слышавшего «вздохи императора, когда он стоял на молитве». Саблуков писал: «Еще до настоящего времени (Записки были написаны незадолго до смерти Саблукова, а умер он в 1848 г. — В. С.) показывают места, на которых Павел имел обыкновение стоять на коленях, погруженный в молитву и часто обливаясь слезами. Паркет положительно протерт в этих местах».[194] Кроме того, сохранились выписки, сделанные великим князем при чтении Библии в 80-е гг.[195]

Знакомство с книжными вкусами Павла I показывает широту, разнообразие его интересов — энциклопедизм его знаний. Причем можно предположить, что эта широта интересов объяснялась не только веяниями времени: по всей видимости, Павел I, как глава государства считал своим долгом быть в курсе самых различных вопросов, чем объясняется наличие в библиотеке множества изданий справочного характера.

Наконец, коснемся еще одной библиотеки Павла I, находившейся в Зимнем дворце. Библиотека эта возникла еще в его детские годы, в дальнейшем постоянно пополняясь. К сожалению, она практически полностью погибла при пожаре Зимнего дворца в 1837 году.[196] Однако сохранилось несколько подробных каталогов этой библиотеки, что позволяет проанализировать ее состав.[197] Собрание насчитывало 1150 наименований книг в 1697 томах.

Характерно, что в этих каталогах встречаются практически все книги, упоминаемые Порошиным в его дневнике.

Анализ состава библиотеки подтверждает ранее сделанные выводы. Мы видим здесь литературу по самым различным отраслям знаний. При этом преобладают исторические сочинения, литература по военной тематике (особо отметим книги по мореплаванию — Павел I носил звание генерал-адмирала, высшее военно-морское звание в России XVIII–XIX вв.), книги по искусству.

Кроме того, подтверждается интерес Павла I к личности Петра I, о чем есть мемуарные свидетельства. В частности, в библиотеке имелось одно из наиболее известных сочинений о Петре — двенадцатитомный труд И. И. Голикова «Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России», а также восемнадцать томов «Дополнений к деяниям Петра Великого», Отметим еще интересное издание, вышедшее в 1800 году, — «Кабинет Петра Великого. Отделение первое, содержащее в себе подробное описание воскового Его Величества изображения, военной и гражданской одежды, собственноручных его изделий и всех достопамятных вещей лично великому монарху принадлежавших». Книга эта была издана по личному распоряжению Павла I за счет Кабинета его императорского величества. Отпечатана она была крупным для того времени тиражом в 1200 экземпляров, которые были отданы для распространения автору книги — унтер-библиотекарю Академии наук Беляеву.[198]

Интересен раздел юридической литературы. В библиотеке имелось «Истолкование английских законов» Уильямса Блэкстона, одного из крупнейших английских юристов XVIII века, труды которого были величайшим авторитетом во всех конституционных вопросах. «Словарь юридический или свод российских узаконений, времянных учреждений суда и расправы», вышедший в 1791–1792 гг. в пяти книгах, одного из самых плодовитых и разносторонних русских писателей XVIII века — Михаила Дмитриевича Чулкова. Кроме того, имелись издания на французском языке «Принципы публичного права» и «Публичное право». Видимо, справедливо один из приближенных Павла I — П. X. Обольянинов — заметил, что «Павел был много начитан, знал закон, как юрист, и при докладах вникал во все подробности и тонкости дела».[199]

В заключение необходимо коснуться еще одного вопроса. Как известно, 18 апреля 1800 года был опубликован указ Павла I сенату, в котором говорилось: «Так как через вывозимые из-за границы разные книги наносится разврат веры, гражданского закона и благонравия, то отныне, впредь до указа, повелеваем запретить впуск из-за границы всякого рода книг, на каком бы языке оные ни были, без изъятия, в государство наше, равномерно и музыку».[200]

Появление этого указа трактуется некоторыми исследователями как борьба с книгой вообще. Думаем, что такая трактовка неверна. Не с книгой Павел I пытался бороться, а с влиянием Французской революции, о чем прямо говорится в указе. Это было одной из главных задач его царствования, и при решении этой задачи он считал возможным действовать по принципу «цель оправдывает средства». Что же касается книгопечатания, то можно полностью согласиться с А. А. Зайцевой, которая, исследуя проблемы книгопечатания в России в конце XVIII века, пишет: «Если пристальнее взглянуть на многочисленные указы Павла I в области цензуры (за 4 года было издано 15 указов), то становится очевидным, что этот «цензурный потоп» не был направлен против книгопечатания как такового, хотя уже стало своеобразной традицией, исходя из общей оценки времени Павла, говорить и об упадке книгопечатания». Далее автор приводит данные книжной статистики, которые опровергают общепринятое мнение о том, что «к концу века резко и неуклонно снижается количество книжной продукции».[201]

Этот указ как раз показывает, что Павел I прекрасно понимал роль книги в жизни общества, ее влияние на настроение умов. В данном случае мы видим типичный пример того, как глобальная стратегическая цель заставляет государственного деятеля пренебрегать решением частных, тактических задач — в данном случае проблемами распространения иностранной книги.

С детских лет книга была органической частью духовного мира Павла I, и интерес к ней он сохранил до последних дней своей жизни (известно, что в последней резиденции императора — Михайловском замке — также была создана библиотека, о составе которой, к сожалению, мы ничего не знаем). Поэтому с уверенностью могут быть отвергнуты ходячие представления о Павле как о грубом, недалеком, полусумасшедшем солдафоне, думающем только о вахтпарадах и муштре,

Павел I серьезно готовился к своей будущей роли — Российского Самодержца. Он получил солидную теоретическую подготовку. Однако далеко не всякому человеку дано соединить теорию с практикой, Павлу I этого сделать не удалось. В этом его трагедия. В этом корни катастрофы 11 марта 1801 года.

Т. Н. Жуковская

Рыцарские традиции в облике русского офицерства в первой четверти XIX века

В 1898 году Особое совещание по делам дворянского сословия отмечало: «Исторически сложившимся призванием нашего дворянства всегда было служение государству, причем, главным поприщем сего служения искони была служба военная».[202] Современный историк русского офицерства С. В. Волков справедливо считает, что офицеры как профессиональная группа стояли в социальном плане выше любой другой социальной группы в стране.[203]

Однако статус офицерства таковым был не всегда, а динамично менялся в зависимости от государственных потребностей, официальной идеологии, духовных запросов русского общества. Глубокое воздействие этических и идеологических нормативов военная служба испытала при Павле I. Традиция идеологического нормирования и романтизации всех сторон военного быта сохранилась и при его преемниках.

Военная служба связана с патриотизмом, чувством, восходящим, несомненно, к рыцарской ментальности, культу верности сюзерену. В Новое время в рамках национальных государств происходит отождествление в сознании служилого сословия Верховного Сюзерена, государства и Отечества. Русское дворянство к концу XVIII века прошло тот же духовный путь, однако его патриотическим чувствам недоставало внешнего оформления и облагораживающей идеологии.

Павел I попытался радикально изменить ситуацию, использовав идеологию и эстетику рыцарства. Прививка их производилась в неожиданных формах, таких как, например, принятие русских дворян в кавалеры Мальтийского ордена после того как император провозгласил себя его гроссмейстером.

Обращение Павла к рыцарскому идеологическому и этикетному арсеналу не было случайным. С одной стороны, это было вызвано потребностью найти дополнительные формы духовного обновления самодержавия, обожествления и утверждения незыблемости царской власти. Старые же, традиционные «скрепы» порядка — религия и церковь сильно пострадали в процессе начатой еще Петром I секуляризации. С другой стороны — апелляция к орденской организации иоаннитов (история с покровительством о. Мальта вызывалась дипломатическими интересами России — мы этот вопрос не рассматриваем) была глубоко созвучна личным идеалам и наклонностям Павла. Посланник Мальтийского ордена в Петербурге граф Литта в декабре 1796 г. замечал о Павле, что «личные качества его суть набожность, вера и великая любовь к правосудию, оказываемому им всем и весьма ускоренным образом… Характер его обнаруживает большой задаток возвышенных чувств и благородства и восхищения всем тем, что проистекает из начала древнего и благородного рыцарства. Мальтийский орден, служащий образцом и примером самим своим учреждением и образом действий — для него предмет уважения и любви».[204] «Известную справедливость и рыцарство» подчеркивает в Павле шведский посланник Армфельд.[205] А. И. Герцен иронически назвал Павла I «коронованным Дон-Кихотом»,[206] но заметим без всякой иронии, что «донкихотство» это было искренним и подчеркнуто контрастировало с «распущенностью» правления Екатерины II. Органичной стороной «донкихотства» было предпочтение военной службы перед другими занятиями в качестве единственно достойного назначения человека и дворянина. Этот укорененный в душе Павла «марсианизм» совершенно несправедливо было бы сводить к «фрунтомании». Черта эта была унаследована и его сыновьями.

Увеличение роли армии при Павле и его преемниках было продиктовано изменившимися функциями военной силы государства и ее усложнившимися задачами. Изменение общественного значения армии влияло на перемены в военной атрибутике — по линии все большей европеизации и усовершенствования вооружения, управления армией, военного костюма. Расходы только на перемену формы при Павле превысили 30 млн. руб. При Александре форма усовершенствовалась еще дважды. Этикетное и культурное значение формы и ее, если так можно выразиться, «поэтика» при этом возрастала. Мундир превращался в сложную опознавательную систему, выражал личное начало службы, по нему можно было судить не только о названии полка, но о звании, должности, обеспеченности, вкусах и даже характере его носившего. Система орденов и отличий, приложенная к мундиру, говорила о том, как этот дворянин относится к службе государю, и как государь в свою очередь относится к нему. Отношения между рыцарем и «сюзереном» в их российском варианте конца XVIII века были вполне «овеществлены».

И все-таки решающим мотивом для обращения Павла к орденской организации и символике было желание противопоставить ненавистной ему Французской революции «твердые начала» монархии, облагороженные романтизмом в духе Средневековья, и создать реальную силу из союзных европейских дворов и рассеянной по Европе европейской аристократии для «крестового похода» против новых «неверных». Атрибутика же древнейшего из европейских орденов, основанного в XI веке для защиты «христовой веры», как нельзя более соответствовала желанию императора.

Совершенно определенно задачи новой организации в России сформулировал автор «заказанной» Павлом трехтомной «Истории Ордена Св. Иоанна Иерусалимского» А. Ф. Лабзин. «Предмет рыцарей, — заявил он в предисловии, — был противоборствовать злу… но когда зло восходило до толь высокой степени как в наши времена? Какой народ, по справедливости, более мог быть почтен неверным, как не та мятежная нация, которая… восстала противу всякой веры, восстала противу всех законов, противу всех общественных связей; по кружению умов в разное время повелевала быть и не быть Богу» (речь — о культе Разума, Верховного божества, введенном Робеспьером. — Т. Ж.). Следовательно, заключает автор, война нового Ахиллеса (Павла I) с мятежной Францией «достойна добродетели древних рыцарей».[207]

Желая объединить монархические принципы с «рыцарским духом», Павел обменялся с Людовиком XVIII старейшими государственными орденами, послав ему и его приближенным орден Андрея Первозванного, а затем большие кресты мальтийского ордена и испросив для себя и сыновей старейшие ордена Франции — орден Св. Лазаря и орден Св. Духа.[208]

Рыцарские жесты русского императора произвели неоднозначное впечатление в Европе. Посланный от Прусского приорства в Петербург аббат Жоржель заметил, что по мнению многих европейцев, принятие Павлом звания гроссмейстера было ниже достоинства монарха, По выражению Жоржеля, «Павел думал, что звание великого магистра… ставило под власть русского императора цвет европейской знати и давало ему поэтому громадное влияние на политические дела…» Чего, как кажется Жоржелю, русские императоры всегда добивались.[209]

Правота аббата отчасти подтверждается массовым пожалованием новым магистром в командоры и кавалеры Мальтийского ордена эмигрантов и иностранцев, как состоящих на русской службе, так и просто нашедших политическое убежище в России. Иностранцев в списках мальтийских кавалеров оказалось едва ли не больше, чем русских. Среди имен, включенных в состав «великого приорства российско-католического» — принц Конде, гр. д'Авари, гр. де Лашатр, барон де Ларошфуко, виконт де Клермон, гр. де Сен-При, гр. Шуазель, дю Пэн, Гогенцоллерны, Вюртембергские, Мекленбургские, германский посол гр. Кобенцль, английский посланник Витворт, а также польская знать — Сапеги, Понятовские, Чарторыйские, Радзивиллы.

Подчиненной задачей Павла было, конечно, сохранение российского влияния в Средиземноморье в случае, если остров Мальта, захваченный Наполеоном, будет снова возвращен Ордену, а пока что, как выразился Жоржель, «государь… спасал от крушения рыцарскую корпорацию».[210] Собственные подданные имели о целях Павла смутное представление. Некоторым даже казалось, что Орден обосновывается в России, с тем чтобы здесь исполнить свое назначение «просвещения и воспитания» (госпитальеры со времен крестовых походов действительно приобрели репутацию всемирных «благотворителей»), что будет даже основана сеть учебных заведений, где в духе замкнутых корпораций под присмотром вывезенных с Мальты рыцарей будут воспитываться офицеры и дипломаты.[211]

И все же история Мальтийского ордена в России много богаче неудачных попыток использовать его для дискредитации и подавления революции во Франции. Продолжением ее стало самостоятельное бытование рыцарских традиций в среде русского офицерства после «расставания» с орденской символикой и организацией при Александре I.

Орденская организация в России, утверждавшаяся в 1797–1799 «на вечные времена», почти не претерпела изменений, хотя именно в связи с этим пришлось реформировать прежнее управление Капитула императорских орденов,

В двух учрежденных приорствах — католическом и российском основывалось сначала 20, а затем еще несколько десятков новых командорств с различным доходом — от 1 до 6 тысяч рублей ежегодно.[212] В каждом приорстве сохранялась традиционная для Ордена лестница должностей: канцлер, адмирал, фельдмаршал, казначей, герольды, шталмейстеры, церемониймейстеры, секретари, капелланы, «действительные» и «почетные» кавалеры и т. д. Но при этом Павел настойчиво старался связать орденскую организацию с военной службой. 15 февраля 1799 года были утверждены «Правила для принятия дворянства Российской империи в орден Св. Иоанна Иерусалимского». Несмотря на то, что право вступления в Орден гарантировалось «всякому дворянину» (§ 1), целью принятия признавалось все же — «доставление ордену защитников и воинов» (§ 5). Параграф 7-й «Правил» гласил, что Орден «как есть только военный и дворянский» требует от вступающих доказанного документами 150-летнего дворянства и налагает, кроме обычных для мальтийских уставов обязательств, обязательство «прослужить в воинской е. и. в. службе не менее 2-х лет для получения командорской степени»,[213] Право пожалования в «почетные» кавалеры Павел оставил не за капитулом Ордена, а за собой — для отличившихся в военной службе, даже если они не могли подтвердить дворянского происхождения рода.[214] Этой категории кавалеров разрешалось носить малый крест в петлице («крест благочестия и милости»), но «не употреблять без особого дозволения императора мундира российского приорства».[215]

Не претерпел изменений в русских приорствах и знак Ордена. Это был все тот же носимый на черной ленте мальтийский крест белой эмали под короной. Лилии в углах, арматура, бант (металлический) и другие подробности уточняли степени и чины награжденных, К знаку этому добавлялся матерчатый нашивной крестик.[216]

Связывая орденскую организацию с военной, Павел одним из первых подал пример учреждения «подчиненного» знака Ордена, учредив солдатские «донаты» Мальтийского ордена (вместе с «донатами» введенного им ордена Св. Анны).[217] Мотивировка введения «донатов» та же — «приучение» недворян к высокой чести защиты Отечества и службы государю. Это очевидный знак если не демократизации, то популяризации службы. Донаты имели вид медных мальтийских крестиков, на трех концах которых, кроме верхнего, нанесена была белая финифть, а верхний конец оставался незмалированным.[218] 10 октября 1800 года капитулу орденов было повелено — «выдавать донаты Ордена св. Иоанна Иерусалимского всем нижним чинам российской армии за 20-летнюю беспорочную службу взамен знака отличия ордена Св. Анны, для этого установленного».[219] Это распоряжение оказалось последним распоряжением Павла по делам Ордена в России.

Мы видим, что орден св. Иоанна Иерусалимского, и особенно его донат, выдавался преимущественно за военные заслуги. В связи с этим прекратилось даже награждение традиционными военными российскими орденами — Св. Георгия и Св. Владимира, восстановленными в своих «правах» уже при Александре I.[220]

Военно-идеологическое значение раздачи орденов таким образом Павел поставил впереди всякого другого. Правда, от этого правила он же по временам и отступал. Так, с самого начала был установлен знак отличия для особ женского пола двух степеней: Большого креста и Малого креста. Первая степень носилась на черной ленте через левое плечо, а вторая — на левой стороне груди. Однако стоит взглянуть на списки принятых в Орден в 1797–1799 гг., чтобы убедиться, что это отступление было сделано Павлом исключительно для женщин из императорской фамилии. Мария Федоровна и Елизавета Алексеевна получили Большие кресты еще до превращения Павла в гроссмейстера — от его предшественника — Гомпеша.

Павел постарался возвести всех членов фамилии, включая грудных младенцев, в кавалеры Большого креста. В списке кавалеров — трехлетний Николай Павлович, его младший брат Михаил, годовалая дочь Александра Мария, умершая во младенчестве.[221]

Другим отступлением от правил было, например, пожалование Г. Р. Державину командорского креста за оду в честь принятия Павлом гроссмейстерского титула и возмутившее православных иерархов назначение на учрежденные в русском приорстве должности капелланов русских «батюшек» (среди них — протоиереи Сергей Федоров, Матвей Десницкий, Сергей Ливанов, Николай Степанов). В командорские степени были приняты архиепископы казанский и ростовский.

Много раз упомянутые нами списки командоров, кавалеров и «оффициалов» (т. е. должностных лиц) обоих российских приорств приложены к изданной по поручению Павла краткой истории Ордена св. Иоанна Иерусалимского. Таким, как указано в списках, был состав ордена в России на начало 1799 г. (А. В. Суворов, пожалованный командорской степенью ордена в феврале 1799 г., в этих списках, например, еще не фигурирует).[222]

Изучение списков позволяет сделать ряд интересных выводов о персональном, национальном, возрастном составе российских «кавалеров». Высшие должности в Ордене, естественно, заняла знать, но не екатерининские вельможи, а новые, павловские любимцы. Так, «фельдмаршалом» был назначен воспитатель Александра Павловича граф Н. И. Салтыков, 1-м министром — Ф. В. Ростопчин (к нему, по свидетельству Жоржеля, поступали все доклады и решались согласно с его мнением)[223] Главным «госпитальером» был назначен бывший новгородский губернатор А. А. Сиверс, «главным шталмейстером» — Кутайсов, «адмиралом» — гр. Кушелев. Среди прочих «оффициалов» значатся Неклюдов, Опочинин, Хитров, Дурново, несколько представителей кланов Долгоруких, Голицыных, Головниных, Шереметевых.

Общее число наследственных и «почетных» кавалеров в Российском приорстве в начале 1799 года составило 63 человека, командоров Ордена — 91. Среди последних — гр. Воронцов (очевидно, Александр Романович. В списках, к сожалению, имена и отчества не приведены). Далее — кн. Волконский «1-й», Вязьмитинов, дюк Ришелье, братья А. А. и П. А. Аракчеевы, гр. фон дер Пален, кн, Багратион, Аргамаковы, Свечин, Ливен, Бенкендорф, Милорадович, Завадовский, Коцебу, Чичагов, Уваров, — словом, вся военная элита из «гатчинцев» и высшие чиновники, выдвинувшиеся при Павле.

Приорство «российско-католическое» по понятным причинам было гораздо малочисленнее — всего около 60 фамилий. Судя по спискам, допускалось двойное кавалерство — в обоих приорствах сразу (адмирал де Рибас, Опочинин, Хитров). Мальтийскими кавалерами были пожалованы по роковой случайности почти все самые активные участники переворота 11 марта: Пален, Скарятин, Уваров и др.

Среди «почетных» кавалеров немало простых офицеров, только начавших карьеру, попадаются имена отцов декабристов — Волконского, Л. Давыдова, Е. Розена.[224]

«Не было выше и лестнее, — по выражению П. Морошкина, — знака монаршей милости», чем пожалование мальтийским крестом.[225] «Командорские» степени были унаследованы сыновьями первых «кавалеров», так что разговор о бытовании в среде нового поколения русских офицеров 1800–1810-х гг. рыцарских традиций имеет и конкретно-биографический аспект, и историко-культурный.

Коснемся того и другого.

Со времен Павла I до конца империи слиянность опорных понятий государственной идеологии и военной организации очевидна, что отражалось и в частной жизни, включая распорядок дня столичного жителя, встававшего вместе с квартирующими в городе полками под флейту или барабан. Заведенному Павлом «солдатскому» распорядку, противопоставленному «вельможной» расхлябанности, следовали его преемники. Так, известно, что Александр I любил не фрунт, но эстетику вахтпарада, что сам он в любую погоду в один и тот же час совершал пешую прогулку по установленному маршруту по улицам и набережным, почти без охраны. Прогулка эта носила не столько «гигиенический», сколько ритуальный характер, ибо демонстрировала спартанский характер, а с другой стороны — доступность царя-рыцаря для подданных.

Результаты «одухотворения» военной службы проложили грань между веком XVIII и XIX. Например, отставки по мотивам «разочарования» в будничности службы, частые для XVIII века (так поступили в свое время Д. И. Фонвизин, Н. М. Карамзин, И. И. Дмитриев) в александровское царствование стали редки. Для отставки нужны были какие-то более серьезные причины. Резко уменьшилось число дворян, никогда не служивших. Даже светские и литературные «львы» — П. А. Вяземский, К. Н. Батюшков, В. А. Жуковский — попробовали военной романтики — в 1812 году или чуть раньше. Хотя смысл военной романтики во время боевых действий резко менялся в сравнении с периодом мирным. «Гусарство» уступало место мотивам жертвенности и подвига. Демократизация бивачного быта, обнищание младшего офицерства на походе приближали его к солдатской массе, но не снижали «одухотворенности» войны.

Вопрос о соотношении понятий кастовой чести и военной доблести в психологии русского офицерства 1800–1810-х гг. решается непросто. Скажем только, что пожалование знаком мальтийского ордена за военные заслуги изначально апеллировало как к «чести», так и к «доблести».

Знак древнейшего европейского Ордена, понятно, мог и не сообщать его носителю подразумевавшихся «рыцарских» качеств. Трудно представить себе ограниченного царского брадобрея Кутайсова «человеком чести», как и простоватого казака М. И. Платова «благородным» кавалером. Но уже сын Кутайсова — генерал-майор А. И. Кутайсов сочетал в своем облике просвещенность (он учился за границей), военную доблесть и самопожертвование. В 28 лет этот блестящий и талантливый офицер погиб на Бородинском поле.

Преемственность в понимании военной службы, чести и патриотизма между первым и вторым поколениями кавалеров Мальтийского ордена достаточно очевидна. «Дети» первых командоров и кавалеров вступали в «военный мир» очень рано — через кадетские корпуса или — в 16–18-летнем возрасте пройдя дорогами наполеоновских войн.

Павловские распоряжения направили военную службу к открытому исканию не карьеры, наград и выгод, а чести — органической составляющей дворянского самосознания. Среди боевых орденов, полученных за доблесть, орден св, Иоанна Иерусалимского, носимый по праву пожалования до середины 1810-х гг., как печать «всемирного рыцарства», не потерялся. Так, среди генералов 1812 года приблизительно каждый четвертый оказывается мальтийским кавалером. Вывод этот построен на изучении 332 портретов Военной галереи Зимнего дворца. Правда, нужно сделать поправку на то, что около 80 боевых генералов так и остались не портретированы, и на то, что не у всех портретированных открыты на изображениях мундиры и орденские колодки. Возможно, не все ордена воспроизводились в точности живописцами. Однако все возможные погрешности будут смещать общий результат как раз в сторону увеличения числа мальтийских кавалеров среди героев 1812 года.

Среди них — П. И. Багратион, М. И. Платов, А. И. Кутайсов, П. Г. Лихачев (умерший во французском плену), Д. В. Голицын (московский военный губернатор), Я. П. Кульнев, героический командир Гродненского гусарского полка, С. Г. Волконский, И. Н. Инзов, М. С. Воронцов и др.

Время портретирования «генералов 1812 года» — 1818–1826 гг., когда ношение мальтийских крестов фактически было под запретом. Этот парадокс можно объяснить только желанием портретированных или же их родственников воспроизвести те или иные ордена на мундирах.

Одним из первых, кто перестал носить мальтийский крест, был сам Александр I. Изображение креста отсутствует не только на современном созданию «Военной галереи» портрете Дж. Доу (1818 г.), но и на более ранних портретах — до 1812 года — кисти Волкова и Боровиковского.

Ликвидация Мальтийского ордена в России была проведена Александром поэтапно. Первоначально, сложив с себя сан гроссмейстера, он гарантировал ордену свое покровительство, временно сохранив штат высших «оффициалов».[226] Однако уже в 1801 году знаки Ордена были убраны с российского герба, тогда же из Зимнего дворца в дом капитула Ордена (Воронцовский дворец на Садовой) были вывезены орденские регалии. Указом 26 февраля 1810 года общественные суммы Ордена были присоединены к государственной казне, а 20 ноября 1811 года была «капитализирована» рента фамильных командорств, поступавшая в пользу ордена[227] Орденский дом был отчужден.

20 января 1817 года по случаю получения Мальтийского креста по правилам Русского приорства адъютантом гр. Комаровского Лазаревым, последнему было запрещено «носить оный и вообще принимать таковые запрещалось кому бы то ни было… так как приорства российского более не существует». Было сказано, что по смерти ныне живущих командоров, их потомки не наследуют их званий и знаков отличия.[228] Других официальных разъяснений о судьбе Ордена не последовало, но и «de jure» царь не запрещал его существование ни одним из предшествующих актов. Это породило в Европе двойственное мнение насчет того, существует еще в России Орден или же нет.

Вопрос о том, почему для Александра оказался приемлем «рыцарский дух», но не рыцарская организация, уходит своими корнями в изменения политико-дипломатического климата на театре российской внешней политики. Мы не беремся решать его здесь. Однако традиции Павла, склонного к поэтизации службы и военного дела, нисколько не противоречили идеологии нового царствования. И уж конечно, они были живы в русском офицерстве — иначе трудно объяснить многочисленные примеры превращения и сублимации духа «рыцарства», после ликвидации Ордена распространившегося на политическую и общественную деятельность.

Одним из условий продолжительности и интенсивности существования рыцарских традиций и рыцарского поведения был растущий уровень образованности среди офицерской молодежи (в том числе образованности политической). Это не ослабляло, а усиливало кастовую замкнутость этой среды. Не случайно тайные общества декабристов, на 90 % состоящие из молодых офицеров, избрали военную конспирацию для достижения либерально-реформистских целей уже на первом этапе движения. Первые симптомы наложения военной кастовости на политическую конспирацию проявились, кстати, еще в подготовке цареубийства 11 марта, и уж совсем очевидным образом — на дружеских собраниях группы офицеров гвардейских Преображенского и Семеновского полков в 1801–1803 гг. В этих собраниях немалую роль играла символика избранности, которая выразилась в делении всех на «своих» (единомышленников, или «костуев», по принятому в кружке наименованию) и «чужих» — или так называемых «кабов». В этом офицерском кружке оказалась молодежь из фамилий, связанных командорскими степенями Мальтийского ордена. Это — М. С. Воронцов, Аргамаков, бар. Розен, Д. В. Арсеньев.[229]

Преддекабристские военно-масонские «клубы», сложившиеся во время заграничных походов русской армии и во время пребывания во Франции русского оккупационного корпуса (1814–1818 гг.), особенно «Орден русских рыцарей» сохранили массу рыцарской символики (степени и должности, процедуру посвящения и, главное, — желание действия, подвига во имя великой цели, начисто отсутствующее, например, у масонов). Эти же организации послужили первой политической лабораторией декабризма. «Таинственность» и «кастовость» как условия политической конспирации остались для многих декабристов главным стимулятором деятельности. После конкретизации программы и тактики тайных обществ, их стремительной политизации эти люди отходят от движения. Следовательно — мотивы, восходящие к орденской организации, даже в этой наиболее эмансипированной среде имели определенную конкуренцию с политическими идеями.

При всех чисто национальных условностях, для нескольких сотен мальтийских «кавалеров» в дворянской офицерской среде принадлежность к Ордену и ношение орденского знака понималось как дополнительный символ чести, посвященности, избранности, благородства. Мальтийские связи русского дворянства и офицерства были лишь одним из элементов утверждения его нового духовного облика. Дух «рыцарства», слитый с культом службы и романтикой войны, для поколения 1812 года и для поколения 1825 года (декабристского) тем не менее сделался важнейшим мотивом общественного поведения, опосредованно связанным с недолгой историей Мальтийского ордена в России. Защищать Отечество от Наполеона новое поколение офицерской молодежи могло только «рыцарски», как «рыцарски» отдавало 14 декабря 1825 года свои жизни (карьеру, семью, достаток) на алтарь свободы.

Примечания

1

Штранге М. М. Русское общество и Французская революция. 1789–1794. М., 1956, с. 90.

2

Романович-Словатинский А. В. Дворянство в России от начала XVIII века до отмены крепостного права. Киев, 1912, с. 118–156, 410–514.

3

Чечулин Н. Д. Очерки истории русских финансов в царствование Екатерины II. СПб., 1906, с. 319, 374–380.

4

Сафонов М. М. Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII и XIX веков. Л., 1988, с. 27–38.

5

Клочков Н. В. Очерки правительственной деятельности времени Павла I. СПб., 1916, с. 1–2.

6

Бескровный Л. Г. Русская армия и флот в XVIII в. М., 1958, с. 330.

7

Сафонов М. М. Указ, соч., с. 73.

8

Клочков Н. В. Указ. соч., с. 434–569.

9

Блиох И. С. Финансы России XIX столетия. СПб., 1882, т. 1, с. 87.

10

Бржеский Н. Государственные долги России. СПб., 1884, с. 86–89.

11

Бескровный Л. Г. Русская армия и флот в XIX в. М., 1973, с. 12.

12

Окунь С. Б. История СССР. Лекции. Ч. 1: Конец XVIII — начало XIX века. Л., 1974, с. 51–72; Марголис Ю. Д. Семен Бенцианович Окунь. СПб., 1993, с. 66.

13

Бокова В. М. Переворот 11 марта и русское общество//Вестник МГУ. Сер. 8: История. 1987, № 4, с. 48–52.

14

Павленко Н. И. Идеи абсолютизма в законодательстве XVIII в.//Абсолютизм в России//Сборник статей. М., 1964, с. 392.

15

Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX в. М., 1989.

16

Жуковская Т. Н. Дворянский либерализм в России в первой четверти XIX в. Итоги и задачи изучения. Автореф. канд. дисс. СПб., 1992, с. 10–16.

17

Эйдельман Н. Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII — начало XIX столетия. М., 1988, с. 349; Перминов П. Под сенью восьмиконечного креста. М., 1991, с. 132.

18

Шебунин А. Н. Европейская контрреволюция в первой половине XIX века. Л., 1926.

19

См. напр.: Чистович И. А. Очерк из истории религиозного мистицизма в царствование Александра I.//Русская старина. 1894, июнь, с. 120 и сл.; Пыпин А. Н. Религиозные движения при Александре I. Пг., 1916.

20

Казаков Н. И. Об одной идеологической формуле николаевской эпохи//Контекст-1989. Литературно-теоретические исследования. М., 1989, с. 5–8.

21

Троцкий И. М. Третье отделение при Николае I. Л., 1990.

22

Именно эта версия названия Ордена наиболее часто употреблялась в российских документах времен императора Павла I. Однако она не была единственной ни в истории Ордена, ни в истории его отношений с Россией. Так, в тексте русско-орденской конвенции 1797 года речь идет о «Державном Ордене Мальтийском» и о «знаменитом Ордене Мальтийском». Во многих орденских документах (например, в знаменитой резолюции капитула от 1 июня 1798 года) Иоаннитский союз именуется «Священным Орденом». Орден также назывался «Родосским», «Госпитальерским», а равно «Кавалерским», причем на латыни соответствующий термин «кавалер», «рыцарь» передавался то как «eques» (всадник), то как «miles» (воин), так что Орден в точном переводе оказывался «воинским», «военным». Собственно, все эти формулы обозначали различные качества госпитальерского сообщества, которое было орденом, являлось священной (духовной, церковной) организацией, обладало суверенитетом (державностью), совершало подвиги в Иерусалиме, владело Мальтой (а до того Родосом), взывало к покровительству св. Иоанна, было союзом рыцарей, воевало и т. д. Варьирование эпитетов имело риторическое значение и было традиционным для Ордена. Окончательное установление полного официального названия Ордена произошло после Павла I. На протяжении эпохи, обсуждаемой в работе, такая точность формулировки не считалась необходимой.

23

Акцентируя высокое положение главы Ордена, Урбан VIII пожаловал ему в 1630 году кардинальские почести, включая кардинальский титул «Eminenza». Традиционный русский перевод этого термина — «Преимущество». В соединении со светским титулом великого магистра (о котором см. ниже) это составляет формулу «Altezza Eminentissima», «Преимущественнейшая Светлость». Предлагаемый рядом авторов перевод «Высокопреосвященное Высочество» неверен, так как первое из этих определений приложимо только к лицу, получившему рукоположение во епископы, тогда как второе соответствует не «Altezza», как это может показаться на первый взгляд, a «Altezza Reale». Последний титул никогда не присваивался великим магистрам. Кроме того, все великие магистры были и остаются мирянами (т. е. не имеющими священного сана, не получившими рукоположение). Термин «мирянин» имеет и другое значение — «человек, не являющийся монахом». Ниже этот термин употребляется в тексте в смысле «не монах».

24

Goodall J. A. Reflections upon the «History of the Souvereign Order of Saint John of Jerusalem»//The Coat of Arms, vol. VI, № 45. London, 1961, p. 206.

25

Показательно, что в 1916 году основные функции, исторически принадлежавшие институту почетных рыцарей, были переданы новоучрежденному Ордену заслуг как подчеркнуто «внешнему» по отношению к Державному ордену. К этому времени структура Ордена подверглась многочисленным, хотя и закономерным изменениям. Был реформирован и институт почетных рыцарей. В конечном счете они оказались интегрированными в орденскую корпорацию в новом качестве «рыцарей по призванию» (см.: Cardinaie Н. Е. Orders of Knighthood, Awards and the Holy See. 3rd ed. Gerrards Cross, 1985, p. 85; e G. C. L’Ordine Sovrano di Malta egli Ordini Equestri della Chiesa. Roma, 1959, vol. II, p. 29–46) по аналогии с термином «крест призвания», первоначально обозначавшим орденский знак, вручавшийся почетному рыцарю (см.: Kirchner Н., Truszczynski G. v. Ordeninsignien und Auszeichnungen des Souveranen Malteser. Ritterordens. Koln, 1974).

Реформы выходят за пределы рассматриваемого периода, но их основные предпосылки определились именно на рубеже XVIII и XIX веков.

26

Goodall. Op. cit., р. 203–204. Pierredon М., comte de. Histoire politique de l’Ordre souveraign de Saint-Jean de Jerusalem… 2me ed., Paris, 1956, vol. 1, p. 3 et infra; Sherbowitz-Welzor O. de, Toumanoff C. The Order of Malta and the Russian Empire. Rome, 1969, p. 14.

27

Goodall. Op. cit., p. 208. Fons honorum — источник почестей (лат.). Традиционно этот термин применяется к государствам, монархам, главам династий, обладающим полными или частичными правами государственного суверенитета и — в качестве атрибута суверенитета — правом жаловать титулы, звания, награды и т. п. В отличие от «источников почестей» сообщества и лица, действующие «на общественных началах», не имеют права жаловать титулы, а присваиваемые ими звания и награды имеют сугубо частный характер и несравнимы с государственными или династическими.

Право fontis honorum в полном объеме признается, согласно международному праву, за юридическими субъектами, обладающими реальной государственной властью. Главам свергнутых династий или уничтоженных государств это право принадлежит в значительно урезанном виде. В этом отношении особенно замечательно то, что Державный орден в лице своего верховного руководства на протяжении XIX и XX веков неизменно признавался полноправным «источником почестей».

28

См.: Cavaliero R. The last of the Crusaders. Lnd., 1960; Engel С. E. Knights of Malta. A Gallery of Portraits. Lnd., 1963.

29

Здесь и далее «русские» даты даны согласно юлианскому календарю, «западные» — по новому стилю.

30

Изложены, в частности, на страницах популярной монографии Перминова П. В. Под сенью восьмиконечного креста. М., 1991, с. 111–112.

31

Sherbowitz-Wetzor, Toumanoff. Op cit., p. 21 (В этом случае и ниже см. также новое переработанное издание; Toumanoff С. L’Ordre de Malta… Roma, 1979, p. 21).

32

Idem, p. 124.

33

По тексту протокола: «…nuovo Slahilimento in questo SacroOrdine…». Яркая деталь: 12 июня, вскоре после падения Мальты, генерал Бонапарт, получивший известие об обсуждаемом решении орденских властей, резко критически отозвался о допущенном принятии схизматиков в лоно (sein) Ордена. Подобное «попечение» о традициях госпитальеров со стороны Наполеона достаточно забавно. Впрочем, генерал был заинтересован в поисках оснований для критики и дискредитации Ордена. Idem, р. 21–22.

34

ПСЗ-1, 1798, № 18766.

35

ПСЗ-1, 1798, № 18799.

36

ПСЗ-1, 1799, № 18859.

37

Sherbowitz-Wetzor, Toumanoff. р. 13–15, 18–19 et passim. Авторы этого труда неприязненно относятся к описываемым установлениям; они видят в них угрозу основным орденским принципам, реализовавшуюся в пору магистерства Павла I, но не отрицают действительности самих установлений. О распространении пожалований 1776 и 1782 годов на всех госпитальеров Польского приората: Idem, р. 87 et passim.

Типична ошибка П. В. Перминова, упоминающего Баварский великий приорат как протестантский — вероятно, из-за того, что часть баварских рыцарей была свободна от обетов. Перминов. Цит. соч. с. 97.

38

Необходимо учесть, что первоначально кавалеры по праву, не принесшие обетов, считались «состоящими в искусе», то есть послушниками, и не имели права решающего голоса в региональных капитулах (думах) (см. статью XXIX конвенции 1797 года). Это касалось даже великого приора принца Конде. Позднее этот порядок нарушился в обоих Российских приоратах.

39

Idem. Р. 20.

40

Annales de L’O. S. M. de Malte. Jul.-Sept. 1961. P. 92–94.

41

Picket T. History of the Sovereign Order of Saint John of Jerusalem. Shickshinny, 1957. P. 50–51.

42

Annales… p. 307.

43

Несколько фактов; письмо от 14 декабря 1798 года, которым Павел извещал папу о своем избрании на магистерство, но не называл себя при этом магистром, ожидая, согласно орденской традиции, одобрения Рима; попытка грубого давления на Рим весной 1799 года (закрытие петербургской нунциатуры, затруднение контактов русских католиков с папой) в ответ на отказ Пия VI признать низложение Гомпеша и магистерство Павла I; столь же грубое давление на Гомпеша, приведшее к его отречению; стремление императора, несмотря на эти меры, сохранить активные и даже дружеские сношения с папой через аудитора бывшей нунциатуры аббата Бенвенути, при этом настаивая на признании своего магистерства; декларации Павла I о готовности оказать гостеприимство Пию VII (ранее убежище предлагалось Пию VI), о необходимости «союза религий» и т. д., адресованные папе через отца Грубера и герцога де Серракаприола в 1800 году, — обо всем этом шла речь при условии папского подтверждения орденского достоинства Павла I. Описанный М. Руэ де Журнелем, а также Щербовицем и Тумановым диало6 Императора с папами (категорически  отказывавшими ему в признании предстоятельства) имел характер спора бурного и неотступного, особенно с российской стороны.

44

ПСЗ-1, 1799, № 19044: «Высочайше утвержденные правила для учреждения родовых командорств или Jus Patronatus в России». Правила подтверждали все дополнительные условия, необходимые члену рода для получения командорства, включая орденский стаж, военную службу и т. д.

45

Taube М. de, Baron. L’Empereur Paul ler de Russie, GrandMaitre de L’Ordre de Malte et son Grand-Prieure Russe… Paris, 1955, p. 51–53. et passim.

46

Головкин Ф., гр. Двор и царствование Павла I. СПб., 1912, с. 189.

47

Потомственного кавалерства (но не командорства) были удостоены и старшие по первородству члены рода дю Пюи Монбрюн (пожалование Павла I как великого магистра от 28 сентября 1799 года), через посредство которого Г оловкины возводили себя к Альфонсу дю Пюи.

48

Sherbowitz-Wetzor, Toumanoff Op. dt, p. 32, 37, 40 et passim.

49

Idem, p. 10–11, 103.

50

Idem, p. 65 et passim.

51

ПСЗ-1, 1801, № 19794.

52

Idem.

53

Idem, p. 35.

54

Поиски духовного единства поверх конфессиональных барьеров оказали огромное влияние на религиозную жизнь русского общества (и, в частности, Императорского двора) при Александре I. Однако эти мистические искания, как правило, не получали церковного, ортодоксального оформления (коего Павел I по крайней мере пытался достигнуть) и не искали опоры в таких консервативных институтах, как Державный орден.

55

Idem, р. 74–75. В оригинальном тексте: «Le Venerable Prieure Russe recevra un Reglement approuve par S, M, I.», что можно толковать трояко — или как указание на то, что с этого момента правила, уже установленные Павлом I (который одним и тем же актом даровал их приорату как великий магистр и подтвердил в своем императорском качестве) получают в приорате новую, исключительную силу, не стесненную требованиями статута; или же как указание на то, что для приората предполагается разработать новый регламент, который должен будет пройти апробацию у императора; или же, наконец, как простое упоминание Александра I в качестве главы приората, получающего полномочия ведать внутренним порядком. Решение Совета, безусловно, не подразумевает и не допускает никакого выведения «павловской» ветви Ордена из общеорденской юрисдикции в российскую императорскую — хотя бы потому, что это прямо противоречило бы учреждающему манифесту 1798 года. Но выделение младшего Российского приората в «особую правовую зону» внутри Ордена не противоречило статье XVII конвенции 1797 года, согласно которой «все Члены Мальтийского Ордена равно повинны исполнять точно обязанности свои по Статутам». Речь шла только о введении центральными властями Ордена «частного статута».

56

Idem, р. 61, 64.

57

Исключение составили четыре испанских приората, в результате интриг королевского правительства отторгнутые от Ордена, то есть юридически уничтоженные в январе 1802 года. Великие приораты Рима, Пизы и Ломбардии приняли план Священного совета, но передали свое право выдвижения кандидатов папе.

58

Idem, p. 73–75.

59

Выяснение вопроса о магистерстве Русполи затянулось, поскольку он находился в Шотландии. Русполи принадлежал к Римскому приорату, и, избирая его, Пий VII пользовался голосом, предоставленным госпитальерами Рима. Именно поэтому Русполи официально упоминался (кардиналом Коксальви и другими) как кандидат Римского приората; это подчеркивало принятие Ватиканом плана, разработанного рыцарями в Санкт-Петербурге. Однако формально это не сопровождалось признанием самого «павловского» Священного совета, так как это означало бы косвенное признание магистерства Павла I.

60

Idem, р. 71.

61

Бесспорным было и право папы рассудить двух конкурентов, претендующих на власть, и даже установить временный чрезвычайный порядок управления (как это уже имело место в 1317 году при великом магистре Фульке де Вилларете и антимагистре Морисе де Паньяке; до разрешения их спора папой Иоанном XXII для надзора за делами Ордена был назначен викарий — кавалер де Пин). Стоит вспомнить и другие исторические прецеденты: например, в 1582 году Григорий XIII ограничил свободу рыцарей, предложив им трех кандидатов на выбор. Иоанниты повиновались, и избранный в результате Гугон Вердальский остался в истории Ордена как бесспорно законный великий магистр.

62

Маршальские полномочия Александра I истекли в 1803 году, когда великим магистром Томмази было сформировано новое орденское правительство.

63

ПСЗ-1, 1802, № 20163.

64

ПСЗ-1, 1810, № 24134; ПСЗ-1, 1811, № 24882.

65

ПСЗ-1, 1817, № 26626.

66

Полное собрание законов Российской империи (в дальнейшем ПСЗ). Т. XXV (1798–1799). СПб., 1830, с. 483.

67

Лабзин А. Истории ордена святого Иоанна Иерусалимского. Ч. 5. СПб., 1801, с. 338–339.

68

Там же, с. 341–342.

69

Schembri, Guzeppi. The Malta and Russia Connection. A history of Diplomatic Relation between Malta and Russia (XVII–XVIII cc.) based on Original Russian Documents. Grima publications. Marsa, Malta, 1990, p. 92.

70

Там же, p. 93.

71

Панчулидзев С. История кавалергардов. Т. 2. СПб., 1901, с. 172–173.

72

Там же, с. 173.

73

ПСЗ. Т. XXIV (1796–1797). СПб., 1830, с. 265.

74

ПСЗ. Т. XXV, с. 456.

75

Общий гербовник дворянских родов Всероссийской империи, начатый в 1797 году. Ч. I, с. [1].

76

ПСЗ. Т. XXV, с. 502.

77

РГИА, ф. 496, оп. 3, ед. хр. 1780, л. 2–27.

78

Там же, л. 27.

79

Панчулидзев С., с. 154, 155.

80

ПСЗ. Т. XXV, с. 755, 764.

81

РГИА, ф. 822, orn 1, ед. хр. 375, л. 1–4. В соответствии с высочайшим повелением священнику церкви св. Иоанна Предтечи предписано было «никаких помешательств не делать католицким и других религий пасторам погребать на означенном кладбище тела умерших кавалеров сего ордена, отпетые прежде по обряду в своих церквах, с тем наблюдением, чтобы тела кавалеров каждого исповедания погребены были в особой кладбища стороне, не смешивая сих частей кладбища одной с другою» (л. 2–2 об).

82

Панчулидзев С., с. 153.

83

Антошевский И. К. Державный орден св. Иоанна Иерусалимского, именуемый Мальтийским в России. СПб., 1914. с. 54–55.

84

ПСЗ. Т. XXV, с. 523–524.

85

РГИА, ф. 1411, oh. 1, ед. хр. 91, л. 1.

86

Там же, л. 3.

87

ПСЗ, т. XXIV, № 17749.

88

В XVIII в. существовала практика по ходатайству российских властей жаловать особо отличившихся российских подданных княжескими и графскими титулами Священной Римской империи, титул императора которой, как правило, носил австрийский эрцгерцог. Конец этой практике положили завоевания Наполеона в начале XIX века, когда титул императора Священной Римской империи официально перестал существовать.

89

РГИА, ф. 1374, он. 1, ед. хр. 75, л. 3.

90

Там же, л. 3 об.

91

Там же Л. 5–5 об.

92

РГИА, ф. 1374, он. 3, ед. хр. 2249, л. 6.

93

Там же, л. 21–22.

94

РГИА, ф. 1374, он. 3, ед. хр. 2439, л. 1.

95

Там же, л. 1 об.

96

Там же, л. 2.

97

РГИА, ф. 1374, он. 3, ед. хр. 2439, л. 4.

98

ПСЗ, т. XXVI, № 19504.

99

РГИА, ф. 1411, он. 1, ед. хр. 3–7.

100

ПСЗ, т. XXV № 19074 и 19089.

101

РГИА, ф. 1374, он. 3, ед. хр. 2394, л. 2–3.

102

РГИА, ф. 1411, он. 1, ед. хр. 8.

103

Лакиер А. Б. Русская геральдика. 2-е изд. М., 1990, с. 212–216; РГАДА, ф. 286, oh. 1, д. 61.

104

Существование устойчивых норм обычного права позволяет, на мой взгляд, в ряде случаев снимать противопоставление фактического и юридического и говорить о праве de facto, о праве, «оберегающем себя» в практике. Для геральдических исследований, в особенности — для исследований памятников нового и новейщего времени, такая постановка вопроса имеет принципиальный характер.

105

Собственно, этот мальтийский крест на четках был корректной геральдической аналогией орденскому знаку на ленте. Более того, порой крест на четках дополнялся короной и даже трофеем. Подобное изображение см. в кн.: Neubecker О. Le Grand Livre de l'Heraldique Bordas, 1993, p. 217.

106

«Вежливость» в данном случае — юридическое понятие. Речь идет о праве обладателей определенного достоинства пользоваться почестями, связанными с более высоким достоинством. Такое право могло основываться на местных, родовых, корпоративных обычаях и законах. Наиболее распространено понятие «титул вежливости» (titre de courtoisie). Думается, использование capo dell'Ordine в гербах необетных бальи конца XVIII века можно рассматривать именно как почесть, согласно обычаю предоставляемую «по вежливости».

107

Способы помещения госпитальерских орденских знаков — реальных и геральдических — в гербах рассмотрены в известной работе: Bascape G. С., Gli. Ordini Cavallereshi in Italia. Milano, 1972. P. 242–243 et infra. См. также: Heim В. B. Coutumes et droit heraldiques de l'Eglise. Beauchesne, 1949. P. 89–90, 178, 182–184; Он же: Heraldry in the Catholic Church. Gerrards Cross, 1981. P. 76–77, pl. II, IV, VI et passim; Woodward J. Ecclesiastical Heraldry. Edinburgh — London, 1894, p. 56 et passim; Bascape G. C., del Piazzo M. Insegne e simboli. Roma, 1983, p. 365, 385–386, etc. Bсe геральдические обозначения кавалерского статуса, включая capo dell'Ordine, были, как и сам статус, личными и не передавались наследникам.

108

Герб поручика великого магистра бальи фра И. М. Гевара Суардо служит ярким примером: Sherbowitz-Wetzor О. de, Toumanoff С. The Order of Malta and the Russian Empire. Roma, 1969. Pl. VII.

109

Ни трофей, ни уложенная в виде банта золотая лента не являлись элементами герба Державного ордена; они лишь дополняли его в составе орденских знаков.

К началу XIX века детали орденских знаков все еще оставались чрезвычайно нестабильными, и во многих случаях герб входил в трофей не в виде щита, а на знамени, на кирасе и т. п., а на банте не помещался вовсе. См., например: Дуров В. А. Русские советские боевые награды. М., 1989, с. 40. «Вычленение» гербового щита из трофея имело постепенный характер.

110

В гербы Ордена и его главы иногда вставлялся полугербовый декор — знамена, венки.

Иногда такой декор, арматура, прямо указывающие на связь с Орденом (госпитальерские знамена и т. п.), полностью заменяли орденские знаки. Вообще же геральдические обычаи рыцарей св. Иоанна были — и в значительной мере остаются — очень гибкими. Многие бальи не пользовались capo dell'Ordine. Кавалер мог внести в свой герб один только мальтийский крест за щитом; мог, напротив, ограничиться розарием или знаком на ленте. Это относится к гербам рядовых членов, а равно командоров, бальи и даже магистра и самого Ордена. Для эпохи великих магистров Пинто, Рогана, Томмази был чрезвычайно характерен тип магистерского герба без креста за щитом, без мантии, зато с пышной арматурой.

111

Dithmar J. С. Geschichte des ritterlichen Johanniter-Orden. Frankfurt a. M., 1728. На гербовый быт мальтийских рыцарей в России обычаи Бранденбургского бальяжа, скорее всего, не влияли совсем.

112

ПСЗ-1, 1797, № 17708. «Прибавочные статьи» конвенции см. там же, № 18249.

113

Общий Гербовник… Ч. 1. СПБ., 1797. С. 6. В Гербовник вносились родовые, а не личные гербы Почести персонального, временного характера учету в Гербовнике не подлежали; если же им случалось попасть в него, они приобретали наследственный характер, как это было в случае с графами Чернышевыми (там же, № 20) — медальоны с портретами Петра I, пожалованные им Григорию Петровичу Чернышеву и зафиксированные в дипломе Елизаветы I на имя последнего, по недосмотру оказались внесены в Гербовник и перепожалованы всему роду.

114

Общий Гербовник… Там же, № 3. Щит разбит начетверо; в первой и четвертой червленых частях серебряный орел с золотыми вооружениями (измененный герб Польши), во второй, серебряной, — стоящий на золотой оконечности золотой с пурпурными подушкой и спинкой трон, на сиденье которого поставлены накрест золотые скипетр, завершенный крестом, и крест на длинном древке; трон завершен во главе золотым подсвечником с тремя горящими свечами естественных цветов и сопровожден по сторонам черными восстающими медведями, поддерживающими скипетр и крест (версия герба Великого княжества новгородского); в третьей, лазоревой, — серебряный крест, три верхних плеча которого уширены, поставленный на опрокинутом золотом полумесяце с ликом; в оконечности — серебряная шестиконечная звезда (измененный герб «Корибут»); в червленом сердцевом щитке — воин в латах и шлеме, воздевающий саблю с золотым эфесом, при золотом щите, скачущий на серебряном коне, покрытом червленой попоной (версия герба Великого княжества литовского). Щит окружен пурпурной мантией с золотыми бахромой и кистями на шнурах, подбитой горностаем и увенчанной княжеской шапкой. Куракиными, в том числе и Александром Борисовичем, не раз употреблялись версии герба, не вполне совпадающие с высочайше утвержденной, однако эти отступления воспринимались как несущественные и не были намеренными.

115

Описываемые версии известны по гравированным портретам князя.

116

Употребляя свой родовой герб с постоянными изменениями и искажениями, графы Шереметевы порой включали в его композицию мальтийский крест. Так, на экслибрисе графа Александра Дмитриевича (1859–1931) были изображены гербовый щит рода (не вполне точно воспроизведенный) и за ним — крест обетного рыцаря, коронованный графской короной. Несомненно, эта эффектная, но геральдически нелепая композиция должна была указывать на родоначальника графской ветви рода, фельдмаршала Бориса Петровича, бывшего первым российским кавалером Державного ордена. Сам Борис Петрович помещал крест обетного рыцаря в составе собственного герба (см.: Тройницкий С. Н. Гербы потомства Гланды Камбилы.//Гербовед, 1913, № 1), хотя и был лишь почетным рыцарем, а потому, строго говоря, не имел на такой герб права.

117

Речь прежде всего идет о сенаторе О. Козодавлеве и ваппенрихтере (гербовом судье) М. Ваганове.

118

В польской, а затем в российской ветви Ордена пренебрежение требованием целибата привело к тому, что нагрудный крест стал употребляться всеми кавалерами по праву, а также командорами и бальи в обоих великих приоратах. Собственно, непринесение обета безбрачия этими категориями рыцарей было местной особенностью. В провинциях Ордена, сохранявших традиционный уклад, нагрудный крест сохранял значение «обетного». В наши дни право на нагрудный крест, несколько отличающийся от обычного, имеют также так называемые рыцари послушания, не приносящие обета безбрачия. Однако помещать этот крест за гербовым щитом они не вправе.

119

Наиболее известный портрет графа Литты — вырезанная в 1804 году гравюра И. С. Клаубера по рисунку Виги, посвященная графине Литта, — сопровождена изображением герба: щит рассечен; первая, черная и золотая (ошибочно заштрихована как червленая и серебряная), часть шахматно разбита (Литта); во второй, серебряной, — лазоревый змей с червленым младенцем, возникающим из пасти (Висконти), в червленой главе серебряный крест (capo del'Ordine). За щитом — крест обетного рыцаря Ордена св. Иоанна; щит окружен орденскими четками и дополнен четырьмя орденскими знаками на лентах (справа налево: орденов св. Георгия III степени, св. Александра Невского, Белого Орла и св. Станислава). Графская корона венчает одновременно щит и мантию — темную, вероятно, пурпурную (цвет не определен штриховкой) на горностаевой подкладке, со стереотипными бахромой и кистями на шнурах (опубликовано в: Sherbowitz-Wetzor, Toumanoff. Op. cit. Pl. II.). Обычный порядок цветов в гербе рода Литта — золото и черная финифть, но иногда клетки располагались в обратном порядке.

Собственно, Литта при вступлении в Орден приносил монашеские обеты, а впоследствии женился на основании папского дозволения, сохранив при этом все орденские титулы и отличия (геральдические в том числе). В ином положении был его преемник на посту поручика великого магистра фельдмаршал граф (потом князь) Николай Иванович Салтыков. Свою орденскую карьеру фельдмаршал начал в качестве бальи младшего Российского приората. Обетным рыцарем он никогда не был. В этой связи особенно любопытен один из сохранившихся вариантов его герба: в золоте черный орел, увенчанный открытой короной в цвет поля, и с человеческой рукой натурального цвета в серебряных латах, вырастающей из правого плеча над крылом и сжимающей серебряную (или естественного цвета) саблю; за щитом — серебряный мальтийский крест; щит окружен орденскими четками, цепью французских соединенных орденов Святой Девы горы Кармильской и св. Лазаря (эта цепь также имела вид несколько измененных четок) и, наконец, цепью ордена св. Андрея Первозванного; за щитом также положены накрест два российских фельдмаршальских жезла; вокруг щита с орденскими знаками и жезлами — мантия на меховой подкладке (цвета не обозначены), увенчанная графской короной с 11 видимыми жемчужинами и с шапкой (темной, цвет не обозначен), имеющей наверху кисть. Девиз «Верность, усердие и труды» помещен над гербовой композицией на окружающей ее рамке. (Российская Национальная библиотека, отдел эстампов, ПОГ/2/71/: гравированный портрет Салтыкова с гербом).

Некоторые особенности этого замечательного убранства (прежде всего шапка в графской короне, совершенно не характерная для России, и т. д.) позволяют предположить, что часть композиции была механически позаимствована из герба французского или итальянского собрата по ордену. Логичнее всего, если объектом подражания была ранняя, не дошедшая до нас версия герба предыдущего поручика, в которой вполне могла появиться подобная шапка.

Замечателен и герб Джакомо Кваренги, помещенный на гравированном портрете работы Сандерса по рисунку Виги. Дизайн герба точно соответствует изображению, которое в свое время было представлено в капитул при вступлении Кваренги в Орден. Добавлены лишь орденские знаки: крест за щитом и госпитальерские четки. Как известно, Кваренги был чрезвычайно горд своим кавалерским статусом; не удивительно, что и при оформлении собственного герба он соблюдал общеорденскую традицию использования розария.

Скорее всего, употребление розария в русских кавалерских гербах сдерживалось не только монашеским и чужеземным обликом этого атрибута, но и тем, что российское дворянство и обслуживавшие его художники были недостаточно знакомы с гербовыми традициями Ордена.

120

Ношение знака без короны и без приоратских эмблем в углах между плечами креста было особенно естественно для того, кто стоял во главе всего Ордена. Судя по иконографии Павла I, он пользовался крестом на цепи как специфическим знаком магистерского сана. Происхождение этого креста не вполне ясно. Возможно, это и есть поднесенная Павлу орденская реликвия — знак, некогда принадлежавший великому магистру Ла Валетту (или приписывавшийся ему). В любом случае едва ли правомерно отождествлять крест на цепи с Большим крестом, который был принят Павлом 29 ноября 1797 года (Перминов П. В. Под сенью восьмиконечного креста. М., 1991, с. 102 и др.).

121

Ныне в собрании Государственного Русского Музея (СанктПетербург). Опубликован в журнале: Наука и религия. 1989, № 12, 2-я с. обл.

122

Sherbowitz, Toumanoff. Op. cit. p. 20. Командор принадлежал к роду Лопот (Лопотт) герба «Корчак» (в червлени три отвлеченных серебряных пояса, укорачивающихся книзу).

Причины появления неожиданных титулов польско-литовского дворянства бывали самыми различными: претензии на титулы татарского или иного ориентального происхождения, претензия на унаследование титула по женской линии, происхождение от обладателей округов — «графств» (как это было с графами Соллогубами), узурпация или ложное истолкование чужой привилегии, дающей право испрашивать титул, простая узурпация титула и т. д.

123

«Высочайше утвержденные правила для принятия дворянства Российской империи…» от 15 (26) февраля 1799 года, § 9, 14; специально оговаривается обязательное представление герба. ПСЗ-1, 1799, № 18859.

124

РГАДА, ф. 28, oп. 1, д. 24, ч. 7.

125

Воллодковичи (Володковичи) — старый польско-литовский род измененной версии герба «Радван». Гербовый щит рода, помещенный в орденских документах с различными дополнениями, сам по себе традиционен, и право рода на него бесспорно.

Сегодня род Воллодковичей представлен как в Европе, так и в Новом Свете: Birk Н. D. Armorial Heritage of Canada… Toronto, 1984, p. 210.

126

Этот герб (гербовые щиты Российской империи и Герцогства Шлезвиг-Голштинского на груди императорского двуглавого орла как щитодержателя был принят отцом Павла, Петром Федоровичем в качестве российского наследника и часто употреблялся им после восшествия на императорский престол в нескольких основных версиях: Узденников В. В. Монеты России. М., 1986, с, 389–390, 431; Висковатов А. В. Историческое описание одежды и вооружения российских войск… ч. Ш. СПб., 1899, табл. 398, 400, 425–428, 435, 460, 471. По праву рождения этот герб принадлежал также Павлу Петровичу, и в бытность престолонаследником будущий великий магистр порой пользовался им. Интересную версию российско-голштинского герба можно, в частности, встретить на внутренних дверцах инкрустированного бюро, принадлежавшего Павлу Петровичу, в собрании Гатчинского дворца.

127

Другие возможные причины отказа: трагические ассоциации (гибель отца), геральдически невнятное повторение орла в щите и за щитом, рыхлость композиции, излишнее сходство с супружеским гербом (впоследствии по подобной схеме строились гербы императриц — например Елизаветы Алексеевны, и великих княжен — Марии Павловны, великой герцогини Саксонской: Ровинский Д. А. Подробный словарь русских гравированных портретов. СПб., т. II, 1888, с. 1236 и других).

Задачей работы не является перечисление всех возможных геральдических воплощений унии 1798 года. Это вряд ли имело бы историографическую ценность, хотя и было бы довольно любопытно.

128

Как уже отмечалось ранее, крест часто употреблялся другими категориями рыцарей.

129

Образцовый рисунок герба был гравирован Н. Уткиным в Академии художеств. На этом рисунке орденская корона изображена с пятью видимыми зубцами на обруче, из которых только три завершены в виде листьев, а на двух остальных помещены жемчужины (вместо листьевидного завершения всех зубцов, как на реальной короне). Это — лишь проявление графической вольности, общепринятой в России XVIII века при изображении геральдических корон. Точно так же и императорская корона оказывается то с пятью, то с девятью, то с семью видимыми зубцами, их завершения варьируются и т. д. Показательно, что в манифесте 1800 года орденская корона изображена с пятью листовидными зубцами и на одних таблицах украшена жемчугом, на других оставлена целиком залою.

Узаконение 10 августа в высшей степени любопытно с чисто российской точки зрения. Оно реформировало московский великокняжеский герб; святой Георгий лишился золотого плаща, принадлежавшего ему по пожалованиям Екатерины. Это могло быть и результатом ошибки художника, и сознательным антиекатерининским демаршем, аналогичным реформе костромского герба 1797 года, некоторым переименованиям городов и т. д. Еще одна черта «уткинского дизайна» российского герба — крест, венчающий скипетр в правой лапе орла. Расценивать этот крест как результат влияния Державного ордена не следует. Увенчание императорского скипетра (в его геральдической проекции) крестом было общей нормой российской геральдики вплоть до середины XIX века, хотя были и другие варианты: в виде двуглавого орла (в конце концов возобладавшее), в виде цветка и др.

130

Старейший пример помещения андреевской цепи в составе герба Российской империи относится к 1699 году (пробная полтина, см.: Узденников. Цит. соч. с. 48, 147); в этом случае орел изображен в щите, и цепь окружает щит. При изображении орла вне щита цепь то окружала его целиком, то помещалась вокруг щитка на его груди. Второй вариант неизменно доминировал. Порой цепь помещалась на груди орла даже при изображении орла в щите. Еще в 1720-е годы граф Санти зафиксировал эту не вполне корректную практику как официально принятую: РГАДА, ф. 286, oп. 1, д. 61, л. 110. Тем не менее к концу XVIII века при помещении орла в щит андреевскую цепь и другие орденские знаки чаще всего снова стали выносить за пределы последнего. Так это было и в описанном выше российско-голштинском гербе.

Первоначально андреевская цепь в гербе императора не обозначала личного кавалерского достоинства (сам Петр I стал кавалером св. Андрея лишь в 1703 году). Можно предположить, что она указывала на статус ордена как высшей государственной награды или на положение суверена ордена. Скорее всего, однако, имело место подражание западным аналогам, геральдический ответ на употребление орденских знаков — в гербах европейских государств. Подробнее об этом в моей работе «Russian Heraldry Within European Context: the State Eagle as an Example» (в печати).

131

Версия repба империи с магистерским крестом и андреевской цепью на груди орла употреблялась многократно, хотя и не закреплялась никаким актом. Право императора свободно помещать принадлежащие ему орденские знаки в собственном гербе (не меньшее, чем аналогичное право любого из подданных) делало подобный закрепляющий акт юридически излишним. Государственный орел на фасаде Зимнего дворца в Санкт-Петербурге являет собой один из наиболее ярких примеров такого сочетания орденских знаков.

132

Так, А. Л. Хорошкевич, при всей ошибочности трактовки креста в гербе 1799 года как наградного, достаточно конструктивно формулирует прочтение этого герба отражающим личный статус Павла (Хорошкевич А. Л. Символы русской государственности. М., 1993, с. 45).

133

Опубликован: Манифест о полном гербе Всероссийской империи. СПб., 1993. Тема моей работы, к сожалению, не позволяет подробно обсудить этот поразительный документ. Я касаюсь только его основных «мальтийских» черт.

134

Удивительно, что во вступительной статье к изданию манифеста этот крест за щитом описан как увенчанный короной (Манифест… с. XI). Аналогичное ошибочное совмещение двух различных знаков допускает В. А. Дуров, истолковав крест за щитом как магистерский и «не заметив» орденских символов в среднем щитке.

Можно добавить, что до сих пор историографическая судьба этого памятника складывается исключительно неблагополучно (Н. А. Соболева дважды опубликовала совершенно ложное описание его композиции — 43 щитка на груди орла (!): Соболева Н. А. Российская городская и областная геральдика… М., 1981, с. 117; Соболева, Артамонов. Символы России. М., 1993, с. 51; в ряде других публикаций неверно интерпретирован юридический статус герба 1800 года и т. д.).

135

Об этом же говорит и лазоревая лента, на которой московский щиток подвешен к шее двуглавого орла (Манифест… табл. 6, 7).

136

До и после Павла корона в гербах Ордена и его главы венчала щит, а не крест за щитом. Чисто композиционную параллель такому построению мы находим в некоторых гербах кавалеров: так, известна версия герба бальи графа Ф. В. Ростопчина, составленная из трех элементов — щита, креста за щитом и графской короны, относящейся к щиту, но венчающей крест (см.: Левшин Д. М. Пажеский Его Императорского Величества Корпус за сто лет. Т. 1. СПб., 1902, с. 303). Однако в геральдическом смысле такое случайное сочетание эмблем не имеет ничего общего с магистерским крестом Павла I.

Еще одна мнимая аналогия — коронованный крест в составе орденских знаков. Прежде всего такие знаки обозначали кавалерский, но не магистерский ранг; сам магистр носил орденский знак без короны. Кроме того, корона в составе кавалерского знака была не магистерской, а условной эмблематической короной, обозначающей статус светского государя. Такая же корона помещалась над крестами некоторых папских орденов, а знаки ордена Христа — высшего ордена Святого престола — увенчиваются королевским венцом и в наши дни, хотя ни в геральдике, ни в церемониале Римских епископов такая корона не употреблялась никогда. В пределах приоратов, находившихся под покровительством местных государей, такая корона часто обозначала именно это покровительство, а не суверенитет самого Ордена. В силу этого французские рыцари часто носили крест под короной французских королей, кавалеры Богемского великого приората сближали облик короны на своих знаках с императорской и т. д. Характерно, что в России орденские знаки рыцарей никогда не дополнялись императорской короной. Влиянию французских иммигрантов и, в частности, первого Великого приора России принца Конде можно приписать то, что едва ли не все русские мальтийские кресты увенчивались коронами французского типа. Французское влияние в этом случае было, скорее всего, поддержано южноитальянскими рыцарями: младшая линия дома Бурбонов занимала престол Обеих Сицилии и формально обладала верховным сюзеренитетом над Мальтой.

137

Манифест… с. VII. «Ныне, когда… соединили Мы с Державою России, прославляющейся и ныне во всем мире Скипетром Нашим, знаменитейший и чрез многия столетия гремевший славою Державный Орден Святого Иоанна Иерусалимского, и когда Титул Великого Магистра сего Ордена присвоили Мы Титулу Всероссийского Императора, тогда соединили Мы и Крест Державного Ордена с Гербом Нашим Императорским».

138

Манифест… табл. 4. «Восприяв Титул Великого Магистра Державного Ордена Святого Иоанна Иерусалимского соединили МЫ и Крест Ордена сего с Гербом НАШИМ». Показательно, что Павел I, подписав манифест, то ли откладывал его издание, то ли вообще решил отказаться от него. Вероятно, Высочайшее неудовольствие могли вызвать недостатки подготовленного документа — неверно описанное поле в гербе Евера и другие, менее заметные огрехи.

139

Речь идет о «кресте Великого Магистра» и «принадлежащем к оному золотой Короне», о составлении герба согласно титулу Павла, о «всех Гербах и знаках Царств и земель НАМИ обладаемых» (а не «входящих в Российскую Империю») и т. д. Одновременно с гербом утверждению подлежала Государственная печать, несшая именную подпись («Павел I, Божиею Милостию…»). Все это подчеркивало личный характер узаконения.

140

Пример использования герба империи как великокняжеского: Ровинский. Цит. соч. т. III. С. 1440, № 90.

Во многих государствах Европы рядовые члены династий имели право пользоваться такими же гербовыми щитами, а иногда и такими же гербовыми убранствами, как и их монархи. Однако обычно в этом проявлялось общее право на герб правящего дома, который являлся также гербом государя и государства. Согласно узаконению Павла, наоборот, за правящим домом закреплялся герб государства (ПСЗ-1, 1797, № 17906, отд. III, статья 41).

Классический и простейший пример подобного гербового убранства — право дочери на употребление отцовского герба, признаваемое в различных регионах Европы (а в наше время и остального мира), но трактуемое и используемое поразному, в зависимости от местных норм. См. Innes of Leamey Th. Scots Heraldry. Edinburgh — London, 1956. P. 121, и др.

141

Общий Гербовник… Ч. VII, № 171. Герб Российской империи (в золоте черный двуглавый орел с золотыми клювами и лапами, коронованный императорскими коронами и сопровожденный во главе такой же короной; в лапах орла — скипетр и держава, завершенные крестами; на груди орла — серебряный мальтийский крест, увенчанный короной великого магистра Державного ордена; в червленом сердцевом щитке — скачущий влево по зеленой земле на серебряном коне святой Георгий в античной одежде, латах и шлеме естественных цветов, поражающий копьем ползущего в оконечности влево черного обернувшегося дракона) начетверо с российской княжеской шапкой в серебряном поле (точное воспроизведение второй четверти герба графов и дворян Мусиных-Пушкиных; Общий Гербовник… Ч. 1, № 17; Ч. 4, № 22).

142

ПСЗ-1, 1801, № 19850.

143

Безусловно, замена герба явилась знаковым воплощением смены власти. Демонстративно антипавловским был текст указа, восстанавливавшего герб «в том виде, как он существовал до 1796 года» (т. е. до воцарения Павла, а не до 1799 года). Тем не менее изменение герба как таковое было не самостоятельным шагом, а естественным следствием гибели Преимущественнейшего Императора.

144

Герб Павловска: в золоте черный двуглавый орел с золотыми клювами и лапами, коронованный императорскими коронами и сопровожденный во главе такой же короной, и держащий в лапах скипетр и державу, завершенные крестами; на груди орла — серебряный мальтийский крест, увенчанный короной великого магистра Державного ордена, поверх цепи ордена св. Андрея Первозванного; в червленом сердцевом щитке — золотая монограмма императора Павла и его супруги (литера П и внутри ее — литера М) под императорской короной (см. Винклер П. П. Гербы городов, губерний, областей и посадов Российской империи. СПб., 1899, с. 115). Герб князей Аргутинских-Долгоруких: щит рассечен и слева пересечен; в золоте возникающий слева черный двуглавый орел с золотыми вооружениями, коронованный императорской короной и держащий в лапе скипетр, завершенный крестом; в червлени выходящая слева из облака рука в серебряных доспехах, держащая саблю; в лазури на зеленой земле — обратившийся лев, держащий в передних лапах золотые булаву и щит; в сердце щита поверх делений — серебряный мальтийский крест, покрытый посередине червленым щитом с золотой каймой и такой же монограммой Павла I под императорской короной (Общий Гербовник… Ч. V, № 6). Герб баронов Вельго: щит разбит начетверо; в первой, рассеченной части справа — в червлени пять золотых раковин (две, одна и две), слева — в золоте возникающий слева черный двуглавый орел с золотыми вооружениями, коронованный императорской короной, держащий в лапе скипетр, завершенный крестом, и обремененный на груди серебряным мальтийским крестом (так же, как и орел, видным наполовину); во второй, рассеченной части справа — в червлени пять золотых башен (две, одна и две), слева — в черном поле четыре золотых пояса; в третьей части, в рассеченном золотом и червленом поле — российская баронская корона переменных цветов с серебряной жемчужной нитью; в четвертой части, в рассеченном черном и золотом поле — якорь, положенный в левую перевязь и обвитый своим канатом, переменных цветов (Общий Гербовник… Ч. V, № 10).

Жалованные российские и орденские элементы в гербе графов Орловых-Денисовых, потомков бальи Ф. П. Денисова, размещены в целом по тому же принципу, что и в гербе князей Аргутинских: щит разбит на несколько частей, в которых российский орел перемежается с родовыми эмблемами; в сердце щита, поверх делений, — мальтийский кр. ест с вензелем Павла I посередине, на этот раз некоронованным и помещенным без щитка (Общий Гербовник… ч. VIII, № 4).

В гербе Гатчины российский государственный орел с коронованным крестом великого магистра (но с монограммой Павла вместо всадника в сердцевом щитке) занял верх пересечения щита (Винклеру с. 39). В остальных «русско-мальтийских пожалованиях» фигурирует герб образца 1799 года, изображенный полностью или отчасти; так, князьям Италийским графам Суворовым-Рымникским было даровано право помещать его в гербе в качестве нашлемника (Общий Гербовник., Ч. IV, № 7), Одессе был пожалован возникающий государственный орел в верхней половине щита (Винклеру с. 39), баронам Ралям и Роговиковым — такой же возникающий орел, но во главе щита (Общий Гербовник… Ч. IX, №№ 6, 7).

Незадолго до гибели (21 февраля 1801 года) Павел I утвердил родовые гербы Шишовых и Позняков — двух кавалеров Державного ордена Егора Шишова и Дмитрия Позняка с их нисходящим потомством. В память о заслугах Шишова и Позняка и в знак особой магистерской милости обоим родам было дозволено помещать в нашлемнике, поверх султана из павлиньих перьев, серебряный мальтийский крест. Заслуги Шишова и Позняка перед империей также оказались отражены в их гербах, но отдельно, в пределах их гербовых щитов. Оба герба вошли в Общий Гербовник (VI, 159, 160) и не раз служили объектом подражания при новых пожалованиях (ср. герб Заварицких и др.); при этом крест пришлось заменять нейтральной звездой. Для нас же интересна демонстративная раздельность российского и орденского жалованных элементов в обоих гербах.

145

ПСЗ-1, 1817, № 26626, Акты 1810 и 1811 годов см. там же, 1810, № 24134; 1811, № 24882.

146

Так, герб Николая I со всеми обычными атрибутами — тремя коронами, скипетром, державой — и московским щитком, помещенный в поле золотого щита, над щитом — императорская корона, изображен с окружающими щит цепями орденов Серафимов, св. Андрея Первозванного и Черного Орла, с Большим крестом Державного ордена (изображенным слегка упрощенно — без трофея) на черной ленте и с мальтийским крестом позади щита. Подобным образом оформлен и герб его старшего брата. Любопытно, что король Густав IV Адольф был кавалером Большого креста и бальи Державного ордена; это достоинство — крайне курьезное в случае с монархом лютеранской державы — король приобрел через Российский некатолический приорат. Большой крест был также получен престолонаследником. Впоследствии, в 1809 году, Густав IV Адольф был низложен, а в 1818 году произошла смена династии, и помещение мальтийских крестов в гербах детей Павла объясняется скорее всего высоким статусом Державного ордена, а не воспоминанием о российско-орденско-шведских связях.

Существующий с 1948 года шведский Иоаннитский орден является ответвлением лютеранского ордена св. Иоанна, возводящего себя к Бранденбургскому бальяжу. Иоаннитское сообщество в Швеции не имеет статуса государственного ордена, хотя и находится под Высочайшим покровительством, и никак не связано с принятием Большого креста Густавом IV.

147

Герб Голенищевых-Кутузовых-Толстых был утвержден Александром II; дело об утверждении см.: РГИА, ф. 1343, оп. 49, д. 2058. Герб пожалования (в червлени серебряный мальтийский крест; в лазоревом сердцевом щитке золотая монограмма Павла I под императорской короной) начетверо с родовым гербом Толстых (в лазури золотой ключ в столб, имеющий на ушке справа серебряное орлиное крыло, и продетые сквозь него накрест опрокинутые серебряная стрела и золотая сабля — «дугообразный меч»); в лазоревом сердцевом щите, увенчанном княжеской шапкой, — натурального цвета орел с золотыми клювом и. лапами и с червлеными глазами и языком, держащий в правой лапе серебряный с золотым эфесом меч и сопровождаемый во главе дворянской короной естественных цветов (по официальному описанию — золотой): несколько измененный герб дворян, графов и князей Голенищевых-Кутузовых. Мальтийская тема отражена также в одном из нашлемников: три страусовых пера, обремененных крестом со щитком, как в первой и четвертой четвертях щита.

В 1882 году Гербовым отделением Департамента герольдии был подготовлен проект реформы герба Гатчины. Новый герб города должен был напоминать о связи с Орденом: в червлени серебряный мальтийский крест, в вольной части — герб губернии. Был подготовлен и проект нового герба для Павловска — с замком и мальтийским крестом в лазоревом поле. Проекты не были утверждены по причинам, не имеющим отношения к их символике. (РГИА, ф. 1343, оп. 15, д. 204).

В России орденской символикой воспользовалась не только геральдика, но и другие отрасли эмблематики.

В конце XIX века подразделения российской армии, основанные или реформированные Павлом I, отмечали свое столетие. В результате на свет появились многочисленные парагеральдические нагрудные знаки полков, бригад, учебных корпусов, училищ и т. д., включавшие в свою композицию крест Державного ордена. Часть этих полков и корпусов были основаны Павлом до вступления на орденский трон; некоторые не имели никакого отношения к установлениям Преимущественнейшего императора и просто последовали общей моде. Знаки Пажеского корпуса, утвержденные 18 марта 1902 года и также имевшие форму мальтийских крестов, обозначали не историческое, но территориальное преемство: корпусу, основанному Александром I в 1802 году, после конфискаций 1810 года был передан «Орденский замок» — Воронцовский дворец в Санкт-Петербурге. По случаю юбилея Пажескому корпусу было также пожаловано красное знамя с мальтийскими крестами в углах (См.: Левшин. Цит. соч., табл. 1, это праздничное издание буквально переполнено узурпированными белыми восьмиконечными крестами на красном фоне). Порой нагрудные знаки «мальтийского» типа оказывались эмблематически запутанными и невнятными. Не приходится удивляться, что в солидном каталоге, составленном Андоленко и отредактированном Верлихом, магистерская корона в составе одного из таких знаков (утвержденного в 1909 году) определена как царская, а сам орел с крестом — как петровский (Andolenko S. Badges of Imperial Russia. Washington, 1972, p. 158, см. также p. 160). Вариации на тему иоаннитской символики мы находим и в истории Белого движения. Так, знак Северной Армии — «крест графа Келлера» — представлял собой простой белый мальтийский крест, эмблематически аналогичный кресту обетного рыцаря. См.: Шевелева Е. Н. Нагрудные знаки русской армии. СПб., 1993; Пашков П. Ордена и знаки отличия гражданской войны… Париж, 1961.

148

Собственно, статья XI конвенции 1797 года определяла, что Орден свободен от российского надзора в учреждении своих уставов и правил, тогда как император покровительствует их соблюдению. Это позволяло российским властям с санкции правящего императора наблюдать за точностью исполнения орденских узаконений. Однако права на вмешательство во внутренние дела Ордена российские власти не получали ни по конвенции, ни в силу унии 1798 года, ни по каким-либо актам, изданным позднее.

149

История иконы Филермской Богоматери до 1799 г. приведена по работе И. Смирнова. Перенесение с острова Мальта в Гатчину части древа животворящего Креста Господня, чудотворного образа Божьей Матери, писанного св. Евангелистом Лукою, и десной руки св. Иоанна Крестителя. СПб., 1893.

150

РГАДА, ф. 1239, оп. 3 (часть 115), 1799 г., д. 61940, л. 5.

151

Павловский собор в Гатчине построен по проекту Р. И. Кузьмина (1811–1867) в 1846–1852 гг. Резной из греческого кипариса иконостас исполнен по рисунку Ф. Г. Солнцева. Образа для иконостаса и стенные росписи принадлежат кисти художников Ф. А. Бруни, П. А. Шамшева, М. И. Скотти, Ф. С. Завьялова, В. А. Серебрякова.

152

РГИА, ф. 805, д. 618, л. 2 об.

153

Там же, л. 2.

154

РГИА, ф. 472, оп. 50, д. 1493.

155

ЦГА СПб., ф. 2555, оп. 1, д. 1187, л. 19.

156

Там же, л. 11.

157

ЦГА СПб., ф. 2555, оп. 1, д. 1271, л. 30.

158

В период 1921–1928 гг. город Гатчина назывался Троцком.

159

ЦГА СПб., ф. 2555, оп. 1, д. 1271, л. 40.

160

Там же, л. 42.

161

Хотеев П. И. Книга в России в середине XVIII века. Частные книжные собрания. Л., 1989, с. 3.

162

Порошин С. А. Записки, служащие к истории его императорского высочества благоверного государя цесаревича и великого князя Павла Петровича наследника престолу Российского. СПб., 1844, с. 212.

163

Там же, с. 94.

164

Там же, с. 97.

165

Там же, с. 99.

166

Там же, с. 444.

167

Там же, с. 337.

168

Имеются довольно интересные сведения в записной книжке известной мемуаристки А. О. Смирновой-Россет. «Кочетова мне рассказала, что миссис Кеннеди ей сказывала, что она запиралась ночью с императрицей и спала у нее в комнате, потому что император взял привычку, когда у него бывала бессонница, будить ее невзначай, отчего у нее делалось сердцебиение. Он заставлял ее слушать, как он читает ей монологи из Расина и Вольтера. Бедная императрица засыпала, а он начинал гневаться. Жили в Михайловском дворце, апартаменты императора в одном конце, императрицы в другом… Он страшно мучился от бессонницы» (Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания. Литературные памятники, М., 1989, с. 567). Понятно, что автор приводит этот факт, не для того, чтобы подчеркнуть любовь Павла к поэзии. Но сам по себе факт этот весьма примечателен и свидетельствует, что тягу к декламации Павел I, по-видимому, сохранил до последних дней своей жизни.

169

Порошин С. А. Указ. соч., с. 218.

170

Там же, с. 376.

171

Там же, с. 507.

172

Там же, с. 17.

173

Там же, с. 94.

174

Там же, с. 506.

175

Порошин С. А. Указ. соч., с. 525.

176

Там же, с. 258.

177

Автобиография Платона, митрополита Московского. М., 1887, с. 30. П. А. Вяземский заметил: «Религиозное воспитание великого князя было особенно тщательно». Вяземский П. А. О записках Порошина. — Полное собрание сочинений. Т. VII. СПб., 1882, с 76.

178

См.: Русская старина. 1874. Т. IX, с. 675–676.

179

Из трудов его как преподавателя сохранилось написанное им специально для Павла Петровича в 1772 году «Обозрение политического состояния Европы».

180

Кобеко Д. Ф. Цесаревич Павел Петрович. СПб., 1887, с. 54.

181

См.: Русская старина. 1874. Т. IX, с. 680–684; Русская старина. 1874. Т. X, с. 309, 735.

182

Подробнее об этой библиотеке см.: Кулябко Е. С., Бешенновский Е. Б. Судьба библиотеки и архива М. В. Ломоносова. Л., 1975, с. 43, 47–48.

183

Макаров В. К., Петров А. Н. Гатчина. Л., 1974, с. 35.

184

Российский государственный исторический архив (далее — РГИА). Ф. 491, оп. 3, ед. хр. 1535.

185

Заборов П. Р. Русская литература и Вольтер. XVIII — первая треть XIX века. Л., 1978, с. 103.

186

Шумигорский Е. С. Император Павел I. Жизнь и царствование. СПб., 1907, с. 55.

187

Об этой встрече сообщает Н. И. Новиков в своих ответах на вопросные пункты во время следствия по своему делу. См.: Сборник Русского исторического общества. СПб., 1868. Т. II, с. 117–118.

188

Загадка К. Р. Из дневников великого князя К. К. Романова// Москва. 1994. № 1, с. 134.

189

Музей-заповедник «Гатчина». Инв. № ГДМ-287-ХIII. Подлинник на французском языке.

190

РГИА, ф. 491, оп. 3, ед. хр. 1486, л. 5 об. Копия этой описи имеется в Центральном Государственном архиве литературы и искусства Санкт-Петербурга. Ф. 309, оп. 1, д. 51.

191

Архив ГМЗ «Гатчина» Р/1-54, л. 71 об.

192

См.: Акт № 76 от 28 апреля 1956 г. в секторе учета ГМЗ «Павловск».

193

Цитируется по: Шильдер Н. К. Император Павел I. Историко-биографический очерк. СПб., 1901, с. 109.

194

Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников. СПб., 1908, с. 13.

195

См.: Шильдер Н. К. Указ. соч., с. 187.

196

Об этой библиотеке см.: Павлова Ж. Императорская библиотека Эрмитажа. 1762–1917. Эрмитаж, 1988. С. 51–53; Федорова В. Царские библиотеки//Родина. 1993. № 11, с. 32–33.

197

Архив Государственного Эрмитажа, ф. 1, оп. VI, лит. Т., ед. хр. 3.11-6.

198

РГИА, ф. 468, oп. 1, ед. хр. 4035, л. 451.

199

Цитируется по: Клочков М. В. Очерки правительственной деятельности времени Павла I Пг., 1916, с. 209.

200

Полное собрание законов Российской империи… Т. 26. № 19387.

201

Зайцева А. А. Книгопечатание в России на рубеже XVIII и XIX вв. — В кн.: Книга в России до середины XIX в. Л. 1978, с. 184.

202

Корелин А. П. Дворянство в пореформенной России. 1861–1904 гг. М. 1979, с. 77.

203

Волков С. В. Русский офицерский корпус. М., 1993, с. 31–32.

204

Депеши графа Литты, посланника Мальтийского ордена в Петербурге//Сб. Русского исторического общества. Т. 2, 1868, с. 227.

205

Эйдельман Н. Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII — начало XIX столетия. М., 1988, с. 339.

206

Герцен А. И. Полн. собр. соч. в 30 тт. Т. XIII, с. 238.

207

(Лабзин А. Ф.) История ордена св. Иоанна Иерусалимского. Ч. 1, 2, 3. СПб., 1799–1800. Перев. А. Вахрушева. Посвящение.

208

Путешествие в Петербург аббата Жоржеля в царствование императора Павла I. Пер. С. Соболевского, ред. А. А. Кизеветтера, с. 86–87, 228–229. Это многотомное жизнеописание любопытно тем, что по времени создания приближено к описанным событиям и переработке не подвергалось.

209

Там же, с. 81, 87, 186.

210

Там же, с. 3.

211

Морошкин М. Иезуиты в России. СПб., 1867. Т. 1, с. 329–330. Этот миф имел некоторое воплощение в заведении многочисленных частных иезуитских пансионов, в первые полтора десятилетия века конкурировавших с домашним воспитанием и светской русской школой. Потребность русской аристократии в «облагорожении» духа своих отпрысков, заданная Павлом I, таким образом была отчасти удовлетворена. В пансионах царила латынь — язык «избранных» и свидетельство чистой учености в то время. «Пансионеры» активно приобщались к ценностям католичества. Об этом см.: Лотман Ю. М. Декабрист в повседневной жизни//Литературное наследие декабристов. Л., 1975, с. 80, 46.

212

Исторический очерк российских орденов и сборник основных орденских статутов… СПб., 1891, с. 361. Прилож., с. 379.

213

ПСЗ. 1799. № 19044.

214

Исторический очерк российских орденов… с. 32–33.

215

Там же, с. 372.

216

Спасский И. Г. Иностранные и русские ордена до 1917 г. Л., 1963, с. 28–29.

217

Донатами в Мальтийском ордене назывались лица, занимавшие не рыцарские должности — штурманы, смотрители, полковые адъютанты. С правом ношения знака для них связывалось требование «законного происхождения, денежных взносов и следования правилам церкви» (См. Сб. РИО, т. 2, 1868, с. 180–181. Прим. П. Вяземского). Таким образом, в самом Мальтийском ордене донаты никак не соответствовали военному назначению.

218

Там же. С. 17; Истор. очерк российских орденов… с. 32–33.

219

ПСЗ. 1800. № 19594.

220

Винклер, фон П. П. Очерки истории орденов, знаков отличия в России от Петра Великого до наших дней. СПб., 1899, с. 14.

221

Морошкин М. Указ. соч.

222

Annales Historiques de l'Orde de St. Jean de Jerusalem. St-Pb. 1799. Архив капитула императорских орденов, включающий более поздние списки, остался, к сожалению, нам недоступен.

223

Жоржель., с. 71.

224

Annales Historiques… р. 267–301.

225

Морошкин М. Указ. соч., с. 328.

226

ПСЗ. 1801. № 19794.

227

ПСЗ. 1810. № 24134; 1811. № 24882.

228

ПСЗ. 1817. № 26626.

229

Самойлова С. В. «Кабы» и «костуи»: к характеристике настроений петербургского общества начала XIX в.//Вестник МГУ. Сер. 8: История. 1992. № 5, с. 27–36.

Content

Император Павел Первый и Орден св. Иоанна Иерусалимского в России
Сборник статей

От редактора-составителя

Вступление

М. М. Сафонов Павел I и его время

Ю. Д. Марголис, Т. Н. Жуковская Традиции Павла I в истории русской государственности

М. Ю. Медведев Державный орден при Павле I и его преемниках. Проблема реформ и расколов

Р. Г. Красюков Некоторые исторические проблемы перевода Ордена в Россию при Павле I

Е. А. Агафонова Преобразования императора Павла I в системе российской геральдики и мальтийский орден

М. Ю. Медведев Мальтийская геральдика в России. Некоторые возможности и результаты

Р. Р. Гафифуллин Об иконе Филермской Богоматери

В. А. Семенов Читательские интересы императора Павла I

Т. Н. Жуковская Рыцарские традиции в облике русского офицерства в первой четверти XIX века

Примечания