Генри Каттнер

Лучшее. Том 2. Механическое эго

Хогбены

Военные игры

Я раньше как думал: армейская жизнь — это маршируй себе с винтовкой в руках да форму носи. В общем, сначала-то я обрадовался, что выберусь с холмов нашего Кентукки, потому как решил, что смогу поглядеть на мир, а то, может, и чего поинтереснее со мной приключится.

С тех пор как пристукнули последнего из Флетчеров, у нас в Пайни наступила скука жуткая, да и дядюшка Элмер все ныл, что вот зачем, мол, он прикончил Джареда Флетчера, ведь тот был последним из клана и не с кем ему теперь будет драться. После этого дядюшка по-серьезному пристрастился к кукурузной браге, и нам приходилось гнать самогонку сверхурочно, чтобы выпивка у него не кончалась.

Однакось учитель из Пайни всегда мне твердил: любую трепотню следует зачинать с самого начала. Так я, пожалуй, и поступлю. Только не знаю я, где это самое начало. Наверное, оно пришлось на тот день, когда я получил письмо с надписью «Хьюи Хогбен». Это папуля так прочел, а он страсть как в грамоте разбирается.

– Ага,— говорит,— вот буква «X», все правильно. Это, наверное, тебе, Сонк.

Меня так кличут — Сонк, потому как я типа коренастый, да ростом не вышел. Мамуля говорит, что я просто еще не вырос, хотя мне уже почти двадцать два стукнуло, а росту во мне едва больше шести футов. Я раньше так из-за этого переживал, что тайком бегал колоть дрова — все силенок себе прибавлял. Так вот, папуля отнес мое письмо учителю, чтобы тот его прочитал, а потом примчался назад, что-то выкрикивая на ходу, как помешанный.

– Война! — орал он.— Война началась! Давай, Элмер, тащи свою железяку!

Дядюшка Элмер сидел в углу, потягивая кукурузную брагу и заодно пробуя приучить к ней малыша.

– Какая война? Кончилась она уже давно,— пробормотал он, слегка кося глазом, будто чокнутый.— Эти чертовы янки оказались нам не по зубам. Я слышал, и генерал Ли погиб…

– Как это нет войны, есть война! — упрямо возразил папуля.— Учитель говорит, Сонку в армию идти надобно.

– Хочешь сказать, мы от них снова отколоться вздумали? — изумился дядюшка Элмер, разглядывая кувшин с брагой.— А что я говорил?! Этим проклятым янки нас в свой Союз не затащить.

– Ну, про это я ничего не знаю,— пожал плечами папуля.— Ни черта не разобрал, что там болтал учитель. Но одно знаю точно: надо идти на войну.

– Собирайся, Элмер,— сказала мамуля, доставая из шкафа свою старую пушку.— Мы все туда пойдем. Не знаю, правда, какой будет прок от такого коротышки, как ты,— повернулась она ко мне,— хотя пальнуть из ружья ты кое-как сможешь.

– Ну ты даешь, ма,— сказал я, краем глаза замечая, что к нашему дому подъезжает на своем муле учитель.— Да я ж отлично стреляю.

– Ага, как же,— прокаркал дядюшка Элмер.— Парни Бойер тебя чуть не завалили, а их и было-то всего шестеро.

– Они на меня сзади набросились,— возразил я.— Но когда я отдышался, им на орехи-то досталось…

– Хватит языки чесать, балаболки,— решительно сказала ма.— Пойдем уже.

И мы все гурьбой вывалились за дверь, слегка помяв при этом учителя, но он сам был виноват, потому как не успел вовремя убраться с дороги. Но у нашей ма доброе сердце, она тут же вернулась и помогла ему подняться. Он что-то бормотал о гориллах и буйволах, но быстро заткнулся, когда мы влили в него немного кукурузовки, с трудом вырвав ее из рук дядюшки Элмера, который никак не хотел отдавать кувшин. После этого учитель вдруг подскочил и сунул голову в ведро с водой, которое стояло на столе, но мы из вежливости не обратили на это внимания — иносранец, как-никак, все они там такие.

– Сначала вы сбиваете меня с ног,— говорит он, немного отдышавшись,— а потом вливаете в горло расплавленную лаву. О боже!

– Не выражайтесь,— говорит ему ма, кивая в мою сторону,— у меня парень подрастает.

– Если он подрастет еще немного, у него на голове можно будет строить пентхаус,— говорит учитель. Он вечно произносит всякие странные слова, которые я не понимаю.

– Мы ж вроде куда-то торопились… — рычит дядюшка Элмер, забирая назад драгоценный кувшин.

– Да нет никакой войны! — кричит нам вслед учитель и рвет на себе волосы.— Мистер Хогбен убежал, так меня и не дослушав!

Потом он принялся говорить и все говорил, говорил, пока мы наконец не уразумели, о чем идет речь. Вроде какие-то кланы в Европе передрались меж собой, и нам пора было смазывать винтовки на тот случай, если они разойдутся по-настоящему и примутся вдруг палить по нам.

– Ага, понятненько,— в конце концов сказала ма, и все мы снова навострили лыжи в сторону горизонта.

– Нет, всем нельзя! — кричит вслед учитель, сделавшись красным как рак.— В армию ведь призвали только Хьюи!

– Они бы еще нашего малыша призвали! — рявкнул в ответ па.— Сонк еще от горшка два вершка.

– Ему уже за двадцать один. А вы, мистер Хогбен, слишком стары для армии.

Па ломанулся было на учителя, но его внезапно перехватила ма.

– Тихо ты! — прикрикнула она, и па покорился, продолжая что-то ворчать себе под нос— Что ж ты так петушишься-то? Не куренок чай.

– А правда, сколько вам лет, мистер Хогбен? — спросил учитель.

– Ну, это… Честно сказать, в восемьдесят седьмом я сбился со счета,— подумав, ответил па.

– А мне сто три,— прокаркал дядюшка Элмер, но у нас в Пайни все знают, какой он врун.

Учитель зажмурился, а потом сказал каким-то странным голосом:

– Президент Соединенных Штатов подписал закон, согласно которому все мужчины в возрасте от двадцати одного до тридцати пяти лет подлежат мобилизации. Хьюи должен отслужить в армии один год, если только у него нет специального освобождения.

– Да ему ж роста не хватает,— вроде как заревновал па.— В армию таких не берут.

Но ма задумчиво сказала:

– Раз президент просит, значит, так нужно, Сонк. А теперь садись рядом с учителем, и пусть он тебе растолкует, чего от тебя хотят.

Я так и поступил, и мы вместе принялись заполнять бумагу, которую мне прислал президент. Пришлось, правда, немного повозиться, потому как к нам все время лез дядюшка Элмер, но через некоторое время учитель схватил кувшин с кукурузовкой и порядком глотнул оттудова.

– Эх! — сказал он, сразу вспотев.— Серьезная болезнь требует серьезного лечения. Давай дальше, Сонк. На что ты живешь?

– Ну, однажды я толкнул старому Лэнгланду кукурузу. В обмен на пару штанов,— не очень уверенно ответил я.

Хрясь! Это ма изо всех сил огрела меня метлой по голове.

– А где это ты взял кукурузу? — спросила она.— Из самогонного аппарата стащил?

– Да ты чо, ма! — воскликнул я, уворачиваясь от метлы.— Мне дядюшка Элмер ее дал, чтобы я не рассказывал о том, как он…

– Ах ты мелкота!… — заорал дядюшка Элмер, набрасываясь на меня с кулаками.

– Твой доход! — выкрикнул учитель, чуть не переходя на визг.— Наличные! Металлические деньги!

– О да,— обрадовался я.— В прошлом мае я нашел десять центов.

В жизни не видел, чтоб человек так высоко прыгал от ярости. Но он же иносранец, опять рассудил я, а потому решил немного обождать. И правда, снова выпив кукурузовки, учитель вроде как подобрел. Потом забрал у меня бумагу и сказал, что сам ею займется. После этого ничего не случалось до того самого дня, как учитель пришел к нам и сказал, что мне нужно явиться на зазывной пункт.

В голове у меня все так смешалось, что я начал соображать, только очутившись в какой-то комнате вместе с дядюшкой Элмером и странными людьми, которых я не знал. Говорили они очень смешно. Велели мне раздеться и пройти в соседнюю комнату, что я и сделал, а там оказался какой-то коротышка, который заорал что-то насчет медведя и выскочил вон, оставив дверь открытой. Я огляделся по сторонам — нет никакого медведя…

Ну, в общем, я стал ждать, и он вскоре вернулся вместе с высоким таким мужиком, который ухмылялся во весь рот.

– Ну вот видите, док,— сказал он.— Никакой это не медведь. Судя по личному делу, это Хьюи Хогбен.

– Но он такой, э-э, волосатый,— возразил коротышка.

– Это потому, что с прошлой недели не брился,— радостно объяcнил я.— Мы забивали свиней, и бритва куда-то запропала. И вообще, какой же я волосатый? Вы бы видели па. На нем такая шерсть, как на этих, о которых мне учитель как-то рассказывал, ну, как их там… на иаках!

Доктор постучал меня по груди, но я ничего не почувствовал. Потом он сказал:

– Здоров как бык. Подними-ка вот это, Хогбен.

И показал на железную болванку с ручкой, что стояла на полу. Ну, я ее и поднял. Она оказалась тяжелее, чем я думал, а потому вырвалась у меня из рук и шмякнулась о стену. Штукатурка так и посыпалась.

– Господи боже! — побледнел доктор.

– Ох, звиняйте, мистер,— сказал я.

– В лагере будешь извиняться, когда попадешь под команду сержанта. Насколько я их знаю, сидеть тебе на гауптвахте.

В это время поднялись шум и суматоха. Дядюшка Элмер выяснил, что в армию его мобилизировать отказываются, а потому отвязал свою деревянную ногу и принялся ею кого-то гонять. В конце концов, я его поймал, стараясь не слушать, что он там выкрикивает (подобные выражения такому молодому человеку, как я, слушать еще рано), после чего усадил на мула, привязал к седлу и хорошенько хлопнул животину (мула, конечно, не дядюшку) по заднице, чтобы домой топал. Последнее, что я видел, было лицо дядюшки Элмера, которое прыгало вверх-вниз у мула под брюхом. У бедной животины наверняка вся шерсть потом повылезла, такие словечки дядюшка использовал. Тут я заметил, что весь народ на улице глазеет на меня, и вспомнил, что на мне ничегошеньки нет. В общем, смутился я вааще.

Наш учитель говорит, что, когда происходит уйма вещей, о которых не хочется рассказывать, нужно просто нарисовать на бумаге линию из звездочек. Я этого не умею, поэтому мой дружок, который все это записывает, сделает это за меня.

Короче, оделся я снова, прошел еще через всякую чепуховину и наконец оказался в лагере, солдатом действенной армии. Доктор, кстати, надул меня, когда говорил, что я все время буду где-то там сидеть. Нигде я не сидел. Но моя ма всегда мне говорила, что старших нужно слушаться — по крайней мере, пока я не повзрослею. Вот я только и делал, что слушался.

Люди иногда злятся ну из-за самых дурацких пустяков. Вот, например, стреляли мы по мишеням, я в свое яблочко попал, а после взял и соседние мишени все перестрелял. Чего ж тут кричать? А потом поднялся шум из-за того, что я проделал дырки для пальцев в своих башмаках — так ведь ходить сразу стало удобнее. А потом снова был переполох — это когда я наступил на лицо одному парню, но это уж по чистой случайности. Просто я немного споткнулся, а он тут и подвернись. Этот парень все время привязывался к моему дружку, мне даже пришлось попросить его оставить моего приятеля в покое. А парень в ответ меня по носу стукнул. В общем, после того, как я на него наступил, парня быстренько потащили в лазарет, а меня посадили в комнату нести какую-то вахту.

Дружка моего звали Джимми Мэк, и он был ужас до чего образованный. Тощий, маленький, едва-едва росточком до нормы дотягивал. Я думаю, мы с ним потому и сдружились, что оба были коротышками. Он говорил, что его дедуля книжек перечитал даже больше, чем он сам. Звали дедулю Элифалет Мэк, и он изобретал всякие штуковины. Все считали его сумасшедшим, но Джимми говорил, что это вовсе не так. Дедуля работал над такой штукой, от которой самолеты лучше летают — сплав, вот как ее Джимми называл.

То есть, как я понял, когда самолет сделан из этой штуки, то он может быть страсть каким большим и летать страсть как далеко. Однако дедуля Мэк этот сплав еще не изобрел, а только чуток подвзорвался, когда попытался нам показать, как работает его изобретение. Когда мы уходили, он плакал и расчесывал свои обгорелые бакенбарды, но Джимми сказал, что когда-нибудь дедуля обязательно своего добьется.

Наш лагерь располагался как раз возле большого леса, и я иногда уличал минутку, чтоб смотаться туда по важным делам. Это касалось меня одного, потому я даже Джимми ничего не рассказывал. Вот из-за этого у меня и случились неприятности. Однажды меня привели в комнату, где было полным-полно офицеров в блестящих пуговицах, и начали задавать вопросы, которых я не понимал.

Вообще-то наш майор относился ко мне хорошо, но тогда он сидел злой как черт. И все вертел в руках какую-то смятую бумажку да на меня исподлобья поглядывал.

– Рядовой Хогбен! — говорит вдруг.— Где вы были сегодня днем?

– Ну вы даете, майор,— ответил я.— Прогуляться ходил, только и всего.

– За пределами лагеря?

– Ну… Да, сэр,— сказал я, потому как не хотел врать.

– Это запрещено. И вы так гуляете не первый раз. Вас неоднократно видели в лесу.

– Страсть как люблю погулять по холмам, майор,— сказал я.

Один офицер с белыми усами издал такой звук, как если бы проглотил какую-то гадость, и посмотрел на меня очень зло.

– Думаешь, мы в это поверим? — спросил он.

– Да вы что! Я вправду люблю гулять по холмам,— пожал плечами я.

– Нет, по холмам ты гулял совсем не поэтому. А как ты объяснишь вот эту бумажку, которую нашел в твоем кармане проверяющий?

Майор показал мне клочок бумаги, обгоревшей по краям.

– Я ее тоже нашел. В смысле, перед проверяющим,— сказал я.— Как раз сегодня, когда гулял по холмам. Она трепыхалась на ветру, я ее и подобрал.

– А тебе известно, что здесь написано?

– Я не больно-то до букв знаток. Думал, Джимми мне прочитает.

– Джимми? — уточнил усатый, и майор ответил:

– Рядовой Мэк. Он вне подозрений.

– Все вне подозрений! Особенно вот с этим шифрованным донесением, где указано место расположения лагеря и дается оценка… э-э… некоторых данных.

– Послушайте, полковник,— перебил майор,— рядовой Хогбен не шпион, я в этом уверен. Думаю, на холме кто-то прятался, зарисовывал лагерь и следил за нашими маневрами, а потом появился Хогбен и спугнул его. Шпион хотел сжечь донесение, но ветер вырвал у него из рук листок, и тот не успел сгореть.

– Как-то неубедительно, майор,— проворчал полковник.

– Во всяком случае, никаких секретных маневров в нашем лагере не проводилось. Ума не приложу, зачем шпиону…

– Они действуют очень скрупулезно,— авторитетно заявил полковник, а я еще подивился: кто это «они»? — Работают как машины. Схватывают каждую деталь. Даже если она кажется незначительной. Нам нельзя рисковать. Рядовой Хогбен, вы арестованы.

– На время расследования,— вроде как дружелюбно сказал мне майор, но я покачал Головой.

– А нельзя обождать до завтра, майор? — спросил я.

Мы с Джимми собирались навестить евойного дедулю. Он написал, что изобретение готово и хочет нам его показать.

– Твоя увольнительная отменяется! — рявкнул полковник.— С кем ты встречался в лесу?

– Ни с кем, — ответил я. — Сэр, я обещался Джимми, что с ним пойду, а ма всегда мне говорила, что слово свое нужно держать.

– На гауптвахту! — выкрикнул полковник ужасно громко, и меня увел дежурный офицер.

На душе у меня было противно-противно. А потом я узнал, что Джимми уже ушел, попросив мне передать, чтоб я догонял его. Наверное, он не знал, что меня посадили на гауптвахту.

Сколько ни ломал я голову, так и не понял, чего я такого натворил. А Джимми-то я обещался… И вот, когда стемнело, я вылез через окно, немного раздвинув железные прутья и ободрав о них плечи. В этот момент как раз из-за холма встала луна, ну, караульный меня и заметил. Это был тот самый парень, который приставал к Джимми, вот он и бросился на меня. Я вовсе не хотел его трогать, думал, что он сразу отскочит, когда увидит мой кулак. В общем, кончилось все тем, что он остался лежать, тихонько так постанывая, а я решил, что бросать его на голой земле нельзя, потому как было довольно холодно.

В общем, затащил я его в свою камеру, из которой только что выбрался, и уложил там поудобнее. Потом вынул у него изо рта выбитый зуб, чтоб он его ненароком не проглотил, и ушел. Пробираться мимо часовых было опасно, но я проскочил, даже прихватил по дороге кувшин с ку-курузовкой, а потом направился прямиком к дороге.

Ночь стояла славная, было светло, как днем, и сойки перекликались в лунном свете, и машины проносились по дороге, и снег шапкой лежал на деревьях. Мне стало так хорошо-хорошо, что даже захотелось выпить. Я хлебнул из кувшина и зашагал вперед.

Прошло, наверное, полчаса, как вдруг на дорогу, аки летучая мышь из ада, вылетела машина и с грохотом пронеслась мимо. За рулем сидел дедуля Джимми, Элифалет Мэк, его бакенбарды так и развевались. Я было принялся его звать, но он меня не услышал.

Наконец я выбрался из канавы, куда прыгнул, чтобы не угодить под колеса, снова хлебнул кукурузовки, а потом опять сиганул в канаву, потому как мимо просвистел большой черный седан, битком набитый народом.

Один из этого народа крикнул мне что-то навроде «Думкопф!», да только я не понял, что это значит. Я снова отхлебнул из кувшина и приготовился опять прыгать в канаву, потому как на горизонте показалась еще одна машина.

Но возле меня она вдруг остановилась, и я увидел, что за рулем сидит Джимми, а рядом с ним — какой-то лысый человечек.

– Сонк! — крикнул мне мой дружок.— Залазь быстрее!

– Что такое происходит? — спросил я, подходя к машине.— Я только что видел твоего дедулю.

Тут Джимми меня сграбастал и втащил на заднее сиденье, а лысый человечек вылез, сказал: «Поезжайте без меня» — и бросился бежать по дороге.

А мы рванули вперед с такой скоростью, с какой я еще никогда не ездил.

– Вот ведь перегни тебя через ногу,— сказал я, перебираясь на переднее сиденье,— да успокойся ты, Джимми. Что приключилось-то такое?

– Пятая колонна,— ответил мой дружок.— Похоже, они здесь давно ошивались, собирая информацию, а тут узнали про дедулино изобретение. Когда я пришел, они как раз пытались заставить его выдать им формулу.

– Что, всей колонной? — спросил я.

– Это шпионы! — заорал Джимми.— Иностранные агенты! У нас завязалась драка, и дедуля удрал вместе с документами. Они кинулись за ним вдогонку, а я, когда пришел в себя, тоже прыгнул в машину и ходу. Ничего автобусик, верно?

Джимми — он механик. Все время говорит о движителях и всяких таких штуках.

– А тот лысый, он кто? — спросил я.

– Это его машина. Всю дорогу умолял его высадить, да у меня не было времени останавливаться.

Мы резко свернули, потом машину занесло на грязи, потом мы поднялись на берег реки, там развернулись и понеслись вниз. Распутавшись, я снова перебрался на переднее сиденье и отхлебнул кукурузовки.

– Слушай, Джимми, а ты, случаем, не тогось? — подозрительно осведомился я.— Да объясни ты толком, что происходит?

– Я и пытаюсь тебе это объяснить, дурья твоя башка! — крикнул Джимми,— Те люди хотят отобрать у дедули его формулы. Секретный сплав для военных аэропланов. Дедуля уже довел его до совершенства, как они…

– А почему дедуля не вызвал полицию? — спросил я.

– Откуда здесь полиция? Держу пари, дедуля сейчас несется в наш лагерь. Больше помощи ждать неоткуда.

Какая-то случайная машина попыталась загородить нам дорогу. Джимми отчаянно засигналил и круто пошел на обгон. Я услышал скрежет, чьи-то вопли, а когда открыл глаза, той машины уже не было. Оглянувшись, я увидел, что она стоит в стороне от дороги, застряв на холме промеж двух сосен.

– Вон они! — воскликнул Джимми.

Мы приближались к лагерю. Дорога сделалась совсем прямой, по бокам тянулись холмы, и лес стоял такой красивый-красивый в лунном свете. Машина дедули Элифалета была прямо впереди, но вдруг она начала крениться, потом съехала в канаву и перевернулась.

– Шина лопнула! — застонал Джимми.

Черный седан тоже несся впереди. Я увидел, как дедуля выбрался из перевернутой машины, оглянулся и почесал вверх по склону холма прямиком в лес. Седан остановился, из него выскочили какие-то люди и побежали за дедулей. Они в него стреляли.

– Вот теперь понятно,— удовлетворенно сказал я.— Видать, они с твоим дедулей сильно повздорили. Типичная семейная вражда, с нами такое бывало.

Впереди просвистела пуля. Двое из седана остались поджидать нас, остальные побежали в лес. Джимми пригнулся и нажал на тормоза. Я в это время как раз приложился к кувшину, поэтому ничего не видел. Понял только, что вдруг пробиваю лобное стекло и лечу.

О землю я грохнулся будь здоров, да еще и в черепушке застрял кусок стекла, больно было страсть, а потому я сел и первым делом его вытащил. Вокруг валялись обломки машины дедули Элифалета, в которую мы врезались, а в это время двое парней из седана схватились с Джимми. Он, конечно, коротышка, но драться умеет так будь здоров. Наконец одному из парней удалось-таки обойти его и схватить за руки, а второй в это время изо всех сил двинул ему прямо в челюсть.

– Эй, вы! — сказал я, очень рассердившись.— А ну, пустите его, слышите?

Джимми повалился в снег и остался там лежать, а парни, обернувшись, удивленно уставились на меня. Оба здоровые, крепкие, у каждого по маленькой такой пукалке, которые больно стреляют, и оба целятся в меня.

– Еще солдат! — воскликнул один.— Убить эту швайнхунд!

Ма всегда мне говорила: оружие — не игрушка, а потому, когда парни начали стрелять, я быстренько нырнул за останки от дедулиной машины. Двигатель у нее, похоже, вообще держался на соплях. Да так оно и оказалось, потому как, когда я к нему прислонился, он тут же и отвалился. Спрятаться-то я спрятался, но пуля все равно смазала мне по уху. Двое парней шли ко мне, стреляя на ходу.

– Он не вооружен, Ганс,— прохрипел один из них.— Заходи справа…

В армии это называется атакой с фаланги. Мне как-то не хотелось, чтобы за спиной у меня оказался человек с оружием, а потому я решил опередить их. Схватил двигатель и запустил им в парней, хоть эта штука и оказалась непривычно тяжелой.

«Готт!» — выкрикнул один из них, а второй сказал: «Дер Тойфель!» А потом они покатились в сугроб вместе с двигателем и остались там лежать, я это сам видел — из сугроба одни ноги торчали. Ноги эти немного так подергались, а потом затихли, и тогда я решил, что парни эти пока ко мне не полезут. Зато бедный Джимми так и лежал на снегу с закрытыми глазами. Я оглянулся, нет ли поблизости кувшина с куку-рузовкой, чтобы дать ему глотнуть, да только кувшин перевернулся, а снег, где пролилась кукурузовка, так и шипел. В этой же луже трепыхалась сойка и что-то испуганно верещала.

Я подхватил Джимми на руки и понес в лагерь, где у меня был спрятан еще один кувшин с кукурузовкой. Из леса доносились вопли дедули Элифалета, но ма всегда мне говорила: в семейные разборки вмешиваться не след. Джимми — то совсем другое дело, Джимми был моим дружком. Зато я хорошо помнил, как в прошлом июле, когда Гудвины напали на Джема Мартина, ну, на того, что с костылем всегда ходит, так вот после того, как я этих Гудвинов расшвырял во все стороны, старина Джем долго гнался за мной, палил мне вслед да орал, чтоб я не лез не в свое дело. Ма потом сказала — когда доставала из меня пулю,— что так мне и надо.

Но тут я заметил, что крики доносятся с холма, где стоит одинокая расщепленная сосна, и сразу передумал. Осторожненько так уложил Джимми в канаву и побежал вверх по холму. Ногам было больно, поэтому я скинул башмаки, спрятал их в трухлявой колоде и побежал дальше.

Не люблю я эти все новозаведения.

Там протекал ручей — так, небольшой овражек,— который перерезал холм, и вот на краю этого самого овражка, под соснами, я и увидел дедулю Элифалета, который отбивался от пятерых парней. Да куда ему с ними справиться! Они его повалили на землю и держали, а он только ругался да тряс своими обгорелыми бакенбардами.

– Ах! — воскликнул один из парней, здоровенный такой, с усами.— Вердамнт солдат!

– Эй-эй, погодьте,— тут же сказал я.— Не цельтесь в меня из этой железоплевалки, мистер. Я ж к вам по-доброму.

– Он не вооружен, Курт,— прошептал другой парень.— Возможно… Курт оглянулся по сторонам.

– Ты здесь один? — спросил он, не опуская оружия.

– А сколько ж меня может быть? — удивился я. — Вы, это, лучше бы убирались отсюда подобру-поздорову, пока я до вас не добрался. И без вас тут беспорядка хватает. Давайте сматывайте удочки.

Но тут дедуля принялся визжать, как кабан, которого режут.

– Помогите! — вопил он,— убивают!

– А вам я помочь не могу,— ответил я.— Ма завсегда мне наказывала, чтобы я в чужие дела нос свой не совал. Кстати, а что вы с ним делать-то собрались? — спросил я Курта.

– Мы… Мы просто уйдем,— ответил он, как-то странно на меня поглядывая.

– Вот и ладно,— кивнул я.— Вы идите, а я тут своими делами займусь.

Но только я повернулся, как раздался выстрел и что-то больно стукнуло меня по голове. Благо, я чуть в сторонку сдвинулся, а то я хорошенько мозгами пораскинул бы. Однако ж пуля меня все-таки задела, потому как я вырубился, а когда пришел в себя, то увидел, что стою на снегу, да еще к дереву примотанный. Вряд ли я долго в беспамятстве валялся, но дедуля Элифалет был уже привязан рядом со мной к другой сосне.

– Ничего себе, дружки,— укорил я парней.— Я ж и не собирался лезть в ваши дела.

– Молчать, швайнхунд! — прорычал Курт.— Теперь быстрее за дело, у нас мало времени. Где ты спрятал бумаги, старый дурак?

Дедуля только головой затряс, вроде как не в себе. Курт усмехнулся.

– Снимите с него ботинки. И дайте мне спички. И, Фриц, проследи, чтобы этому дегенерату видно было.

– Какой же я дегенерал, я всего лишь только рядовой,— поправил я, но меня никто не слушал.

Пока дедуле расшнуровывали ботинки, он орал и ругался, но все это было разминкой, как я думаю. Зато когда ему стали подпаливать пятки — вот где дедуля показал себя во всей красе. Я постарался запомнить некоторые из его выражений, чтобы потом передать их дядюшке Элмеру, хотя, конечно, узнай об этом ма, шкуру бы с меня спустила. А потом они стали жечь спички и под моими пятками, и я даже обрадовался, потому как уже давно стоял босиком на снегу. Примерз маленько.

– У него, похоже, подошвы из дубленой кожи,— проворчал Фриц. -

Ах! Он как динозавр — не понимает, что ему больно.

Я хотел было подсказать, что если уж он хочет сделать мне больно, пусть пнет ногой чуть пониже пояса, но потом передумал. Через некоторое время дедуля Элифалет простонал:

– Бумаги в пещере, черт бы вас взял! Тут есть пещера, я спрятал бумаги там.

– Йа! — сказал Курт, ужасно довольный.— Надеюсь, ты не врешь. Пошли! Фриц, останься здесь и стереги эту парочку.

– А может…

– Подожди, пока я не найду бумаги. Потом можешь их пристрелить.

– Злые вы какие-то,— сказал я.— Эй! Дедуль! Ты про какую пещеру говорил? Про ту, что в овраге?

Он в ответ только застонал, а Курт и с ним еще двое стали спускаться вниз. Фриц взвел курок и усмехнулся. Я заорал вслед Курту:

– Не смейте лезть в ту пещеру, слышите? — заорал я вслед Курту.

– Фриц, если что, солдата можешь пристрелить! — крикнул он в ответ и скрылся из виду.

Тогда-то я и скумекал, что все, пора что-то делать. И начал выдергивать руки из веревок, которыми был привязан к дереву. Фриц это заметил и велел мне перестать, но я его не послушался. Тогда он зашел сзади и ударил меня рукоятью своей пукалки по рукам, что-то бормоча себе под нос. Я продолжал ерзать.

Тогда он встал передо мной и приставил дуло пистолета мне к брюху.

– Так. Сейчас я тебя убью,— сказал он.— Хайль…

Видать, не больно-то он разбирался в драках, иначе не подошел бы ко мне так близко. Резко наклонив голову, я двинул ему прям между глаз — черепушка у меня чуть не раскололась, да еще и заболела ужас как. Фрицова пукалка брякнулась мне на ногу, а сам Фриц зашатался, глупо так улыбаясь, и потом тоже упал. На лбу у него вздувалась здоровенная шишка.

Только мне было не до него, потому как я быстренько освободился и подобрал пистолет. Дедуля Элифалет кричал мне, чтоб я его поскорее

развязал, но я уж больно спешил. Курт и его парни уже спустились в овраг. Пролезая сквозь сугробы, я бросился вдоль берега ручья и наконец нагнал Курта и компанию. Они подходили к пещере, то и дело проваливаясь в воду там, где лед был потоньше.

– Эй! — крикнул я.— Не смейте туда лезть!

Они в ответ лишь дали по мне залп, особо не целясь и о чем-то переговариваясь на незнакомом мне языке. Я тоже пальнул в них, но промазал, потому как никогда из подобного оружия не стрелял. Правда, потом одного я все-таки задел, попал ему в руку, да только в левую, и понял, что дело мое дрянь. Ма за такую стрельбу выдрала бы меня как следует.

Наконец я расстрелял все патроны, швырнул пистолет в Курта и сиганул вниз вслед за ним. Лететь мне было футов двадцать пять, не больше, и я приземлился точнехонько на одного из парней, как раз на того, которого в руку ранил — то есть я хочу сказать, что, когда я на него прыгнул, у него была ранена только рука. А потом он остался лежать головой в сугробе, слабо дергая ножками.

Итого остались трое, но палили они с такой скоростью, что двоим вскорости пришлось перезаряжать свои пукалки. Третий выстрелил в меня и попал в ребро, но тут я решил применить стратегию. Упав, я перекатился и облапил его за ноги.

Остальные бросились было ко мне с явно кровожадными намерениями, но я просто встал, продолжая держать своего парня за ноги, и принялся раскручивать его над головой. Он заорал, и его оружие отлетело куда-то далеко в кусты. Я встал поудобнее и продолжал крутить парня, надеясь отогнать Курта с подручным. Мой план увенчался успехом. Когда я разжал руки, парень перелетел через овражек и, как пушечное ядро, врезался в скалу. Больше я его не видел.

Тем временем Курт поднялся и метнулся к пещере, а второй парень направил на меня пистолет. У меня не было времени вступать с ним в переговоры, а потому я со всего маху заехал ему прямо в брюхо. Он никак не хотел отдавать пистолет, да только руки сами разжались, когда я из него немного дух вышиб.

– Ах! — сказал он.— Дер блитцкриг! — Но это были его последние слова.

Курт уже был в пещере, когда я до него добрался. Он как раз нагнулся и засовывал в карман какие-то бумаги, но сразу обернулся и выстрелил в меня, правда, промазал жутко. Оружия у меня не было, да и времени не было его искать, а потому я просто зачерпнул пригоршню снега.

Как раз когда я швырнул в него снежком, мне в плечо угодила пуля, и левая рука сразу обвисла. Но я очень метко швыряюсь — это вам и ма скажет,— и мой снежок попал Курту прямиком в лицо. Наверное, в этой снежке было и земли немножко, судя по тому, как повел себя Курт.

Затем я подбежал и хотел схватить его пистолет, но он никак не желал расставаться со своей пукалкой. А потому сильно двинул меня как раз туда, где больно. Я очень не люблю, когда меня туда бьют, поэтому я схватил его за руку и немного так пошвырял, да все о стену. Он сначала верещал, потом затих, вроде как вырубился, а когда я его отпустил, он пулей вылетел из пещеры и несся не останавливаясь, пока не остановился о сосну за овражком. После этого бухнулся в ручей и больше не показывался.

Из меня сочилась кровь, но у меня еще было полно дел. Я собрал всех парней и потащил их к тому месту, где был привязан дедуля Эли-фалет. В кувшине, что разлился, еще плескалось на дне самый чуток кукурузовки, поэтому, отвязав дедулю от дерева, я дал ему сделать глоток. После чего стал ждать, когда тот немного успокоится. Тем временем на холме показался Джимми, который, пошатываясь, вел за собой целую армию во главе с полковником и майором, а потому мне пришлось мой кувшин быстренько сунуть под куст.

Затем случилось так много всякого шума и гама, что я почти ничего не помню, кроме того, что снова оказался в лагере, в своей палатке вместе с Джимми. Я лежал на койке и перебирал пальцами ног, которые весьма вольготно себя чувствовали без этих тесных башмаков. Смешно было вспоминать, как все суетились вокруг моего плеча со всеми этими бинтами и лекарствами. Ма шлепнула бы примочку, влила бы в меня галлон кукурузовки и надавала тумаков, чтоб не лез куда не следует. Только я когда немного подумал, то решил, что и вовсе я не лез куда не следует. А совсем наоборот. Вот и Джимми подтвердил.

– То были шпионы, Сонк. Иностранные агенты,— сказал он, попы

хивая самокруткой.— Держу пари, тебе дадут медаль.

– Ну ты даешь,— сказал я.— Я ж всего-то защищал свои права.

Джимми удивленно так на меня посмотрел и продолжил:

– Дедулин сплав оказался что надо. Завтра полковник отсылает дедулю вместе с его формулами в Вашингтон. А ты спас его открытие от грязных шпионов, Сонк. Ты смельчак, каких я еще не видывал.

– Просто я не мог позволить им войти в ту пещеру,— сказал я и сразу заткнулся, потому как понял, что проговорился.

Но Джимми тут же начал приставать ко мне с расспросами и не отставал до тех пор, пока я ему все не рассказал, но прежде взял с него слово, что он будет как могила.

– Как думаешь, где я брал свою кукурузовку? — спросил я.— По-твоему, мне ее из Кентукки в посылке присылали? У меня самогонный аппарат есть.

У Джимми отвисла челюсть.

– Ты хочешь сказать, что…

– Ну да,— кивнул я,— В той пещере. Только никому не говори, а то ни одного глоточка больше не дождешься. А кукурузовка у меня — во какая! Меня сам дядюшка Элмер обучал.

Джимми расхохотался так, что чуть не лопнул, а когда немного успокоился, то сказал:

– Лады, Сонк. Значит, ты нелегально держишь в лесу самогонный аппарат. Но болтать о нем я не стану. К тому же ты герой. Ты ведь захватил в плен тех шпионов, верно?

– Ошибка вышла…— признался я.— Я-то думал, ко мне енти, как их, нагловики пожаловали. С виду-то форменные они были…

Прохвессор накрылся

Мы — Хогбены, других таких нет. Чудак прохвессор из большого города мог бы это знать, но он разлетелся к нам незванный, так что теперь, по-моему, пусть пеняет на себя. В Кентукки вежливые люди занимаются своими делами и не суют нос куда их не просят.

Так вот, когда мы шугали братьев Хейли самодельным ружьём (до сих пор не поймём, как оно стреляет), тогда всё и началось — с Рейфа Хейли, он крутился возле сарая да вынюхивал, чем там пахнет, в оконце, — норовил поглядеть на крошку Сэма. После Рейф пустил слух, будто у крошки Сэма три головы или ещё кой-что похуже.

Ни единому слову братьев Хейли верить нельзя. Три головы! Слыханное ли дело, сами посудите? Когда у крошки Сэма всего-навсего две головы, больше сроду не было.

Вот мы с мамулей смастерили то ружьё и задали перцу братьям Хейли. Я же говорю, мы потом сами в толк не могли взять, как оно стреляет. Соединили сухие батареи с какими-то катушками, проводами и прочей дребеденью, и эта штука как нельзя лучше прошила Рейфа с братьями насквозь.

В вердикте коронёр записал, что смерть братьев Хейли наступила мгновенно; приехал шериф Эбернати, выпил с нами маисовой водки и сказал, что у него руки чешутся проучить меня так, чтобы родная мама не узнала. Я пропустил это мимо ушей. Но, видно, какой-нибудь чёртов янки-репортеришка жареное учуял, потому как вскорости заявился к нам высокий, толстый, серьёзный дядька и ну выспрашивать всю подноготную.

Наш дядя Лес сидел на крыльце, надвинув шляпу чуть ли не до самых зубов.

– Убирались бы лучше подобру-поздорову обратно в свой цирк, господин хороший, — только и сказал он. — Нас Барнум самолично приглашал и то мы наотрез отказались. Верно, Сонк?

– Точно, — подтвердил я. — Не доверял я Финеасу. Он обозвал крошку Сэма уродом, надо же!

Высокий и важный дядька — прохвессор Томас Гэлбрейт — посмотрел на меня.

– Сколько тебе лет, сынок? — спросил он.

– Я вам не сынок, — ответил я. — И лет своих не считал.

– На вид тебе не больше восемнадцати, — сказал он, — хоть ты и рослый. Ты не можешь помнить Барнума.

– А вот и помню. Будет вам трепаться. А то как дам в ухо.

– Никакого отношения к цирку я не имею, — продолжал Гэлбрейт. — Я биогенетик.

Мы давай хохотать. Он вроде бы раскипятился и захотел узнать, что тут смешного.

– Такого слова и на свете-то нет, — сказала мамуля.

Но тут крошка Сэм зашёлся криком. Гэлбрейт побелел как мел и весь затрясся. Прямо рухнул наземь. Когда мы его подняли, он спросил, что случилось.

– Это крошка Сэм, — объяснил я. — Мамуля его успокаивает. Он уже перестал.

– Это ультразвук, — буркнул прохвессор. — Что такое «крошка Сэм» коротковолновый передатчик?

– Крошка Сэм — младенец, — ответил я коротко. — Не смейте его обзывать всякими именами. А теперь, может, скажете, чего вам нужно?

Он вынул блокнот и стал его перелистывать.

– Я у-учёный, — сказал он. — Наш институт изучает евгенику, и мы располагаем о вас кое-какими сведениями. Звучали они неправдоподобно. По теории одного из наших сотрудников, в малокультурных районах естественная мутация может остаться нераспознанной и… — Он приостановился и в упор посмотрел на дядю Леса.

– Вы действительно умеете летать? — спросил он.

Ну, об этом-то мы не любим распространяться. Однажды проповедник дал нам хороший нагоняй. Дядя Лес назюзюкался и взмыл над горами — до одури напугал охотников на медведей. Да и в библии нет такого, что людям положено летать. Обычно дядя Лес делает это исподтишка, когда никто не видит.

Как бы там ни было, дядя Лес надвинул шляпу ещё ниже и промычал:

– Это уж вовсе глупо. Человеку летать не дано. Взять хотя бы эти новомодные выдумки, о которых мне все уши прожужжали: между нами, они вообще не летают. Просто бредни, вот и всё.

Гэлбрейт хлопнул глазами и снова заглянул в блокнот.

– Но тут с чужих слов есть свидетельства о массе необычных качеств, присущих вашей семье. Умение летать — только одно из них. Я знаю, теоретически это невозможно — если не говорить о самолётах, — но…

– Хватит трепаться!

– В состав мази средневековых ведьм входил аконит, дающий иллюзию полёта, разумеется совершенно субъективную.

– Перестанете вы нудить? — взбешённого дядю Леса прорвало, я так понимаю — от смущения. Он вскочил, швырнул шляпу на крыльцо и взлетел. Через минуту стремительно опустился, подхватил свою шляпу и скорчил рожу прохвессору. Потом опять взлетел и скрылся за ущельем, мы его долго не видели.

Я тоже взбесился.

– По какому праву вы к нам пристаёте? — сказал я. — Дождётесь, что дядя Лес возьмёт пример с папули, а это будет чертовски неприятно. Мы папулю в глаза не видели, с тех пор как тут крутился один тип из города. Налоговый инспектор, кажется.

Гэлбрейт ничего не сказал. Вид у него был какой-то растерянный. Я дал ему выпить, и он спросил про папулю.

– Да папуля где-то здесь, — ответил я. — Только его теперь не увидишь. Он говорит, что так ему больше нравится.

– Ага, — сказал Гэлбрейт и выпил ещё рюмочку. — О господи. Сколько, говоришь, тебе лет?

– А я про это ничего не говорю.

– Ну, какое воспоминание у тебя самое первое?

– Что толку запоминать? Только голову себе зря забиваешь.

– Фантастика, — сказал Гэлбрейт. — Не ожидал, что отошлю в институт такой отчёт.

– Не нужно нам, чтобы тут лезли всякие, — сказал я. — Уезжайте отсюда и оставьте нас в покое.

– Но помилуйте! — он выглянул за перила крыльца и заинтересовался ружьём. — Это ещё что?

– Такая штука, — ответил я.

– Что она делает?

– Всякие штуки, — ответил я.

– Угу. Посмотреть можно?

– Пожалуйста, — ответил я. — Да я вам отдам эту хреновину, только бы вы отсюда уехали.

Он подошёл и осмотрел ружьё. Папуля встал (он сидел рядом со мной), велел мне избавиться от чертового янки и вошёл в дом. Вернулся прохвессор.

– Потрясающе! — говорит. — Я кое-что смыслю в электронике, и, по моему мнению, это нечто выдающееся. Каков принцип действия?

– Чего-чего? — отвечаю. — Она дырки делает.

– Стрелять патронами она никак не может. В казённой части у неё две линзы вместо… Как, говоришь, она действует?

– Откуда я знаю.

– Это ты сделал?

– Мы с мамулей.

Он давай сыпать вопросами.

– Откуда я знаю, — говорю. — Беда с ружьями в том, что их надо каждый раз перезаряжать. Вот мы и подумали: смастерим ружьё по-своему, чтобы его никогда не заряжать. И верно, не приходится.

– А ты серьёзно обещал мне его подарить?

– Если отстанете.

– Послушай, — сказал он, — просто чудо, что вы, Хогбены, так долго оставались в тени.

– На том стоим.

– Должно быть, теория мутации верна! Вас надо обследовать. Это же одно из крупнейших открытий после… — и пошёл чесать в том же духе. Я мало что понял.

В конце концов я решил, что есть только два выхода, а после слов шерифа Эбернати мне не хотелось убивать, пока шерифов гнев не остынет. Не люблю скандалов.

– Допустим, я поеду с вами в Нью-Йорк, раз уж вам так хочется, — сказал я. — Оставите вы мою семью в покое?

Он вроде бы пообещал, правда нехотя. Но всё же уступил и забожился: я пригрозил, что иначе разбужу крошку Сэма. Он-то, конечно, хотел повидать крошку Сэма, но я объяснил, что это всё равно без толку. Как ни верти, не может крошка Сэм поехать в Нью-Йорк. Он лежит в цистерне, без неё ему становится худо.

Вообще, прохвессор остался мною доволен и уехал, когда я пообещал встретиться с ним наутро в городке. Но всё же на душе у меня, по правде сказать, было паскудно. Мне не доводилось ещё ночевать под чужой крышей после той заварушки в Старом Свете, когда нам пришлось в темпе уносить ноги.

Мы тогда, помню, переехали в Голландию. Мамуля всегда была неравнодушна к человеку, который помог нам выбраться из Лондона. В его честь дала имя крошке Сэму. А фамилию того человека я уж позабыл. Не то Гвинн, не то Стюард, не то Пипин — у меня в голове всё путается, когда я вспоминаю то, что было до войны Севера с Югом.

Вечер прошёл, как всегда, нудно. Папуля, конечно, сидел невидимый, и мамуля всё злилась, подозревая, что он тянет маисовой больше, чем положено. Но потом сменила гнев на милость и налила ему настоящего виски. Все наказывали мне вести себя прилично.

– Этот прохвессор ужас до чего умный, — сказала мамуля. — Все прохвессора такие. Не морочь ему голову. Будь паинькой, а не то я тебе покажу, где раки зимуют.

– Буду паинькой, мамуля, — ответил я.

Папуля дал мне затрещину, что с его стороны было нечестно: ведь я-то его не мог видеть!

– Это чтобы ты лучше запомнил, — сказал он.

– Мы люди простые, — ворчал дядя Лес. — И нечего прыгать выше головы, никогда это к добру не приводит.

– Я не пробовал, честно! — сказал я. — Только я так считаю…

– Не наделай бед! — пригрозила мамуля, и тут мы услышали, как в мезонине дедуля заворочался. Порой дедуля не двигался неделями, но в тот вечер он был прямо-таки живчик.

Мы, само собой, поднялись узнать, чего он хочет. Он заговорил о прохвессоре.

– Чужак-то, а? — сказал дедуля. — Продувная бестия! Редкостные губошлёпы собрались у моего ложа, когда я сам от старости слабею разумом! Один Сонк не без хитрости, да и то, прости меня, господи, дурак дураком.

Я только поёрзал на месте и что-то пробормотал, лишь бы не смотреть дедуле в глаза — я этого не выношу. Но он на меня не обратил внимания. Всё бушевал:

– Значит, ты собрался в этот Нью-Йорк? Кровь христова, да разве ты запамятовал, что мы как огня стережёмся Лондона и Амстердама — да и Нью-Амстердама — из боязни дознания? Уж не хочешь ли ты попасть в ярмарочные уроды? Хоть это и не самое страшное.

Дедуля у нас старейший и иногда вставляет в разговор какие-то допотопные словечки. Наверное, жаргон, к которому привыкнешь в юности, прилипает на всю жизнь. Одного у дедули не отнимешь: ругается он лучше всех, кого мне довелось послушать.

– Ерунда, — сказал я. — Я ведь хотел как лучше!

– Так он ещё речет супротив, паршивый неслух! — возмутился дедуля. — Во всём виноват ты, ты и твоя родительница. Это вы пресечению рода Хейли споспешествовали. Когда б не вы, учёный бы сюда и не пожаловал.

– Он прохвессор, — сообщил я. — Звать его Томас Гэлбрейт.

– Знаю. Я прочитал его мысли через мозг крошки Сэма. Опасный человек. Все мудрецы опасны. Кроме разве Роджера Бэкона, да и того мне пришлось подкупить, дабы… Не важно. Роджер был незаурядный человек. Внимайте же: никто из вас да не едет в Нью-Йорк. Стоит нам только покинуть сию тихую заводь, стоит кому-то нами заинтересоваться — и мы пропали. Вся их волчья стая вцепится и разорвёт нас в клочья. А твои безрассудные полёты, Лестер, помогут тебе как мёртвому припарки — ты внемлешь?

– Но что же нам делать? — спросила мамуля.

– Да чего там, — сказал папуля. — Я этого прохвессора угомоню. Спущу в цистерну, и дело с концом.

– И испортишь воду? — взвилась мамуля. — Попробуй только!

– Что за порочное племя вышло из моих чресел? — сказал дедуля, рассвирепев окончательно. — Ужли не обещали вы шерифу, что убийства прекратятся… хотя бы на ближайшее время? Ужли и слово Хогбена — ничто? Две святыни пронесли мы сквозь века — нашу тайну и честь Хогбенов! Посмейте только умертвить этого Гэлбрейта — вы мне ответите!

Мы все побледнели. Крошка Сэм опять проснулся и захныкал.

– Что же теперь делать? — спросил дядя Лес.

– Наша великая тайна должна остаться нерушимой, — сказал дедуля. Поступайте как знаете, только без убийств. Я тоже обмозгую сию головоломку.

Тут он, казалось, заснул, хотя точно про него никогда ничего не знаешь.

На другой день мы встретились с Гэлбрейтом в городке, как и договорились, но ещё раньше я столкнулся на улице с шерифом Эбернати, который, завидев меня, зло сверкнул глазами.

– Лучше не нарывайся, Сонк, — сказал он. — Помни, я тебя предупреждал.

Очень неудобно получилось. Как бы там ни было, я увидел Гэлбрейта и рассказал ему, что дедуля не пускает меня в Нью-Йорк. Гэлбрейт не очень-то обрадовался, но понял, что тут уж ничего не поделаешь.

Его номер в отёле был забит научной дребеденью и мог напугать всякого. Ружьё стояло тут же, и Гэлбрейт как будто ничего в нём не менял. Он стал меня переубеждать.

– Ничего не выйдет, — отрезал я. — Нас от этих гор не оттащишь. Вчера я брякнул сдуру, никого не спросясь, вот и всё.

– Послушай, Сонк, — сказал он. — Я расспрашивал в городке о Хогбенах, но почти ничего не узнал. Люди здесь скрытные. Но всё равно, их свидетельство было бы только лишним подтверждением. Я не сомневаюсь, что наши теории верны. Ты и вся твоя семья — мутанты, вас надо обследовать!

– Никакие мы не мутанты, — ответил я. — Вечно учёные обзывают нас какими-то кличками. Роджер Бэкон окрестил нас гомункулами, но…

– Что?! — вскрикнул Гэлбрейт. — Что ты сказал?

– Э… Издольщик один из соседнего графства, — тут же опомнился я, но видно было, что прохвессора не проведёшь. Он стал расхаживать по номеру.

– Бесполезно, — сказал он. — Если ты не поедешь в Нью-Йорк, я попрошу, чтобы институт выслал сюда комиссию. Тебя надо обследовать во славу науки и ради прогресса человечества.

– Этого ещё не хватало, — ответил я. — Воображаю, что получится. Выставите нас, как уродов, всем на потеху. Крошку Сэма это убьёт. Уезжайте-ка отсюда и оставьте нас в покое.

– Оставить вас в покое? Когда вы умеете создавать такие приборы? — он махнул рукой в сторону ружья. — Как же оно работает? — спросил он ни с того ни с сего.

– Да не знаю я… Смастерили, и дело с концом. Послушайте, прохвессор. Если на нас глазеть понаедут, быть беде. Большой беде. Так говорит дедуля.

Гэлбрейт стал теребить собственный нос.

– Что ж, допустим… А ответишь мне на кое-какие вопросы, Сонк?

– Не будет комиссии?

– Посмотрим.

– Нет, сэр. Не стану…

Гэлбрейт набрал побольше воздуху.

– Если ты расскажешь всё, что мне нужно, я сохраню ваше местопребывание в тайне.

– А я-то думал, у вас в институте знают, куда вы поехали.

– А-а, да, — спохватился Гэлбрейт. — Естественно, знают. Но про вас там ничего не известно.

Он подал мне мысль. Убить его ничего не стоило, но тогда дедуля стёр бы меня в порошок, да и с шерифом приходилось считаться. Поэтому я сказал: «ладно уж» — и кивнул.

Господи, о чём только этот тип не спрашивал! У меня аж круги поплыли перед глазами. А он распалялся всё больше и больше.

– Сколько лет твоему дедушке?

– Понятия не имею.

– Гомункулы, хм… Говоришь, он когда-то был рудокопом?

– Да не он, его отец, — сказал я. — На оловянных копях в Англии. Только дедуля говорит, что в то время она называлась Британия. На них тогда ещё навели колдовскую чуму. Пришлось звать лекарей… друнов? Друдов?

– Друидов?

– Во-во. Эти друиды, дедуля говорит, были лекарями. В общем, рудокопы мёрли как мухи по всему Корнуэллу, и копи пришлось закрыть.

– А что за чума?

Я объяснил ему, как запомнил из рассказов дедули, и прохвессор страшно разволновался, пробормотал что-то, насколько я понял, о радиоактивном излучении. Ужас какую околесицу он нёс.

– Искусственная мутация, обусловленная радиоактивностью! — говорит, а у самого глаза и зубы разгорелись. — Твой дед родился мутантом! Гены и хромосомы перестроились в новую комбинацию. Да ведь вы, наверно, сверхлюди!

– Нет уж, — возразил я. — Мы Хогбены. Только и всего.

– Доминанта, типичная доминанта. А у тебя вся семья… э-э… со странностями?

– Эй, легче на поворотах! — пригрозил я.

– В смысле — все ли умеют летать?

– Сам-то я ещё не умею. Наверно, мы какие-то уроды. Дедуля у нас — золотая голова. Всегда учил, что нельзя высовываться.

– Защитная маскировка, — подхватил Гэлбрейт. — На фоне косной социальной культуры отклонения от нормы маскируются легче. В современном цивилизованном обществе вам было бы также трудно утаиться, как шилу в мешке. А здесь, в глуши, вы практически невидимы.

– Только папуля, — уточнил я.

– О боже, — вздохнул он. — Скрывать такие невероятные природные способности… Представляете, что вы могли бы совершить?

Вдруг он распалился пуще прежнего, и мне не очень-то понравился его взгляд.

– Чудеса, — повторял он. — Всё равно что лампу Алладина найти.

– Хорошо бы вы от нас отвязались, — говорю. — Вы и ваша комиссия.

– Да забудь ты о комиссии. Я решил пока что заняться этим самостоятельно. При условии, если ты будешь содействовать. В смысле — поможешь мне. Согласен?

– Не-а, — ответил я.

– Тогда я приглашу сюда комиссию из Нью-Йорка, — сказал он злорадно.

Я призадумался.

– Ну, сказал я наконец, — чего вы хотите?

– Ещё не знаю, — медленно проговорил он. — Я ещё не полностью охватил перспективы.

Но он готов был ухватить всё в охапку. Сразу было видать. Знаю я такое выражение лица.

Я стоял у окна, смотрел на улицу, и тут меня вдруг осенило. Я рассудил, что, как ни кинь, чересчур доверять прохвессору — вовсе глупо. Вот я и подобрался, будто ненароком, к ружью и кое-что там подправил.

Я прекрасно знал, чего хочу, но, если бы Гэлбрейт спросил, почему я скручиваю проволочку тут и сгибаю какую-то чертовщину там, я бы не мог ответить. В школах не обучался. Но твёрдо знал одно: теперь эта штучка сработает как надо.

Прохвессор строчил что-то в блокноте. Он поднял глаза и заметил меня.

– Что ты делаешь? — спросил он.

– Тут было что-то неладно, — соврал я. — Не иначе как вы тут мудрили с батарейками. Вот сейчас испытайте.

– Здесь? — возмутился он. — Я не хочу возмещать убытки. Испытывать надо в безопасных условиях.

– Видите вон там, на крыше, флюгер? — я показал пальцем. — Никто не пострадает, если мы в него прицелимся. Можете испытывать не отходя от окна.

– Это… Это не опасно? — ясно было, что у него руки чешутся испытать ружьё. Я сказал, что все останутся в живых, он глубоко вздохнул, подошёл к окну и неумело взялся за приклад.

Я отодвинулся в сторонку. Не хотел, чтобы шериф меня увидел. Я-то его давно приметил — он сидел на скамье возле продуктовой лавки через дорогу.

Всё вышло, как я и рассчитывал. Гэлбрейт спустил курок, целясь в флюгер на крыше, и из дула вылетели кольца света. Раздался ужасающий грохот. Гэлбрейт повалился навзничь, и тут началось такое столпотворение, что передать невозможно. Вопль стоял по всему городку.

Ну, чувствую, самое время сейчас превратиться в невидимку. Так я и сделал.

Гэлбрейт осматривал ружьё, когда в номер ворвался шериф Эбернати. А с шерифом шутки плохи. У него был пистолет в руке и наручники наготове; он отвёл душу, изругав прохвессора последними словами.

– Я вас видел! — орал он. — Вы, столичные, думаете, что вам здесь всё сойдёт с рук. Так вот, вы ошибаетесь!

– Сонк! — вскричал Гэлбрейт, озираясь по сторонам. Но меня он, конечно, увидеть не мог.

Тут они сцепились. Шериф Эбернати видел, как Гэлбрейт стрелял из ружья, а шерифу палец в рот не клади. Он поволок Гэлбрейта по улице, а я, неслышно ступая, двинулся следом. Люди метались как угорелые. Почти все прижимали руки к щекам.

Прохвессор продолжал ныть, что ничего не понимает.

– Я всё видел! — оборвал его Эбернати. — Вы прицелились из окна — и тут же у всего города разболелись зубы! Посмейте только ещё раз сказать, будто вы не понимаете!

Шериф у нас умница. Он с нами, Хогбенами, давно знаком и не удивляется, если иной раз творятся чудные дела. К тому же он знал, что Гэлбрейт — учёный. Так вот, получился скандал, люди доискались, кто виноват, и я оглянуться не успел, как они собрались линчевать Гэлбрейта.

Эбернати его увёл. Я немножко послонялся по городку. На улицу вышел пастор посмотреть церковные окна — они его озадачили. Стёкла были разноцветные, и пастор никак не мог понять, с чего это они вдруг расплавились. Я бы ему подсказал. В цветных стёклах есть золото — его добавляют, чтобы получить красный тон.

В конце концов я подошёл к тюрьме. Меня всё ещё нельзя было видеть. Поэтому я подслушал разговор Гэлбрейта с шерифом.

– Всё Сонк Хогбен, — повторял прохвессор. — Поверьте, это он перестроил проектор!

– Я вас видел, — отвечал Эбернати. — Вы всё сделали сами. Ой! — Он схватился рукой за челюсть. — Прекратите-ка, да поживее! Толпа настроена серьёзно. В городе половина людей сходит с ума от зубной боли.

Видно, у половины городских в зубах были золотые пломбы. То, что сказал на это Гэлбрейт, меня не очень-то удивило.

– Я ожидаю прибытия комиссии из Нью-Йорка; сегодня же вечером позвоню в институт, там за меня поручатся.

Значит, он всю дорогу собирался нас продать. Я как чувствовал, что у него на уме.

– Вы избавите меня от зубной боли — и всех остальных тоже, а не то я открою двери и впущу линчевателей! — простонал шериф. И ушёл прикладывать к щеке пузырь со льдом.

Я прокрался обратно в коридор и стал шуметь, чтобы Гэлбрейт услыхал. Я подождал, пока он не кончит ругать меня на все корки. Напустил на себя глупый вид.

– Видно, я маху дал, — говорю. — Но могу всё исправить.

– Да ты уж наисправлял достаточно. — Тут он остановился. — Погоди. Как ты сказал? Ты можешь вылечить эту… Что это?

– Я осмотрел ружьё, — говорю. — Кажется, я знаю, где напорол. Оно теперь настроено на золото, и всё золото в городе испускает тепловые лучи или что-то в этом роде.

– Наведённая избирательная радиоактивность, — пробормотал Гэлбрейт очередную бессмыслицу. — Слушай. Вся эта толпа… У вас когда-нибудь линчуют?

– Не чаще раза-двух в год, — успокоил я. — И эти два раза уже позади, – так что годовую норму мы выполнили. Жаль, что я не могу переправить вас к нам домой. Мы бы вас запросто спрятали.

– Ты бы лучше что-нибудь предпринял! — говорит. — А не то я вызову из Нью-Йорка комиссию! Ведь тебе это не очень-то по вкусу, а?

Никогда я не видел, чтобы человек с честным лицом так нагло врал в глаза.

– Дело верное, — говорю. — Я подкручу эту штуковину так, что она в два счёта погасит лучи. Только я не хочу, чтобы люди связывали нас, Хогбенов, с этим делом. Мы любим жить спокойно. Вот что, давайте я пойду в ваш отель и налажу всё как следует, а потом вы соберёте тех, кто мается с зубами, и спустите курок.

– Но… Да, но…

Он боялся, как бы не вышло ещё хуже. Но я его уговорил. На улице бесновалась толпа, так что долго уговаривать не пришлось. В конце концов я плюнул и ушёл, но вернулся невидимый и подслушал, как Гэлбрейт уславливается с шерифом.

Они между собой поладили. Все, у кого болят зубы, соберутся и рассядутся в мэрии. Потом Эбернати приведёт прохвессора с ружьём и попробует всех вылечить.

– Прекратится зубная боль? — настаивал шериф. — Точно?

– Я… Вполне уверен, что прекратится.

Эбернати уловил его нерешительность.

– Тогда уж лучше испробуйте сначала на мне. Я вам не доверяю.

Видно, никто никому не доверял.

Я прогулялся до отеля и кое-что изменил в ружьё. И тут я попал в переплёт. Моя невидимость истощилась. Вот ведь как скверно быть подростком.

Когда я стану на сотню-другую лет постарше, то буду оставаться невидимым сколько влезет. Но пока я ещё не очень-то освоился. Главное, теперь я не мог обойтись без помощи, потому что должен был сделать одно дело, за которое никак нельзя браться у всех на глазах.

Я поднялся на крышу и мысленно окликнул крошку Сэма. Когда настроился на его мозг, попросил вызвать папулю и дядю Леса. Немного погодя с неба спустился дядя Лес; летел он тяжело, потому что нёс папулю. Папуля ругался: они насилу увернулись от коршуна.

– Зато никто нас не видел, — утешал его дядя Лес. — По-моему.

– У городских сегодня своих хлопот полон рот, — ответил я. — Мне нужна помощь. Прохвессор обещал одно, а сам затевает напустить сюда комиссию и всех нас обследовать.

– В таком случае ничего не поделаешь, — сказал папуля. — Нельзя же кокнуть этого типа. Дедуля запретил.

Тогда я сообщил им свой план. Папуля невидимый, ему всё это будет легче лёгкого. Потому мы провертели в крыше дырку, чтобы подсматривать, и заглянули в номер Гэлбрейта. И как раз вовремя. Шериф уже стоял там с пистолетом в руке (так он ждал), а прохвессор, позеленев, наводил на Эбернати ружьё. Всё прошло без сучка, без задоринки. Гэлбрейт спустил курок, из дула выскочило пурпурное кольцо света, и всё. Да ещё шериф открыл рот и сглотнул слюну.

– Ваша правда! Зуб не болит!

Гэлбрейт обливался потом, но делал вид, что всё идёт по плану.

– Конечно, действует, — сказал он. — Естественно. Я же говорил.

– Идёмте в мэрию. Вас ждут. Советую вылечить всех, иначе вам не поздоровится.

Они ушли. Папуля тайком двинулся за ними, а дядя Лес подхватил меня и полетел следом, держась поближе к крышам, чтобы нас не заметили. Вскоре мы расположились у одного из окон мэрии и стали наблюдать.

Таких страстей я ещё не видел, если не считать Лондонской чумы. Зал был битком набит, люди катались от боли, стонали и выли. Вошёл Эбернати с прохвессором — прохвессор нёс ружьё, — и все завопили ещё громче. Гэлбрейт установил ружьё на сцене, дулом к публике, шериф снова вытащил пистолет, велел всем замолчать и обещал, что сейчас у всех зубная боль пройдёт.

Я папулю, ясное дело, не видел, но знал, что он на сцене. С ружьём творилось что-то немыслимое. Никто не замечал, кроме меня, но я-то следил внимательно. Папуля, — конечно, невидимый — вносил кое-какие поправки. Я ему всё объяснил, но он и сам не хуже меня понимал, что к чему. И вот он скоренько наладил ружьё как надо.

А что потом было — конец света. Гэлбрейт прицелился, спустил курок, из ружья вылетели кольца света — на этот раз жёлтые. Я попросил папулю выбрать такую дальность, чтобы за пределами мэрии никого не задело. Но внутри…

Что ж, зубная-то боль у них прошла. Ведь не может человек страдать от золотой пломбы, если никакой пломбы у него и в помине нет.

Теперь ружьё было налажено так, что действовало на всё неживое. Дальность папуля выбрал точка в точку. Вмиг исчезли стулья и часть люстры. Публика сбилась в кучу, поэтому ей худо пришлось. У колченогого Джеффа пропала не только деревянная нога, но и стеклянный глаз. У кого были вставные зубы, ни одного не осталось. Многих словно наголо обрили.

И платья ни на ком я не видел. Ботинки ведь неживые, как и брюки, рубашки, юбки. В два счёта все в зале оказались в чём мать родила. Но это уже пустяк, зубы-то у них перестали болеть, верно?

Часом позже мы сидели дома — все, кроме дяди Леса, — как вдруг открывается дверь и входит дядя Лес, а за ним, шатаясь, — прохвессор. Вид у Гэлбрейта был самый жалкий. Он опустился на пол, тяжело, с хрипом, дыша и тревожно поглядывая на дверь.

– Занятная история, — сказал дядя Лес. — Лечу это я над окраиной городка и вдруг вижу: бежит прохвессор, а за ним — целая толпа, и все замотаны в простыни. Вот я его и прихватил. Доставил сюда, как ему хотелось.

И мне подмигнул.

– О-о-о-х! — простонал Гэлбрейт. — А-а-а-х! Они сюда идут?

Мамуля подошла к двери.

– Вон сколько факелов лезут в гору, — сообщила она. — Не к добру это.

Прохвессор свирепо глянул на меня.

– Ты говорил, что можешь меня спрятать! Так вот, теперь прячь! Всё из-за тебя!

– Чушь, — говорю.

– Прячь, иначе пожалеешь! — завизжал Гэлбрейт. — Я… я вызову сюда комиссию.

– Ну, вот что, — сказал я. — Если мы вас укроем, обещаете забыть о комиссии и оставить нас в покое?

Прохвессор пообещал.

– Минуточку, — сказал я и поднялся в мезонин к дедуле. Он не спал.

– Как, дедуля? — спросил я.

С секунду он прислушивался к крошке Сэму.

– Прохвост лукавит, — сказал он вскоре. — Желает всенепременно вызвать ту шелудивую комиссию, вопреки всем своим посулам.

– Может, не стоит его прятать?

– Нет, отчего же, — сказал дедуля. — Хогбены дали слово — больше не убивать. А укрыть беглеца от преследователей — право же, дело благое.

Может быть, он подмигнул. Дедулю не разберёшь. Я спустился по лестнице. Гэлбрейт стоял у двери — смотрел, как в гору взбираются факелы.

Он в меня так и вцепился.

– Сонк! Если ты меня не спрячешь…

– Спрячу, — ответил я. — Пшли.

Отвели мы его в подвал…

Когда к нам ворвалась толпа во главе с шерифом Эбернати, мы прикинулись простаками. Позволили перерыть весь дом. Крошка Сэм и дедуля на время стали невидимыми, их никто не заметил. И, само собой, толпа не нашла никаких следов Гэлбрейта. Мы его хорошо укрыли, как и обещали.

С тех пор прошло несколько лет. Прохвессор как сыр в масле катается. Но только нас он не обследует. Порой мы вынимаем его из бутылки, где он хранится, и обследуем сами.

А бутылочка-то ма-ахонькая!

Котёл с неприятностями

Лемюэла мы прозвали Горбун, потому что у него три ноги. Когда Лемюэл подрос (как раз в войну Севера с Югом), он стал поджимать лишнюю ногу внутрь штанов, чтобы никто ее не видел и зря язык не чесал. Ясное дело, вид у него при этом был самый что ни на есть верблюжий, но ведь Лемюэл не любитель форсить. Хорошо, что руки и ноги у него сгибаются не только в локтях и коленях, но и еще в двух суставах, иначе поджатую ногу вечно сводили бы судороги.

Мы не видели Лемюэла годков шестьдесят. Все Хогбены живут в Кентукки, но он — в южной части гор, а мы — в северной. И, надо полагать, обошлось бы без неприятностей, не будь Лемюэл таким безалаберным. Одно время мы уже подумали — каша заваривается не на шутку. Нам, Хогбенам, доводилось хлебнуть горя и раньше, до того как мы переехали в Пайпервилл: бывало, люди все подглядывают за нами да подслушивают, норовят дознаться, с чего это в округе собаки лаем исходят. До того дошло — совсем невозможно стало летать. В конце концов дедуля рассудил, что пора смотать удочки, перебраться южнее, к Лемюэлу.

Терпеть не могу путешествий. Последний раз, когда мы плыли в Америку, меня аж наизнанку выворачивало. Летать — и то лучше. Но в семье верховодит дедуля.

Он заставил нас нанять грузовик, чтобы переправить пожитки. Труднее всего было втиснуть малыша: в нем-то самом весу кило сто сорок, не больше, но цистерна уж больно здоровая. Зато с дедулей никаких хлопот: его просто увязали в старую дерюгу и запихнули под сиденье. Всю работу пришлось выполнять мне. Папуля насосался маисовой водки и совершенно обалдел. Знай ходил на руках да песню горланил — "вверх тормашками весь мир".

Дядя вообще не пожелал ехать. Он забился под ясли в хлеву и сказал, что соснет годков десять. Там мы его и оставили.

— Вечно они скачут! — все жаловался дядя. — И чего им на месте не сидится? Пятисот лет не пройдет, как они опять — хлоп! Бродяги бесстыжие, перелетные птицы! Ну и езжайте, скатертью дорога!

Ну и уехали.

Лемюэл, по прозванию Горбун, — наш родственник. Аккурат перед тем, как мы поселились в Кентукки, там, говорят, пронесся ураган. Всем пришлось засучить рукава и строить дом, один Лемюэл — ни в какую. Ужас до чего никудышний. Так и улетел на юг. Каждый год или через год он ненадолго просыпается, и мы тогда слышим его мысли, но остальное время он бревно-бревном.

Решили пожить у него.

Сказано — сделано.

Видим, Лемюэл живет в заброшенной водяной мельнице, в горах неподалеку от города Пайпервилл. Мельница обветшала, на честном слове держится. На крыльце сидит Лемюэл. Когда-то он сел в кресло, но кресло под ним давно уж развалилось. А он и не подумал проснуться и починить. Мы не стали будить Лемюэла. Втащили малыша в дом, и дедуля с папулей начали вносить бутылки с маисовой.

Мало-помалу устроились. Сперва было не ахти как удобно. Лемюэл, непутевая душа, припасов в доме не держит. Он проснется ровно настолько, чтоб загипнотизировать в лесу какого-нибудь енота, и, глядишь, тот уже скачет, пришибленный, согласный стать обедом. Лемюэл питается енотами, потому, что у них ловкие лапы, прямо как руки. Пусть меня поцарапают, если этот лодырь Лем гипнозом не заставляет енотов разводить огонь и зажариваться. До сих пор не пойму, как он их свежует? Есть люди, которым лень делать самые немудреные вещи.

Когда ему хочется пить, он насылает дождь себе на голову и открывает рот. Позор, да и только.

Правда, никто из нас не обращал на Лемюэла внимания. Мамуля с ног сбилась в хлопотах по хозяйству. Папуля, само собой, удрал с кувшином маисовой, и вся работа свалилась на меня. Ее было немного. Главная беда нужна электроэнергия. На то, чтобы поддерживать жизнь малыша в цистерне, току уходит прорва, да и дедуля жрет электричество, как свинья — помои. Если бы Лемюэл сохранил воду в запруде, мы бы вообще забот не знали, но ведь это же Лемюэл! Он преспокойно дал ручью высохнуть. Теперь по руслу текла жалкая струйка.

Мамуля помогла мне смастерить в курятнике одну штуковину, и после этого у нас электричества стало хоть отбавляй.

Неприятности начались с того, что в один прекрасный день по лесной тропе к нам притопал костлявый коротышка и словно бы обомлел, увидев, как мамуля стирает во дворе. Я тоже вышел во двор — любопытства ради.

— День выдался на славу, — сказала мамуля. — Хотите выпить, гостенек?

Он сказал, что ничего не имеет против, я принес полный ковш, коротышка выпил маисовой, судорожно перевел дух и сказал, — мол, нет уж, спасибо, больше не хочет, ни сейчас, ни потом, никогда в жизни. Сказал, что есть уйма более дешевых способов надсадить себе глотку.

— Недавно приехали? — спросил он.

Мамуля сказала, что да, недавно, Лемюэл нам родственник. Коротышка посмотрел на Лемюэла — тот все сидел на крыльце, закрыв глаза, — и сказал:

— По-вашему, он жив?

— Конечно, — ответила мамуля. — Полон жизни, как говорится.

— А мы-то думали, он давно покойник, — сказал коротышка. — Поэтому ни разу не взимали с него избирательного налога. Я считаю, вам лучше и за себя заплатить, если уж вы сюда въехали. Сколько вас тут?

— Примерно шестеро, — ответила мамуля.

— Все совершеннолетние?

— Да вот у нас папуля, Сонк, малыш...

— Лет-то сколько?

— Малышу уже годочков четыреста, верно, мамуля? — Сунулся было я, но мамуля дала мне подзатыльник и велела помалкивать. Коротышка ткнул в меня пальцем и сказал, что про меня-то и спрашивает. Черт, не мог я ему ответить. Сбился со счета еще при Кромвеле. Кончилось тем, что коротышка решил собрать налог со всех, кроме малыша.

— Не в деньгах счастье, — сказал он, записывая что-то в книжечку. Главное, в нашем городе голосовать надо по всем правилам. Против избирательной машины не попрешь. В Пайпервилле босс только один, и зовут его Илай Гэнди. С вас двадцать долларов.

Мамуля велела мне набрать денег, и я ушел на поиски. У дедули была одна-единственная монетка, про которую он сказал, что это, во-первых, динарий, а во-вторых, талисман: дедуля прибавил, что свистнул эту монетку у какого-то Юлия где-то в Галлии. Папуля был пьян в стельку. У малыша завалялись три доллара. Я обшарил карманы Лемюэла, но добыл там только два яичка иволги.

Когда я вернулся к мамуле, она поскребла в затылке, но я ее успокоил:

— К утру сделаем, мамуля. Вы ведь примете золото, мистер?

Мамуля влепила мне затрещину.

Коротышка посмотрел как-то странно и сказал, что золото примет, отчего бы и нет. Потом он ушел лесом и повстречал на тропе енота, который нес охапку прутьев на растопку — как видно, Лемюэл проголодался. Коротышка прибавил шагу.

Я стал искать металлический хлам, чтобы превратить его в золото.

На другой день нас упрятали в тюрьму. Мы-то, конечно, все знали заранее, но ничего не могли поделать. У нас одна линия: не задирать нос и не привлекать к себе лишнего внимания.

То же самое наказал нам дедуля и на этот раз. Мы все поднялись на чердак (все, кроме малыша и Лемюэла, который никогда не почешется), и я уставился в угол, на паутину, чтобы не смотреть на дедулю. От его вида у меня мороз по коже.

— Ну их, холуев зловонных, не стоит мараться, — сказал дедуля. Лучше уж в тюрьму, там безопасно. Дни инквизиции навеки миновали.

— Нельзя ли спрятать ту штуковину, что в курятнике?

Мамуля меня стукнула, чтобы не лез, когда старшие разговаривают.

— Не поможет, — сказала она. — Сегодня утром приходили из Пайпервилла соглядатаи, видели ее.

— Прорыли вы погреб под домом? — спросил дедуля. — Вот и ладно. Укройте там меня с малышом. — он опять сбился на старомодную речь. Поистине досадно прожить столь долгие годы и вдруг попасть впросак, осрамиться перед гнусными олухами. Надлежало бы им глотки перерезать. Да нет же, Сонк, ведь это я для красного словца. Не станем привлекать к себе внимания. Мы и без того найдем выход.

Выход нашелся сам. Всех нас выволокли (кроме дедули с малышом, они к тому времени уже сидели в погребе). Отвезли в Пайпервилл и упрятали в каталажку. Лемюэл так и не проснулся. Пришлось тянуть его за ноги.

Что до папули, то он не протрезвел. У него свой коронный номер. Он выпьет маисовой, а потом, я так понимаю, алкоголь попадает к нему в кровь и превращается в сахар или еще во что-то. Волшебство, не иначе. Папуля старался мне растолковать, но до меня туго доходило. Спиртное идет в желудок: как может оно попасть оттуда в кровь и превратиться в сахар? Просто глупость. А если нет, так колдовство. Но я-то к другому клоню: папуля уверяет, будто обучил своих друзей, которых звать ферменты (не иначе как иностранцы, судя по фамилии), превращать сахар обратно в алкоголь и потому умеет оставаться пьяным сколько душе угодно. Но все равно он предпочитает свежую маисовую, если только подвернется. Я-то не выношу колдовских фокусов, мне от них страшно делается.

Ввели меня в комнату, где народу было порядочно, и приказали сесть на стул. Стали сыпать вопросами. Я прикинулся дурачком. Сказал, что ничего не знаю.

— Да не может этого быть! — заявил кто-то. — Не сами же они соорудили... Неотесанные увальни-горцы! Но, несомненно, в курятнике у них урановый котел!

Чепуха какая.

Я все прикидывался дурачком. Немного погодя отвели меня в камеру. Она кишела клопами. Я выпустил из глаз что-то вроде лучей и поубивал всех клопов — на удивление занюханному человечку со светло-рыжими баками, который спал на верхней койке: я и не заметил, как он проснулся, а когда заметил, было уже поздно.

— На своем веку в каких только чудных тюрьмах я не перебывал, сказал занюханный человечек, часто-часто помаргивая, — каких только необыкновенных соседей по камере не перевидал, но ни разу еще не встречал человека, в котором заподозрил бы дьявола. Я Армбрестер, Хорек Армбрестер, упекли за бродяжничество. А тебя в чем упрекают, друг? В том, что скупал души по взвинченным ценам?

Я ответил, что рад познакомиться. Нельзя было не восхититься его речью. Просто страсть какой образованный был.

— Мистер Армбрестер, — сказал я, — понятия не имею, за что сижу. Нас сюда привезли ни с того ни с сего — папулю, мамулю и Лемюэла. Лемюэл, правда, все еще спит, а папуля пьян.

— Мне тоже хочется напиться допьяна, — сообщил мистер Армбрестер. Тогда меня бы не удивляло, что ты повис в воздухе между полом и потолком.

Я засмущался. Вряд ли кому охота, чтобы его застукали за такими делами. Со мной это случилось по рассеянности, но чувствовал я себя круглым идиотом. Пришлось извиниться.

— Ничего, — сказал мистер Армбрестер, переваливаясь на живот и почесывая баки. — Я этого давно жду. Жизнь я прожил в общем и целом весело. А такой способ сойти с ума не хуже всякого другого. Так за что тебя, говоришь, арестовали?

— Сказали, что у нас урановый котел стоит, — ответил я. — Спорим, у нас такого нет. Чугунный, я знаю, есть, сам в нем воду кипятил. А уранового сроду на огонь не ставил.

— Ставил бы, так запомнил бы, — отозвался он. — Скорее всего, тут какая-то политическая махинация. Через неделю выборы. На них собирается выступить партия реформ, а старикашка Гэнди хочет раздавить ее, прежде чем она сделает первый шаг.

— Что ж, пора домой, — сказал я.

— А где вы живете?

Я ему объяснил, и он задумался.

— Интересно. На реке, значит? То есть на ручье? На Медведице?

— Это даже не ручей, — уточнил я.

Мистер Армбрестер засмеялся.

— Гэнди величал его рекой Большой Медведицы, до того как построил недалеко от вас Гэнди-плотину. В том ручье нет воды уже полвека, но лет десять назад старикашка Гэнди получил ассигнования — один бог знает на какую сумму. Выстроил плотину только благодаря тому, что ручей назвал рекой.

— А зачем ему это было надо? — спросил я.

— Знаешь, сколько шальных денег можно выколотить из постройки плотины? Но против Гэнди не попрешь, по-моему. Если у человека собственная газета, он сам диктует условия. Ого! Сюда кто-то идет.

Вошел человек с ключами и увел мистера Армбрестера. Спустя еще несколько часов пришел кто-то другой и выпустил меня. Отвел в другую комнату, очень ярко освещенную. Там был мистер Армбрестер, были мамуля с папулей и Лемюэлом и еще какие-то дюжие ребята с револьверами. Был там и тощий сухонький тип с лысым черепом и змеиными глазками. Все плясали под его дудку и величали его мистером Гэнди.

— Парнишка — обыкновенный деревенский увалень, — сказал мистер Армбрестер, когда я вошел. — Если он и угодил в какую-то историю, то случайно.

Ему дали по шее и велели закрыться. Он закрылся. Мистер Гэнди сидел в сторонке и кивал с довольно подлым видом. У него был дурной глаз.

— Послушай, мальчик, — сказал он мне. — Кого ты выгораживаешь? Кто сделал урановый котел в вашем сарае? Говори правду, или тебе не поздоровится.

Я только посмотрел на него, да так, что кто-то стукнул меня по макушке. Чепуха. Ударом по черепу Хогбенов не проймешь. Помню, наши враги Адамсы схватили меня и давай дубасить по голове, пока не выбились из сил, — даже не пикнули, когда я побросал их в цистерну.

Мистер Армбрестер подал голос.

— Вот что, мистер Гэнди, — сказал он. — Я понимаю, будет большая сенсация, если вы узнаете, кто сделал урановый котел, но ведь вас и без того переизберут. А может быть, это вообще не урановый котел.

— Кто его сделал, я знаю, — заявил мистер Гэнди. — Ученые-ренегаты. Или беглые военные преступники нацисты. И я намерен их найти!

— Ого, — сказал мистер Армбрестер. — Понял вашу идею. Такая сенсация взволнует всю страну, не так ли? Вы сможете выставить свою кандидатуру на пост губернатора, или в сенат, или... В общем, диктовать любые условия.

— Что тебе говорил этот мальчишка? — спросил мистер Гэнди. Но мистер Армбрестер заверил его, что я ничего такого не говорил.

Тогда принялись колошматить Лемюэла.

Это занятие утомительное. Никто не может разбудить Лемюэла, если уж его разморило и он решил вздремнуть, а таким разморенным я никого никогда не видел. Через некоторое время его сочли мертвецом. Да он и вправду все равно, что мертвец: до того ленив, что даже не дышит, если крепко спит.

Папуля творил чудеса со своими приятелями ферментами, он был пьянее пьяного. Его пытались отхлестать, но ему это вроде щекотки. Всякий раз, как на него опускали кусок шланга, папуля глупо хихикал. Мне стало стыдно.

Мамулю никто не пытался отхлестать. Когда кто-нибудь подбирался к ней достаточно близко, чтобы ударить, он тут же белел как полотно и пятился, весь в поту, дрожа крупной дрожью. Один наш знакомый прохвессор как-то сказал, что мамуля умеет испускать направленный пучок инфразвуковых волн. Прохвессор врал. Она всего-навсего издает никому не слышный звук и посылает его куда хочет. Ох, уж эти мне трескучие слова! А дело-то простое, все равно что белок бить. Я и сам так умею.

Мистер Гэнди распорядился водворить нас обратно, он, мол, с нами еще потолкует. Поэтому Лемюэла выволокли, а мы разошлись по камерам сами. У мистера Армбрестера на голове осталась шишка величиной с куриное яйцо. Он со стоном улегся на койку, а я сидел в углу, поглядывая на его голову и вроде бы стреляя светом из глаз, только этого света никто не мог увидеть. На самом деле такой свет... Эх, образования не хватает. В общем, он помогает не хуже примочки. Немного погодя шишка на голове у мистера Армбрестера исчезла и он перестал стонать.

— Попал ты в переделку, Сонк, — сказал он (к тому времени я ему назвал свое имя). — У Гэнди теперь грандиозные планы. И он совершенно загипнотизировал жителей Пайпервилла. Но ему нужно больше загипнотизировать весь штат или даже всю страну. Он хочет стать фигурой национального масштаба. Подходящая новость в газетах может это устроить. Кстати, она же гарантирует ему переизбрание на той неделе, хоть он в гарантиях и не нуждается. Весь городок у него в кармане. У вас и вправду урановый котел?

Я только посмотрел на него.

— Гэнди, по-видимому, уверен, — продолжал он. — Выслал несколько физиков, и они сказали, что это явно уран-235 с графитовыми замедлителями. Сонк, я слышал их разговор. Для твоего же блага — перестань укрывать других. К тебе применят наркотик правды — пентатол натрия или скополамин.

— Вам надо поспать, — сказал я, потому что услышал у себя в мозгу зов дедули. Я закрыл глаза и стал вслушиваться. Это было нелегко: все время вклинивался папуля.

— Пропусти рюмашку, — весело предложил папуля, только без слов, сами понимаете.

— Чтоб тебе сдохнуть, клейменая вошь, — сказал дедуля совсем не так весело. — Убери отсюда свой неповоротливый мозг. Сонк!

— Да, дедуля, — сказал я мысленно.

— Надо составить план...

Папуля повторил:

— Пропусти рюмашку, Сонк.

— Да замолчи же, папуля, — ответил я. — Имей хоть каплю уважения к старшим. Это я про дедулю. И вообще, как я могу пропустить рюмашку? Ты же далеко, в другой камере.

— У меня личный трубопровод, — сказал папуля. — Могу сделать тебе... Как это называется... Переливание. Телепортация, вот это что. Я просто накоротко замыкаю пространство между твоей кровеносной системой и моей, а потом перекачиваю алкоголь из своих вен в твои. Смотри, это делается вот так.

Он показал мне как — вроде картинку нарисовал у меня в мозгу. Действительно легко. То есть легко для Хогбена.

Я осатанел.

— Папуля, — говорю, — пень ты трухлявый, не заставляй своего любящего сына терять к тебе больше уважения, чем требует естество. Я ведь знаю, ты книг сроду не читал. Просто подбираешь длинные слова в чьем-нибудь мозгу.

— Пропусти рюмашку, — не унимался папуля и вдруг как заорет. Я услыхал смешок дедули.

— Крадешь мудрость из умов людских, а? — сказал дедуля. — Это я тоже умею. Сейчас я в своей кровеносной системе мгновенно вывел культуру возбудителя мигрени и телепортировал ее к тебе в мозг, пузатый негодник! Чумы нет на изверга! Внемли мне, Сонк. Ближайшее время твой ничтожный родитель не будет нам помехой.

— Есть, дедуля, — говорю. — Ты в форме?

— Да.

— А малыш?

— Тоже. Но действовать должен ты. Это твоя задача, Сонк. Вся беда в той... все забываю слово... в том урановом котле.

— Значит, это все-таки он, — сказал я.

— Кто бы подумал, что хоть одна душа в мире может его распознать? Делать такие котлы научил меня мой прародитель: они существовали еще в его времена. Поистине благодаря им мы, Хогбены, стали мутантами. Господи, твоя воля, теперь я сам должен обворовать чужой мозг, чтобы внести ясность. В городе, где ты находишься, Сонк, есть люди, коим ведомы нужные мне слова... Вот погоди.

Он порылся в мозгу у нескольких человек. Потом продолжил:

— При жизни моего прародителя люди научились расщеплять атом. Появилась... гм... вторичная радиация. Она оказала влияние на гены и хромосомы некоторых мужчин и женщин... У нас, Хогбенов, мутация доминантная. Вот потому мы и мутанты.

— То же самое говорил Роджер Бэкон, точно? — припомнил я.

— Так. Но он был дружелюбен и хранил молчание. Кабы в те дни люди дознались о нашем могуществе, нас сожгли бы на костре. Даже сегодня открываться небезопасно. Под конец... Ты ведь знаешь, что воспоследует под конец, Сонк.

— Да, дедуля, — подтвердил я, потому что и в самом деле знал.

— Вот тут-то и заковыка. По-видимому, люди вновь расщепили атом. Оттого и распознали урановый котел. Его надлежит уничтожить: он не должен попасть на глаза людям. Но нам нужна энергия. Не много, а все же. Легче всего получить ее от уранового котла, но теперь им нельзя пользоваться. Сонк, вот что надо сделать, чтобы нам с малышом хватило энергии.

Он растолковал мне, что надо сделать.

Тогда я взял да и сделал.

Стоит мне глаза скосить, как я начинаю видеть интересные картинки. Взять хоть решетку на окнах. Она дробится на малюсенькие кусочки, и все кусочки бегают взад-вперед как шальные. Я слыхал, это атомы. До чего же они веселенькие — суетятся, будто спешат к воскресной проповеди. Ясное дело, ими легко жонглировать, как мячиками. Посмотришь на них пристально, выпустишь что-то такое из глаз — они сгрудятся, а это смешно до невозможности. По первому разу я ошибся и нечаянно превратил железные прутья в золотые. Пропустил, наверное, атом. Зато после этого я научился и превратил прутья в ничто. Выкарабкался наружу, а потом обратно превратил их в железо. Сперва удостоверился, что мистер Армбрестер спит. В общем, легче легкого.

Нас поместили на седьмом этаже большого здания — наполовину мэрии, наполовину тюрьмы. Дело было ночью, меня никто не заметил. Я и улетел. Один раз мимо меня прошмыгнула сова — думала, я в темноте не вижу, а я в нее плюнул. Попал, между прочим.

С урановым котлом я справился. Вокруг него полно было охраны с фонарями, но я повис в небе, куда часовые не могли досягнуть, и занялся делом. Для начала разогрел котел так, что штуки, которые мистер Армбрестер называл графитовыми замедлителями, превратились в ничто, исчезли. После этого можно было без опаски заняться... ураном-235, так что ли? Я и занялся, превратил его в свинец. В самый хрупкий. До того хрупкий, что его сдуло ветром. Вскорости ничего не осталось.

Тогда я полетел вверх по ручью. Воды в нем была жалкая струйка, а дедуля объяснил, что нужно гораздо больше. Слетал я к вершинам гор, но и там ничего подходящего не нашел. А дедуля заговорил со мной. Сказал, что малыш плачет. Надо было, верно, сперва найти источник энергии, а уж потом рушить урановый котел.

Осталось одно — наслать дождь.

Насылать дождь можно по-разному, но я решил просто заморозить тучу. Пришлось спуститься на землю, по-быстрому смастерить аппаратик, а потом лететь высоко вверх, где есть тучи; времени убил порядком, зато довольно скоро грянула буря и хлынул дождь. Но вода не пошла вниз по ручью. Искал я, искал, обнаружил место, где у ручья дно провалилось. Видно, под руслом тянулись подземные пещеры. Я скоренько законопатил дыры. Стоит ли удивляться, что в ручье столько лет нет воды, о которой можно говорить всерьез? Я все уладил.

Но ведь дедуле требовался постоянный источник, я и давай кругом шарить, пока не разыскал большие родники. Я их вскрыл. К тому времени дождь лил как из ведра. Я завернул проведать дедулю.

Часовые разошлись по домам — надо полагать, малыш их вконец расстроил, когда начал плакать. По словам дедули, все они заткнули уши пальцами и с криком бросились врассыпную. Я, как велел дедуля, осмотрел и кое-где починил водяное колесо. Ремонт там был мелкий. Сто лет назад вещи делали на совесть, да и дерево успело стать мореным. Я любовался колесом, а оно вертелось все быстрее — ведь вода в ручье прибывала... да что я — в ручье! Он стал рекой.

Но дедуля сказал, это что, видел бы я Аппиеву дорогу, когда ее прокладывали.

Его и малыша я устроил со всеми удобствами, потом улетел назад в Пайпервилл. Близился рассвет, а я не хотел, чтобы меня заметили. На обратном пути плюнул в голубя.

В мэрии был переполох. Оказывается, исчезли мамуля, папуля и Лемюэл. Я-то знал, как это получилось. Мамуля в мыслях переговорила со мной, велела идти в угловую камеру, там просторнее. В той камере собрались все наши. Только невидимые.

Да, чуть не забыл: я ведь тоже сделался невидимым, после того как пробрался в свою камеру, увидел, что мистер Армбрестер все еще спит, и заметил переполох.

— Дедуля мне дал знать, что творится, — сказала мамуля. — Я рассудила, что не стоит пока путаться под ногами. Сильный дождь, да?

— Будьте уверены, — ответил я. — А почему все так волнуются?

— Не могут понять, что с нами сталось, — объяснила мамуля. — Как только шум стихнет, мы вернемся домой. Ты, надеюсь, все уладил?

— Я сделал все, как дедуля велел... — начал было я, и вдруг из коридора послышались вопли. В камеру вкатился матерый жирный енот с охапкой прутьев. Он шел прямо, прямо, пока не уперся в решетку. Тогда он сел и начал раскладывать прутья, чтоб разжечь огонь. Взгляд у него был ошалелый, поэтому я догадался, что Лемюэл енота загипнотизировал.

Под дверью камеры собралась толпа. Нас-то она, само собой, не видела, зато глазела на матерого енота. Я тоже глазел, потому что до сих пор не могу сообразить, как Лемюэл сдирает с енотов шкурку. Как они разводят огонь, я и раньше видел (Лемюэл умеет их заставить), но почему-то ни разу не был рядом, когда еноты раздевались догола — сами себя свежевали. Хотел бы я на это посмотреть.

Но не успел енот начать, один из полисменов цап его в сумку — и унес; так я и не узнал секрета. К тому времени рассвело. Откуда-то непрерывно доносился рев, а один раз я различил знакомый голос.

— Мамуля, — говорю, — это, похоже, мистер Армбрестер. Пойду погляжу, что там делают с бедолагой.

— Нам пора домой, — уперлась мамуля. — Надо выпустить дедулю и малыша. Говоришь, вертится водяное колесо?

— Да, мамуля, — говорю. — Теперь электричества вволю.

Она пошарила в воздухе, нащупала папулю и стукнула его.

— Проснись!

— Пропусти рюмашку, — завел опять папуля.

Но она его растолкала и объявила, что мы идем домой. А вот разбудить Лемюэла никто не в силах. В конце концов мамуля с папулей взяли Лемюэла за руки и за ноги и вылетели с ним в окно (я развеял решетку в воздухе, чтоб они пролезли). Дождь все лил, но мамуля сказала, что они не сахарные, да и я пусть лечу следом, не то мне всыплют пониже спины.

— Ладно, мамуля, — поддакнул я, но на самом деле и не думал лететь. Я остался выяснить, что делают с мистером Армбрестером.

Его держали в той же ярко освещенной комнате. У окна, с самой подлой миной, стоял мистер Гэнди, а мистеру Армбрестеру закатали рукав, вроде стеклянную иглу собирались всадить. Ну, погодите! Я тут же сделался видимым.

— Не советую, — сказал я.

— Да это же младший Хогбен! — взвыл кто-то. — Хватай его!

Меня схватили. Я позволил. Очень скоро я уже сидел на стуле с закатанным рукавом, а мистер Гэнди щерился на меня по-волчьи.

— Обработайте его наркотиком правды, — сказал он. — А бродягу теперь не стоит допрашивать.

Мистер Армбрестер, какой-то пришибленный, твердил:

— Куда делся Сонк, я не знаю! А знал бы — не сказал бы...

Ему дали по шее. Мистер Гэнди придвинул лицо чуть ли не к моему носу.

— Сейчас мы узнаем всю правду об урановом котле, — объявил он. — Один укол, и ты все выложишь. Понятно?

Воткнули мне в руку иглу и впрыснули лекарство. Щекотно стало. Потом стали расспрашивать. Я сказал, что знать ничего не знаю. Мистер Гэнди распорядился сделать мне еще один укол. Сделали.

Совсем невтерпеж стало от щекотки.

Тут кто-то вбежал в комнату — и в крик.

— Плотину прорвало! — орет. — Гэнди-плотину! В южной долине затоплена половина ферм!

Мистер Гэнди попятился и завизжал:

— Вы с ума сошли! Не может быть! В Большой Медведице уже сто лет нет воды!

Потом все сбились в кучку и давай шептаться. Что-то насчет образчиков. И внизу уже толпа собралась.

— Вы должны их успокоить, — сказал кто-то мистеру Гэнди. Они кипят от возмущения. Посевы загублены...

— Я их успокою, — заверил мистер Гэнди. — Доказательств никаких. Эх, как раз за неделю до выборов!

Он выбежал из комнаты, за ним бросились остальные. Я встал со стула и почесался. Лекарство, которым меня накачали, дико зудело под кожей. Я обозлился на мистера Гэнди.

— Живо! — сказал мистер Армбрестер. — Давай уносить ноги. Сейчас самое время.

Мы унесли ноги через боковой вход. Это было легко. Подошли к парадной двери, а там под дождем куча народу мокнет. На ступенях суда стоит мистер Гэнди, все с тем же подлым видом, лицом к лицу с рослым, плечистым парнем, который размахивает обломком камня.

— У каждой плотины свой предел прочности, — объяснял мистер Гэнди, но рослый парень взревел и замахнулся камнем над его головой.

— Я знаю, где хороший бетон, а где плохой! — прогремел он. — Тут сплошной песок! Да эта плотина и галлона воды не удержит!

Мистер Гэнди покачал головой.

— Возмутительно! — говорит. — Я потрясен не меньше, чем вы. Разумеется, мы целиком доверяли подрядчикам. Если строительная компания "Эджекс" пользовалась некондиционными материалами, мы взыщем с нее по суду.

В эту минуту я до того устал чесаться, что решил принять меры. Я так и сделал.

Плечистый парень отступил на шаг и ткнул пальцем в мистера Гэнди.

— Вот что, — говорит. — Ходят слухи, будто строительная компания "Эджекс" принадлежит вам. Это правда?

Мистер Гэнди открыл рот и снова закрыл. Он чуть заметно вздрогнул.

— Да, — говорит, — я ее владелец.

Надо было слышать вопль толпы.

Плечистый парень аж задохнулся.

— Вы сознались? Может быть, сознаетесь и в том, что знали, что плотина никуда не годится, а? Сколько вы нажили на строительстве?

— Одиннадцать тысяч долларов, — ответил мистер Гэнди. — Это чистая прибыль, после того как я выплатил долю шерифу, олдермену и...

Но тут толпа двинулась вверх по ступенькам и мистера Гэнди не стало слышно.

— Так, так, — сказал мистер Армбрестер. — Редкое зрелище. Ты понял, что это означает, Сонк? Гэнди сошел с ума. Не иначе. Но на выборах победит партия реформ, она прогонит мошенников, и для меня снова настанет приятная жизнь в Пайпервилле. Пока не подамся на юг. Как ни странно, я нашел у себя в кармане деньги. Пойдем выпьем, Сонк?

— Нет, спасибо, — ответил я. — Мамуля рассердится; она ведь не знает, куда я делся. А больше не будет неприятностей, мистер Армбрестер?

— В конце концов когда-нибудь будут, — сказал он, — но очень не скоро. Смотри-ка, старикашку Гэнди ведут в тюрьму! Скорее всего, хотят защитить от разъяренной толпы. Это надо отпраздновать, Сонк. Ты не передумал... Сонк! Ты где?

Но я стал невидимым.

Ну, вот и все. Под кожей у меня больше не зудело. Я улетел домой и помог наладить гидроэлектростанцию на водяном колесе. Со временем наводнение схлынуло, но с тех пор по руслу течет полноводная река, потому что в истоках ее я все устроил как надо. И зажили мы тихо и спокойно, как любим. Для нас такая жизнь безопаснее.

Дедуля сказал, что наводнение было законное. Напомнило ему то, про которое рассказывал еще его дедуля. Оказывается, при жизни дедулиного дедули были урановые котлы и многое другое, но очень скоро все это вышло из повиновения и случился настоящий потоп. Дедулиному дедуле пришлось бежать без оглядки. С того дня и до сих пор про его родину никто слыхом не слыхал; надо понимать, в Атлантиде все утонули. Впрочем, подумаешь, важность, какие-то иностранцы.

Мистера Гэнди упрятали в тюрьму. Так и не узнали, что заставило его во всем сознаться: может, в нем совесть заговорила. Не думаю, чтоб из-за меня. Навряд ли. А все же...

Помните тот фокус, что показал мне папуля, — как можно коротнуть пространство и перекачать маисовую из его крови в мою? Так вот, мне надоел зуд под кожей, где толком и не почешешься, и я сам проделал такой фокус. От впрыснутого лекарства, как бы оно не называлось, меня одолел зуд. Я маленько искривил пространство и перекачал эту пакость в кровь к мистеру Гэнди, когда он стоял на ступеньках суда. У меня зуд тут же прошел, но у мистера Гэнди, он, видно начался сильный. Так и надо подлецу!

Интересно, не от зуда ли он всю правду выложил?

До скорого!

Старый Енси, пожалуй, самый подлый человечишка во всем мире. Свет не видел более наглого, закоренелого, тупого, отпетого, гнусного негодяя. То, что с ним случилось, напомнило мне фразу, услышанную однажды от другого малого, — много воды с тех пор утекло. Я уж позабыл, как звали того малого, кажется Людовик, а может, и Тамерлан; но он как-то сказал, что, мол, хорошо бы у всего мира была только одна голова, тогда ее легко было бы снести с плеч.

Беда Енси в том, что он дошел до ручки: считает, что весь мир ополчился против него, и разрази меня гром, если он не прав. С этим Енси настали хлопотные времена даже для нас, Хогбенов.

Енси-то типичный мерзавец. Вообще вся семейка Тарбеллов не сахар, но Енси даже родню довел до белого каления. Он живет в однокомнатной хибарке на задворках у Тарбеллов и никого к себе не подпускает, разве только позволит всунуть продукты в полукруглую дырку, выпиленную в двери.

Лет десять назад делали новое межевание, что ли, и вышло так, что из-за какой-то юридической заковыки Енси должен был заново подтвердить свои права на землю. Для этого ему надо было прожить на своем участке с год. Примерно в те же дни он поругался с женой, выехал за пределы участка и сказал, что, дескать, пусть земля достается государству, пропади все пропадом, зато он проучит всю семью. Он знал, что жена пропускает иногда рюмочку-другую на деньги, вырученные от продажи репы, и трясется, как бы государство не отняло землицу.

Оказалось, эта земля вообще никому не нужна. Она вся в буграх и завалена камнями, но жена Енси страшно переживала и упрашивала мужа вернуться, а ему характер не позволял.

В хибарке Енси Тарбелл обходился без элементарных удобств, но он ведь тупица и к тому же пакостник. Вскорости миссис Тарбелл померла: она кидалась камнями в хибарку из-за бугра, а один камень ударил в бугор и рикошетом попал ей в голову. Остались восемь Тарбеллов — сыновей да сам Енси. Но и тогда Енси с места не сдвинулся.

Может, там бы он и жил, пока не превратился бы в мощи и не вознесся на небо, но только его сыновья затеяли с нами склоку. Мы долго терпели — ведь они не могли нам повредить. Но вот гостивший у нас дядя Лес разнервничался и заявил, что устал перепелом взлетать под небеса всякий раз, как в кустах хлопнет ружье. Шкура-то у него после ран быстро заживает, но он уверял, что страдает головокружениями оттого, что на высоте двух-трех миль воздух разреженный.

Так или иначе травля все продолжалась, и никто из нас от нее не страдал, что особенно бесило восьмерых братьев Тарбеллов. И однажды на ночь глядя они гурьбой вломились в наш дом с оружием в руках. А нам скандалы были ни к чему.

Дядя Лем — он близнец дяди Леса, но только родился намного позже — давно впал в зимнюю спячку где-то в дупле, так что его все это не касалось. Но вот малыша, дай ему бог здоровья, стало трудновато таскать взад-вперед, ведь ему уже исполнилось четыреста лет и он для своего возраста довольно крупный ребенок — пудов восемь будет.

Мы все могли попрятаться или уйти на время в долину, в Пайпервилл, но ведь в мезонине у нас дедуля, да и к прохвессору, которого держим в бутылке, я привязался. Не хотелось его оставлять — ведь в суматохе бутылка чего доброго, разобьется, если восьмеро братьев Тарбеллов налижутся как следует.

Прохвессор славный, хоть в голове у него винтика не хватает. Все твердит, что мы мутанты (ну и словечко!), и треплет языком про каких-то своих знакомых, которых называет хромосомами. Они как будто попали, по словам прохвессора, под жесткое излучение и народили потомков, не то доминантную мутацию, не то Хогбенов, но я вечно это путаю с заговором круглоголовых — было такое у нас в старом свете. Ясное дело, не в настоящем старом свете, тот давно затонул.

И вот, раз уж дедуля велел нам молчать в тряпочку, мы дожидались, пока восьмеро братьев Тарбеллов высадят дверь, а потом все сделались невидимыми, в том числе и малыш. И стали ждать, чтобы все прошло стороной, но не тут-то было.

Побродив по дому и вдоволь натешась, восьмеро братьев Тарбеллов спустились в подвал. Это было хуже, потому что застигло нас врасплох. Малыш-то стал невидимым и цистерна, где мы его держим, тоже, но ведь цистерна не может тягаться с нами проворством.

Один из восьмерки Тарбеллов со всего размаху налетел на цистерну и как следует расшиб голень. Ну и ругался же он! Нехорошо, когда ребенок слышит такие слова, но в ругани наш дедуля кому угодно даст сто очков вперед, так что я-то ничему новому не научился.

Он, значит, ругался на чем свет стоит, прыгал на одной ноге, и вдруг ни с того ни с сего дробовик выстрелил. Там, верно, курок на волоске держался. Выстрел разбудил малыша, тот перепугался и завопил. Такого вопля я еще не слыхал, а ведь мне приходилось видеть, как мужчины бледнеют и начинают трястись, когда малыш орет. Наш прохвессор как-то сказал, что малыш издает инфразвуки. Надо же!

В общем, семеро братьев Тарбеллов из восьми тут же отдали богу душу, даже пикнуть не успели. Восьмой только начинал спускаться вниз по ступенькам; он затрясся мелкой дрожью, повернулся — и наутек. У него, верно, голова пошла кругом и он не соображал, куда бежит. Окончательно сдрейфив, он очутился в мезонине и наткнулся прямехонько на дедулю.

И вот ведь грех: дедуля до того увлекся, поучая нас уму-разуму, что сам напрочь забыл стать невидимым. По-моему, один лишь взгляд, брошенный на дедулю, прикончил восьмого Тарбелла. Бедняга повалился на пол, мертвый, как доска. Ума не приложу, с чего бы это, хоть и должен признать, что в те дни дедуля выглядел не лучшим образом. Он поправлялся после болезни.

– Ты не пострадал, дедуля? — спросил я, слегка встряхнув его. Он меня отчехвостил.

– А я-то причем, — возразил я.

– Кровь христова! — воскликнул он, разъяренный. — И этот сброд, эти лицемерные олухи вышли из моих чресел! Положи меня обратно, юный негодяй.

Я снова уложил его на дерюжную подстилку, он поворочался с боку на бок и закрыл глаза. Потом объявил, что хочет вздремнуть и пусть его не будят, разве что настанет судный день. При этом он нисколько не шутил.

Пришлось нам самим поломать головы над тем, как теперь быть. Мамуля сказала, что мы не виноваты, в наших силах только погрузить восьмерых братьев Тарбеллов в тачку и отвести их домой, что я и исполнил. Только в пути я застеснялся, потому что не мог придумать, как бы повежливее рассказать о случившемся. Да и мамуля наказывала сообщить эту весть осторожно. «Даже хорек способен чувствовать», — повторяла она.

Тачку с братьями Тарбеллами я оставил в кустах, сам поднялся на бугор и увидел Енси: он грелся на солнышке, книгу читал. Я стал медленно прохаживаться перед ним, насвистывая «Янки-Дудль». Енси не обращал на меня внимания.

Енси — маленький, мерзкий, грязный человечишка с раздвоенной бородой. Рост в нем метра полтора, не больше. На усах налипла табачная жвачка, но, может, я несправедлив к Енси, считая его простым неряхой. Говорят, у него привычка плевать себе в бороду, чтобы на нее садились мухи: он их ловит и обрывает им крылышки.

Енси не глядя поднял камень и швырнул его, чуть не угодив мне в голову.

– Заткни пасть и убирайся, — сказал он.

– Воля ваша, мистер Енси, — ответил я с облегчением и совсем было собрался. Но тут же вспомнил, что мамуля, чего доброго, отхлещет меня кнутом, если я не выполню ее наказа, тихонько сделал круг, зашел Енси за спину и заглянул ему через плечо — посмотреть, что он там читает. Потом я еще капельку передвинулся и встал с ним лицом к лицу.

Он захихикал себе в бороду.

– Красивая у вас картинка, мистер Енси, — заметил я.

Он все хихикал и, видно, на радостях подобрел.

– Уж это точно! — сказал он и хлопнул себя кулаком по костлявому заду. — Ну и ну! С одного взгляда захмелеешь!

Он читал не книгу. Это был журнал (такие продаются у нас в Пайпервилле), раскрытый на картинке. Художник, который ее сделал, умеет рисовать. Правда, не так здорово, как тот художник, с которым я когда-то водился в Англии. Того звали Крукшенк или Крукбек, если не ошибаюсь.

Так или иначе, у Енси тоже была стоящая картинка. На ней были нарисованы люди, много-много людей, все на одно лицо и выходят из большой машины, которая — мне сразу стало ясно — ни за что не будет работать. Но все люди были одинаковые, как горошины в стручке. Еще там красное пучеглазое чудовище хватало девушку — уж не знаю зачем. Красивая картинка.

– Хорошо бы такое случилось в жизни, — сказал Енси.

– Это не так уж трудно, — объяснил я. — Но вот эта штука неправильно устроена. Нужен только умывальник да кое-какой металлический лом.

– А?

– Вот эта штука, — повторил я. — Аппарат, что превращает одного парня в целую толпу людей. Он неправильно устроен.

– Ты, надо понимать, умеешь лучше? — окрысился он.

– Приходилось когда-то, — ответил я. — Не помню, что там папуля задумал, но он был обязан одному человеку, по имени Кадм. Кадму срочно потребовалось много воинов, папуля устроил так, что Кадм мог разделиться на целый полк солдат. Подумаешь! Я и сам так умею.

– Да что ты там бормочешь? — удивился Енси. — Ты не туда смотришь. Я-то говорю об этом красном чудище. Видишь, что оно собирается сделать? Откусить этой красотке голову, вот что. Видишь, какие у него клыки? Хе-хе-хе. Жаль, что я сам не это чудище. Уж я бы тьму народу сожрал.

– Вы бы ведь не стали жрать свою плоть и кровь, бьюсь об заклад, — сказал я, почуяв способ сообщить весть осторожно.

– Биться об заклад грешно, — провозгласил он. — Всегда плати долги, никого не бойся и не держи пари. Азартные игры — грех. Я никогда не бился об заклад и всегда платил долги. — Он умолк, почесал в баках и вздохнул. — Все, кроме одного, — прибавил он хмуро.

– Что же это за долг?

– Да задолжал я одному малому. Беда только, с тех пор никак не могу его разыскать. Лет тридцать тому будет. Я тогда, помню, налакался вдрызг и сел в поезд. Наверное, еще и ограбил кого-нибудь, потому что у меня оказалась пачка денег — коню пасть заткнуть хватило бы. Как поразмыслить, этого-то я и не пробовал. Вы держите лошадей?

– Нет, сэр, — ответил я. — Но мы говорили о вашей плоти и крови.

– Помолчи, — оборвал меня старый Енси. — Так вот, и повеселился же я! — он слизнул жвачку с усов. — Слыхал о таком городе — Нью-Йорк? Речь там у людей такая, что слов не разберешь. Там-то я и повстречал этого малого. Частенько я жалею, что потерял его из виду. Честному человеку, вроде меня, противно умирать, не разделавшись с долгами.

– У ваших восьмерых сыновей были долги? — спросил я.

Он покосился на меня, хлопнул себя по тощей ноге и кивнул.

– Теперь понимаю, — говорит. — Ты сын Хогбенов?

– Он самый. Сонк Хогбен.

– Как же, слыхал про Хогбенов. Все вы колдуны, точно?

– Нет, сэр.

– Уж я что знаю, то знаю. Мне о вас все уши прожужжали. Нечистая сила, вот вы кто. Убирайся-ка отсюда подобру-поздорову, живо!

– Я-то уже иду. Хочу только сказать, что, к сожалению, вы бы не могли сожрать свою плоть и кровь, даже если бы стали таким чудищем, как на картинке.

– Интересно, кто бы мне помешал!

– Никто, — говорю, — но все они уже в раю.

Тут старый Енси расхихикался. Наконец, переведя дух, он сказал:

– Ну, нет! Эти ничтожества попали прямой наводкой в ад, и поделом им. Как это произошло?

– Несчастный случай, — говорю. — Семерых, если можно так выразиться, уложил малыш, а восьмого — дедуля. Мы не желали вам зла.

– Да и не причинили, — опять захихикал Енси.

– Мамуля шлет извинения и спрашивает, что делать с останками. Я должен отвести тачку домой.

– Увози их. Мне они не нужны. Туда им и дорога, — отмахнулся Енси. Я сказал «ладно» и собрался в путь. Но тут он заорал, что передумал. Велел свалить трупы с тачки. Насколько я понял из его слов (разобрал я немного, потому что Енси заглушал себя хохотом), он намерен был попинать их ногами.

Я сделал, как велено, вернулся домой и все рассказал мамуле за ужином – были бобы, треска и домашняя настойка. Еще мамуля напекла кукурузных лепешек. Ох, и вкуснотища! Я откинулся на спинку стула, рассудив, что заслужил отдых, и задумался, а внутри у меня стало тепло и приятно. Я старался представить, что чуйствует боб в моем желудке. Но боб, наверно, вовсе бесчуйственный.

Не прошло и получаса, как во дворе завизжала свинья, как будто ей ногой наподдали, и кто-то постучался в дверь. Это был Енси. Не успел он войти, как выудил из штанов цветной носовой платок и давай шмыгать носом. Я посмотрел на мамулю круглыми глазами. Ума, мол, не приложу, в чем дело. Папуля с дядей Лесом пили маисовую водку и сыпали шуточками в углу. Сразу видно было, что им хорошо: стол между ними так и трясся. Ни папуля, ни дядя не притрагивались к столу, но он все равно ходил ходуном — старался наступить то папуле, то дяде на ногу. Папуля с дядей раскачивали стол мысленно. Это у них такая игра.

Решать пришлось мамуле, и она пригласила старого Енси посидеть, отведать бобов. Он только всхлипнул.

– Что-нибудь не так, сосед? — вежливо спросила мамуля.

– Еще бы, — ответил Енси, шмыгая носом. — Я совсем старик.

– Это уж точно, — согласилась мамуля. — Может, и помоложе Сонка, но все равно на вид вы дряхлый старик.

– А? — вытаращился на нее Енси. — Сонка? Да Сонку от силы семнадцать, хоть они здоровый вымахал.

Мамуля смутилась.

– Разве я сказала Сонк? — быстро поправилась она. — Я имела в виду дедушку Сонка. Его тоже зовут Сонк.

Дедулю зовут вовсе не Сонк, он и сам не помнит своего настоящего имени. Как его только не называли в старину: пророком Илией, и по-всякому. Я даже не уверен, что в Атлантиде, откуда дедуля родом, вообще были в ходу имена. По-моему, там людей называли цифрами. Впрочем, неважно.

Старый Енси, значит, все шмыгал носом, стонал и охал, прикидывался, — мол, мы убили восьмерых его сыновей и теперь он один-одинешенек на свете. Правда, получасом раньше его это не трогало, я ему так и выложил. Но он заявил, что не понял тогда, о чем это я толкую, и приказал мне заткнуться.

– У меня семья могла быть еще больше, — сказал он. — Было еще двое ребят, Зебб и Робби, да я их как-то пристрелил. Косо на меня посмотрели. Но все равно, вы, Хогбены, не имели права убивать моих ребятишек.

– Мы не нарочно, — ответила мамуля. — Просто несчастный случай вышел. Мы будем рады хоть как-нибудь возместить вам ущерб.

– На это-то я и рассчитывал, — говорит старый Енси. — Вам уже не отвертеться после всего, что вы натворили. Даже если моих ребят убил малыш, как уверяет Сонк, а ведь он у вас враль. Тут в другом дело: я рассудил, что все вы, Хогбены, должны держать ответ. Но, пожалуй, мы будем квиты, если вы окажете мне одну услугу. Худой мир лучше доброй ссоры.

– Все что угодно, — сказала мамуля, — лишь бы это было в наших силах.

– Сущая безделица, — заявляет старый Енси. — Пусть меня на время превратят в целую толпу.

– Да ты что, Медеи наслушался? — вмешался папуля, спьяну не сообразив, что к чему. — Ты ей не верь. Это она с Пелеем злую шутку сыграла. Когда его зарубили, он так и остался мертвым: вовсе не помолодел, как она ему сулила.

– Чего? — Енси вынул из кармана старый журнал и сразу раскрыл его на красивой картинке. — Вот это самое. Сонк говорит, что вы так умеете. Да и все кругом знают, что вы, Хогбены, колдуны. Сонк сказал, вы как-то устроили такое одному голодранцу.

– Он, верно, о Кадме, — говорю.

Енси помахал журналом. Я заметил, что глаза у него стали масленые.

– Тут все видно, — сказал он с надеждой. — Человек входит в эту штуковину, а потом только знай выходит оттуда десятками, снова и снова. Колдовство. Уж я-то про вас, Хогбенов, все знаю. Может, вы и дурачили городских, но меня вам не одурачить. Все вы до одного колдуны.

– Какое там, — вставил папуля из своего угла. — Мы уже давно не колдуем.

– Колдуны, — упорствовал Енси. — Я слыхал всякие истории. Даже видал, как он, — и в дядю Леса пальцем тычет, — летает по воздуху. Если это не колдовство, то я уж ума не приложу, что тогда колдовство.

– Неужели? — спрашиваю. — Нет ничего проще. Это когда берут чуточку…

Но мамуля велела мне придержать язык.

– Сонк говорит, вы умеете, — продолжал Енси. — А я сидел и листал этот журнал, картинки смотрел. Пришла мне в голову хорошая мысль. Спору нет, всякий знает, что колдун может находиться в двух местах сразу. А может он находиться сразу в трех местах?

– Где два, там и три, — сказала мамуля. — Да только никаких колдунов нет. Точь-в-точь как эта самая хваленая наука. О которой кругом твердят. Все досужие люди из головы выдумывают. На самом деле так не бывает.

– Так вот, — заключил Енси, откладывая журнал, — где двое или трое, там и целое скопище. Кстати, сколько всего народу на земле?

– Два миллиарда двести пятьдесят миллионов девятьсот пятьдесят девять тысяч девятьсот шешнадцать, — говорю.

– Тогда…

– Стойте, — говорю, — теперь два миллиарда двести пятьдесят миллионов девятьсот пятьдесят девять тысяч девятьсот семнадцать. Славный ребеночек, оторва.

– Мальчик или девочка? — полюбопытствовала мамуля.

– Мальчик, — говорю.

– Так пусть я окажусь сразу в двух миллиардах и сколько-то там еще местах сразу. Мне бы хоть на полминутки. Я не жадный. Да и хватит этого.

– Хватит на что? — поинтересовалась мамуля.

Енси хитренько посмотрел на меня исподлобья.

– Есть у меня забота, — ответил он. — Хочу разыскать того малого. Только вот беда: не знаю, можно ли его теперь найти. Времени уж прошло порядком. Но мне это позарез нужно. Мне земля пухом не будет, если я не рассчитаюсь со всеми долгами, а я тридцать лет, как хожу у того малого в должниках. Надо снять с души грех.

– Это страсть как благородно с вашей стороны, сосед, — похвалила мамуля.

Енси шмыгнул носом и высморкался в рукав.

– Тяжкая будет работа, — сказал он. — Уж очень долго я ее откладывал на потом. Я-то собирался при случае отправить восьмерых моих ребят на поиски того малого, так что, сами понимаете, я вконец расстроился, когда эти никудышники вдруг сгинули ни с того ни с сего. Как мне теперь искать того малого?

Мамуля с озабоченным видом пододвинула Енси кувшин.

– Ух, ты! — сказал он, хлебнув здоровенную порцию. — На вкус — прямо адов огонь. Ух, ты! — налил себе по новой, перевел дух и хмуро глянул на мамулю.

– Если человек хочет спилить дерево, а сосед сломал его пилу, то сосед, я полагаю, должен отдать ему взамен свою. Разве не так?

– Конечно, так, — согласилась мамуля. — Только у нас нет восьми сыновей, которых можно было бы отдать взамен.

– У вас есть кое что получше, — сказал Енси. — Злая черная магия, вот что у вас есть. Я не говорю ни да, ни нет. Дело ваше. Но, по-моему, раз уж вы убили этих бездельников и теперь мои планы летят кувырком, вы должны хоть как-то мне помочь. Пусть я только найду того малого и рассчитаюсь с ним, больше мне ничего не надо. Так вот, разве не святая правда, что вы можете размножить меня, превратить в целую толпу моих двойников?

– Да, наверно, правда, — подтвердила мамуля.

– А разве не правда, что вы можете устроить, чтобы каждый из этих прохвостов двигался так быстро, что увидел бы всех людей во всем мире?

– Это пустяк, — говорю.

– Уж тогда бы, — сказал Енси, — я бы запросто разыскал того малого и выдал бы ему все, что причитается. — Он шмыгнул носом. — Я честный человек. Не хочу помирать, пока не расплачусь с долгами. Черт меня побери, если я согласен гореть в преисподней, как вы, грешники.

– Да полно, — сморщилась мамуля. — Пожалуй, сосед, мы вас выручим, — если вы это так близко к сердцу принимаете. Да, сэр, мы все сделаем так, как вам хочется.

Енси заметно приободрился.

– Ей-богу? — спросил он. Честное слово? Поклянитесь.

Мамуля как-то странно на него посмотрела, но Енси снова вытащил платок, так что нервы у нее не выдержали и она дала торжественную клятву. Енси повеселел.

– А долго надо произносить заклинание? — спрашивает.

– Никаких заклинаний, — говорю. — Я же объяснял, нужен только металлолом да умывальник. Это недолго.

– Я скоро вернусь. — Енси хихикнул и выбежал, хохоча уже во всю глотку. Во дворе он захотел пнуть ногой цыпленка, промазал и захохотал пуще прежнего. Видно, хорошо у него стало на душе.

– Иди же, смастери ему машинку, пусть стоит наготове, — сказала мамуля. — Пошевеливайся.

– Ладно, мамуля, — говорю, а сам застыл на месте, думаю. Мамуля взяла в руки метлу.

– Знаешь, мамуля…

– Ну?

– Нет, ничего. — Я увернулся от метлы и ушел, а сам все старался разобраться, что же меня грызет. Что-то грызло, а что, я никак не мог понять. Душа не лежала мастерить машинку, хотя ничего зазорного в ней не было.

Я, однако, отошел за сарай и занялся делом. Минут десять потратил — правда, не очень спешил. Потом вернулся домой с машинкой и сказал «готово». Папуля велел мне заткнуться.

Что ж, я уселся и стал разглядывать машинку, а на душе у меня кошки скребли. Загвоздка была в Енси. Наконец я заметил, что он позабыл свой журнал, и начал читать рассказ под картинкой — думал, может, пойму что-нибудь. Как бы не так.

В рассказе описывались какие-то чудные горцы, они будто бы умели летать. Это-то не фокус, непонятно было, всерьез ли писатель все говорит или шутит. По-моему, люди и так смешные, незачем выводить их еще смешнее, чем в жизни.

Кроме того, к серьезным вещам надо относиться серьезно. По словам прохвессора, очень многие верят в эту самую науку и принимают ее всерьез. У него-то всегда глаза разгораются, стоит ему завести речь о науке. Одно хорошо было в рассказе: там не упоминались девчонки. От девчонок мне становится как-то не по себе.

Толку от моих мыслей все равно не было, поэтому я спустился в подвал поиграть с малышом. Цистерна ему становится тесна. Он мне обрадовался. Замигал всеми четырьмя глазками по очереди. Хорошенький такой.

Но что-то в том журнале я вычитал, и теперь оно не давало мне покоя. По телу у меня мурашки бегали, как давным-давно в Лондоне, перед пожаром. Тогда еще многие вымерли от страшной болезни.

Тут я вспомнил, как дедуля рассказывал, что его точно так же кинуло в дрожь, перед тем как Атлантиду затопило. Правда, дедуля умеет предвидеть будущее, хоть в этом нет ничего хорошего, потому что оно то и дело меняется. Я еще не умею предвидеть. Для этого надо вырасти. Но я нутром чуял что-то неладное, пусть даже ничего пока не случилось.

Я совсем было решился разбудить дедулю, так встревожился. Но тут у себя над головой я услышал шум. Поднялся в кухню, а там Енси распивает кукурузный самогон (мамуля поднесла). Только я увидел старого хрыча, как у меня опять появилось дурное предчувствие.

Енси сказал: «ух ты», поставил кувшин и спросил, готовы ли мы. Я показал на свою машинку и ответил, что вот она, как она ему нравится.

– Только и всего? — удивился Енси. — А сатану вы не призовете?

– Незачем, — отрезал дядя Лес. — И тебя одного хватит, галоша ты проспиртованная.

Енси был страшно доволен.

– Уж я таков, — откликнулся он. — Скользкий, как галоша, и насквозь проспиртован. А как она действует?

– Да просто делает из одного тебя много-много Енси, вот и все, — ответил я.

До сих пор папуля сидел тихо, но тут он, должно быть, подключился к мозгу какого-нибудь прохвессора, потому что вдруг понес дикую чушь. Сам-то он длинных слов сроду не знал.

Я тоже век бы их не знал, от них даже самые простые вещи запутываются.

– Человеческий организм, — заговорил папуля важно-преважно, — представляет собой электромагнитное устройство, мозг и тело испускают определенные лучи. Если изменить полярность на противоположную, то каждая ваша единица, Енси, автоматически притянется к каждому из ныне живущих людей, ибо противоположности притягиваются. Но прежде вы войдете в аппарат Сонка и вас раздробят…

– Но-но! — взвыл Енси.

– …на базовые электронные матрицы, которые затем можно копировать до бесконечности, точно так же как можно сделать миллионы идентичных копий одного и того же портрета — негативы вместо позитивов. Поскольку для электромагнитных волн земные расстояния ничтожны, каждую копию мгновенно притянет каждый из остальных жителей Земли, — продолжал папуля как заведенный. — Но два тела не могут иметь одни и те же координаты в пространстве-времени, поэтому каждую Енси-копию отбросит на расстояние полуметра от каждого человека.

Енси беспокойно огляделся по сторонам.

– Вы забыли очертить магический пятиугольник, — сказал он. — В жизни не слыхал такого заклинания. Вы ведь вроде не собирались звать сатану?

То ли потому, что Енси и впрямь похож был на сатану, то ли еще по какой причине, но только невмоготу мне стало терпеть — так скребло на душе. Разбудил я дедулю. Про себя, конечно, ну, и малыш подсобил — никто ничего не заметил. Тотчас же в мезонине что-то заколыхалось: это дедуля проснулся и приподнялся в постели. Я и глазом моргнуть не успел, как он давай нас распекать на все корки.

Брань-то слышали все, кроме Енси. Папуля бросил выпендриваться и закрыл рот.

– Олухи царя небесного! — гремел разъяренный дедуля. — Тунеядцы! Да будет вам ведомо: мне снились дурные сны, и надлежит ли тому удивляться? В хорошенькую ты влип историю, Сонк. Чутья у тебя нет, что ли? Неужто не понял, что замышляет этот медоточивый проходимец? Берись-ка за ум, Сонк, да поскорее, а не то ты и после совершеннолетия останешься сосунком. — Потом он прибавил что-то на санскрите. Дедуля прожил такой долгий век, что иногда путает языки.

– Полно, дедуля, — мысленно сказала мамуля, — что такого натворил Сонк?

– Все вы хороши! — завопил дедуля. — Как можно не сопоставить причину со следствием? Сонк, вспомни, что узрел ты в том бульварном журнальчике. С чего это Енси изменил намерения, когда чести в нем не больше, чем в старой сводне? Ты хочешь, чтобы мир обезлюдел раньше времени? Спроси-ка Енси, что у него в кармане штанов, черт бы тебя побрал!

– Мистер Енси, — спрашиваю, — что у вас в кармане штанов?

– А? — он запустил лапу в карман и вытащил оттуда здоровенный ржавый гаечный ключ. — Ты об этом? Я его подобрал возле сарая. — А у самого морда хитрая-прехитрая.

– Зачем он вам? — быстро спросила мамуля.

Енси нехорошо так на нас посмотрел.

– Не стану скрывать, — говорит. — Я намерен трахнуть по макушке всех и каждого, до последнего человека в мире, и вы обещали мне помочь.

– Господи помилуй, — только и сказала мамуля.

– Вот так! — прыснул Енси. — Когда вы меня заколдуете, я окажусь везде, где есть хоть кто-нибудь еще, и буду стоять у человека за спиной. Уж тут-то я наверняка расквитаюсь. Один человек непременно будет тот малый, что мне нужен, и он получит с меня должок.

– Какой малый? — спрашиваю. — Про которого вы рассказывали? Которого встретили в Нью-Йорке? Я думал, вы ему деньги задолжали.

– Ничего такого я не говорил, — огрызнулся Енси. — Долг есть долг, будь то деньги или затрещина. Пусть не воображает, что мне можно безнаказанно наступить на мозоль, тридцать там лет или не тридцать.

– Он вам наступил на мозоль? — удивилась мамуля. — Только и всего?

– Ну да. Я тогда надравшись был, но помню, что спустился по каким-то ступенькам под землю, а там поезда сновали в оба конца.

– Вы были пьяны.

– Это точно, — согласился Енси. — Не может же быть, что под землей и вправду ходят поезда! Но тот малый мне не приснился, и как он мне на мозоль наступил — тоже, это ясно как божий день. До сих пор палец ноет. Ох, и разозлился я тогда. Народу было столько, что с места не сдвинуться, и я даже не разглядел толком того малого, который наступил мне на ногу.

Я было замахнулся палкой, но он был уже далеко. Так я и не знаю, какой он из себя. Может, он вообще женщина, но это неважно. Ни за что не помру, пока не уплачу все долги и не рассчитаюсь со всеми, кто поступил со мной по-свински. Я в жизни не спускал обидчику, а обижали меня почти все, знакомые и незнакомые.

Совсем взбеленился Енси. Он продолжал, не переводя духа:

– Вот я и подумал, что все равно не знаю, кто мне наступил на мозоль, так уж лучше бить наверняка, никого не обойти, ни одного мужчины, ни одной женщины, ни одного ребенка.

– Легче на поворотах, — одернул я его. — Тридцать лет назад нынешние дети еще не родились, и вы это сами знаете.

– А мне все едино, — буркнул Енси. — Я вот думал-думал, и пришла мне в голову страшная мысль: вдруг тот малый взял да и помер? Тридцать лет — срок немалый. Но потом я прикинул, что даже если и помер, мог ведь он сначала жениться и обзавестись детьми. Если не суждено расквитаться с ним самим, я хоть с детьми его расквитаюсь. Грехи отцов… Это из священного писания. Дам раза всем людям мира — тут уж не ошибусь.

– Хогбенам вы не дадите, — заявила мамуля. — Никто из нас не ездил в Нью-Йорк с тех пор, как вас еще на свете не было. То есть я хочу сказать, что мы там вообще не бывали. Так что нас вы сюда не впутывайте. А может, лучше возьмете миллион долларов? Или хотите стать молодым, или еще что-нибудь? Мы можем вам устроить, только откажитесь от своей злой затеи.

– И не подумаю, — ответил упрямый Енси. — Вы дали честное слово, что поможете.

– Мы не обязаны выполнять такое обещание, — начала мамуля, но тут дедуля с мезонина вмешался.

– Слово Хогбена свято, — сказал он. — На том стоим. Надо выполнить то, что мы обещали этому психу. Но только то, что обещали, больше у нас нет перед ним никаких обязательств.

– Ага! — сказал я, смекнув, что к чему. — В таком случае… Мистер Енси, а что именно мы вам обещали, слово в слово?

Он повертел гаечный ключ у меня перед носом.

– Вы превратите меня ровно в стольких людей, сколько жителей на земле, и я встану рядом с каждым из них. Вы дали честное слово, что поможете мне. Не пытайтесь увильнуть.

– Да я и не пытаюсь, — говорю. — Надо только внести ясность, чтобы вы были довольны и ничему не удивлялись. Но есть одно условие. Рост у вас будет такой, как у человека, с которым вы стоите рядом.

– Чего?

– Это я устрою запросто. Когда вы войдете в машинку, в мире появятся два миллиарда двести пятьдесят миллионов девятьсот пятьдесят девять тысяч девятьсот семнадцать Енси. Теперь представьте, что один из этих Енси очутится рядом с двухметровым верзилой. Это будет не очень-то приятно, как по-вашему?

– Тогда пусть я буду трехметровый, — говорит Енси.

– Нет уж. Какого роста тот, кого навещает Енси, такого роста будет и сам Енси. Если вы навестили малыша ростом с полметра, в вас тоже будет только полметра. Надо по справедливости. Соглашайтесь, иначе все отменяется. И еще одно — сила у вас будет такая же, как у вашего противника.

Он, видно, понял, что я не шучу. Прикинул на руку гаечный ключ.

– Как я вернусь? — спрашивает.

– Это уж наша забота, — говорю. — Даю вам пять секунд. Хватит, чтобы опустить гаечный ключ, правда?

– Маловато.

– Если вы задержитесь, кто-нибудь успеет дать вам сдачи.

– И верно. — сквозь корку грязи стало заметно, что Енси побледнел. — Пяти секунд с лихвой хватит.

– Значит, если мы это сделаем, вы будете довольны? Жаловаться не прибежите?

Он помахал гаечным ключом и засмеялся.

– Ничего лучшего не надо, — говорит. — Ох, и размозжу я им голову. Хе-хе-хе.

– Ну, становитесь сюда, — скомандовал я и показал, куда именно. — Хотя погодите. Лучше я сам сперва попробую, выясню, все ли в исправности.

Мамуля хотела было возразить, но тут ни с того ни с сего в мезонине дедуля зашелся хохотом. Наверное, опять заглянул в будущее.

Я взял полено из ящика, что стоял у плиты, и подмигнул Енси.

– Приготовьтесь, — сказал я. — Как только вернусь, вы в ту же минуту сюда войдете.

Я вошел в машинку, и она сработала как по маслу. Я и глазом моргнуть не успел, как меня расщепило на два миллиарда двести пятьдесят миллионов девятьсот пятьдесят девять тысяч девятьсот шешнадцать Сонков Хогбенов.

Одного, конечно, не хватило, потому что я пропустил Енси, и, конечно, Хогбены ни в одной переписи населения не значатся.

Но вот я очутился перед всеми жителями всего мира, кроме семьи Хогбенов и самого Енси. Это был отчаянный поступок.

Никогда я не думал, что на свете столько разных физиономий! Я увидел людей всех цветов кожи, с бакенбардами и без, одетых и в чем мать родила, ужасно длинных и самых что ни есть коротышек, да еще половину я увидел при свете солнца, а половину — в темноте. У меня прямо голова кругом пошла.

Какой-то миг мне казалось, что я узнаю кое-кого из Пайпервилла, включая шерифа, но тот слился с дамой в бусах, которая целилась в кенгуру, а дама превратилась в мужчину, разодетого в пух и прах, — он толкал речугу где-то в огромном зале.

Ну и кружилась же у меня голова.

Я взял себя в руки, да и самое время было, потому что все уже успели меня заметить. Им-то, ясное дело, показалось, что я с неба свалился, мгновенно вырос перед ними, и… В общем, было с вами такое, чтобы два миллиарда двести пятьдесят миллионов девятьсот пятьдесят девять тысяч девятьсот шешнадцать человек уставились вам прямо в глаза? Это просто тихий ужас. У меня из головы вылетело, что я задумал. Только я вроде будто слышал дедулин голос — дедуля велел пошевеливаться.

Вот я сунул полено, которое держал (только теперь это было два миллиарда двести пятьдесят миллионов девятьсот пятьдесят девять тысяч девятьсот шешнадцать поленьев), в столько же рук, а сам его выпустил. Некоторые люди тоже сразу выпустили полено из рук, но большинство вцепились в него, ожидая, что будет дальше. Тогда я стал припоминать речь, которую собрался произнести, — сказать, чтобы люди ударили первыми, не дожидаясь, пока Енси взмахнет гаечным ключом.

Но уж очень я засмущался. Чудно как-то было. Все люди мира смотрели на меня в упор, и я стал такой стеснительный, что рта не мог раскрыть. В довершение всего дедуля завопил, что у меня осталась ровно секунда, так что о речи уже мечтать не приходилось. Ровно через секунду я вернусь в нашу кухню, а там старый Енси уже рвется в машинку и размахивает гаечным ключом. А я никого не предупредил. Только и успел, что каждому дал по полену.

Боже, как они на меня глазели! Словно я нагишом стою. У них аж глаза на лоб полезли. И только я начал истончаться по краям, на манер блина, как я… Даже не знаю, что на меня нашло. Не иначе, как от смущения. Может, и не стоило так делать, но…

Я это сделал!

И тут же снова очутился в кухне. В мезонине дедуля помирал со смеху. По-моему, у старого хрыча странное чуйство юмора. Но у меня не было времени с ним объясняться, потому что Енси шмыгнул мимо меня — и в машинку. Он растворился в воздухе, также как и я. Как и я, он расщепился в столько же людей, сколько в мире жителей, и стоял теперь перед всеми нами.

Мамуля, папуля и дядя Лес глядели на меня очень строго. Я заерзал на месте.

– Все устроилось, — сказал я. — Если у человека хватает подлости бить маленьких детей по голове, он заслуживает того, что… — я остановился и посмотрел на машинку, — …что получил, — закончил я, когда Енси опять появился с ясного неба. Более разъяренной гадюки я еще в жизни не видал. Ну и ну!

По-моему, почти все население мира приложило руку к мистеру Енси. Так ему и не пришлось замахнуться гаечным ключом. Весь мир нанес удар первым.

Уж поверьте мне, вид у Енси был самый что ни на есть жалкий.

Но голоса Енси не потерял. Он так орал, что слышно было за целую милю. Он кричал, что его надули. Пусть ему дадут попробовать еще разок, но только теперь он прихватит с собой ружье и финку. В конце концов мамуле надоело слушать, она ухватила Енси за шиворот и так встряхнула, что у него зубы застучали.

– Ибо сказано в священном писании! — возгласила она исступленно. — Слушай, ты, паршивец, плевок политурный! В Библии сказано — око за око, так ведь? Мы сдержали слово, и никто нас ни в чем не упрекнет.

– Воистину, точно, — поддакнул дедуля с мезонина.

– Ступайте-ка лучше домой и полечитесь арникой, — сказала мамуля, еще раз встряхнув Енси. — И чтобы вашей ноги тут не было, а то малыша на вас напустим.

– Но я же не расквитался! — бушевал Енси.

– Вы, по-моему, никогда не расквитаетесь, — ввернул я. — Просто жизни не хватит, чтобы расквитаться со всем миром, мистер Енси.

Постепенно до Енси все дошло, и его как громом поразило. Он побагровел, точно борщ, крякнул и ну ругаться. Дядя Лес потянулся за кочергой, но в этом не было нужды.

– Весь чертов мир меня обидел! — хныкал Енси, обхватив голову руками.

– Со свету сживают! Какого дьявола они стукнули первыми? Тут что-то не так!

– Заткнитесь. — Я вдруг понял, что беда вовсе не прошла стороной, как я еще недавно думал. — Ну-ка, из Пайпервилла ничего не слышно?

Даже Енси унялся, когда мы стали прислушиваться.

– Ничего не слыхать, — сказала мамуля.

– Сонк прав, — вступил в разговор дедуля. — Это-то и плохо.

Тут все сообразили, в чем дело, — все, кроме Енси. Потому что теперь в Пайпервилле должна была бы подняться страшная кутерьма. Не забывайте, мы с Енси посетили весь мир, а значит, и Пайпервилл; люди не могут спокойно относиться к таким выходкам. Уж хоть какие-нибудь крики должны быть.

– Что это вы все стоите, как истуканы? — разревелся Енси. — Помогите мне сквитаться!

Я не обратил на него внимания. Подошел к машинке и внимательно ее осмотрел. Через минуту я понял, что в ней не все в порядке. Наверное, дедуля понял это так же быстро, как и я. Надо было слышать, как он смеялся. Надеюсь, смех пошел ему на пользу. Ох, и особливое же чуйство юмора у почтенного старикана.

– Я тут немножко маху дал с этой машинкой, мамуля, — признался я. — Вот отчего в Пайпервилле так тихо.

– Истинно так, клянусь богом, — выговорил дедуля сквозь смех. — Сонку следует искать убежище. Смываться надо, сынок, ничего не попишешь.

– Ты нашалил, Сонк? — спросила мамуля.

– Все «ля-ля-ля» да «ля-ля-ля»! — завизжал Енси. — Я требую того, что мне по праву положено! Я желаю знать, что сделал Сонк такого, отчего все люди мира трахнули меня по голове? Неспроста это! Я таки не успел…

– Оставьте вы ребенка в покое, мистер Енси, — обозлилась мамуля. — Мы свое обещание выполнили, и хватит. Убирайтесь-ка прочь отсюда и остыньте, а не то еще ляпнете что-нибудь такое, о чем сами потом пожалеете.

Папуля мигнул дяде Лесу, и, прежде чем Енси облаял мамулю в ответ, стол подогнул ножки, будто в них колени были, и тихонько шмыгнул Енси за спину. Папуля сказал дяде Лесу: «раз, два — взяли», стол распрямил ножки и дал Енси такого пинка, что тот отлетел к самой двери.

Последним, что мы услышали, были вопли Енси, когда он кубарем катился с холма. Так он прокувыркался полпути к Пайпервиллу, как я узнал позже. А когда добрался до Пайпервилла, то стал глушить людей гаечным ключом по голове.

Решил поставить на своем, не мытьем, так катаньем.

Его упрятали за решетку, чтоб пришел в себя, и он, наверно, очухался, потому что в конце концов вернулся в свою хибарку. Говорят, он ничего не делает, только знай сидит себе да шевелит губами — прикидывает, как бы ему свести счеты с целым миром. Навряд ли ему это удастся.

Впрочем, тогда мне было не до Енси. У меня своих забот хватало. Только папуля с дядей Лесом поставили стол на место, как в меня снова вцепилась мамуля.

– Объясни, что случилось, Сонк, — потребовала она. — Я боюсь, не нашкодил ли ты, когда сам был в машинке. Помни, сын, ты — Хогбен. Ты должен хорошо себя вести, особенно, если на тебя смотрит весь мир. Ты не опозорил нас перед человечеством, а, Сонк?

Дедуля опять засмеялся.

– Да нет пока, — сказал он. Теперь я услышал, как внизу, в подвале, у малыша в горле булькнуло, и понял, что он тоже в курсе. Просто удивительно. Никогда не знаешь, что еще ждать от малыша. Значит, он тоже умеет заглядывать в будущее.

– Мамуля, я только немножко маху дал, — говорю. — Со всяким может случиться. Я собрал машинку так, что расщепить-то она меня расщепила, но отправила в будущее, в ту неделю. Поэтому в Пайпервилле еще не поднялся тарарам.

– Вот те на! — сказала мамуля. — Дитя, до чего ты небрежен!

– Прости, мамуля, — говорю. — Вся беда в том, что в Пайпервилле меня многие знают. Я уж лучше дам деру в лес, отыщу себе дупло побольше. На той неделе оно мне пригодится.

– Сонк, — сказала мамуля. — Ты ведь набедокурил. Рано или поздно я сама все узнаю, так что лучше признавайся сейчас.

А, думаю, была не была, ведь она права. Вот я и выложил ей всю правду, да и вам могу. Так или иначе, вы на той неделе узнаете. Это просто доказывает, что от всего не убережешься. Ровно через неделю весь мир здорово удивится, когда я свалюсь как будто с неба, вручу всем по полену, а потом отступлю на шаг и плюну прямо в глаза.

По-моему, два миллиарда двести пятьдесят миллионов девятьсот пятьдесят девять тысяч девятьсот шешнадцать — это все население Земли!

Все население!

По моим подсчетам, на той неделе.

До скорого!

Пчхи-хологическая война

В жизни не видывал никого уродливее младшего Пу. Вот уж действительно неприятный малый, чтоб мне провалиться! Жирное лицо и глаза, сидящие так близко, что оба можно выбить одним пальцем. Его па, однако мнил о нем невесть что. Еще бы, крошка младший — вылитый папуля.

– Последний из Пу, — говаривал старик, раздувая грудь и расплываясь в улыбке. — Наираспрекраснейший парень из всех, ступавших по этой земле.

У меня, бывало, кровь в жилах стыла, когда я глядел на эту парочку.

Мы, Хогбены, люди маленькие. Живем себе тише воды и ниже травы в укромной долине; соседи из деревни к нам уже привыкли.

Если па насосется, как на прошлой неделе, и начнет летать в своей красной майке над Мейн стрит, они делают вид, будто ничего не замечают, чтобы не смущать ма. Ведь когда он трезв, благочестивее христианина не сыщешь.

Сейчас па набрался из-за крошки Сэма, нашего младшенького, которого мы держим в цистерне в подвале. У него снова режутся зубы. Впервые после войны между штатами.

Прохвессор, живущий у нас в бутылке, как то сказал, будто крошка Сэм испускает какие-то инфразвуки. Ерунда. Просто нервы у вас начинают дергаться. Па не может этого выносить. На этот раз проснулся даже деда, а он ведь с рождества не шелохнулся. Продрал он глаза и сразу набросился на па.

– Я вижу тебя, нечестивец! — ревел он. — Снова летаешь, олух небесный? О, позор на мои седины! Ужель не приземлю тебя я?

Послышался отдаленный удар.

– Я падал добрых десять футов! — завопил па. — Так нечестно! Запросто мог что-нибудь себе раздолбать!

– Ты нас всех раздолбаешь, пьяный губошлеп, — оборвал деда. — Летать среди бела дня! В мое время сжигали за меньшее… А теперь замолкни и дай мне успокоить крошку.

Деда завсегда находил общий язык с крошкой. Сейчас он пропел ему маленькую песенку на санскрите, и вскорости уже оба мирно похрапывали.

Я мастерил для ма одну штуковину, чтоб молоко для пирогов скорей скисало. У меня ничего не было, кроме старых саней и двух проволочек, да мне немного надо. Только я пристроил один конец проволочки на северо-северо-восток, как заметил промелькнувшие в зарослях клетчатые штаны.

Это был дядюшка Лем. Я слышал, как он думал: «Это вовсе не я, — твердил он, по настоящему громко, прямо у меня в голове. — Между нами миля с гаком. Твой дядя Лем славный парень и не станет врать. Думаешь, я обману тебя, Сонки, мальчик?»

– Ясное дело! — сдумал я ему. — Если б только мог. Я дал ма честное слово, что никуда тебя от себя не отпущу, после того случая, когда ты…

– Ладно, ладно, мальчуган, — быстро отозвался дядюшка Лем. — Кто старое помянет, тому глаз вон.

– Ты ж никому не можешь отказать, дядя Лем, — напомнил я, закручивая проволочку. — Сейчас, вот только заскисаю молоко, и пойдем вместе, куда ты там намылился.

Клетчатые штаны в последний раз мелькнули в зарослях, и, виновато улыбаясь, дядюшка Лем появился собственной персоной. Наш дядюшка Лем и мухи не обидит — до того он безвольный. Каждый может вертеть им, как хочет, вот нам и приходится за ним хорошенько присматривать.

– Как это ты сварганишь? — поинтересовался он, глядя на молоко. — Заставишь этих крошек работать быстрее?

– Дядя Лем! — возмутился я. — Стыдись! Представляешь, как они вкалывают, скисая молоко?! Вот эта штука, — гордо объяснил я, — отправляет молоко в следующую неделю. При нынешних жарких деньках этого за глаза хватит. Потом назад — хлоп! — готово, скисло.

– Ну и хитрюга! — восхитился дядюшка Лем, загибая крестом одну проволочку. — Только здесь надо поправить, а не то помешает гроза в следующий вторник. Ну, давай.

Я и дал. А вернул — будь спок! — все скисло, что хоть мышь бегай. В крынке копошился шершень из той недели, и я его щелкнул.

Эх, опростоволосился. Все штучки дядюшки Лема!

Он юркнул назад в заросли, от удовольствия притаптывая ногой.

– Надул я тебя, зеленый паршивец! — закричал он. — Посмотрим, как ты вытащишь палец из середины следующей недели!

Ни про какую грозу он и не думал, подворачивая ту проволочку. Минут десять я угробил на то, чтобы освободиться, — и все из-за одного малого по имени инерция, который вечно ошивается где ни попадя. Я так завозился, что не успел переодеться в городское платье. А вот дядюшка Лем чего-то выфрантился, что твой индюк.

А уж волновался он!.. Я бежал по следу его вертлявых мыслей. Толком в них было не разобраться, но что-то он там натворил. Это всякий бы понял. Вот какие были мысли:

«Ох, ох, зачем я это сделал? Да помогут мне небеса, если проведает деда, ох, эти гнусные Пу, какой я болван! Такой бедняга, хороший парень, чистая душа, никого пальцем не тронул, а посмотрите на меня сейчас! Этот Сонк, молокосос, ха-ха, как я его проучил. Ох, ох, ничего, держи хвост рулем, ты отличный парень, господь тебе поможет, Лемуэль.»

Его клетчатые штаны то и дело мелькали среди веток, потом выскочили на поле. Тянувшееся до края города, и вскоре он уже стучал в билетное окошко испанским дублоном, стянутым из дедулиного сундука.

То, что он попросил билет до столицы штата, меня совсем не удивило. О чем-то он заспорил с молодым человеком за окошком, наконец обшарил свои штаны и выудил серебряный доллар, на чем они и порешили.

Когда подскочил дядюшка Лем, паровоз уже вовсю пускал дым. Я еле-еле поспел. Последнюю дюжину ярдов пришлось пролететь, но, по-моему никто этого не заметил.

Однажды, когда у меня еще молоко на губах не обсохло, случилась в Лондоне, где мы в ту пору жили, великая чума, и всем нам, Хогбенам, пришлось выметаться. Я помню тогдашний гвалт, но где ему до того, что стоял в столице штата, куда пришел наш поезд.

Времена меняются, я полагаю. Свистки свистят, машины ревут, радио орет что-то кошмарное — похоже, последние две сотни лет каждое новое изобретение шумнее предыдущего.

Дядя Лем чесал во все лопатки. Я едва не летел, поспевая за ним. Хотел связаться со своими на всякий случай, но ничего не вышло. Ма оказалась на церковном собрании, она еще в прошлый раз дала мне взбучку за то, что я заговорил с ней как бы с небес прямо перед преподобным отцом Джонсом. Тот все еще никак не может к нам, Хогбенам, привыкнуть. Па был мертвецки пьян. Его буди не буди… А окликнуть дедулю я боялся, мог разбудить малыша.

Вскоре я увидел большую толпу, забившую всю улицу, грузовик и человека на нем, размахивающего какими-то бутылками в обеих руках. По-моему, он держал речь про головную боль. Я слышал его из-за угла. С двух сторон грузовик украшали плакаты: «Средства Пу от головной боли».

– Ох, ох, — думал дядюшка Лем. — О горе, горе! Что делать мне, несчастному? Я и вообразить не мог, что кто-нибудь женится на Лили Лу Матц. Ох, ох!

Ну, скажу я вам, мы все были порядком удивлены, когда Лили Лу Матц выскочила замуж, — да с той поры еще десяти годков не минуло. Но при чем тут дядюшка Лем, не могу взять в толк.

Безобразнее Лили Лу нигде не сыскать, страшна как смертный грех. Уродлива — не то слово для нее, бедняжки. Дедуля сказал как-то, что она напоминает ему одну семейку по фамилии Горгоны, которую он знавал. Жила Лили одна, на отшибе, и ей, почитай, уж сорок стукнуло, когда вдруг откуда-то с той стороны гор явился один малый и, представьте, предложил выйти за него замуж. Чтоб мне провалиться! Сам-то я не видал этого друга, но, говорят, и он не писаный красавец.

А если припомнить, думал я, глядя на грузовик, если припомнить, фамилия его была Пу.

Дядюшка Лем заметил кого-то на краю толпы и засеменил туда. Казалось, две гориллы, большая и маленькая, стояли рядышком и глазели на приятеля, размахивающего бутылками.

– Идите же, — взвыл тот, — подходите, получайте свою бутыль «Надежного средства Пу от головной боли»!

– Ну, Пу, вот и я, — произнес дядюшка Лем, обращаясь к большой горилле. — Привет, младший, — добавил он.

Я заметил, потом поежился.

Нельзя его винить. Более мерзких представителей рода человеческого я не видал со дня своего рождения. Старший был одет в воскресный сюртук с золотой цепочкой на пузе, а уж важничал и задавался!..

– Привет, Лем, — бросил он. — Младший, поздоровайся с мистером Хогбеном. Ты многим ему обязан, сынуля. — И он гнусно рассмеялся.

Младший и ухом не повел. Его маленькие глазки-бусинки вперились в толпу по ту сторону улицы. Было ему лет семь.

– Сделать мне сейчас, па? — спросил он скрипучим голосом. — Дай я им сделаю, па. А, па? — Судя по его тону, будь у него под рукой пулемет, он бы всех укокошил.

– Чудный парень, не правда ли, Лем? — ухмыляясь, спросил Пу-старший.

– Если бы его видел дедушка! Вообще, замечательная семья — мы, Пу. Подобных нам нет. Беда лишь в том, что младший — последний. Дошло, зачем я связался с вами?

Дядюшка Лем снова содрогнулся.

– Да, — сказал он, — дошло. Но вы зря сотрясаете воздух. Я не собираюсь ничего делать.

Юному Пу не терпелось.

– Дай я им устрою, — проскрипел он. — Сейчас, па, а?

– Заткнись, сынок, — ответил старший и съездил своему отпрыску по лбу. А уж ручищи у него — будь спок!

– Па, я предупреждал тебя! — закричал младший дурным голосом. — Когда ты стукнул меня в последний раз, я предупреждал тебя! Теперь ты у меня получишь!

Он набрал полную грудь воздуха, и его крошечные глазки вдруг засверкали и так раздулись, что чуть не сошлись у переносицы.

– Хорошо, — быстро отозвался Пу-старший. — Толпа готова — не стоит тратить силы на меня, сынок.

Тут кто-то вцепился в мой локоть, и тоненький голос произнес очень вежливо:

– Простите за беспокойство, могу я задать вам вопрос?

Это оказался худенький типчик с блокнотом в руке.

– Что ж, — ответил я столь же вежливо, — валяйте, мистер.

– Меня интересует, как вы себя чувствуете, вот и все.

– О, прекрасно, — произнес я. — Как это любезно с вашей стороны. Надеюсь, что вы тоже в добром здравии, мистер.

Он с недоумением кивнул. — В том-то и дело. Просто не могу понять. Я чувствую себя превосходно.

– Почему бы и нет? — удивился я. — Чудесный день.

– Здесь все чувствуют себя хорошо, — продолжал он, будто не слышал. — Не считая естественных отклонений, народ здесь собрался вполне здоровый. Но, думаю, не пройдет и пары минут…

И тут кто-то гвозданул меня молотком прямо по макушке.

Нас, Хогбенов, хоть целый день по башке молоти — уж будь спок. Попробуйте, убедитесь. Коленки, правда, дрогнули, но через секунду я уже был в порядке и обернулся, чтобы посмотреть, кто же меня стукнул.

И… некому было. Но боже, как мычала и стонала толпа? Обхватив головы руками все они, отпихивая друг друга, рвались к грузовику, где тот приятель раздавал бутылки с такой скоростью, с какой он только мог принимать долларовые билеты.

Глаза у худенького полезли на лоб, что у селезня в грозу.

– О моя голова! — стонал он. — Ну, что я вам говорил?!

И он заковылял прочь роясь в карманах.

У нас в семье я считаюсь тупоголовым, но провалиться мне на этом месте, если я тут же не сообразил, что дело не чисто! Я не простофиля, что бы там ма ни говорила.

– Колдовство, — подумал я совершенно спокойно. — Никогда бы не поверил, но это настоящее заклятье.

Тут я вспомнил Лили Лу Матц. И мысли дядюшки Лема. И передо мной — как это говорят? — задребезжал свет. Проталкиваясь к дядюшке Лему, я решил, что это последний раз я ему помогаю; уж слишком мягкое у него сердце… и мозги тоже.

– Нет-нет, — твердил он. — Ни за что!

– Дядя Лем! — окликнул я.

– Сонк!

Он покраснел, и позеленел, и вообще всячески выражал свое негодование, но я-то чувствовал, что ему полегчало.

– Что здесь происходит, дядя Лем?

– Ах, Сонк, все идет совершенно не так! — запричитал дядюшка Лем. — Взгляни на меня — вот стою я с сердцем из чистого золота…

– Рад познакомиться с вами, молодой человек, — вмешался Эд Пу. — Еще один Хогбен, я полагаю. Может быть, вы могли бы уговорить вашего дядю?

– Простите, что перебиваю, мистер Пу, — сказал я по-настоящему вежливо, — но лучше вы объясните по порядку.

Он прокашлялся и важно выпятил грудь. Видно, приятно ему было об этом поговорить. Чувствовал себя большой шишкой.

– Не знаю, были ль вы знакомы с моей незабвенной покойной женой, ах, Лили Лу Матц. Вот наше дитя, младший. Прекрасный малый. Как жаль, что не было у нас еще восьмерых или десятерых таких же. — Он глубоко вздохнул. — Что ж жизнь есть жизнь. Мечтал я рано жениться и украсить старость заботами детей… А младший — последний из славной линии. — Па, — квакнул вдруг младший, — они стихают, па. Дай, я им двойную закачу, а, па? Спорим, что смогу уложить парочку.

Эд Пу собрался снова погладить своего шалопая, но вовремя передумал.

– Не перебивай старших, сынок, — сказал он. — Папочка занят. Занимайся своим делом и умолкни. — Он оглядел стонущую толпу. — Добавь-ка там, у грузовика, чтоб поживее покупали. Но береги силы, малыш. У тебя растущий организм… Одаренный парень, сам видишь. Унаследовал это от дорогой нашей мамочки, Лили Лу. Да, так вот, хотел я жениться молодым, но как-то все дело до женитьбы не доходило, и довелось уже в расцвете сил. Никак не мог найти женщину, которая посмотрела бы… то есть никак не мог найти подходящую пару.

– Понимаю.

Действительно, я понимал. Немало, должно быть, исколесил он в поисках той, которая согласилась бы взглянуть на него второй раз. Даже Лили Лу, несчастная душа, небось, долго думала, прежде чем сказала «да».

– Вот тут-то, — продолжал Эд Пу, — и замешан ваш дядюшка. Вроде бы он наделил Лили Лу колдовством.

– Никогда! — завопил дядюшка Лем. — А если и так, откуда я знал, что она выйдет замуж и родит ребенка?! Кто мог подумать?

– Он наделил ее колдовством, — повысил голос Эд Пу, — да только она мне в этом призналась на смертном одре, год назад. Держала меня в неведении все это время!

– Я хотел лишь защитить ее, — быстро вставил дядюшка Лем. — Ты же знаешь, что я не вру, Сонки, мальчик. Бедняжка Лили Лу была так страшна, что люди подчас кидали в нее чем попало, прежде чем успевали взять себя в руки. Мне было так ее жаль! Ты никогда не узнаешь, Сонки, как долго я сдерживал добрые намерения! Но из-за своего золотого сердца я вечно попадаю в передряги. Однажды я так растрогался, что наделил ее способностью накладывать заклятья. На моем месте так поступил бы каждый, Сонк!

– Как ты это сделал?

Действительно, интересно. Кто знает, все может иной раз пригодиться.

Он объяснял страшно туманно, но я сразу усек, что все устроил один его приятель по имени ген хромосом. А все эти альфа-волны, про которые дядюшка распространялся, так кто ж про них не знает? Небось каждый видел ма-ахонькие волночки, мельтешащие туда-сюда. У деды порой по шести сотен разных мыслей бегают — по узеньким таким извилинам, где мозги находятся. У меня аж в глазах рябит, когда он размыслится.

– Вот так, Сонк, — закруглился дядюшка Лем. — А этот змееныш получил все в наследство.

– А что б тебе не попросить этого друга, хромосома, перекроить младшего на обычный лад? — спросил я. — Это же очень просто. Смотри, дядюшка.

Я сфокусировал на младшем глаза, по-настоящему резко, и сделал этак… Ну, знаете, чтобы заглянуть в кого-нибудь.

Ясное дело, я сообразил, что имел в виду дядюшка Лем. Крохотулечки-махотулечки, Лемовы приятели, цепочкой держащиеся друг за дружку, и тоненькие палочки, шныряющие в клетках, из которых сделаны все, кроме, может быть, крошки Сэма…

– Дядя Лем, — сказал я, — ты тогда засунул вон те палочки в цепочку вот так. Почему бы сейчас не сделать наоборот?

Дядюшка Лем укоризненно покачал головой.

– Дубина ты стоеросовая, Сонк. Ведь я же при этом убью его, а мы обещали деду — больше никаких убийств!

– Но, дядюшка Лем! — Не выдержал я. — Кошмар! Этот змееныш будет всю жизнь околдовывать людей!

– Хуже, Сонк, — проговорил бедный дядюшка, чуть не плача. — Эту способность он передаст своим детям!

– Успокойся, дядя Лем. Не стоит волноваться. Взгляни на эту жабу. Ни одна женщина к нему на версту не подойдет. Чтоб он женился?! Да ни в жизть! — подумав, сказал я.

– А вот тут ты ошибаешься, — оборвал Эд Пу по-настоящему громко. Он весь прямо кипел. — Я все слышал и не забуду, как вы отзывались о моем ребеночке. Мы с ним далеко пойдем. Я уже олдермен, и я предупреждаю тебя, юный Хогбен, ты и вся твоя семья будете отвечать за оскорбления! Я в лепешку разобьюсь, но не позволю исчезнуть фамильной линии, слышите, Лемуэль?

Дядюшка Лем лишь плотно закрыл глаза и закачал головой.

– Нет выдавил он, — я не соглашусь. Никогда, никогда!

– Лемуэль, — злобно произнес Эд Пу. — Лемуэль, вы хотите, чтобы я спустил на вас младшего?

– О, это бесполезно, — заверил я. — Хогбена нельзя околдовать.

– Ну… — Замялся он, не зная, что придумать, — хм-м… Вы мягкосердечные, да? Пообещали своему дедуленьке, что никогда не убьете? Лемуэль, откройте глаза и посмотрите на улицу. Видите эту симпатичную старушку с палочкой? Что вы скажете, если благодаря младшему она сейчас откинет копыта?! Или вон та фигуристая дамочка с младенцем на руках. Взгляните-ка, Лемуэль. Ах, какой прелестный ребенок! Младший, нашли на них для начала бубонную чуму. А потом…

Дядюшка Лем внезапно выпучил глаза и безумным взглядом уставился на меня.

– Что же делать, если у меня сердце из чистого золота?! — воскликнул он. — Я такой хороший, и все этим пользуются. Так вот — мне наплевать!

Тут он весь вытянулся, окостенел и лицом на асфальт шлепнулся, твердый, как кочерга.

Как я ни волновался, нельзя было не улыбнуться. Я-то понял, что дядюшка Лем просто заснул, — он всегда так поступал, стоит лишь запахнуть жареным. Па, кажись, называет это кота-ле-пснией, но коты и псы спят не так крепко.

Когда дядюшка Лем грохнулся на асфальт, младший испустил вопль радости и, подбежав к нему, ударил ногой в голову.

Ну, я уже говорил, мы, Хогбены, очень крепки головой. Младший взвизгнул и затанцевал на одной ноге.

– И заколдую же я тебя! — завопил он на дядюшку Лема. — Ну, я тебе, я тебе!..

Он набрал воздуха, побагровел — и…

Па потом пытался мне объяснить, что произошло, нес какую-то ахинею о дезоксирибонуклииновой кислоте, каппа-волнах и микровольтах. Надо знать па. Ему же лень рассказать все на простом английском, знай крадет себе эти дурацкие слова из чужих мозгов.

А на самом деле случилось вот что. Вся ярость этого гаденыша жахнула дядюшку Лема прямо, так сказать, в темечко.

Он позеленел буквально на наших глазах.

Одновременно с позеленением дядюшки Лема наступила гробовая тишина. Я удивленно огляделся и понял, что произошло.

Стенания и рыдания прекратились. Люди прикладывались к своим бутылочкам и слабо улыбались. Все колдовство младшего Пу ушло на дядюшку Лема, и, натурально, головная боль исчезла.

– Что здесь случилось? — раздался знакомый голос. — Этот человек потерял сознание? Эй, позвольте… Я доктор.

Это был тот самый худенький добряк. Заметив Эда Пу, он сердито вспыхнул.

– Итак, это вы олдермен Пу? Как получается, что вы вечно оказываетесь замешанным в странных делах? И что вы сделали с этим человеком? На сей раз вы зашли слишком далеко.

– Ничего я ему не сделал, — прогнусавил Эд Пу. — Пальцем его не тронул. Последите за своим языком, доктор Браун, а не пожалеете. Я не последний человек в здешних краях.

– Вы только посмотрите! — вскричал доктор Браун, вглядываясь в дядюшку Лема. — Он умирает! «Скорую помощь», быстро!

Дядюшка Лем снова менялся в цвете. В каждом из нас постоянно копошатся целые орды микробов и прочих крохотулечек. Заклятье младшего страшно раззадорило всю эту ораву, и пришлось взяться за работу другой компании, которую па обзывает антителами. Они вовсе не такие хилые, как кажутся, просто очень бледные от рождения. Когда в ваших внутренностях заваривается какая-нибудь каша, эти друзья сломя голову летят туда, на поле боя. Наши, хогбеновские крошки кого хошь одолеют. Они так яро бросились на врага, что дядюшка Лем прошел все цвета, от зеленого до бордового, а большие желтые и синие пятна показывали на очаги сражений. Дядюшке Лему хоть бы хны, но вид у него был не здоровый, будь спок!

Худенький доктор присел и пощупал пульс.

– Итак, вы своего добились, — произнес он, подняв голову на Эда Пу. — У бедняги, похоже, бубонная чума. Теперь вы с вашей обезьяной так не отделаетесь.

Эд Пу только рассмеялся. Но я увидел, как он бесится.

– Не беспокойтесь обо мне, доктор Браун, — процедил он. — Когда я стану губернатором, — а мои планы всегда осуществляются, ваша любимая больница, которой вы так гордитесь, не получит ни гроша из федеральных денег!

– Где же «скорая помощь»? — Как будто ничего не слыша, поинтересовался доктор.

– Дядюшке Лему не нужна никакая помощь, — сказал я. — Это у него просто приступ. Ерунда.

– Боже всемогущий! — воскликнул док. — Вы хотите сказать, что у него раньше было такое, и он выжил?! — Он посмотрел на меня и неожиданно улыбнулся. — А, понимаю, боитесь больницы? Не волнуйтесь, мы не сделаем ему ничего плохого.

Больница — не место для Хогбена. Надо что-то предпринимать.

– Дядя Лем! — заорал я, только про себя, а не вслух. — Дядя Лем, быстро проснись! Деда спустит с тебя шкуру и приколотит к дверям бара, если ты позволишь увезти себя в больницу! Или ты хочешь, чтобы у тебя нашли второе сердце? Или поняли, как скрепляются у тебя кости? Дядя Лем! Вставай!!

Напрасно… Он и ухом не повел.

Вот тогда я по-настоящему начал волноваться. Дядюшка Лем впутал меня в историю. Понятия не имею, как тут быть. Я еще, в конце концов, такой молодой. Стыдно сказать, но раньше великого пожара в Лондоне ничего не помню.

– Мистер Пу, — заявил я, — вы должны отозвать младшего. Нельзя допускать, чтоб дядюшку Лема упекли в больницу.

– Давай, младший, вливай дальше, — сказал Пу, гнусно ухмыляясь. — Мне надо потолковать с юном Хогбеном.

Пятна на дядюшке Леме позеленели по краям. Доктор аж рот раскрыл, а Эд Пу ухватил меня за руку и отвел в сторону.

– По-моему, ты понял, чего я хочу, Хогбен. Я хочу, чтобы Пу были всегда. У меня у самого была масса хлопот с женитьбой, и сынуле моему будет не легче. У женщин в наши дни совсем нет вкуса. Сделай так, чтобы наш род имел продолжение, и я заставлю младшего снять заклятье с Лемуэля.

– Но если не вымрет ваша семья, — возразил я, — тогда вымрут все остальные, как только наберется достаточно Пу.

– Ну и что? — усмехнулся Эд Пу. — Не беда, если славные люди заселят землю. И ты нам в этом поможешь, юный Хогбен!

Из-за угла раздался страшный вой, и толпа расступилась, давай дорогу машине. Из нее выскочила пара типов в белых халатах с какой-то койкой на палках. Доктор Браун с облегчением поднялся.

– Этого человека необходимо поместить в карантин. Одному богу известно, что мы обнаружим, начав его обследовать. Дайте-ка мне стетоскоп. У него что-то не то с сердцем…

Скажу вам прямо, у меня душа в пятки ушла. Мы пропали — все мы, Хогбены. Как только эти доктора и ученые про нас пронюхивают, не будет нам ни житья, ни покоя.

А Эд Пу смотрит на меня издеваясь, с гнусной усмешкой.

Ну что мне делать? Ведь не мог я пообещать выполнить его просьбу, правда? У нас, Хогбенов, есть кое-какие планы на будущее, когда все люди станут такими, как мы. Но если к тому времени будут на земле одни Пу, то и жить не стоит. Я не мог сказать «да». Но я не мог сказать и «нет».

Как ни верти, дело, похоже, швах.

Оставалось только одно. Я вздохнул поглубже, закрыл глаза и отчаянно закричал, внутри головы.

– Де-да-а!! — звал я.

– Да, мой мальчик? — отозвался глубокий голос. Вообще-то деда имеет обыкновение битых полчаса задавать пространные вопросы и, не слушая ответов, читать длиннющие морали на разных мертвых языках. Но тут он сразу понял, что дело не шуточное.

Времени почти не оставалось, и я просто широко распахнул перед ним свой мозг. Деда вздохнул у меня в голове.

– Мы у них в руках, Сонк. — Я даже удивился, что он может выражаться на простом английском. — Мы согласны.

– Но, деда!

– Делай, как я сказал! — У меня аж в голове зашумело, так твердо он приказал. — Скажи Пу, что мы принимаем его условия.

Я не посмел ослушаться. Но впервые я усомнился в правоте дедули. Возможно, и Хогбены в один прекрасный день выживают из ума. Деда, наверное, подошел к этому возрасту.

– Хорошо, мистер Пу. Вы победили. Снимайте заклятье. Живо, пока не поздно.

У мистера Пу был длинный желтый автомобиль, и дядюшку Лема погрузили в багажник. Этот упрямец так и не проснулся, когда младший снял с него заклятье, но кожа его мгновенно порозовела. Док никак не мог поверить, хотя все произошло у него на глазах. Мистеру Пу пришлось чертовски долго угрожать и ругаться, прежде чем мы уехали. А док так и остался сидеть на мостовой, что-то бормоча и ошарашенно потирая лоб.

– Мы справимся вдвоем, — сказал деда, как только мы подъехали к нашему дому. — Я тут пораскинул мозгами. Ну-ка, тащите сани, на которых ты нынче молоко скисал!

– О нет, деда! — выпалил я, поняв, что он имеет в виду.

– С кем это ты болтаешь? — подозрительно спросил Эд Пу, выбираясь из машины.

– Бери сани! — прикрикнул деда. — Закинем их в прошлое.

– Но, деда, — взвыл я, только на сей раз про себя. Больше всего меня беспокоило, что деда говорит на простом английском, чего в нормальном состоянии никогда с ним не случалось. — Неужели ты не видишь, если мы забросим их сквозь время и выполним обещание, они будут размножаться с каждым поколением! Через пять секунд весь мир превратится в Пу!

– Умолкни, паскудный нечестивец! Ты предо мной, что червь несчастный, копошащийся во прахе! — взревел деда. — Немедленно веление мое исполни, неслух!

Я почувствовал себя немного лучше и вытащил сани.

– Садитесь, мистер Пу. Младший, здесь для тебя есть местечко. Вот так.

– А где твой старый хрыч, дед? — засомневался Пу. — Ты ведь не собираешься все делать сам? Такой неотесанный чурбан…

– Ну, Сонк, — произнес деда. — Смотри и учись. Все дело в генах. Достаточно хорошей дозы ультрафиолета, давай, ты ближе.

Я сказал:

– Хорошо, — и как бы повернул свет, падающий на Пу сквозь листья. Ультрафиолет — это там, где цвета не имеют названий для большинства людей.

– Наследственность, мутации… — бормотал деда. — Примерно шесть взрывов гетерозиготной активности… Готово, Сонк.

Я развернул ультрафиолет назад.

– Год первый, деда? — спросил я, все еще сомневаясь.

– Да, — изрек деда. — Не медли боле, отрок.

Я нагнулся и дал им необходимый толчок.

Последнее, что я услышал, был крик мистера Пу.

– Что ты делаешь? — свирепо орал он. — Смотри мне, юный Хогбен… Что это? Если это какой-то фокус, я напущу на тебя младшего! Я наложу такое заклятье, что даже ты-ы-ы!..

Вой перешел в писк, не громче комариного, все тише, все тоньше, и исчез.

Ясно, что деда совершил кошмарную ошибку. Знать не знаю, сколько лет назад был год первый, но времени предостаточно, чтобы Пу заселили всю планету. Я приставил два пальца к глазам, чтобы растянуть их, когда они начнут выпучиваться и сближаться, как у Пу.

– Ты еще не Пу, сынок, — произнес деда посмеиваясь. — Ты их видишь?

– Не-а, — ответил я. — А что там происходит?

– Сани остановились… Да, это год первый. Взгляни на людей, высыпавших из своих пещер, чтобы приветствовать новых товарищей. Ой-ой-ой, какие широкие плечи у этих мужчин! И, ох, только посмотри на женщин. Да младший просто красавчиком среди них ходить будет! За такого любая пойдет.

– Но, деда, это же ужасно! — воскликнул я.

– Не прерывай старших, Сонк, — закудахтал деда. — Подожди, дай-ка я посмотрю… гм-м. Поколение — вовсе немного, когда знаешь, как смотреть. Ай-ай-ай, что за мерзкие уродины эти отпрыски Пу. Почище своего папули. А вот каждый из них вырастает, обзаводится семьей и, в свою очередь, имеет детей. Приятно видеть, как выполняется мое обещание.

Я лишь простонал.

– Ну хорошо, — решил деда, — давай перепрыгнем через пару столетий. Да, они здесь и усиленно размножаются. Фамильное сходство превосходно! Еще тысячу лет. Древняя Греция. Нисколько не изменились! Помнишь, я говорил, что Лили Лу Матц напоминает одну мою давешнюю приятельницу по имени Горгона? Неудивительно!

Он молчал минуты три, потом рассмеялся.

– Бах. Первый гетерозиготный взрыв. Начались изменения.

– Какие изменения, деда? — упавшим голосом спросил я.

– Изменения, доказывающие, что твой дедушка не такой уж осел, как ты думал. Я знаю, что делаю. Смотри, какие мутации претерпевают эти маленькие гены!

– Так, значит, я не превращусь в Пу? — обрадовался я. — Но, деда, мы обещали, что их род продлится.

– Я сдержу свое слово, — с достоинством молвил деда. — Гены сохранят их фамильные черты тютелька в тютельку. Вплоть… — Тут он рассмеялся. — Отбывая в год первый, они собирались наложить на тебя заклятье. Готовься.

– О боже! — воскликнул я. — Их же будет миллион, когда они попадут сюда. Деда! Что мне делать?

– Держись, Сонк, — без сочувствия ответил деда. — Миллион, говоришь? Что ты, гораздо больше!

– Сколько же? — спросил я.

Он начал говорить. Вы можете не поверить, но он до сих пор говорит. Вот их сколько!

В общем, гены поработали на совесть. Пу остались Пу и сохранили способность наводить порчу, — пожалуй, можно с уверенностью сказать, что они в конце концов завоевали весь мир.

Но могло быть и хуже. Пу могли сохранить свой рост. Они становились все меньше, и меньше, и меньше. Гены Пу получили такую взбучку, от гетерозиготных взрывов, которые подстроил деда, что вконец спятили и думать позабыли о размере. Этих Пу можно назвать вирусами — вроде гена, только вирус резвее.

И тут они до меня добрались.

Я чихнул и услышал, как чихнул сквозь сон дядюшка Лем, лежащий в багажнике желтой машины. Деда все бубнил, сколько именно Пу взялось за меня в эту минуту, и обращаться к нему было бесполезно. Я по-особому прищурил глаза и посмотрел, что меня щекотало.

Вы никогда в жизни не видели столько Пу! Да это настоящая порча. По всему свету эти Пу насылают порчу на людей, на всех, до кого только могут добраться.

Говорят, что даже в микроскоп нельзя рассмотреть некоторые вирусы. Представляю, как переполошатся эти прохвессоры, когда наконец увидят крошечных злобных дьяволов, уродливых, что смертный грех, с близко посаженными выпученными глазами, околдовывающих всех, кто окажется поблизости.

Деда с геном хромосомом все устроили наилучшим образом. Так что младший Пу уже не сидит, если можно так выразиться, занозой в шее.

Зато, должен признаться, от него страшно дерет горло.

Механическое эго

Механическое эго

Никлас Мартин посмотрел через стол на робота.

– Я не стану спрашивать, что вам здесь нужно, — сказал он придушенным голосом. — Я понял. Идите и передайте Сен-Сиру, что я согласен. Скажите ему, что я в восторге от того, что в фильме будет робот. Все остальное у нас уже есть. Но совершенно ясно, что камерная пьеса о сочельнике в селении рыбаков-португальцев на побережье Флориды никак не может обойтись без робота. Однако почему один, а не шесть? Скажите ему, что меньше чем на чертову дюжину роботов я не согласен. А теперь убирайтесь.

– Вашу мать звали Елена Глинская? — спросил робот, пропуская тираду Мартина мимо ушей.

– Нет, — отрезал тот.

– А! Ну, так, значит, она была Большая Волосатая, — пробормотал робот.

Мартин снял ноги с письменного стола и медленно расправил плечи.

– Не волнуйтесь! — поспешно сказал робот. — Вас избрали для экологического эксперимента, только и всего. Это совсем не больно. Там, откуда я явился, роботы представляют собой одну из законных форм жизни, и вам незачем…

– Заткнитесь! — потребовал Мартин. — Тоже мне робот! Статист несчастный! На этот раз Сен-Сир зашел слишком далеко. — Он затрясся всем телом под влиянием какой-то сильной, но подавленной эмоции. Затем его взгляд упал на внутренний телефон и, нажав на кнопку, он потребовал: — Дайте мисс Эшби! Немедленно!

– Мне очень неприятно, — виноватым тоном сказал робот. — Может быть, я ошибся? Пороговые колебания нейронов всегда нарушают мою мнемоническую норму, когда я темперирую. Ваша жизнь вступила в критическую фазу, не так ли?

Мартин тяжело задышал, и робот усмотрел в этом доказательство своей правоты.

– Вот именно, — объявил он. — Экологический дисбаланс приближается к пределу, смертельному для данной жизненной формы, если только… гм, гм… Либо на вас вот-вот наступит мамонт, вам на лицо наденут железную маску, вас прирежут илоты, либо… Погодите-ка, я говорю на санскрите? — Он покачал сверкающей головой. — Наверно, мне следовало сойти пятьдесят лет назад, но мне показалось… Прошу извинения, всего хорошего, — поспешно добавил он, когда Мартин устремил на него яростный взгляд.

Робот приложил пальцы к своему, естественно, неподвижному рту и развел их от уголков в горизонтальном направлении, словно рисуя виноватую улыбку.

– Нет, вы не уйдете! — заявил Мартин. — Стойте, где стоите, чтобы у меня злость не остыла! И почему только я не могу осатанеть как следует и надолго? — закончил он жалобно, глядя на телефон.

– А вы уверены, что вашу мать звали не Елена Глинская? — спросил робот, приложив большой и указательный пальцы к номинальной переносице, отчего Мартину вдруг показалось, что его посетитель озабоченно нахмурился.

– Конечно, уверен! — рявкнул он.

– Так, значит, вы еще не женились? На Анастасии Захарьиной-Кошкиной?

– Не женился и не женюсь! — отрезал Мартин и схватил трубку зазвонившего телефона.

– Это я, Ник! — раздался спокойный голос Эрики Эшби. — Что-нибудь случилось?

Мгновенно пламя ярости в глазах Мартина угасло и сменилось розовой нежностью. Последние несколько лет он отдавал Эрике, весьма энергичному литературному агенту, десять процентов своих гонораров. Кроме того, он изнывал от безнадежного желания отдать ей примерно фунт своего мяса — сердечную мышцу, если воспользоваться холодным научным термином. Но Мартин не воспользовался ни этим термином и никаким другим, ибо при любой попытке сделать Эрике предложение им овладевала неизбывная робость и он начинал лепетать что-то про зеленые луга.

– Так в чем дело? Что-нибудь случилось? — повторила Эрика.

– Да, — произнес Мартин, глубоко вздохнув. — Может Сен-Сир заставить меня жениться на какой-то Анастасии Захарьиной-Кошкиной?

– Ах, какая у вас замечательная память! — печально вставил робот. — И у меня была такая же, пока я не начал темперировать. Но даже радиоактивные нейроны не выдержат…

– Формально ты еще сохраняешь право на жизнь, свободу и так далее, — ответила Эрика. — Но сейчас я очень занята, Ник. Может быть, поговорим об этом, когда я приду?

– А когда?

– Разве тебе не передали, что я звонила? — вспылила Эрика.

– Конечно, нет! — сердито крикнул Мартин. — Я уже давно подозреваю, что дозвониться ко мне можно только с разрешения Сен-Сира. Вдруг кто-нибудь тайком пошлет в мою темницу слово ободрения или даже напильник!

– Его голос повеселел. — Думаешь устроить мне побег?

– Это возмутительно! — объявила Эрика. — В один прекрасный день Сен-Сир перегнет палку…

– Не перегнет, пока он может рассчитывать на Диди, — угрюмо сказал Мартин.

Кинокомпания «Вершина» скорее поставила бы фильм, пропагандирующий атеизм, чем рискнула бы обидеть свою несравненную кассовую звезду Диди Флеминг. Даже Толливер Уотт, единоличный владелец «Вершины», не спал по ночам, потому что Сен-Сир не разрешал прелестной Диди подписать долгосрочный контракт.

– Тем не менее Уотт совсем не глуп, — сказала Эрика. — Я по-прежнему убеждена, что он согласится расторгнуть контракт, если только мы докажем ему, какое ты убыточное помещение капитала. Но времени у нас почти нет.

– Почему?

– Я же сказала тебе… Ах, да! Конечно, ты не знаешь. Он завтра вечером уезжает в Париж.

Мартин испустил глухой стон.

– Значит, мне нет спасения, — сказал он. — На следующей неделе мой контракт будет автоматически продлен, и я уже никогда не вздохну свободно. Эрика, сделай что-нибудь!

– Попробую, — ответила Эрика. — Об этом я и хочу с тобой поговорить… А! — вскрикнула она внезапно. — Теперь мне ясно, почему Сен-Сир не разрешил передать тебе, что я звонила. Он боится. Знаешь, Ник, что нам следует сделать?

– Пойти к Уотту, — уныло подсказал Ник. — Но, Эрика…

– Пойти к Уотту, когда он будет один, — подчеркнула Эрика.

– Сен-Сир этого не допустит.

– Именно. Конечно, Сен-Сир не хочет, чтобы мы поговорили с Уоттом с глазу на глаз, — а вдруг мы его убедим? Но все-таки мы должны как-нибудь это устроить. Один из нас будет говорить с Уоттом, а другой — отгонять Сен-Сира. Что ты предпочтешь?

– Ни то и ни другое, — тотчас ответил Мартин.

– О, Ник! Одной мне это не по силам. Можно подумать, что ты боишься Сен-Сира!

– И боюсь!

– Глупости. Ну что он может тебе сделать?

– Он меня терроризирует. Непрерывно. Эрика, он говорит, что я прекрасно поддаюсь обработке. У тебя от этого кровь в жилах не стынет? Посмотри на всех писателей, которых он обработал!

– Я знаю. Неделю назад я видела одного из них на Майн-стрит — он рылся в помойке. И ты тоже хочешь так кончить? Отстаивай же свои права!

– А! — сказал робот, радостно кивнув. — Так я и думал. Критическая фаза.

– Заткнись! — приказал Мартин. — Нет, Эрика, это я не тебе! Мне очень жаль.

– И мне тоже, — ядовито ответила Эрика. — На секунду я поверила, что у тебя появился характер.

– Будь я, например, Хемингуэем… — страдальческим голосом начал Мартин.

– Вы сказали Хемингуэй? — спросил робот. — Значит, это эра Кинси — Хемингуэя? В таком случае я не ошибся. Вы — Никлас Мартин, мой следующий объект. Мартин… Мартин? Дайте подумать… Ах, да! Тип Дизраэли, — он со скрежетом потер лоб. — Бедные мои нейронные пороги! Теперь я вспомнил.

– Ник, ты меня слышишь? — осведомился в трубке голос Эрики. — Я сейчас же еду в студию. Соберись с силами. Мы затравим Сен-Сира в его берлоге и убедим Уотта, что из тебя никогда не выйдет приличного сценариста. Теперь…

– Но Сен-Сир ни за что не согласится, — перебил Мартин. — Он не признает слова «неудача». Он постоянно твердит это. Он сделает из меня сценариста или убьет меня.

– Помнишь, что случилось с Эдом Кассиди? — мрачно напомнила Эрика. — Сен-Сир не сделал из него сценариста.

– Верно. Бедный Эд! — вздрогнув, сказал Мартин.

– Ну, хорошо, я еду. Что-нибудь еще?

– Да! — вскричал Мартин, набрав воздуха в легкие. — Да! Я безумно люблю тебя.

Но слова эти остались у него в гортани. Несколько раз беззвучно открыв и закрыв рот, трусливый драматург стиснул зубы и предпринял новую попытку. Жалкий писк заколебал телефонную мембрану. Мартин уныло поник. Нет, никогда у него не хватит духу сделать предложение — даже маленькому, безобидному телефонному аппарату.

– Ты что-то сказал? — спросила Эрика. — Ну, пока.

– Погоди! — крикнул Мартин, случайно взглянув на робота. Немота овладевала им только в определенных случаях, и теперь он поспешно продолжал: — Я забыл тебе сказать. Уотт и паршивец Сен-Сир только что наняли поддельного робота для «Анджелины Ноэл»!

Но трубка молчала.

– Я не поддельный, — сказал робот обиженно.

Мартин съежился в кресле и устремил на своего гостя тусклый, безнадежный взгляд.

– Кинг-Конг тоже был не поддельный, — заметил он. — И не морочьте мне голову историями, которые продиктовал вам Сен-Сир. Я знаю, он старается меня деморализовать. Невозможно, добьется своего. Только посмотрите, что он уже сделал из моей пьесы! Ну, к чему там Фред Уоринг? На своем месте и Фред Уоринг хорош, я не спорю. Даже очень хорош. Но не в «Анджелине Ноэл». Не в роли португальского шкипера рыбачьего судна! Вместо команды — его оркестр, а Дан Доили поет «Неаполь» Диди Флеминг, одетой в русалочий хвост…

Ошеломив себя этим перечнем, Мартин положил локти на стол, спрятал лицо в ладонях и, к своему ужасу, заметил, что начинает хихикать. Зазвонил телефон. Мартин, не меняя позы, нащупал трубку.

– Кто говорит? — спросил он дрожащим голосом. — Кто? Сен-Сир…

По проводу пронесся хриплый рык. Мартин выпрямился, как ужаленный, и стиснул трубку обеими руками.

– Послушайте! — крикнул он. — Дайте мне хоть раз договорить. Робот в «Анджелине Ноэл» — это уж просто…

– Я не слышу, что вы бормочете, — ревел густой бас. — Дрянь мыслишка. Что бы вы там ни предлагали. Немедленно в первый зал для просмотра вчерашних кусков. Сейчас же!

– Погодите…

Сен-Сир рыгнул, и телефон умолк. На миг руки Мартина сжали трубку, как горло врага. Что толку! Его собственное горло сжимала удавка, и Сен-Сир вот уже четвертый месяц, затягивал ее все туже. Четвертый месяц… а не четвертый год? Вспоминая прошлое, Мартин едва мог поверить, что еще совсем недавно он был свободным человеком, известным драматургом, автором пьесы «Анджелина Ноэл», гвоздя сезона. А потом явился Сен-Сир…

Режиссер в глубине души был снобом и любил накладывать лапу на гвозди сезона и на известных писателей. Кинокомпания «Вершина», рычал он на Мартина, ни на йоту не отклонится от пьесы и оставит за Мартином право окончательного одобрения сценария — при условии, что он подпишет контракт на три месяца в качестве соавтора сценария. Условия были настолько хороши, что казались сказкой, и справедливо.

Мартина погубил отчасти мелкий шрифт, а отчасти грипп, из-за которого Эрика Эшби как раз в это время попала в больницу. Под слоями юридического пустословия прятался пункт, обрекавший Мартина на пятилетнюю рабскую зависимость от кинокомпании «Вершина», буде таковая компания сочтет нужным продлить его контракт. И на следующей неделе, если справедливость не восторжествует, контракт будет продлен — это Мартин знал твердо.

– Я бы выпил чего-нибудь, — устало сказал Мартин и посмотрел на робота. — Будьте добры, подайте мне вон ту бутылку виски.

– Но я тут для того, чтобы провести эксперимент по оптимальной экологии, — возразил робот.

Мартин закрыл глаза и сказал умоляюще:

– Налейте мне виски, пожалуйста. А потом дайте рюмку прямо мне в руку, ладно? Это ведь нетрудно. В конце концов, мы с вами все-таки люди.

– Да нет, — ответил робот, всовывая полный бокал в шарящие пальцы драматурга. Мартин отпил. Потом открыл глаза и удивленно уставился на большой бокал для коктейлей — робот до краев налил его чистым виски. Мартин недоуменно взглянул на своего металлического собеседника.

– Вы, наверно, пьете, как губка, — сказал он задумчиво. — Надо полагать, это укрепляет невосприимчивость к алкоголю. Валяйте, угощайтесь. Допивайте бутылку.

Робот прижал пальцы ко лбу над глазами и провел две вертикальные черты, словно вопросительно поднял брови.

– Валяйте, — настаивал Мартин. — Или вам совесть не позволяет пить мое виски?

– Как же я могу пить? — спросил робот. — Ведь я робот. — В его голосе появилась тоскливая нотка. — А что при этом происходит? — поинтересовался он. — Это смазка или заправка горючим?

Мартин поглядел на свой бокал.

– Заправка горючим, — сказал он сухо. — Высокооктановым. Вы так вошли в роль? Ну, бросьте…

– А, принцип раздражения! — перебил робот. — Понимаю. Идея та же, что при ферментации мамонтового молока.

Мартин поперхнулся.

– А вы когда-нибудь пили ферментированное мамонтовое молоко? — осведомился он.

– Как же я могу пить? — повторил робот. — Но я видел, как его пили другие. — Он провел вертикальную черту между своими невидимыми бровями, что придало ему грустный вид. — Разумеется, мой мир совершенно функционален и функционально совершенен, и тем не менее темпорирование — весьма увлекательное… — Он оборвал фразу. — Но я зря трачу пространство-время. Так вот, мистер Мартин, не согласитесь ли вы…

– Ну, выпейте же, — сказал Мартин. — У меня припадок радушия. Давайте дернем по рюмочке. Ведь я вижу так мало радостей. А сейчас меня будут терроризировать. Если вам нельзя снять маску, я пошлю за соломинкой. Вы ведь можете на один глоток выйти из роли? Верно?

– Я был бы рад попробовать, — задумчиво сказал робот. — С тех пор как я увидел действие ферментированного мамонтового молока, мне захотелось и самому — попробовать. Людям это, конечно, просто, но и технически это тоже нетрудно, я теперь понял. Раздражение увеличивает частоту каппа-волн мозга, как при резком скачке напряжения, но поскольку электрического напряжения не существовало в дороботовую эпоху…

– А оно существовало, — заметил Мартин, делая новый глоток. — То есть я хочу сказать — существует. А это что, по-вашему, — мамонт? — Он указал на настольную лампу.

Робот разинул рот.

– Это? — переспросил он в полном изумлении. — Но в таком случае… в таком случае все телефоны, динамо и лампы, которые я заметил в этой эре, приводятся в действие электричеством!

– А что же, по-вашему, могло приводить их в действие? — холодно спросил Мартин.

– Рабы, — ответил робот, внимательно осматривая лампу. Он включил свет, замигал и затем вывернул лампочку. — Напряжение, вы сказали?

– Не валяйте дурака, — посоветовал Мартин. — Вы переигрываете. Мне пора идти. Так будете вы пить или нет?

– Ну, что ж, — сказал робот, — не хочу расстраивать компании. Это должно сработать.

И он сунул палец в пустой патрон. Раздался короткий треск, брызнули искры. Робот вытащил палец.

– F(t)… — сказал он и слегка покачнулся. Затем его пальцы взметнулись к лицу и начертали улыбку, которая выражала приятное удивление.

– Fff(t)! — сказал он и продолжал сипло: — F(t) интеграл от плюс до минус бесконечность… А, деленное на n в степени e.

Мартин в ужасе вытаращил глаза. Он не знал, нужен ли здесь терапевт или психиатр, но не сомневался, что вызвать врача необходимо, и чем скорее, тем лучше. А может быть, и полицию. Статист в костюме робота был явно сумасшедшим. Мартин застыл в нерешительности, ожидая, что его безумный гость вот-вот упадет мертвым или вцепится ему в горло.

Робот с легким позвякиванием причмокнул губами.

– Какая прелесть! — сказал он. — И даже переменный ток!

– В-в-вы не умерли? — дрожащим голосом осведомился Мартин.

– Я даже не жил, — пробормотал робот. — В том смысле, как вы это понимаете. И спасибо за рюмочку.

Мартин глядел на робота, пораженный дикой догадкой.

– Так, значит, — задохнулся он, — значит… вы — робот?!!

– Конечно, я робот, — ответил его гость. — Какое медленное мышление у вас, дороботов. Мое мышление сейчас работает со скоростью света. — Он оглядел настольную лампу с алкоголическим вожделением. — F(t)… То есть, если бы вы сейчас подсчитали каппа-волны моего радиоатомного мозга, вы поразились бы, как увеличилась частота. — Он помолчал. — F(t), — добавил он задумчиво.

Двигаясь медленно, как человек под водой, Мартин поднял бокал и глотнул виски. Затем опасливо взглянул на робота.

– F(t)… — сказал он, умолк, вздрогнул и сделал большой глоток. — Я пьян, — продолжал он с судорожным облегчением. — Вот в чем дело. Ведь я чуть было не поверил…

– Ну, сначала никто не верит, что я робот, — объявил робот. — Заметьте, я ведь появился на территории киностудии, где никому не кажусь подозрительным. Ивану Васильевичу я явлюсь в лаборатории алхимика, и он сделает вывод, что я механический человек. Что, впрочем, и верно. Далее в моем списке значится уйгур, ему я явлюсь в юрте шамана, и он решит, что я дьявол. Вопрос экологической логики — и только.

– Так, значит, вы — дьявол? — спросил Мартин, цепляясь за единственное правдоподобное объяснение.

– Да нет же, нет! Я робот! Как вы не понимаете?

– А теперь я даже не знаю, кто я такой, — сказал Мартин. — Может, я вовсе фавн, а вы — дитя человеческое! По-моему, от этого виски мне стало только хуже, и…

– Вас зовут Никлас Мартин, — терпеливо объяснил робот. — А меня ЭНИАК.

– Эньяк?

– ЭНИАК, — поправил робот, подчеркивая голосом, что все буквы заглавные. — ЭНИАК Гамма Девяносто Третий.

С этими словами он снял с металлического плеча сумку и принялся вытаскивать из нее бесконечную красную ленту, по виду шелковую, но отливавшую странным металлическим блеском. Когда примерно четверть мили ленты легло на пол, из сумки появился прозрачный хоккейный шлем. По бокам шлема блестели два красно-зеленых камня.

– Как вы видите, они ложатся прямо на темпоральные доли, — сообщил робот, указывая на камни. — Вы наденете его на голову вот так…

– Нет, не надену, — сказал Мартин, проворно отдергивая голову, — и вы мне его не наденете, друг мой. Мне не нравится эта штука. И особенно эти две красные стекляшки. Они похожи на глаза.

– Это искусственный эклогит, — успокоил его робот. — Просто у них высокая диэлектрическая постоянная. Нужно только изменить нормальные пороги нейронных контуров памяти — и все. Мышление базируется на памяти, как вам известно. Сила ваших ассоциаций — то есть эмоциональные индексы ваших воспоминаний — определяет ваши поступки и решения. А экологизер просто воздействует на электрическое напряжение вашего мозга так, что пороги изменяются.

– Только и всего? — подозрительно спросил Мартин.

– Ну-у… — уклончиво сказал робот. — Я не хотел об этом упоминать, но раз вы спрашиваете… Экологизер, кроме того, накладывает на ваш мозг типологическую матрицу. Но, поскольку эта матрица взята с прототипа вашего характера, она просто позволяет вам наиболее полно использовать свои потенциальные способности, как наследственные, так и приобретенные. Она заставит вас реагировать на вашу среду именно таким образом, какой обеспечит вам максимум шансов выжить.

– Мне он не обеспечит, — сказал Мартин твердо, — потому что на мою голову вы эту штуку не наденете.

Робот начертил растерянно поднятые брови.

– А, — начал он после паузы, — я же вам ничего не объяснил! Все очень просто. Разве вы не хотите принять участие в весьма ценном социально-культурном эксперименте, поставленном ради блага всего человечества?

– Нет! — объявил Мартин.

– Но ведь вы даже не знаете, о чем речь, — жалобно сказал робот. — После моих подробных объяснений мне еще никто не отказывал. Кстати, вы хорошо меня понимаете?

Мартин засмеялся замогильным смехом.

– Как бы не так! — буркнул он.

– Прекрасно, — с облегчением сказал робот. — Меня всегда может подвести память. Перед тем как я начинаю темпорирование, мне приходится программировать столько языков! Санскрит очень прост, но русский язык эпохи средневековья весьма сложен, а уйгурский… Этот эксперимент должен способствовать установлению наиболее выгодной взаимосвязи между человеком и его средой. Наша цель — мгновенная адаптация, и мы надеемся достичь ее, сведя до минимума поправочный коэффициент между индивидом и средой. Другими словами, — нужная реакция в нужный момент. Понятно?

– Нет, конечно! — сказал Мартин. — Это какой-то бред.

– Существует, — продолжал робот устало, — очень ограниченное число матриц-характеров, зависящих, во-первых, от расположения генов внутри хромосом, а во-вторых, от воздействия среды; поскольку элементы среды имеют тенденцию повторяться, то мы можем легко проследить основную организующую линию по временной шкале Кальдекуза. Вам не трудно следовать за ходом моей мысли?

– По временной шкале Кальдекуза — нет, не трудно, — сказал Мартин.

– Я всегда объясняю чрезвычайно понятно, — с некоторым самодовольством заметил робот и взмахнул кольцом красной ленты.

– Уберите от меня эту штуку! — раздраженно вскрикнул Мартин. — Я, конечно, пьян, ионе настолько, чтобы совать голову неизвестно куда!

– Сунете, — сказал робот твердо. — Мне еще никто не отказывал. И не спорьте со мной, а то вы меня собьете и мне придется принять еще одну рюмочку напряжения. И тогда я совсем собьюсь. Когда я темперирую, мне и так хватает хлопот с памятью. Путешествие во времени всегда создает синаптический порог задержки, но беда в том, что он очень варьируется. Вот почему я сперва спутал вас с Иваном. Но к нему я должен отправиться только после свидания с вами — я веду опыт хронологически, а тысяча девятьсот пятьдесят второй год идет, разумеется, перед тысяча пятьсот семидесятым.

– А вот и не идет, — сказал Мартин, поднося бокал к губам. — Даже в Голливуде тысяча девятьсот пятьдесят второй год не наступает перед тысяча пятьсот семидесятым.

– Я пользуюсь временной шкалой Кальдекуза, — объяснил робот. — Но только для удобства. Ну как, нужен вам идеальный экологический коэффициент или нет? Потому что… — Тут он снова взмахнул красной лентой, заглянул в шлем, пристально посмотрел на Мартина и покачал головой. — Простите, боюсь, что из этого ничего не выйдет. У вас слишком маленькая голова. Вероятно, мозг невелик. Этот шлем рассчитан на размер восемь с половиной, но ваша голова слишком…

– Восемь с половиной — мой размер, — с достоинством возразил Мартин.

– Не может быть, — лукаво заспорил робот. — В этом случае шлем был бы вам впору, а он вам велик.

– Он мне впору, — сказал Мартин.

– До чего же трудно разговаривай, с дороботами, — заметил ЭНИАК, словно про себя. — Неразвитость, грубость, нелогичность. Стоит ли удивляться, что у них такие маленькие головы? Послушайте, мистер Мартин, — он словно обращался к глупому и упрямому ребенку, — попробуйте понять: размер этого шлема восемь с половиной; ваша голова, к несчастью, настолько мала, что шлем вам не впору…

– Черт побери! — в бешенстве крикнул Мартин, от досады и виски забывая про осторожность. — Он мне впору! Вот, смотрите! — Он схватил шлем и нахлобучил его на голову. — Сидит как влитой.

– Я ошибся, — признал робот, и его глаза так блеснули, что Мартин вдруг спохватился, поспешно сдернул шлем с головы и бросил его на стол. ЭНИАК неторопливо взял шлем, положил в сумку и принялся быстро свертывать ленту. Под недоумевающим взглядом Мартина он кончил укладывать ленту, застегнул сумку, вскинув ее на плечо и повернулся к двери.

– Всего хорошего, — сказал робот, — и позвольте вас поблагодарить.

– За что? — свирепо спросил Мартин.

– За ваше любезное сотрудничество, — сказал робот.

– Я не собираюсь с вами сотрудничать! — отрезал Мартин. — И не пытайтесь меня убедить. Можете оставить свой патентованный курс лечения при себе, а меня…

– Но ведь вы уже прошли курс экологической обработки, — невозмутимо ответил ЭНИАК. — Я вернусь вечером, чтобы возобновить заряд. Его хватает только на двенадцать часов.

– Что?!

ЭНИАК провел указательными пальцами от уголков рта, вычерчивая вежливую улыбку. Затем он вышел и закрыл за собой дверь. Мартин хрипло пискнул, словно зарезанная свинья с кляпом во рту.

У НЕГО В ГОЛОВЕ ЧТО-ТО ПРОИСХОДИЛО.

Никлас Мартин чувствовал себя как человек, которого внезапно сунули под ледяной душ. Нет, не под ледяной — под горячий. И к тому же ароматичный. Ветер, бивший в открытое окно, нес с собой душную вонь — бензина, полыни, масляной краски и (из буфета в соседнем корпусе) бутербродов с ветчиной.

«Пьян, — думал Мартин с отчаянием, — я пьян или сошел с ума!»

Он вскочил и заметался по комнате, но тут же увидел щель в паркете и пошел по ней. «Если я смогу пройти по прямой, — рассуждал он, — значит, я не пьян… Я просто сошел с ума». Мысль эта была не слишком утешительна.

Он прекрасно прошел по щели. Он мог даже идти гораздо прямее щели, которая, как он теперь убедился, была чуть-чуть извилистой. Никогда еще он не двигался с такой уверенностью и легкостью. В результате своего опыта он оказался в другом углу комнаты перед зеркалом, и, когда он выпрямился, чтобы посмотреть на себя, хаос и смятение куда-то улетучились. Бешеная острота ощущений сгладилась и притупилась.

Все было спокойно. Все было нормально.

Мартин посмотрел в глаза своему отражению.

Нет, все не было нормально.

Он был трезв как стеклышко. Точно он пил не виски, а родниковую воду. Мартин наклонился к самому стеклу, пытаясь сквозь глаза заглянуть в глубины собственного мозга. Ибо там происходило нечто поразительное. По всей поверхности его мозга начали двигаться крошечные заслонки — одни закрывались почти совсем, оставляя лишь крохотную щель, в которую выглядывали глаза-бусинки нейронов, другие с легким треском открывались, и быстрые паучки — другие нейроны — бросались наутек, ища, где бы спрятаться.

Изменение порогов, положительной и отрицательной реакции конусов памяти, их ключевых эмоциональных индексов и ассоциаций… Ага!

Робот!

Голова Мартина повернулась к закрытой двери. Но он остался стоять на месте. Выражение слепого ужаса на его лице начало медленно и незаметно для него меняться. Робот… может и подождать.

Машинально Мартин поднял руку, словно поправляя невидимый монокль. Позади зазвонил телефон. Мартин оглянулся. Его губы искривились в презрительную улыбку. Изящным движением смахнув пылинку с лацкана пиджака, Мартин взял трубку, но ничего не сказал. Наступило долгое молчание. Затем хриплый голос взревел:

– Алло, алло, алло! Вы слушаете? Я с вами говорю, Мартин!

Мартин невозмутимо молчал.

– Вы заставляете меня ждать! — рычал голос. — Меня, Сен-Сира! Немедленно быть в зале! Просмотр начинается… Мартин, вы меня слышите?

Мартин осторожно положил трубку на стол. Он повернулся к зеркалу, окинул себя критическим взглядом и нахмурился.

– Бледно, — пробормотал он. — Без сомнения, бледно. Не понимаю, зачем я купил этот галстук?

Его внимание отвлекла бормочущая трубка. Он поглядел на нее, а потом громко хлопнул в ладоши у самого микрофона. Из трубки донесся агонизирующий вопль.

– Прекрасно, — пробормотал Мартин, отворачиваясь. — Этот робот оказал мне большую услугу. Мне следовало бы понять это раньше. В конце концов, такая супермашина, как ЭНИАК, должна быть гораздо умнее человека, который всего лишь простая машина. Да, — прибавил он, выходя в холл и сталкиваясь с Тони Ла-Мотта, которая снималась в одном из фильмов «Вершины», — мужчина – это машина, а женщина… — Тут он бросил на мисс Ла-Мотта такой многозначительный и высокомерный взгляд, что она даже вздрогнула, — а женщина — игрушка, — докончил Мартин и направился к первому просмотровому залу, где его ждали Сен-Сир и судьба.

Киностудия «Вершина» на каждый эпизод тратила в десять раз больше пленки, чем он занимал в фильме, побив таким образом рекорд «Метро — Голдвин — Мейер». Перед началом каждого съемочного дня эти груды целлулоидных лент просматривались в личном просмотровом зале Сен-Сира — небольшой роскошной комнате с откидными креслами и всевозможными другими удобствами. На первый взгляд там вовсе не было экрана. Если второй взгляд вы бросали на потолок, то обнаруживали экран именно там.

Когда Мартин вошел, ему стало ясно, что с экологией что-то не так. Исходя из теории, будто в дверях появился прежний Никлас Мартин, просмотровый зал, купавшийся в дорогостоящей атмосфере изысканной самоуверенности, оказал ему ледяной прием. Ворс персидского ковра брезгливо съеживался под его святотатственными подошвами. Кресло, на которое он наткнулся в густом мраке, казалось, презрительно пожало спинкой. А три человека, сидевшие в зале, бросили на него взгляд, каким был бы испепелен орангутанг, если бы он по нелепой случайности удостоился приглашения в Бэкингемский дворец.

Диди Флеминг (ее настоящую фамилию запомнить было невозможно, не говоря уж о том, что в ней не было ни единой гласной) безмятежно возлежала в своем кресле, уютно задрав ножки, сложив прелестные руки и устремив взгляд больших томных глаз на потолок, где Диди Флеминг в серебряных чешуйках цветной кинорусалки флегматично плавала в волнах жемчужного тумана. Мартин в полутьме искал на ощупь свободное кресло. В его мозгу происходили странные вещи: крохотные заслонки продолжали открываться и закрываться, и он уже не чувствовал себя Никласом Мартином. Кем же он чувствовал себя в таком случае?

Он на мгновение вспомнил нейроны, чьи глаза-бусинки, чудилось ему, выглядывали из его собственных глаз и заглядывали в них. Но было ли это на самом деле? Каким бы ярким ни казалось воспоминание, возможно, это была только иллюзия. Напрашивающийся ответ был изумительно прост и ужасно логичен. ЭНИАК Гамма Девяносто Третий объяснил ему — правда, несколько смутно, — в чем заключался его экологический эксперимент. Мартин просто получил оптимальную рефлекторную схему своего удачливого прототипа, человека, который наиболее полно подчинил себе свою среду. И ЭНИАК назвал ему имя этого человека, правда среди путаных ссылок на другие прототипы, вроде Ивана (какого?) и безыменного уйгура.

Прототипом Мартина был Дизраэли, граф Биконсфилд. Мартин живо вспомнил Джорджа Арлисса в этой роли. Умный, наглый, эксцентричный и в манере одеваться, и в манере держаться, пылкий, вкрадчивый, волевой, с плодовитым воображением…

– Нет, нет, нет, — сказала Диди с невозмутимым раздражением. — Осторожнее, Ник. Сядьте, пожалуйста, в другое кресло. На это я положила ноги.

– Т-т-т-т, — сказал Рауль Сен-Сир, выпячивая толстые губы и огромным пальцем указывая на скромный стул у стены. — Садитесь позади меня, Мартин. Да садитесь же, чтобы не мешать нам. И смотрите внимательно. Смотрите, как я творю великое из вашей дурацкой пьески. Особенно заметьте, как замечательно я завершаю соло пятью нарастающими падениями в воду. Ритм — это все, — закончил он. — А теперь — ни звука.

Для человека, родившегося в крохотной балканской стране Миксо-Лидии, Рауль Сен-Сир сделал в Голливуде поистине блистательную карьеру. В тысяча девятьсот тридцать девятом году Сен-Сир, напуганный приближением войны, эмигрировал в Америку, забрав с собой катушки снятого им миксо-лидийского фильма, название которого можно перевести примерно так: «Поры на крестьянском носу».

Благодаря этому фильму, он заслужил репутацию великого кинорежиссера, хотя на самом деле неподражаемые световые эффекты в «Порах» объяснялись бедностью, а актеры показали игру, неведомую в анналах киноистории, лишь потому, что были вдребезги пьяны. Однако критики сравнивали «Поры» с балетом и рьяно восхваляли красоту героини, ныне известной миру как Диди Флеминг.

Диди была столь невообразимо хороша, что по закону компенсации не могла не оказаться невообразимо глупой. И человек, рассуждавший так, не обманывался. Нейроны Диди не знали ничего. Ей доводилось слышать об эмоциях, и свирепый Сен-Сир умел заставить ее изобразить кое-какие из них, однако все другие режиссеры теряли рассудок, пытаясь преодолеть семантическую стену, за которой покоился разум Диди — тихое зеркальное озеро дюйма в три глубиной. Сен-Сир просто рычал на нее. Этот бесхитростный первобытный подход был, по-видимому, единственным, который понимала прославленная звезда «Вершины».

Сен-Сир, властелин прекрасной безмозглой Диди, быстро очутился в высших сферах Голливуда. Он, без сомнения, был талантлив и одну картину мог бы сделать превосходно. Но этот шедевр он отснял двадцать с лишним раз – постоянно с Диди в главной роли и постоянно совершенствуя свой феодальный метод режиссуры. А когда кто-нибудь пытался возражать, Сен-Сиру достаточно было пригрозить, что он перейдет в «Метро — Голдвин — Мейер» и заберет с собой покорную Диди (он не разрешал ей подписывать длительных контрактов, и для каждой картины с ней заключался новый). Даже Толливер Уотт склонял голову, когда Сен-Сир угрожал лишить «Вершину» Диди.

– Садитесь, Мартин, — сказал Толливер Уотт.

Это был высокий худой человек с длинным лицом, похожий на лошадь, которая голодает, потому что из гордости не желает есть сено. С неколебимым сознанием своего всемогущества он на миллиметр наклонил припудренную сединой голову, а на его лице промелькнуло недовольное выражение.

– Будьте добры, коктейль, — сказал он.

Неизвестно откуда возник официант в белой куртке и бесшумно скользнул к нему с подносом. Как раз в эту секунду последняя заслонка в мозгу Мартина встала на свое место и, подчиняясь импульсу, он протянул руку и взял с подноса запотевший бокал. Официант, не заметив этого, скользнул дальше склонившись, подал Уотту сверкающий поднос, на котором ничего не было. Уотт и официант оба уставились на поднос.

Затем их взгляды встретились.

– Слабоват, — сказал Мартин, ставя бокал на поднос. — Принесите мне, пожалуйста, другой. Я переориентируюсь для новой фазы с оптимальным уровнем, — сообщил он ошеломленному Уотту и, откинув кресло рядом с великим человеком, небрежно отпустился в него.

Как странно, что прежде на просмотрах он всегда бывал угнетен! Сейчас он чувствовал себя прекрасно. Непринужденно. Уверенно.

– Виски с содовой мистеру Мартину, — невозмутимо сказал Уотт. — И еще один коктейль мне.

– Ну, ну, ну! Мы начинаем! — нетерпеливо крикнул Сен-Сир.

Он что-то сказал в ручной микрофон, и тут же экран на потолке замерцал, зашелестел, и на нем замелькали отрывочные эпизоды — хор русалок, танцуя на хвостах, двигался по улицам рыбачьей деревушки во Флориде.

Чтобы постигнуть всю гнусность судьбы, уготованной Никласу Мартину, необходимо посмотреть хоть один фильм Сен-Сира. Мартину казалось, что мерзостнее этого на пленку не снималось ничего и никогда. Он заметил, что Сен-Сир и Уотт недоумевающе поглядывают на него. В темноте он поднял указательные пальцы и начертил роботообразную усмешку. Затем, испытывая упоительную уверенность в себе, закурил сигарету и расхохотался.

– Вы смеетесь? — немедленно вспыхнул Сен-Сир. — Вы не цените великого искусства? Что вы о нем знаете, а? Вы что — гений?

– Это, — сказал Мартин снисходительно, — мерзейший фильм, когда-либо заснятый на пленку.

В наступившей мертвой тишине Мартин изящным движением стряхнул пепел и добавил:

– С моей помощью вы еще можете не стать посмешищем всего континента. Этот фильм до последнего метра должен быть выброшен в корзину. Завтра рано поутру мы начнем все сначала и…

Уотт сказал негромко:

– Мы вполне способны сами сделать фильм из «Анджелины Ноэл», Мартин.

– Это художественно! — взревел Сен-Сир. — И принесет большие деньги!

– Деньги? Чушь! — коварно заметил Мартин и щедрым жестом стряхнул новую колбаску пепла. — Кого интересуют деньги? О них пусть думает «Вершина».

Уотт наклонился и, щурясь в полумраке, внимательно посмотрел на Мартина.

– Рауль, — сказал он, оглянувшись на Сен-Сира, — насколько мне известно, вы приводите своих… э… новых сценаристов в форму. На мой взгляд, это не…

– Да, да, да, да! — возбужденно крякнул Сен-Сир. — Я их привожу в форму! Горячечный припадок, а? Мартин, вы хорошо себя чувствуете? Голова у вас в порядке?

Мартин усмехнулся спокойно и уверенно.

– Не тревожьтесь, — объявил он. — Деньги, которые вы на меня расходуете, я возвращаю вам с процентами в виде престижа. Я все прекрасно понимаю. Наши конфиденциальные беседы, вероятно, известны Уотту.

– Какие еще конфиденциальные беседы? — прогрохотал Сен-Сир и густо побагровел.

– Ведь мы ничего не скрываем от Уотта, не так ли? — не моргнув глазом, продолжал Мартин. — Вы наняли меня ради престижа, и престиж вам обеспечен, если только вы не станете зря разевать пасть. Благодаря мне имя Сен-Сира покроется славой. Конечно, это может сказаться на сборах, но подобная мелочь…

– Пджрзксгл! — возопил Сен-Сир на своем родном языке и, восстав из кресла, взмахнул микрофоном, зажатым в огромной волосатой лапе.

Мартин ловко изогнулся и вырвал у него микрофон.

– Остановите показ! — распорядился он властно.

Все это было очень странно. Каким-то дальним уголком сознания он понимал, что при нормальных обстоятельствах никогда не посмел бы вести себя так, но в то же время был твердо убежден, что впервые его поведение стало по-настоящему нормальным. Он ощущал блаженный жар уверенности, что любой его поступок окажется правильным, во всяком случае пока не истекут двенадцать часов действия матрицы. Экран нерешительно замигал и погас.

– Зажгите свет! — приказал Мартин невидимому духу, скрытому за микрофоном.

Комнату внезапно залил мягкий свет, и по выражению на лицах Уотта и Сен-Сира Мартин понял, что оба они испытывают смутную и нарастающую тревогу. Ведь он дал им немалую пищу для размышлений — и не только это. Он попробовал вообразить, какие мысли сейчас теснятся в их мозгу, пробираясь через лабиринт подозрений, которые он так искусно посеял.

Мысли Сен-Сира отгадывались без труда. Миксо-лидиец облизнул губы — что было нелегкой задачей, — и его налитые кровью глаза обеспокоено впились в Мартина. С чего это сценарист заговорил так уверенно? Что это значит? Какой тайный грех Сен-Сира он узнал, какую обнаружил ошибку в контракте, что осмеливается вести себя так нагло?

Толливер Уотт представлял проблему иного рода. Тайных грехов за ним, по-видимому, не водилось, но и он как будто встревожился. Мартин сверлил взглядом гордое лошадиное лицо, выискивая скрытую слабость. Да, справиться с Уоттом будет потруднее, но он сумеет сделать и это.

– Последний подводный эпизод, — сказал он, возвращаясь к прежней теме, — это невообразимая чепуха. Его надо вырезать. Сцену будем снимать из-под воды.

– Молчать! — взревел Сен-Сир.

– Но это единственный выход, — настаивал Мартин. — Иначе она окажется не в тон тому, что я написал теперь. Собственно говоря, я считаю, что весь фильм надо снимать из-под воды. Мы могли бы использовать приемы документального кино…

– Рауль, — внезапно сказал Уотт. — К чему он клонит?

– Он клонит, конечно, к тому, чтобы порвать свой контракт, — ответил Сен-Сир, наливаясь оливковым румянцем. — Это скверный период, через который проходят все мои сценаристы, прежде чем я приведу их в форму. В Миксо-Лидии…

– А вы уверены, что сумеете привести его в форму? — спросил Уотт.

– Это для меня теперь уже личный вопрос, — ответил Сен-Сир, сверля Мартина яростным взглядом. — Я потратил на этого человека почти три месяца и не намерен расходовать мое драгоценное время на другого. Просто он хочет, чтобы с ним расторгли контракт. Штучки, штучки, штучки.

– Это верно? — холодно спросил Уотт у Мартина.

– Уже нет, — ответил Мартин, — я передумал. Мой агент полагает, что мне нечего делать в «Вершине». Собственно говоря, она считает, что это плачевный мезальянс. Но мы впервые расходимся с ней в мнениях. Я начинаю видеть кое-какие возможности даже в той дряни, которой Сен-Сир уже столько лет кормит публику. Разумеется, я не могу творить чудес. Зрители привыкли ожидать от «Вершины» помоев, и их даже приучили любить эти помои. Но мы постепенно перевоспитаем их — и начнем с этой картины. Я полагаю, нам следует символизировать ее экзистенциалистскую безнадежность, завершив фильм четырьмястами метрами морского пейзажа — ничего, кроме огромных волнующихся протяжений океана, — докончил он со вкусом.

Огромное волнующееся протяжение Рауля Сен-Сира поднялось с кресла и надвинулось на Мартина.

– Вон! Вон! — закричал он. — Назад в свой кабинет, ничтожество! Это приказываю я, Рауль Сен-Сир. Вон — иначе я раздеру тебя на клочки!

Мартин быстро перебил режиссера. Голос его был спокоен, но он знал, что времени терять нельзя.

– Видите, Уотт? — спросил драматург громко, перехватив недоумевающий взгляд Уотта. — Он не дает мне сказать вам ни слова, наверно боится, как бы я не проговорился. Понятно, почему он гонит меня отсюда, — он чувствует, что пахнет жареным.

Сен-Сир вне себя наклонился и занес кулак. Но тут вмешался Уотт.

Возможно, сценарист и правда пытается избавиться от контракта. Но за этим явно кроется и что-то другое. Слишком уж Мартин небрежен, слишком уверен в себе.

Уотт решил разобраться во всем до конца.

– Тише, тише, Рауль, — сказал он категорическим тоном. — Успокойтесь! Я говорю вам — успокойтесь. Вряд ли нас устроит, если Ник подаст на вас в суд за оскорбление действием. Ваш артистический темперамент иногда заставляет вас забываться. Успокойтесь и послушаем, что скажет Ник.

– Держите с ним ухо востро, Толливер! — предостерегающе воскликнул Сен-Сир. — Они хитры, эти твари, хитры, как крысы. От них всего можно…

Мартин величественным жестом поднес микрофон ко рту. Не обращая ни малейшего внимания на разъяренного режиссера, он сказал властно:

– Соедините меня с баром, пожалуйста. Да… Я хочу заказать коктейль. Совершенно особый. А… э… «Елену Глинскую».

– Здравствуйте, — раздался в дверях голос Эрики Эшби. — Ник, ты здесь? Можно мне войти?

При звуке ее голоса по спине Мартина забегали блаженные мурашки.

С микрофоном в руке он повернулся к ней, но, прежде чем он успел ответить, Сен-Сир взревел:

– Нет, нет, нет! Убирайтесь! Немедленно убирайтесь! Кто бы вы там ни были — вон!

Эрика — деловитая, хорошенькая, неукротимая — решительно вошла в зал и бросила на Мартина взгляд, выражавший долготерпеливую покорность судьбе. Она, несомненно, готовилась сражаться за двоих.

– Я здесь по делу, — холодно заявила она Сен-Сиру. — Вы не имеете права не допускать к автору его агента. Мы с Ником хотим поговорить с мистером Уоттом.

– А, моя прелесть, садитесь! — произнес Мартин громким, четким голосом и встал с кресла. — Добро пожаловать! Я заказываю себе коктейль. Не хотите ли чего-нибудь?

Эрика взглянула на него с внезапным подозрением.

– Я не буду пить, — сказала она. — И ты не будешь. Сколько коктейлей ты уже выпил? Ник, если ты напился в такую минуту…

– И, пожалуйста, поскорее, — холодно приказал Мартин в микрофон. — Он мне нужен немедленно, вы поняли? Да, коктейль «Елена Глинская». Может быть, он вам не известен? В таком случае слушайте внимательно: возьмите самый большой бокал, а впрочем, лучше даже пуншевую чашу… Наполните ее до половины охлажденным пивом. Поняли? Добавьте три мерки мятного ликера…

– Ник, ты с ума сошел! — с отвращением воскликнула Эрика.

– …и шесть мерок меда, — безмятежно продолжал Мартин. — Размешайте, но не взбивайте. «Елену Глинскую» ни в коем случае взбивать нельзя. Хорошенько охладите…

– Мисс Эшби, мы очень заняты, — внушительно перебил его Сен-Сир, указывая на дверь. — Не сейчас. Извините. Вы мешаете. Немедленно уйдите.

– Впрочем, добавьте еще шесть мерок меду, — задумчиво произнес Мартин в микрофон. — И немедленно пришлите его сюда. Если он будет здесь через шестьдесят секунд, вы получите премию. Договорились? Прекрасно. Я жду.

Он небрежно бросил микрофон Сен-Сиру.

Тем временем Эрика подобралась к Толливеру Уотту.

– Я только что говорила с Глорией Иден — она готова заключить с «Вершиной» контракт на один фильм, если я дам согласие. Но я дам согласие, только если вы расторгнете контракт с Никласом Мартином. Это мое последнее слово.

На лице Уотта отразилось приятное удивление.

– Мы, пожалуй, могли бы поладить, — ответил он тотчас же (Уотт был большим поклонником мисс Иден и давно мечтал поставить с ней «Ярмарку тщеславия»). — Почему вы не привезли ее с собой? Мы могли бы…

– Ерунда! — завопил Сен-Сир. — Не обсуждайте этого, Толливер!

– Она в «Лагуне», — объяснила Эрика. — Замолчите же, Сен-Сир. Я не намерена…

Но тут кто-то почтительно постучал в дверь.

Мартин поспешил открыть ее и, как и ожидал, увидел официанта с подносом.

– Быстрая работа, — сказал он снисходительно, принимая большую запотевшую чашу, окруженную кубиками льда. — Прелесть, не правда ли?

Раздавшиеся позади гулкие вопли Сен-Сира заглушили возможный ответ официанта, который получил от Мартина доллар и удалился, явно борясь с тошнотой.

– Нет, нет, нет, нет! — рычал Сен-Сир. — Толливер, мы можем получить Глорию и сохранить этого сценариста: хотя он никуда не годится, но я уже потратил три месяца, чтобы выдрессировать его в сен-сировском подходе. Предоставьте это мне. В Миксо-Лидии мы…

Хорошенький ротик Эрики открывался и закрывался, но рев режиссера заглушал ее голос. А в Голливуде было всем известно, что Сен-Сир может реветь так часами без передышки.

Мартин вздохнул, поднял полную до краев чашу, изящно ее понюхал и попятился к своему креслу. Когда его каблук коснулся полированной ножки, он грациозно споткнулся и с необыкновенной ловкостью опрокинул «Елену Глинскую» — пиво, мед, мятный ликер и лед — на обширную грудь Сен-Сира.

Рык Сен-Сира сломал микрофон.

Мартин обдумал составные части новоявленного коктейля с большим тщанием. Тошнотворное пойло соединяло максимум элементов сырости, холода, липкости и вонючести.

Промокший Сен-Сир задрожал, как в ознобе, когда ледяной напиток обдал его ноги, и, выхватив платок, попробовал вытереться, но безуспешно. Носовой платок намертво прилип к брюкам, приклеенный к ним двенадцатью мерками меда. От режиссера разило мятой.

– Я предложил бы перейти в бар, — сказал Мартин, брезгливо сморщив нос. — Там, в отдельном кабинете, мы могли бы продолжить наш разговор вдали от этого… этого немножко слишком сильного благоухания мяты.

– В Миксо-Лидии, — задыхался Сен-Сир, надвигаясь на Мартина и хлюпая башмаками, — в Миксо-Лидии мы бросали собакам… мы варили в масле, мы…

– А в следующий раз, — сказал Мартин, — будьте так любезны не толкать меня под локоть, когда я держу в руках «Елену Глинскую». Право же, это весьма неприятно.

Сен-Сир набрал воздуха в грудь, Сен-Сир выпрямился во весь свой гигантский рост… и снова поник. Он выглядел, как полицейский эпохи немого кино после завершения очередной погони, — и знал это. Если бы он сейчас убил Мартина, даже в такой развязке все равно отсутствовал бы элемент классической трагедии. Он оказался бы в невообразимом положении Гамлета, убивающего дядю кремовыми тортами.

– Ничего не делать, пока я не вернусь! — приказал он, бросил на Мартина последний свирепый взгляд и, оставляя за собой мокрые следы, захлюпал к двери. Она с треском закрылась за ним, и на миг наступила тишина, только с потолка лилась тихая музыка, так как Диди уже распорядилась продолжать показ и теперь любовалась собственной прелестной фигурой, которая нежилась в пастельных волнах, пока они с Дэном Дейли пели дуэт о матросах, русалках и Атлантиде — ее далекой родине.

– А теперь, — объявил Мартин, с величавым достоинством поворачиваясь к Уотту, который растерянно смотрел на него, — я хотел бы поговорить с вами.

– Я не могу обсуждать вопросов, связанных с вашим контрактом, до возвращения Рауля, — быстро сказал Уотт.

– Чепуха, — сказал Мартин твердо. — С какой стати Сен-Сир будет диктовать вам ваши решения? Без вас он не сумел бы снять ни одного кассового фильма, как бы ни старался. Нет, Эрика, не вмешивайся. Я сам этим займусь, прелесть моя.

Уотт встал.

– Извините, но я не могу этого обсуждать, — сказал он. — Фильмы Сен-Сира приносят большие деньги, а вы неопыт…

– Потому-то я и вижу положение так ясно, — возразил Мартин. — Ваша беда в том, что вы проводите границу между артистическим гением и финансовым гением. Вы даже не замечаете, насколько необыкновенно то, как вы претворяете пластический материал человеческого сознания, создавая Идеального Зрителя. Вы — экологический гений, Толливер Уотт. Истинный художник контролирует свою среду, а вы с неподражаемым искусством истинного мастера постепенно преображаете огромную массу живого, дышащего человечества в единого Идеального Зрителя…

– Извините, — повторил Уотт, но уже не так резко. — У меня, право, нет времени… Э-э…

– Ваш гений слишком долго оставался непризнанным, — поспешно сказал Мартин, подпуская восхищения в свой золотой голос. — Вы считаете, что Сен-Сир вам равен, и в титрах стоит только его имя, а не ваше, но в глубине души должны же вы сознавать, что честь создания его картин наполовину принадлежит вам! Разве Фидия не интересовал коммерческий успех? А Микеланджело? Коммерческий успех — это просто другое название функционализма, а все великие художники создают функциональное искусство. Второстепенные детали на гениальных полотнах Рубенса дописывали его ученики, не так ли? Однако хвалу за них получал Рубенс, а не его наемники. Какой же из этого можно сделать вывод? Какой? — И тут Мартин, верно оценив психологию своего слушателя, умолк.

– Какой же? — спросил Уотт.

– Садитесь, — настойчиво сказал Мартин, — и я вам объясню. Фильмы Сен-Сира приносят доход, но именно вам они обязаны своей идеальной формой. Это вы, налагая матрицу своего характера на все и вся в «Вершине»…

Уотт медленно опустился в кресло. В его ушах властно гремели завораживающие взрывы дизраэлевского красноречия. Мартину удалось подцепить его на крючок. С непогрешимой меткостью он с первого же раза разгадал слабость Уотта: киномагнат вынужден был жить в среде профессиональных художников, и его томило смутное ощущение, что способность преумножать капиталы чем-то постыдном — приходилось решать задачи потруднее. Он подчинял своей воле парламенты.

Уотт заколебался, пошатнулся — и пал. На это потребовалось всего десять минут. Через десять минут, опьянев от звонких похвал своим экономическим способностям, Уотт понял, что Сен-Сир — пусть и гений в своей области — не имеет права вмешиваться в планы экономического гения.

– С вашей широтой видения вы можете охватить все возможности и безошибочно выбрать правильный путь, — убедительно доказывал Мартин. — Прекрасно. Вам нужна Глория Иден. Вы чувствуете — не так ли? — что от меня толку не добиться. Лишь гении умеют мгновенно менять свои планы… Когда будет готов документ, аннулирующий мой контракт?

– Что? — спросил Уотт, плавая в блаженном головокружении. — А, да… Конечно. Аннулировать ваш контракт…

– Сен-Сир будет упорно цепляться за свои прошлые ошибки, пока «Вершина» не обанкротится, — указал Мартин. — Только гений, подобный Толливеру Уотту, кует железо, пока оно горячо — когда ему представляется шанс обменять провал на успех, какого-то Мартина на единственную Иден.

– Гм-м, — сказал Уотт. — Да. Ну, хорошо. — На его длинном лице появилось деловитое выражение. — Хорошо. Ваш контракт будет аннулирован после того, как мисс Иден подпишет свой.

– И снова вы тонко проанализировали самую сущность дела, — рассуждал вслух Мартин. — Мисс Иден еще ничего твердо не решила. Если вы предоставите убеждать ее человеку вроде Сен-Сира, например, то все будет испорчено. Эрика, твоя машина здесь? Как быстро сможешь ты отвезти Толливера Уотта в «Лагуну»? Он — единственный человек, который сумеет найти правильное решение для данной ситуации.

– Какой ситуа… Ах, да! Конечно, Ник. Мы отправляемся немедленно.

– Но… — начал Уотт.

Матрица Дизраэли разразилась риторическими периодами, от которых зазвенели стены. Златоуст играл на логике арпеджио и гаммы.

– Понимаю, — пробормотал оглушенный Уотт и покорно пошел к двери. — Да, да, конечно. Зайдите вечером ко мне домой, Мартин. Как только я получу подпись Иден, я распоряжусь, чтобы подготовили документ об аннулировании вашего контракта. Гм-м… Функциональный гений… — И, что-то блаженно лепеча, он вышел из зала.

Когда Эрика хотела последовать за ним, Мартин тронул ее за локоть.

– Одну минуту, — сказал он. — Не позволяй ему вернуться в студию, пока контракт не будет аннулирован. Ведь Сен-Сир легко перекричит меня. Но он попался на крючок. Мы…

– Ник, — сказала Эрика, внимательно вглядываясь в его лицо, — что произошло?

– Расскажу вечером, — поспешно сказал Мартин, так как до них донеслось отдаленное рыканье, которое, возможно, возвещало приближение Сен-Сира. — Когда у меня выберется свободная минута, я ошеломлю тебя. Знаешь ли ты, что я всю жизнь поклонялся тебе из почтительного далека? Но теперь увози Уотта от греха подальше. Быстрее!

Эрика успела только бросить на него изумленный взгляд, и Мартин вытолкал ее из зала. Ему показалось, что к этому изумлению примешивается некоторая радость.

– Где Толливер? — оглушительный рев Сен-Сира заставил Мартина поморщиться. Режиссер был недоволен, что брюки ему впору отыскались только в костюмерной. Он счел это личным оскорблением. — Куда вы дели Толливера? – вопил он.

– Пожалуйста, говорите громче, — небрежно кинул Мартин. — Вас трудно расслышать.

– Диди! — загремел Сен-Сир, бешено поворачиваясь к прелестной звезде, которая по-прежнему восхищенно созерцала Диди на экране над своей головой.

– Где Толливер?

Мартин вздрогнул. Он совсем забыл про Диди.

– Вы не знаете, верно, Диди? — быстро подсказал он.

– Заткнитесь! — распорядился Сен-Сир. — А ты отвечай мне, ах, ты… — И он прибавил выразительное многосложное слово на миксо-лидийском языке, которое возымело желанное действие.

Диди наморщила безупречный лобик.

– Толливер, кажется, ушел. У меня все это путается с фильмом. Он пошел домой, чтобы встретиться с Ником Мартином, разве нет?

– Но Мартин здесь! — взревел Сен-Сир. — Думай же, думай.

– А в эпизоде был документ, аннулирующий контракт? — рассеянно спросила Диди.

– Документ, аннулирующий контракт? — прорычал Сен-Сир. — Это еще что? Никогда я этого не допущу, никогда, никогда, никогда! Диди, отвечай мне: куда пошел Уотт?

– Он куда-то поехал с этой агентшей, — ответила Диди. — Или это тоже было в эпизоде?

– Но куда, куда, куда?

– В Атлантиду, — с легким торжеством объявила Диди.

– Нет! — закричал Сен-Сир. — Это фильм! Из Атлантиды была родом русалка, а не Уотт.

– Толливер не говорил, что он родом из Атлантиды, — невозмутимо прожурчала Диди. — Он сказал, что он едет в Атлантиду. А потом он вечером встретится у себя дома с Ником Мартином и аннулирует его контракт.

– Когда? — в ярости крикнул Сен-Сир. — Подумай, Диди! В котором часу он…

– Диди, — сказал Мартин с вкрадчивой настойчивостью. — Вы ведь ничего не помните, верно?

Но Диди была настолько дефективна, что не поддалась воздействию даже матрицы Дизраэли. Она только безмятежно улыбнулась Мартину.

– Прочь с дороги, писака! — взревел Сер-Сир, надвигаясь на Мартина. — Твой контракт не будет аннулирован? Или ты думаешь, что можешь зря расходовать время Сен-Сира? Это тебе даром не пройдет. Я разделаюсь с тобой, как разделался с Эдом Кассиди.

Мартин выпрямился и улыбнулся Сен-Сиру леденящей — надменной улыбкой. Его пальцы играли воображаемым моноклем. Изящные периоды рвались с его языка. Оставалось только загипнотизировать Сен-Сира, как он загипнотизировал Уотта. Он набрал в легкие побольше воздуха, собираясь распахнуть шлюзы своего красноречия.

И Сен-Сир, варвар, на которого лощеная элегантность не производила ни малейшего впечатления, ударил Мартина в челюсть.

Ничего подобного, разумеется, в английском парламенте произойти не могло.

Когда в этот вечер робот вошел в кабинет Мартина, он уверенным шагом направился прямо к письменному столу, вывинтил лампочку, нажал на кнопку выключателя и сунул палец в патрон. Раздался треск, посыпались искры. ЭНИАК выдернул палец из патрона и яростно потряс металлической головой.

– Как мне это было нужно! — сказал он со вздохом. — Я весь день мотался по временной шкале Кальдекуза. Палеолит, неолит, техническая эра… Я даже не знаю, который теперь час. Ну, как протекает ваше приспособление к среде?

Мартин задумчиво потер подбородок.

– Скверно, — вздохнул он. — Скажите, когда Дизраэли был премьер-министром, ему приходилось иметь дело с такой страной — Миксо-Лидией?

– Не имею ни малейшего представления, — ответил робот. — А что?

– А то, что моя среда размахнулась и дала мне в челюсть, — лаконично объяснил Мартин.

– Значит, вы ее спровоцировали, — возразил ЭНИАК. — Кризис, сильный стресс всегда пробуждают в человеке доминантную черту его характера, а Дизраэли в первую очередь был храбр. В минуты кризиса его храбрость переходила в наглость, но он был достаточно умен и организовывал свою среду так, чтобы его наглость встречала отпор на том же семантическом уровне. Миксо-Лидия? Помнится, несколько миллионов лет назад она была населена гигантскими обезьянами с белой шерстью. Ах, нет, вспомнил! Это государство с застоявшейся феодальной системой, не так ли?

Мартин кивнул.

– Так же как и эта киностудия, — сказал робот. — Беда в том, что вы встретились с человеком, чье приспособление к среде совершеннее вашего. В этом все дело. Ваша киностудия только-только выходит из средневековья, и поэтому тут легко создается среда, максимально благоприятная для средневекового типа характера. Именно этот тип характера определял мрачные стороны средневековья. Вам же следует сменить эту среду на неотехнологическую, наиболее благоприятную для матрицы Дизраэли. В вашу эпоху феодализм сохраняется только в немногих окостеневших социальных ячейках, вроде этой студии, а поэтому вам будет лучше уйти куда-нибудь еще. Помериться силами с феодальным типом может только феодальный тип.

– Но я не могу уйти куда-нибудь еще! — пожаловался Мартин. — То есть пока мой контракт не будет расторгнут. Его должны были аннулировать сегодня вечером, но Сен-Сир пронюхал, в чем дело, и ни перед чем не остановится, чтобы сохранить контракт, — если потребуется, он наставит мне еще один синяк. Меня ждет Уотт, но Сен-Сир уже поехал туда…

– Избавьте меня от ненужных подробностей, — сказал робот с досадой. — А если этот Сен-Сад, — средневековый тип, то, разумеется, он спасует только перед ему подобной, но более сильной личностью.

– А как поступил бы в этом случае Дизраэли? — спросил Мартин.

– Начнем с того, что Дизраэли никогда не оказался бы в подобном положении, — холодно ответил робот. — Экологизер может обеспечить вам идеальный экологический коэффициент только вашего собственного типа, иначе максимальное приспособление не будет достигнуто. В России времен Ивана Дизраэли оказался бы неудачником.

– Может быть, вы объясните это подробнее? — задумчиво попросил Мартин.

– О, разумеется! — ответил робот и затараторил: При принятии схемы хромосом прототипа все зависит от порогово-временных реакций конусов памяти мозга. Сила активации нейронов обратно пропорциональна количественному фактору памяти. Только реальный опыт мог бы дать вам воспоминания Дизраэли, однако ваши реактивные пороги были изменены так, что восприятие и эмоциональные индексы приблизились к величинам, найденным для Дизраэли.

– А! — сказал Мартин. — Ну, а как бы вы, например, взяли верх над средневековым паровым катком?

– Подключив мой портативный мозг к паровому катку значительно больших размеров, — исчерпывающе ответил ЭНИАК.

Мартин погрузился в задумчивость. Его рука поднялась, поправляя невидимый монокль, а в глазах у него засветилось плодовитое воображение.

– Вы упомянули Россию времен Ивана. Какой же это Иван? Случайно не…

– Иван Четвертый. И он был превосходно приспособлен к своей среде. Однако это к делу не относится. Несомненно, для нашего эксперимента вы бесполезны. Однако мы стараемся определить средние статистические величины, и, если вы наденете экологизер себе на…

– Это Иван Грозный, так ведь? — перебил Мартин. — Послушайте, а не могли бы вы наложить на мой мозг матрицу характера Ивана Грозного?

– Вам это ничего не даст, — ответил робот. — Кроме того, у нашего эксперимента совсем другая цель. А теперь…

– Минуточку! Дизраэли не мог бы справиться со средневековым типом, вроде Сен-Сира, на своем семантическом уровне. Но если бы у меня были реактивные пороги Ивана Грозного, то я наверняка одержал бы верх. Сен-Сир, конечно, тяжелее меня, но он все-таки хоть на поверхности, а цивилизован… Погодите-ка! Он же на этом играет. До сих пор он имел дело лишь с людьми настолько цивилизованными, что они не могли пользоваться его методами. А если отплатить ему его собственной монетой, он не устоит. И лучше Ивана для этого никого не найти.

– Но вы не понимаете…

– Разве вся Россия не трепетала при одном имени Ивана?

– Да, Ро…

– Ну и прекрасно! — с торжеством перебил Мартин. — Вы наложите на мой мозг матрицу Ивана Грозного, и я разделаюсь с Сен-Сиром так, как это сделал бы Иван. Дизраэли был просто чересчур цивилизован. Хоть рост и вес имеют значение, но характер куда важнее. Внешне я совсем не похож на Дизраэли, однако люди реагировали на меня так, словно я — сам Джордж Арлисс. Цивилизованный силач всегда побьет цивилизованного человека слабее себя. Однако Сен-Сир еще ни разу не сталкивался с по-настоящему нецивилизованным человеком — таким, какой готов голыми руками вырвать сердце врага! — Мартин энергично кивнул. — Сен-Сира можно подавить на время — в этом я убедился. Но, чтобы подавить его навсегда, потребуется кто-нибудь вроде Ивана.

– Если вы думаете, что я собираюсь наложить на вас матрицу Ивана, то вы ошибаетесь, — объявил робот.

– И убедить вас никак нельзя?

– Я, — сказал ЭНИАК, — семантически сбалансированный робот. Конечно, вы меня не убедите.

«Я-то, может быть, и нет, — подумал Мартин, — но вот Дизраэли… Гм-м! Мужчина — это машина…» Дизраэли был просто создан для улещивания роботов. Даже люди были для него машинами. А что такое ЭНИАК?»

– Давайте обсудим это, — начал Мартин, рассеянно пододвигая лампу поближе к роботу.

И разверзлись золотые уста, некогда сотрясавшие империи.

– Вам это не понравится, — отупело сказал робот некоторое время спустя. — Иван не годится для… Ах, вы меня совсем запутали! Вам нужно приложить глаз к… — Он начал вытаскивать из сумки шлем и четверть мили красной ленты.

– Подвяжем-ка серые клеточки моего досточтимого мозга! — сказал Мартин, опьянев от собственной риторики. — Надевайте его мне на голову. Вот так. И не забудьте — Иван Грозный. Я покажу Сен-Сиру Миксо-Лидию!

– Коэффициент зависит столько же от среды, сколько и от наследственности, — бормотал робот, нахлобучивая шлем на Мартина. — Хотя, естественно, Иван не имел бы царской среды без своей конкретной наследственности, полученной через Елену Глинскую… Ну, вот!

Он снял шлем с головы Мартина.

– Но ничего не происходит, — сказал Мартин. — Я не чувствую никакой разницы.

– На это потребуется несколько минут. Ведь теперь это совсем иная схема характера, чем ваша. Радуйтесь жизни, пока можете. Вы скоро познакомитесь с Иван-эффектом. — Он вскинул сумку на плечо и нерешительно пошел к двери.

– Стойте, — тревожно окликнул его Мартин. — А вы уверены…

– Помолчите. Я что-то забыл. Какую-то формальность, до того вы меня запутали. Ну, ничего, вспомню после — или раньше, в зависимости от того, где буду находиться. Увидимся через двенадцать часов… если увидимся!

Робот ушел. Мартин для проверки потряс головой. Затем встал и направился за роботом к двери. Но ЭНИАК исчез бесследно — только в середине коридора опадал маленький смерч пыли.

В голове Мартина что-то происходило.

Позади зазвонил телефон. Марта ахнул от ужаса. С неожиданной, невероятной, жуткой, абсолютной уверенностью он понял, кто звонит.

– Убийцы!!!

– Да, мистер Мартин, — раздался в трубке голос дворецкого Толливера Уотта. — Мисс Эшби здесь. Сейчас она совещается с мистером Уоттом и мистером Сен-Сиром, но я передам ей ваше поручение. Вы задержались, и она должна заехать за вами… куда?

– В чулан на втором этаже сценарного корпуса — дрожащим голосом ответил Мартин. — Рядом с другими чуланами нет телефонов с достаточно длинным шнуром, и я не мог бы взять с собой аппарата. Но я вовсе не убежден, что и здесь мне не грозит опасность. Мне что-то не нравится выражение метлы слева от меня.

– Сэр?..

– А вы уверены, что вы действительно дворецкий Толливера Уотта? — нервно спросил Мартин.

– Совершенно уверен, мистер… э… мистер Мартин.

– Да, я мистер Мартин! — вскричал Мартин вызывающим, полным ужаса голосом. — По всем законам божеским и человеческим я — мистер Мартин! И мистером Мартином я останусь, как бы ни пытались мятежные собаки низложить меня с места, которое принадлежит мне по праву.

– Да, сэр. Вы сказали — в чулане, сэр?

– Да, в чулане. И немедленно. Но поклянитесь не говорить об этом никому, кроме мисс Эшби, как бы вам ни угрожали. Я буду вам защитой.

– Да, сэр. Больше ничего?

– Больше ничего. Скажите мисс Эшби, чтобы она поторопилась. А теперь повесьте трубку. Нас могли подслушивать. У меня есть враги.

В трубке щелкнуло. Мартин положил ее на рычаг и опасливо оглядел чулан. Он внушал себе, что его страхи нелепы. Ведь ему нечего бояться, верно? Правда, тесные стены чулана грозно смыкались вокруг него, а потолок спускался все ниже… В панике Мартин выскочил из чулана, перевел дух и расправил плечи.

– Ч-ч-чего бояться? — спросил он себя. — Никто и не боится!

Насвистывая, он пошел через холл к лестнице, но на полпути агорафобия[1] взяла верх, и он уже не мог совладать с собой. Он нырнул к себе в кабинет и тихо потел от страха во мраке, пока не собрался с духом, чтобы зажечь лампу.

Его взгляд привлекла «Британская энциклопедия» в стеклянном шкафу. С бесшумной поспешностью Мартин снял том «Иберия — Лорд» и начал его листать. Что-то явно было очень и очень не так. Правда, робот предупреждал, что Мартину не понравится быть Иваном Грозным. Но может быть, это была вовсе не матрица Ивана? Может быть, робот по ошибке наложил на него чью-то другую матрицу — матрицу отъявленного труса? Мартин судорожно листал шуршащие страницы. Иван… Иван… А, вот оно!

Сын Елены Глинской… Женат на Анастасии Захарьиной-Кошкиной… В частной жизни творил неслыханные гнусности… Удивительная память, колоссальная энергия… Припадки дикой ярости… Большие природные способности, политическое провидение, предвосхитил идеи Петра Великого…

Мартин покачал головой.

Но тут он прочел следующую строку, и у него перехватило дыхание.

Иван жил в атмосфере вечных подозрений и в каждом своем приближенном видел возможного изменника.

– Совсем как я, — пробормотал Мартин. — Но… Но Иван ведь не был трусом… Я не понимаю.

Коэффициент, сказал робот, зависит от среды, так же как и от наследственности. Хотя, естественно, Иван не имел бы царской среды без своей конкретной наследственности.

Мартин со свистом втянул воздух.

Среда вносит существенную поправку. Возможно, Иван Четвертый был по натуре трусом, но благодаря наследственности и среде эта черта не получила явного развития.

Иван был царем веся Руси.

Дайте трусу ружье, и, хотя он не перестанет быть трусом, эта черта будет проявляться совсем по-другому. Он может повести себя как вспыльчивый и воинственный тиран. Вот почему Иван экологически преуспевал — в своей особой среде. Он не подвергался стрессу, который выдвинул бы на первый план доминантную черту его характера. Подобно Дизраэли, он умел контролировать свою среду и устранять причины, которые вызвали бы стресс.

Мартин позеленел.

Затем он вспомнил про Эрику. Удастся ли ей как-нибудь отвлечь Сен-Сира, пока сам он будет добиваться от Уотта расторжения контракта? Если он сумеет избежать кризиса, то сможет держать свои нервы в узде, но… ведь повсюду убийцы!

Эрика уже едет в студию… Мартин судорожно сглотнул.

Он встретит ее за воротами студии. Чулан был ненадежным убежищем. Его могли поймать там, как крысу…

– Ерунда, — сказал себе Мартин с трепетной твердостью. — Это не я, и все тут. Надо взять себя в-в-в руки — и т-т-только. Давай-давай, взбодрись. Toujuors l'audace[2].

Однако он вышел из кабинета и спустился по лестнице с величайшей осторожностью. Как знать… Если кругом одни враги…

Трясясь от страха, матрица Ивана Грозного прокралась к воротам студии. Такси быстро ехало в Бел-Эйр.

– Но зачем ты залез на дерево? — спросила Эрика.

Мартин затрясся.

– Оборотень, — объяснил он, стуча зубами. — Вампир, ведьма и… Говорю тебе, я их видел. Я стоял у ворот студии, а они как кинутся на меня всей толпой!

– Но они просто возвращались в павильон после обеда, — сказала Эрика.

– Ты же знаешь, что «Вершина» по вечерам снимает «Аббат и Костелло знакомы со всеми». Карпов и мухи не обидит.

– Я говорил себе это, — угрюмо пожаловался Мартин. — Но страх и угрызения совести совсем меня измучили. Видишь ли, я — гнусное чудовище, но это не моя вина. Все — среда. Я рос в самой тягостной и жестокой обстановке… А-а! Погляди сама!

Он указал на полицейского на перекрестке.

– Полиция! Предатель даже среди дворцовой гвардии!

– Дамочка, этот тип — псих? — спросил шофер.

– Безумен я или нормален, я — Никлас Мартин! — объявил Мартин, внезапно меняя тон.

Он попытался властно выпрямиться, стукнулся головой о крышу, взвизгнул: «Убийцы!» — и съежился в уголке, тяжело дыша.

Эрика тревожно посмотрела на него.

– Ник, сколько ты выпил? — спросила она. — Что с тобой?

Мартин откинулся на спинку и закрыл глаза.

– Дай я немного приду в себя, Эрика, — умоляюще сказал он. — Все будет в порядке, как только я оправлюсь от стресса. Ведь Иван…

– Но взять аннулированный контракт из рук Уотта ты сумеешь? — спросила Эрика. — На это-то тебя хватит?

– Хватит, — ответил Мартин бодрым, но дрожащим голосом.

Потом он передумал.

– При условии, если буду держать тебя за руку, — добавил он, не желая рисковать.

Это так возмутило Эрику, что на протяжении двух миль в такси царило молчание. Эрика над чем-то размышляла.

– Ты действительно очень переменился с сегодняшнего утра, — заметила она наконец. — Грозишь объясниться мне в любви, подумать только! Как будто я позволю что-нибудь подобное! Вот попробуй!

Наступило молчание. Эрика покосилась на Мартина.

– Я сказала — вот попробуй! — повторила она.

– Ах, так? — спросил Мартин с трепещущей храбростью. Он помолчал. Как ни странно, его язык, прежде отказывавшийся в присутствии Эрики произнести хотя бы слово на определенную тему, вдруг обрел свободу. Мартин не стал тратить времени и рассуждать почему. Не дожидаясь наступления следующего кризиса, он немедленно излил Эрике все свои чувства.

– Но почему ты никогда прежде этого не говорил? — спросила она, заметно смягчившись.

– Сам не понимаю, — ответил Мартин. — Так, значит, ты выйдешь за меня?

– Но почему ты…

– Ты выйдешь за меня?

– Да, — сказала Эрика, и наступило молчание.

Мартин облизнул пересохшие губы, так как заметил, что их головы совсем сблизились. Он уже собирался завершить объяснение традиционным финалом, как вдруг его поразила внезапная мысль. Вздрогнув, он отодвинулся.

Эрика открыла глаза.

– Э… — сказал Мартин. — Гм… Я только что вспомнил. В Чикаго сильная эпидемия гриппа. А эпидемии, как тебе известно, распространяются с быстротой лесного пожара. И грипп мог уже добраться до Голливуда, особенно при нынешних западных ветрах.

– Черт меня побори, если я допущу, чтобы моя помолвка обошлась без поцелуя! — объявила Эрика с некоторым раздражением. — А ну, поцелуй, меня!

– Но я могу заразить тебя бубонной чумой, — нервно ответил Мартин. — Поцелуи передают инфекцию. Это научный факт!

– Ник!

– Ну… не знаю… А когда у тебя в последний раз был насморк?

Эрика отодвинулась от него как могла дальше.

– Ах! — вздохнул Мартин после долгого молчания. — Эрика, ты…

– Не заговаривай со мной, тряпка! — сказала Эрика. — Чудовище! Негодяй!

– Я не виноват! — в отчаянии вскричал Мартин. — Я буду трусом двенадцать часов. Но я тут ни при чем. Завтра после восьми утра я хоть в львиную клетку войду, если ты захочешь. Сегодня же у меня нервы, как у Ивана Грозного! Дай я хотя бы объясню тебе, в чем дело.

Эрика ничего не ответила, и Мартин принялся торопливо рассказывать свою длинную, малоправдоподобную историю.

– Не верю, — отрезала Эрика, когда он кончил, и покачала головой. — Но я пока еще остаюсь твоим агентом и отвечаю за твою писательскую судьбу. Теперь нам надо добиться одного — заставить Толливера Уотта расторгнуть контракт. И только об этом мы и будем сейчас думать. Ты понял?

– Но Сен-Сир…

– Говорить буду я. Тебе не потребуется сказать ни слова. Если Сен-Сир начнет тебя запугивать, я с ним разделаюсь. Но ты должен быть там, не то Сен-Сир придерется к твоему отсутствию, чтобы затянуть дело. Я его знаю.

– Ну, вот, я опять в стрессовом состоянии! — в отчаянии крикнул Мартин. — Я не выдержу! Я же не русский царь!

– Дамочка, — сказал шофер, оглядываясь. — На вашем месте я бы дал ему от ворот поворот тут же на месте!

– Кому-нибудь не сносить за это головы! — зловеще пообещал Мартин.

– «По взаимному согласию контракт аннулируется…» Да, да, — сказал Уотт, ставя свою подпись на документе, который лежал перед ним на столе. — Ну, вот и все. Но куда делся Мартин? Ведь он вошел с вами, я сам видел.

– Разве? — несколько невпопад спросила Эрика. Она сама ломала голову над тем, каким образом Мартин умудрился так бесследно исчезнуть. Может быть, он с молниеносной быстротой залез под ковер?

Отогнав эту мысль, она протянула руку за бумагой, которую Уотт начал аккуратно свертывать.

– Погодите, — сказал Сен-Сир, выпятив нижнюю губу. — А как насчет пункта, дающего нам исключительное право на следующую пьесу Мартина?

Уотт перестал свертывать документ, и режиссер немедленно этим воспользовался.

– Что бы он там ни накропал, я сумею сделать из этого новый фильм для Диди. А, Диди? — Он погрозил сосискообразным пальцем прелестной звезде, которая послушно кивнула.

– Там будут только мужские роли, — поспешно сказала Эрика. — К тому же мы обсуждаем расторжение контракта, а не права на пьесу.

– Он дал бы мне это право, будь он здесь! — проворчал Сен-Сир, подвергая свою сигару невообразимым пыткам. — Почему, почему все ополчается против истинного художника? — Он взмахнул огромным волосатым кулаком. — Теперь мне придется обламывать нового сценариста. Какая напрасная трата времени! А ведь через две недели Мартин стал бы сен-сировским сценаристом! Да и теперь еще не поздно…

– Боюсь, что поздно, Рауль, — с сожалением сказал Уотт. — Право же, бить Мартина сегодня в студии вам все-таки не следовало.

– Но… но он ведь не посмеет подать на меня в суд. В Миксо-Лидии…

– А, здравствуйте, Ник! — воскликнула Диди с сияющей улыбкой. — Зачем вы прячетесь за занавеской?

Глаза всех обратились к оконным занавескам, за которыми в этот миг с проворством вспугнутого бурундука исчезло белое как мел, искаженное ужасом лицо Никласа Мартина. Эрика торопливо сказала:

– Но это вовсе не Ник. Совсем даже не похож. Вы ошиблись, Диди.

– Разве? — спросила Диди, уже готовая согласиться.

– Ну, конечно, — ответила Эрика и протянула руку к документу. — Дайте его мне, и я…

– Стойте! — по-бычьи взревел Сен-Сир.

Втянув голову в могучие плечи, он затопал к окну и отдернул занавеску.

– Ага, — зловещим голосом произнес режиссер. — Мартин!

– Ложь, — пробормотал Мартин, тщетно пытаясь скрыть свой рожденный стрессом ужас. — Я отрекся.

Сен-Сир, отступив на шаг, внимательно вглядывался в Мартина. Сигара у него во рту медленно задралась кверху. Губы режиссера растянула злобная усмешка.

Он потряс пальцем у самых трепещущих ноздрей драматурга.

– А, — сказал он, — к вечеру пошли другие песни, э? Днем ты был пьян! Теперь я все понял. Черпаешь храбрость в бутылке, как тут выражаются?

– Чепуха, — возразил Мартин, вдохновляясь взглядом, который бросила на него Эрика. — Кто это сказал? Все — ваши выдумки! О чем, собственно, речь?

– Что вы делали за занавеской? — спросил Уотт.

– Я вообще не был за занавеской, — доблестно объявил Мартин. — Это вы были за занавеской, вы все. А я был перед занавеской. Разве я виноват, что вы все укрылись за занавеской в библиотеке, точно… точно заговорщики?

Последнее слово было выбрано очень неудачно — в глазах Мартина вновь вспыхнул ужас.

– Да, как заговорщики, — продолжал он нервно. — Вы думали, я ничего не знаю, а? А я все знаю! Вы тут все убийцы и плетете злодейские интриги. Вот, значит, где ваше логово! Всю ночь вы, наемные псы, гнались за мной по пятам, словно за раненым карибу, стараясь…

– Нам пора, — с отчаянием сказала Эрика. — Мы и так еле-еле успеем поймать последнего кари… то есть последний самолет на восток.

Она протянула руку к документу, но Уотт вдруг спрятал его в карман и повернулся к Мартину.

– Вы дадите нам исключительное право на вашу следующую пьесу? — спросил он.

– Конечно, даст! — загремел Сен-Сир, опытным взглядом оценив напускную браваду Мартина. — И в суд ты на меня не подашь, не то я тебя вздую как следует. Так мы делали в Миксо-Лидии. Собственно говоря, Мартин, вы вовсе и не хотите расторгать свой контракт. Это чистое недоразумение. Я сделаю из вас сен-сировского сценариста, и все будет хорошо. Вот так. Сейчас вы попросите Толливера разорвать эту бумажонку. Верно?

– Конечно, нет! — крикнула Эрика. — Скажи ему это, Ник!

Наступило напряженное молчание. Уотт ждал с настороженным любопытством. И бедняжка Эрика тоже. В ее душе шла мучительная борьба между профессиональным долгом и презрением к жалкой трусости Мартина. Ждала и Диди, широко раскрыв огромные глаза, а на ее прекрасном лице играла веселая улыбка. Однако бой шел, бесспорно, между Мартином и Раулем Сен-Сиром.

Мартин в отчаянии расправил плечи. Он должен, должен показать себя подлинным Грозным — теперь или никогда. Уже у него был гневный вид, как у Ивана, и он постарался сделать свой взгляд зловещим. Загадочная улыбка появилась на его губах. На мгновение он действительно обрел сходство с грозным русским царем — только, конечно, без бороды и усов. Мартин смерил миксо-лидийца взглядом, исполненным монаршего презрения.

– Вы порвете эту бумажку и подпишете соглашение с нами на вашу следующую пьесу, так? — сказал Сен-Сир, но с легкой неуверенностью.

– Что захочу, то и сделаю, — сообщил ему Мартин. — А как вам понравится, если вас заживо сожрут собаки?

– Право, Рауль, — вмешался Уотт, — попробуем уладить это, пусть даже…

– Вы предпочтете, чтобы я ушел в «Метро-Голдвин» и взял с собой Диди? – крикнул Сен-Сир, поворачиваясь к Уотту. — Он сейчас же подпишет! — И, сунув руку во внутренний карман, чтобы достать ручку, режиссер всей тушей надвинулся на Мартина.

– Убийца! — взвизгнул Мартин, неверно истолковав его движение.

На мерзком лице Сен-Сира появилась злорадная улыбка.

– Он у нас в руках, Толливер! — воскликнул миксо-лидиец с тяжеловесным торжеством, и эта жуткая фраза оказалась последней каплей. Не выдержав подобного стресса, Мартин с безумным воплем шмыгнул мимо Сен-Сира, распахнул ближайшую дверь и скрылся за ней.

Вслед ему несся голос валькирии Эрики:

– Оставьте его в покое! Или вам мало? Вот что, Толливер Уотт: я не уйду отсюда, пока вы не отдадите этот документ. А вас, Сен-Сир, я предупреждаю: если вы…

Но к этому времени Мартин уже успел проскочить пять комнат, и конец ее речи замер в отдалении. Он пытался заставить себя остановиться и вернуться на поле брани, но тщетно — стресс был слишком силен, ужас гнал его вперед по коридору, вынудил юркнуть в какую-то комнату и швырнул о какой-то металлический предмет. Отлетев от этого предмета и упав на пол, Мартин обнаружил, что перед ним ЭНИАК Гамма Девяносто Третий.

– Вот вы где, — сказал робот. — А я в поисках вас обшарил все пространство-время. Когда вы заставили меня изменить программу эксперимента, вы забыли дать мне расписку, что берете ответственность на себя. Раз объект пришлось снять из-за изменения в программе, начальство из меня все шестеренки вытрясет, если я не доставлю расписку с приложением глаза объекта.

Опасливо оглянувшись, Мартин поднялся на ноги.

– Что? — спросил он рассеянно. — Послушайте, вы должны изменить меня обратно в меня самого. Все меня пытаются убить. Вы явились как раз вовремя. Я не могу ждать двенадцать часов. Измените меня немедленно.

– Нет, я с вами покончил, — бессердечно ответил робот. — Когда вы настояли на наложении чужой матрицы, вы перестали быть необработанным объектом и для продолжения опыта теперь не годитесь. Я бы сразу взял у вас расписку, но вы совсем меня заморочили вашим дизраэлевским красноречием. Ну-ка, подержите вот это у своего левого глаза двадцать секунд, — он протянул Мартину блестящую металлическую пластинку. — Она уже заполнена и сенсибилизирована. Нужен только отпечаток вашего глаза. Приложите его — и больше вы меня не увидите.

Мартин отпрянул.

– А что будет со мной? — спросил он дрожащим голосом.

– Откуда я знаю? Через двенадцать часов матрица сотрется и вы снова станете самим собой. Прижмите-ка пластинку к глазу.

– Прижму, если вы превратите меня в меня, — попробовал торговаться Мартин.

– Не могу — это против правил. Хватит и одного нарушениям — даже с распиской. Но чтобы два? Ну, нет. Прижмите ее к левому глазу…

– Нет, — сказал Мартин с судорожной твердостью. — Не прижму.

ЭНИАК внимательно поглядел на него.

– Прижмете, — сказал робот наконец. — Не то я на вас топну ногой.

Мартин слегка побледнел, но с отчаянной решимостью затряс головой.

– Нет и нет! Ведь если я немедленно не избавлюсь от матрицы Ивана, Эрика не выйдет за меня замуж и Уотт не освободит меня от контракта. Вам только нужно надеть на меня этот шлем. Неужто я прошу чего-то невозможного?

– От робота? Разумеется, — сухо ответил ЭНИАК. — И довольно мешкать. К счастью, на вас наложена матрица Ивана и я могу навязать вам мою волю. Сейчас же отпечатайте на пластинке свой глаз. Ну?!

Мартин стремительно нырнул за диван. Робот угрожающе двинулся за ним, но тут Мартин нашел спасительную соломинку и уцепился за нее.

Он встал и посмотрел на робота.

– Погодите, вы не поняли, — сказал он. — Я же не в состоянии отпечатать свой глаз на этой штуке. Со мной у вас ничего не выйдет. Как вы не понимаете? На ней должен остаться отпечаток…

– …рисунка сетчатки, — докончил робот. — Ну, и…

– Ну, и как же я это сделаю, если мой глаз не останется открытым двадцать секунд? Пороговые реакции у меня, как у Ивана, верно? Мигательным рефлексом я управлять не могу. Мои синапсы — синапсы труса. И они заставят меня зажмурить глаза, чуть только эта штука к ним приблизится.

– Так раскройте их пальцами, — посоветовал робот.

– У моих пальцев тоже есть рефлексы, — возразил Мартин, подбираясь к буфету. — Остается один выход. Я должен напиться. Когда алкоголь меня одурманит, мои рефлексы затормозятся и я не успею закрыть глаза. Но не вздумайте пустить в ход силу. Если я умру на месте от страха, как вы получите отпечаток моего глаза?

– Это-то нетрудно, — сказал робот. — Раскрою веки…

Мартин потянулся за бутылкой и стаканом, но вдруг его рука свернула в сторону и ухватила сифон с содовой водой.

– Но только, — продолжал ЭНИАК, — подделка может быть обнаружена.

Мартин налил себе полный стакан содовой воды и сделал большой глоток.

– Я скоро опьянею, — обещал он заплетающимся языком. — Видите, алкоголь уже действует. Я стараюсь вам помочь.

– Ну, ладно, только поторопитесь, — сказал ЭНИАК после некоторого колебания и опустился на стул.

Мартин собрался сделать еще глоток, но вдруг уставился на робота, ахнул и отставил стакан.

– Ну, что случилось? — спросил робот. — Пейте свое… что это такое?

– Виски, — ответил Мартин неопытной машине. — Но я все понял. Вы подсыпали в него яд. Вот, значит, каков был ваш план! Но я больше ни капли не выпью, и вы не получите отпечатка моего глаза. Я не дурак.

– Винт всемогущий! — воскликнул робот, вскакивая на ноги. — Вы же сами налили себе этот напиток. Как я мог его отравить? Пейте.

– Не буду, — ответил Мартин с упрямством труса, стараясь отогнать гнетущее подозрение, что содовая и в самом деле отравлена.

– Пейте свой напиток! — потребовал ЭНИАК слегка дрожащим голосом. — Он абсолютно безвреден.

– Докажите! — сказал Мартин с хитрым видом. — Согласны обменяться со мной стаканом? Согласны сами выпить это ядовитое пойло?

– Как же я буду пить? — спросил робот. — Я… Ладно, давайте мне стакан. Я отхлебну, а вы допьете остальное.

– Ага, — объявил Мартин, — вот ты себя и выдал. Ты же робот и сам говорил, что пить не можешь? То есть так, как пью я. Вот ты и попался, отравитель! Вон твой напиток, — он указал на торшер. — Будешь пить со мной на свой электрический манер или сознаешься, что хотел меня отравить? Погоди-ка, что я говорю? Это же ничего не докажет…

– Ну конечно, докажет, — поспешно перебил робот. — Вы совершенно правы и придумали очень умно. Мы будем пить вместе, и это докажет, что ваше виски не отравлено. И вы будете пить, пока ваши рефлексы не затормозятся. Верно?

– Да, но… — начал неуверенно Мартин, однако бессовестный робот уже вывинтил лампочку из торшера, нажал на выключатель и сунул палец в патрон, отчего раздался треск и посыпались искры.

– Ну, вот, — сказал робот. — Ведь не отравлено? Верно?

– А вы не глотаете, — подозрительно заявил Мартин. — Вы держите его во рту… то есть в пальцах.

ЭНИАК снова сунул палец в патрон.

– Ну, ладно, может быть, — с сомнением согласился Мартин. — Но ты можешь подсыпать порошок в мое виски, изменник. Будешь пить со мной, глоток за глотком, пока я не сумею припечатать свой глаз к этой твоей штуке. А не то я перестану пить. Впрочем, хоть ты и суешь палец в торшер, действительно ли это доказывает, что виски не отравлено? Я не совсем…

– Доказывает, доказывает, — быстро сказал робот. — Ну, вот смотрите. Я опять это сделаю… Мощный постоянный ток, верно? Какие еще вам нужны доказательства? Ну, пейте.

Не спуская глаз с робота, Мартин поднес к губам стакан с содовой.

– Ffff(t)! — воскликнул робот немного погодя и начертал на своем металлическом лице глуповато-блаженную улыбку.

– Такого ферментированного мамонтового молока я еще не пивал, — согласился Мартин, поднося к губам десятый стакан содовой воды. Ему было сильно не по себе, и он боялся, что вот-вот захлебнется.

– Мамонтового молока? — сипло произнес ЭНИАК. — А это какой год?

Мартин перевел дух. Могучая память Ивана пока хорошо служила ему. Он вспомнил, что напряжение повышает частоту мыслительных процессов робота и расстраивает его память — это и происходило прямо у него на глазах. Однако впереди оставалось самое трудное…

– Год Большой Волосатой, конечно, — сказал он весело. — Разве ты не помнишь?

– В таком случае вы… — ЭНИАК попытался получше разглядеть своего двоящегося собутыльника. — Тогда, значит, вы — Мамонтобой.

– Вот именно! — вскричал Мартин. — Ну-ка, дернем еще по одной. А теперь приступим.

– К чему приступим?

Мартин изобразил раздражение.

– Вы сказали, что наложите на мое сознание матрицу Мамонтобоя. Вы сказали, что это обеспечит мне оптимальное экологическое приспособление к среде в данной темпоральной фазе.

– Разве? Но вы же не Мамонтобой, — растерянно возразил ЭНИАК. Мамонтобой был сыном Большой Волосатой. А как зовут вашу мать?

– Большая Волосатая, — немедленно ответил Мартин, и робот поскреб свой сияющий затылок.

– Дерните еще разок, — предложил Мартин. — А теперь достаньте экологизер и наденьте мне его на голову.

– Вот так? — спросил ЭНИАК, подчиняясь. — У меня ощущение, что я забыл что-то важное.

Мартин поправил прозрачный шлем у себя на затылке.

– Ну, — скомандовал он, — дайте мне матрицу-характер Мамонтобоя, сына Большой Волосатой…

– Что ж… Ладно, — невнятно сказал ЭНИАК. Взметнулись красные ленты, шлем вспыхнул. — Вот и все, — сказал робот. Может быть, пройдет несколько минут, прежде чем подействует, а потом на двенадцать часов вы… погодите! Куда же вы?

Но Мартин уже исчез.

В последний раз робот запихнул в сумку шлем и четверть мили красной ленты. Пошатываясь, он подошел к торшеру, бормоча что-то о посошке на дорожку. Затем комната опустела. Затихающий шепот произнес:

– F(t)…

– Ник! — ахнула Эрика, уставившись на фигуру в дверях. — Не стой так, ты меня пугаешь.

Все оглянулись на ее вопль и поэтому успели заметить жуткую перемену, происходившую в облике Мартина. Конечно, это была иллюзия, но весьма страшная. Колени его медленно подогнулись, плечи сгорбились, словно под тяжестью чудовищной мускулатуры, а руки вытянулись так, что пальцы почти касались пола.

Наконец-то Никлас Мартин обрел личность, экологическая норма которой ставила его на один уровень с Раулем Сен-Сиром.

– Ник! — испуганно повторила Эрика.

Медленно нижняя челюсть Мартина выпятилась, обнажились все нижние зубы. Веки постепенно опустились, и теперь он смотрел на мир маленькими злобными глазками. Затем неторопливая гнусная ухмылка растянула губы мистера Мартина.

– Эрика! — хрипло сказал он. — Моя!

Раскачивающейся походкой он подошел к перепуганной девушке, схватил ее в объятия и укусил за ухо.

– Ах, Ник! — прошептала Эрика, закрывая глаза. — Почему ты никогда… Нет, нет, нет! Ник, погоди… Расторжение контракта. Мы должны… Ник, куда ты? — Она попыталась удержать его, но опоздала.

Хотя походка Мартина была неуклюжей, двигался он быстро. В одно мгновение он перемахнул через письменный стол Уотта, выбрав кратчайший путь к потрясенному кинопромышленнику. Во взгляде Диди появилось легкое удивление. Сен-Сир рванулся вперед.

– В Миксо-Лидии… — начал он. — Ха, вот так… — И, схватив Мартина, он швырнул его в другой угол комнаты.

– Зверь! — воскликнула Эрика и бросилась на режиссера, молотя кулачками по его могучей груди. Впрочем, тут же спохватившись, она принялась обрабатывать каблуками его ноги — с значительно большим успехом. Сен-Сир, менее всего джентльмен, схватил ее и заломил ей руки, но тут же обернулся на тревожный крик Уотта:

– Мартин, что вы делаете?

Вопрос этот был задан не зря. Мартин покатился по полу, как шар, по-видимому, нисколько не ушибившись, сбил торшер и развернулся, как еж. На лице его было неприятное выражение. Он встал, пригнувшись, почти касаясь пола руками и злобно скаля зубы.

– Ты трогать моя подруга? — хрипло осведомился питекантропообразный мистер Мартин, быстро теряя всякую связь с двадцатым веком. Вопрос этот был чисто риторическим. Драматург поднял торшер (для этого ему не пришлось нагибаться), содрал абажур, словно листья с древесного сука, и взял торшер наперевес. Затем он двинулся вперед, держа его, как копье.

– Я, — сказал Мартин, — убивать.

И с достохвальной целеустремленностью попытался претворить свое намерение в жизнь. Первый удар тупого самодельного копья поразил Сен-Сира в солнечное сплетение, и режиссер отлетел к стене, гулко стукнувшись об нее. Мартин, по-видимому, только этого и добивался. Прижав конец копья к животу режиссера, он пригнулся еще ниже, уперся ногами в ковер и по мере сил попытался просверлить в Сен-Сире дыру.

– Прекратите! — крикнул Уотт, кидаясь в сечу. Первобытные рефлексы сработали мгновенно: кулак Мартина описал в воздухе дугу, и Уотт описал дугу в противоположном направлении.

Торшер сломался.

Мартин задумчиво поглядел на обломки, принялся было грызть один из них, потом передумал и оценивающе посмотрел на Сен-Сира. Задыхаясь, бормоча угрозы, проклятия и протесты, режиссер выпрямился во весь рост и погрозил Мартину огромным кулаком.

– Я, — объявил он, — убью тебя голыми руками, а потом уйду в «Метро — Голдвин — Мейер» с Диди. В Миксо-Лидии…

Мартин поднес к лицу собственные кулаки. Он поглядел на них, медленно разжал, улыбнулся, а затем, оскалив зубы, с голодным тигриным блеском в крохотных глазках посмотрел на горло Сен-Сира.

Мамонтобой не зря был сыном Большой Волосатой.

Мартин прыгнул.

И Сен-Сир тоже, но в другую сторону, вопя от внезапного ужаса. Ведь он был всего только средневековым типом, куда более цивилизованным, чем так называемый человек первобытной прямолинейной эры Мамонтобоя. И как человек убегает от маленькой, но разъяренной дикой кошки, так Сен-Сир, пораженный цивилизованным страхом, бежал от врага, который в буквальном смысле слова ничего не боялся.

Сен-Сир выпрыгнул в окно и с визгом исчез в ночном мраке.

Мартина это застигло врасплох — когда Мамонтобой бросался на врага, враг всегда бросался на Мамонтобоя, — и в результате он со всего маху стукнулся лбом об стену. Как в тумане, он слышал затихающий вдали визг. С трудом поднявшись, он привалился спиной к стене и зарычал, готовясь…

– Ник! — раздался голос Эрики. — Ник, это я! Помоги! Помоги же! Диди…

– Агх? — хрипло вопросил Мартин, мотая головой. — Убивать!

Глухо ворча, драматург мигал налитыми кровью глазками, и постепенно все, что его окружало, опять приобрело четкие очертания. У окна Эрика боролась с Диди.

– Пустите меня! — кричала Диди. — Куда Рауль, туда и я!

– Диди, — умоляюще произнес новый голос.

Мартин оглянулся и увидел под смятым абажуром в углу лицо распростертого на полу Толливера Уотта.

Сделав чудовищное усилие, Мартин выпрямился. Ему было как-то непривычно ходить не горбясь, но зато это помогало подавить худшие инстинкты Мамонтобоя. К тому же теперь, когда Сен-Сир испарился, кризис миновал и доминантная черта в характере Мамонтобоя несколько утратила активность. Мартин осторожно пошевелил языком и с облегчением обнаружил, что еще не совсем лишился дара человеческой речи.

– Агх, — сказал он. — Уррг… э… Уотт!

Уотт испуганно замигал на него из-под абажура.

– Арргх… Аннулированный контракт, — сказал Мартин, напрягая все силы. — Дай.

Уотт не был трусом. Он с трудом поднялся на ноги и снял с головы абажур.

– Аннулировать контракт?! — рявкнул он. — Сумасшедший! Разве вы не понимаете, что вы натворили? Диди, не уходите от меня! Диди, не уходите, мы вернем Рауля…

– Рауль велел мне уйти, если уйдет он, — упрямо сказала Диди.

– Вы вовсе не обязаны делать то, что вам велит Сен-Сир, — убеждала Эрика, продолжая держать вырывающуюся звезду.

– Разве? — с удивлением спросила Диди. — Но я всегда его слушаюсь. И всегда слушалась.

– Диди, — в отчаянии умолял Уотт, — я дам вам лучший в мире контракт! Контракт на десять лет! Посмотрите, вон он! — И киномагнат вытащил сильно потертый по краям документ. — Только подпишите, и потом можете требовать все, что вам угодно! Неужели вам этого не хочется?

– Хочется, — ответила Диди, — но Раулю не хочется. — И она вырвалась из рук Эрики.

– Мартин! — вне себя воззвал Уотт к драматургу. — Верните Сен-Сира! Извинитесь перед ним! Любой ценой — только верните его! А не то я… я не аннулирую вашего контракта!

Мартин слегка сгорбился, может быть от безнадежности, а может быть, и еще от чего-нибудь.

– Мне очень жалко, — сказала Диди. — Мне нравилось работать у вас, Толливер. Но я должна слушаться Рауля.

Она сделала шаг к окну.

Мартин сгорбился еще больше, и его пальцы коснулись ковра. Злобные глазки, горевшие неудовлетворенной яростью, были устремлены на Диди. Медленно его губы поползли в стороны и зубы оскалились.

– Ты! — сказал он с зловещим урчанием.

Диди остановилась, но лишь на мгновение, и тут по комнате прокатился рык дикого зверя.

– Вернись! — в бешенстве ревел Мамонтобой.

Одним прыжком он оказался у окна, схватил Диди и зажал под мышкой. Обернувшись, он ревниво покосился на дрожащего Уотта и кинулся к Эрике. Через мгновение уже обе девушки пытались вырваться из его хватки. Мамонтобой крепко держал их под мышками, а его злобные глазки поглядывали то на ту, то на другую. Затем с полным беспристрастием он быстро укусил каждую за ухо.

– Ник! — вскрикнула Эрика. — Как ты смеешь?

– Моя! — хрипло информировал ее Мамонтобой.

– Еще бы! — ответила Эрика. — Но это имеет и обратную силу. Немедленно отпусти нахалку, которую ты держишь под другой мышкой.

Мамонтобой с сожалением поглядел на Диди.

– Ну, — резко сказала Эрика, — выбирай!

– Обе, — объявил нецивилизованный драматург. — Да!

– Нет! — отрезала Эрика.

– Да! — прошептала Диди совсем новым тоном. Красавица свисала с руки Мартина, как мокрая тряпка, и глядела на своего пленителя с рабским обожанием.

– Нахалка! — крикнула Эрика. — А как же Сен-Сир?

– Он? — презрительно сказала Диди. — Слюнтяй! Нужен он мне очень! — И она вновь устремила на Мартина боготворящий взгляд.

– Ф-фа! — буркнул тот и бросил Диди на колени Уотта. — Твоя. Держи. — Он одобрительно ухмыльнулся Эрике. — Сильная подруга. Лучше.

Уотт и Диди безмолвно смотрели на Мартина.

– Ты! — сказал он, ткнув пальцем в Диди. — Ты оставаться у него, — он указал на Уотта.

Диди покорно кивнула.

– Ты подписать контракт?

Кивок.

Мартин многозначительно посмотрел на Уотта и протянул руку.

– Документ, аннулирующий контракт, — пояснила Эрика, вися вниз головой. — Дайте скорей, пока он не свернул вам шею.

Уотт медленно вытащил документ из кармана и протянул его Мартину.

Но тот уже направился к окну раскачивающейся походкой.

Эрика извернулась и схватила документ.

– Ты прекрасно сыграл, — сказала она Пику, когда они очутились на улице. — А теперь отпусти меня. Попробуем найти такси…

– Не играл, — проворчал Мартин. — Настоящее. До завтра. После этого… — Он пожал плечами. — Но сегодня — Мамонтобой.

Он попытался влезть на пальму, передумал и пошел дальше.

Эрика у него под мышкой погрузилась в задумчивость.

Но взвизгнула она, только когда с ним поравнялась патрульная полицейская машина.

– Завтра я внесу за тебя залог, — сказала Эрика Мамонтобою, который вырывался из рук двух дюжих полицейских.

Свирепый рев заглушил ее слова.

Последующие события слились для разъяренного Мамонтобоя в один неясный вихрь, в завершение которого он очутился в тюремной камере, где вскочил на ноги с угрожающим рычанием.

– Я, — возвестил он, вцепляясь в решетку, — убивать! Арргх!

– Двое за один вечер, — произнес в коридоре скучающий голос. И обоих взяли в Бел-Эйре. Думаешь, нанюхались кокаина? Первый тоже ничего не мог толком объяснить.

Решетка затряслась. Раздраженный голос с койки потребовал, чтобы он заткнулся, и добавил, что ему хватит неприятностей от всяких идиотов и без того, чтобы… Тут говоривший умолк, заколебался и испустил пронзительный отчаянный визг.

На мгновение в камере наступила мертвая тишина: Мамонтобой, сын Большой Волосатой, медленно повернулся к Раулю Сен-Сиру.

Двурукая машина

Еще со времен Ореста находились люди, которых преследовали фурии[3]. Однако только в двадцать втором веке человечество обзавелось настоящими стальными "фуриями". Оно к этому времени достигло критической точки в своем развитии и имело все основания для создания таких человекоподобных роботов — они, как собаки, шли по следу тех, кто совершил убийство. Преступление это считалось самым тяжким.

Все происходило очень просто. Убийца, полагавший, что находится в полной безопасности, вдруг слышал за собой чьи-то размеренные шаги. Обернувшись, он видел следовавшего за ним по пятам двурукого робота — человекоподобного существа из стали, которое в отличие от живого человека было абсолютно неподкупным. С этой минуты убийце становилось ясно, что всемогущий электронный мозг, наделенный способностью проникать в чужие мысли, какой не обладало ни одно человеческое существо, вынес свой приговор.

Отныне убийца постоянно слышал шаги за спиной. Словно некая движущаяся тюрьма с невидимой решеткой отгораживала его теперь от всего остального мира. С этой минуты он сознавал, что уже ни на миг не останется в одиночестве. И однажды наступит день — хотя сам он не мог предугадать, когда именно, — и робот из тюремщика превратится в палача.

В ресторане Дэннер удобно откинулся в кресле, словно отлитом по форме человеческого тела, и, прикрыв глаза, чтобы лучше насладиться букетом, смаковал каждый глоток вина. Он чувствовал себя здесь в полной безопасности. Да, в абсолютной безопасности. Вот уже почти час он сидит в роскошном ресторане, заказывает самые дорогие блюда, прислушиваясь к негромкой музыке и приглушенным голосам посетителей. Здесь хорошо. И еще хорошо иметь сразу так много денег.

Правда, для того чтобы получить их, ему пришлось пойти на убийство. Но чувство вины ничуть не тревожило его: не пойман — не вор. А ему, Дэннеру, гарантирована полнейшая безнаказанность, какой не обладал еще ни один человек. Он прекрасно знал, какая кара ожидает убийцу. И если бы Гарц не убедил его в абсолютной безопасности, Дэннер никогда бы не решился нажать на спусковой крючок...

Какое-то старое, давно забытое словечко на мгновение всплыло в памяти: грех... Но оно ничего не пробудило в его душе. Когда-то это слово странным образом было связано с чувством вины. Когда-то давно, но не сейчас. Человечество с тех пор далеко ушло в своем развитии. Понятие греха превратилось в бессмыслицу.

Он постарался не думать об этом и приступил к салату из сердцевины пальмы. Салат ему не понравился. Ну что ж, случается и такое. В мире нет ничего совершенного. Он отхлебнул еще вина. Ему нравилось, что бокал, словно живой, слегка подрагивает в руке. Вино превосходное. Дэннер подумал, не заказать ли еще, но потом решил, что не стоит. На сегодня, пожалуй, хватит. Ведь впереди его ждет множество разнообразных наслаждений. Ради этого стоило многое поставить на карту. Никогда раньше ему такого случая не представлялось.

Дэннер был из числа тех, кто родился не в свой век. Он прожил на свете уже достаточно много, чтобы помнить последние дни утопии, но был еще настолько молод, чтобы не ощущать в полной мере пресса новой политики, которую компьютеры ввели для своих творцов. В далекие годы его юности роскошь была доступна всем. Он хорошо помнил времена, когда был подростком: последние из эскапистских[4] машин тогда еще выдавали сверкающие радужными красками, утопичные, завораживающие картины, которые никогда не существовали в реальности и вряд ли могли существовать. А потом жесткая политика экономии положила конец всем удовольствиям. Теперь каждый имел лишь самое необходимое. И все обязаны были работать. А Дэннер ненавидел работу всеми фибрами души.

Когда произошел этот перелом, он был еще слишком молод и неопытен для того, чтобы выйти победителем в конкурентной борьбе. Богатыми могли себя считать сегодня лишь те, кто сумел прибрать к рукам предметы роскоши, которые еще производили машины. На долю же Дэннера остались только яркие воспоминания да тоскливая злоба обманутого человека. Единственное, что ему хотелось, — это вернуть былые счастливые дни, и ему было абсолютно наплевать на то, каким путем он этого достигнет.

И вот теперь он своего добился. Он провел пальцем по краю бокала, почти ощущая, как тот отозвался на это прикосновение едва слышным звоном. "Хрусталь?" — подумал Дэннер. Он был слишком мало знаком с предметами роскоши и плохо во всем этом разбирался. Но он научится. Всю оставшуюся жизнь ему предстоит этому учиться и вкусить наконец счастье.

Он посмотрел вверх и сквозь прозрачный купол крыши увидел неясные очертания небоскребов. Они обступали его со всех сторон, точно каменный лес. И это только один город. Когда он устанет от него, будут другие города. Всю страну, всю планету опутала сеть, соединяющая один город с другим, подобно огромной паутине, напоминающей загадочного полуживого монстра. И это называется обществом.

Он почувствовал, будто кресло дрогнуло под ним.

Протянув руку к бокалу с вином, он быстро осушил его. Неосознанное ощущение какого-то неудобства, словно задрожала сама земля, на которой стоял город, было чем-то новым. Причина была — ну да, конечно, — причина в этом неведомом страхе.

Страхе из-за того, что его до сих пор не обнаружили.

Пропадал смысл. Город представляет собой сложный комплекс, и, конечно, он живет спокойно в расчете на то, что машины неподкупны. Только они и удерживают людей от вырождения и стремительного превращения в вымирающих животных. И среди этого множества машин аналоговые компьютеры стали гироскопами всего живого. Они разрабатывают законы и следят за их исполнением исполнением законов, которые необходимы человечеству, чтобы выжить. Дэннер многого не понимал в тех огромных изменениях которые потрясли общество за годы его жизни, но для себя кое-что он все-таки уяснил.

Он чувствовал, что во всем есть определенный смысл:

в том, что он презрел законы общества, в том, что сидел сейчас в роскошном ресторане, утопая в мягком, глубоком кресле, потягивая вино, слушая тихую музыку, и никакой "фурии" не было за его спиной в качестве доказательства того, что компьютеры являются ангелами-хранителями человечества...

Если даже "фурию" можно подкупить, то во что остается верить людям?

И тут она появилась.

Дэннер слышал, как внезапно смолкли все звуки вокруг. Оцепенев, он застыл с вилкой в руке и уставился в противоположный конец зала, туда, где была дверь.

"Фурия" была выше человеческого роста. На какое-то мгновение она замерла у двери, и луч послеполуденного солнца ярким зайчиком отразился от ее плеча. Глаз у робота не было, но казалось, что его взгляд неторопливо, столик за столиком, ощупывает весь ресторан. Затем робот шагнул в дверной проем, и солнечный зайчик скользнул в сторону. Похожий на закованного в стальные латы высокого мужчину, робот медленно брел между столиками.

Отложив вилку с нетронутой пищей, Дэннер подумал:

"Это не за мной. Все, кто здесь сидит, теряются в догадках, но я-то твердо знаю, что он пришел не за мной".

И в памяти ясно и четко, во всех деталях, как те воспоминания, что проносятся в сознании тонущего человека, возник их разговор с Гарцем. Как в капле воды, способной отразить широкую панораму, сконцентрировать ее в крошечном фокусе, в мгновение сфокусировались сейчас в его памяти те тридцать минут, которые Дэннер провел с Гарцем в его лаборатории, где стены, если нажать кнопку, становились прозрачными.

Он снова увидел Гарца, полного блондина с печально опущенными бровями. Этот человек казался необычайно расслабленным, пока не начинал говорить, и тогда его пламенный темперамент заставлял вибрировать даже воздух. Дэннер снова вспомнил, как стоял перед столом Гарца, ощущая по дрожанию пола едва слышное гудение компьютеров. Они были хорошо видны отсюда сквозь стекло: гладкие, сверкающие, с поблескивающими, будто свечи в разноцветных лампадках, огоньками. Снизу глухо доносилось их жужжание — словно машины переваривали факты, осмысляли их и, подобно оракулам, — изрекали свои выводы на загадочном языке цифр. Только такие, как Гарц, способны были понять то, что они вещают.

— У меня к тебе дело, — начал Гарц. — Я хочу, чтобы ты убрал одного человека.

— Ну уж нет! — ответил Дэннер. — Ты что, за дурака меня принимаешь?

— Подожди, не спеши. Тебе нужны деньги?

— Для чего? — с горечью спросил Дэннер. — На шикарные похороны?

— На шикарную жизнь! Я знаю — ты не дурак. Я чертовски хорошо знаю, что ты не согласишься сделать то, о чем я тебя прошу, до тех пор, пока не получишь деньги и гарантию безнаказанности. Но именно это я и собираюсь тебе предложить. Гарантию безнаказанности.

Дэннер бросил взгляд сквозь прозрачную стену на компьютеры.

— Да уж, конечно, — сказал он.

— Послушан, я отдаю себе отчет в том, что говорю. Я... — Гарц замялся, беспокойно оглянувшись вокруг, как будто сомневался в предпринятых мерах предосторожности. — То, о чем я говорю, — нечто совершенно новое, — продолжал он. — Я могу пустить любую "фурию" по ложному следу.

— Ну, конечно... — недоверчиво бросил Дэннер.

— Правда, правда. Я покажу тебе, как это делается. Я могу отвести любую "фурию" от ее жертвы.

— Каким образом?

— Это, разумеется, тайна. Дело в том, что я нашел способ закладывать в компьютер искаженные данные, так что машины выносят неверные определения виновности или же делают неверные выводы после признания виновности.

— Но это же опасно!

— Опасно? — Гарц взглянул на Дэннера из-под своих печальных бровей. — Конечно, опасно. Я знаю это. И потому не слишком часто прибегаю к этому способу. В общем-то я проделал это только один раз. Я разработал метод теоретически и один раз проверил его на практике. Он сработал. Чтобы доказать тебе, что я говорю правду я повторю его. Затем повторю еще раз, для того, чтобы обезопасить тебя. Вот и все. Мне не хочется вносить путаницу в работу вычислительных машин без особой необходимости. Когда ты сделаешь свое дело, мне это больше не потребуется.

— Кого я должен убить?

Гарц невольно посмотрел вверх — туда, где несколькими этажами выше располагались кабинеты наивысшего ранга.

— 0'Райли, — сказал он.

Дэннер тоже посмотрел в потолок, словно мог увидеть сквозь перекрытия подошвы ботинок высокочтимого 0'Райли управляющего. Главного Контролера электронных вычислительных машин, вышагивающего по пушистому ковру где-то там, над его головой.

— Все очень просто, — сказал Гарц. — Я хочу на его место.

— Почему бы тогда тебе самому не убрать его, если ты уверен, что можно отделаться от "фурии"?

— Потому, что это выдаст меня с головой, — раздраженно сказал Гарц. — Подумай сам. У меня есть совершенно очевидный мотив для преступления. Даже калькулятор покажет, кому больше всего выгодна смерть 0'Раили. И если я еще и сумею отделаться от "фурии", все начнут ломать голову, как это мне удалось. У тебя же нет никаких побудительных причин для убийства 0'Райли. Никто, за исключением компьютеров, об этом знать не будет, а уж о них я позабочусь.

— А откуда я узнаю, что ты действительно можешь это сделать?

— Очень просто. Смотри сам.

Гарц поднялся и быстро пересек комнату по мягкому пружинящему ковру, который обманчиво придавал его походке молодую стать. У дальней стены комнаты на уровне человеческой груди был расположен контрольный пульт с наклонным стеклянным экраном. Гарц нервно ткнул пальцем кнопку, и на экране появился план одного из районов города.

— Мне нужно отыскать сектор, где находится "фурия", объяснил он.

Изображение на экране начало мерцать, и Гарц снова нажал кнопку. Нечеткая сеть городских улиц заколебалась, стала яркой, а затем погасла, пока он быстро сканировал один район за другим. Затем план района снова стал четким. Три волнистые полосы разного цвета пересеклись в одной точке неподалеку от центра. Точка медленно двигалась по экрану соответственно скорости идущего человека, уменьшенного в масштабе, соответствующем изображению улицы, по которой он шел. Вокруг него медленно плыли цветные линии, сфокусированные в одной точке.

— Вот здесь, — сказал Гарц, наклоняясь вперед, чтобы прочесть название улицы. С его лба на стекло упали капля пота, и он неловко стер ее пальцем. — Вот идет человек в сопровождении "фурии", она следует за ним неотступно. Вот сейчас будет хорошо видно. Смотри-ка!

Над столом был расположен другой экран, побольше. Включив его, Гарц нетерпеливо ждал, когда уличная сценка появится в фокусе. Толпы людей, оживленное движение, шум одни куда-то спешат, другие слоняются без дела. И середина толпы — словно оазис отчуждения, словно остров в людском морс. А по этому находящемуся в гуще движения островку бредут неразлучные, будто Робинзон и Пятница, двое его обитателей. Первый из них — изможденный, усталый мужчина шагает, не отрывая глаз от земли. Второй — закованный в блестящие доспехи верзила — следует за ним шаг в шаг.

Кажется, невидимые стены отделяют их от толпы, сквозь которую они движутся, ограждают пространство, которое смыкается, как только они проходят, и распахивается перед ними, делая проход. Одни прохожие с любопытством глазеют на них, другие в замешательстве отводят взгляд. А находятся и такие, кто смотрит с откровенным нетерпением, ожидая момента, когда Пятница поднимет свою стальную руку, чтобы нанести Робинзону роковой удар.

— Гляди внимательно, — взволнованно бросил Гарц. Погоди минуту... Я хочу отвести "фурию", чтобы она перестала преследовать этого человека.

Он пересек комнату, подойдя к письменному столу, открыл ящик и низко склонился над ним, словно прятал что-то от посторонних глаз. Дэннер услышал несколько щелчков, а затем короткую дробь клавишей.

— Ну вот, сейчас, — сказал Гарц, закрывая ящик, и тыльной стороной ладони вытер лоб. — Очень жарко здесь, правда? Давай-ка посмотрим поближе. Вот увидишь, сейчас что-то произойдет.

Они снова вернулись к большому экрану. Гарц повернул рычажок, и уличная сценка заполнила весь экран. Они увидели крупным планом человека и его преследователя. На лице мужчины было такое же бесстрастное выражение, как и у робота. Словно эти двое прожили вместе долгое время и заразили один другого. Иной раз время кажется беспредельным, когда секунды тянутся необычайно долго.

— Подождем, пока они выберутся из толпы, — сказал Гарц. — Не стоит привлекать внимание. Вот сейчас он повернет.

Мужчина, который, казалось, шел наугад, свернул с аллеи в узкий, темный переулок, уводивший в сторону от оживленной улицы. Объектив следовал за ним так же упорно, как и робот.

— Значит, и в самом деле существуют камеры, которые следят за всем, что происходит на улице, — сказал Дэннер, явно заинтересованный происходящим. — Я всегда это подозревал. Как это делается? Они что же, установлены на каждом углу или это луч, который...

— Не имеет значения, — прервал ею Гарц. — Это секрет фирмы. Смотри — и все. Надо подождать, пока... Нет-нет! Смотри, он сейчас попытается от него отделаться!..

Человек, обернувшись, украдкой бросил взгляд назад. Как раз в этот момент робот, следуя за ним, заворачивал за угол. Гарц стремглав оросился к своему столу и выдернул на себя ящик. Ею рука замерла над ним, глаза все еще были прикованы к экрану. Было интересно смотреть, как человек в переулке, вовсе не подозревая, что за ним наблюдают, поглядел вверх и обвел глазами небо, на мгновение уставившись прямо в объектив следящей за ним скрытой камеры, точно взглянул в глаза Гарцу и Дэннеру. И вдруг они увидели, как он, глубоко втянув в себя воздух, кинулся бежать.

В ящике письменного стола раздался металлический щелчок. Как только человек побежал, робот тоже перешел на бег. Но затем он будто споткнулся обо что-то и, казалось, зашатался на своих стальных ногах. Робот замедлил движение, а потом и вовсе остановился, точно автомобиль перед светофором. Он стоял без движения.

На самом краю экрана виднелось лицо мужчины. Он остановился, разинув рот от изумления, — видимо, понял, что свершилось невероятное. Робот стоял в переулке, делая нерешительные движения, как будто новые приказы, которые Гарц посылал в начинявшие его внутренности механизмы, приходили в конфликт с ранее заложенными в него программами. Затем он повернулся спиной к мужчине и медленно, почти умиротворенно, словно подчиняясь чьей-то команде, побрел вдоль улицы прочь, не нарушая общепринятых законов.

Надо было видеть в эту минуту лицо мужчины. На нем было одновременно и удивление, и испуг, словно он лишился лучшего друга.

Гарц выключил экран. Он снова смахнул пот со лба и, подойдя к стеклянной стене, посмотрел вниз, будто опасался, что компьютеры уже знают о том, что он натворил. Он казался сейчас таким крошечным на фоне металлических гигантов!

— Ну что скажешь, Дэннер? — бросил Гарц через плечо.

Итак, все получилось. Их переговоры потом еще продолжались, и после долгих словопрений сумма, обещанная Дэннеру, была увеличена. Но сам-то он уже заранее отлично знал, что на все согласен. Игра стоила свеч. И хорошо оплачивалась. Вот только если...

Все замерли. "Фурия", подобно светящемуся видению, спокойно прошла между столиками, ни до кого не дотрагиваясь. Лица посетителей, обращенные к ней бледнели. Каждого сверлила мысль: "А вдруг это за мной? Может, это первая ошибка, допущенная компьютером. Ошибка ошибкой, а жаловаться-то некуда, да и ничего не докажешь". И хотя в этом мире слово "вина" давно утратило смысл, наказание осталось, и оно могло быть слепым и разящим, как молния.

Дэннер мысленно твердил, стиснув зубы: "Не за мной. Я в безопасности. Я спокоен. "Фурия явилась не за мной". Но в то же время никак не мог отогнать неотвязную мысль: странное совпадение — под стеклянной крышей этого дорогого ресторана одновременно оказались двое убийц — он сам и тот, за кем явилась "фурия".

Дэннер положил вилку и услышал, как она звякнула о тарелку. Он взглянул на нее, на тарелку с почти не тронутой едой и почувствовал, что мозг его внезапно отключился от всего, что происходило вокруг. Ему захотелось, подобно страусу, спрятать голову. Он постарался переключить мысли на другое, ну, скажем, на овощи, что лежали перед ним на тарелке.

Интересно, как растет спаржа? И вообще, как выглядят сырые овощи, на что они похожи? Он никогда их не видел. Он получал их уже в готовом виде, из ресторанных кухонь или автоматических блоков питания. Вот, например, картофель. На что он похож? Влажная белая масса? Нет, иногда ведь бывают ломтики овальной формы, так что, по-видимому, и целая картофелина должна быть овальной. Но не круглой. А иногда картофель подают на стол разрезанным на длинные брусочки, квадратные в сечении. Наверно, это что-то длинное, овальное, что режется вдоль. Безусловно, белого цвета. Растет картофель под землей. Дэннер был почти уверен в этом. Такие длинные тонкие сцепившиеся корни, точно белые руки; он видел их среди труб и трубопроводов, когда рыли канавы при ремонте улиц. Как странно: он ест что-то похожее на человеческие руки, которые обнимают сточные трубы города, мертвенно— бледные руки, извивающиеся в земле, где обитают черви. И где окажется и он сам, если "фурия" настигнет его.

Дэннер оттолкнул от себя тарелку.

Шорохи и едва уловимое бормотание в зале заставили его против собственной воли поднять глаза. "Фурия" дошла до середины зала, и было забавно видеть, как успокаивались те, кто оставался у нее за спиной. Две или три женщины закрыли лицо руками, а один мужчина, потеряв сознание, тихо сполз со своего кресла. По мере того как "фурия" миновала очередной столик, все скрытые опасения вновь возвращались в тайники сознания.

Вот она уже почти поравнялась с его столиком. Ростом робот был около семи футов, но движения его были неожиданно плавными. Даже более плавными, чем движения человека. Однако ноги робота ступали по ковру с тяжелым, размеренным стуком: бух, бух, бух. Дэннер попытался прикинуть, сколько робот мог весить. Обычно считается, что "фурия" не издает никаких звуков, если не считать этих ввергающих в ужас шагов, но этот робот при ходьбе слегка поскрипывал. Лица у робота не было, однако человек уж так устроен, что всегда старается представить себе подобного и невольно наделяет и эту стальную поверхность глазами, которые, кажется, должны были внимательно шарить по ресторанному залу.

Робот приближался. И вот взгляды присутствующих устремились на Дэннера. "Фурия" шла прямо на него.

Нет! — твердил себе Дэннер. — Этого не может быть. Он чувствовал себя словно в кошмарном сне. "О господи, помоги мне поскорее проснуться. Дай мне проснуться, прежде чем она доберется до меня!"

Однако это был не сон. Великан застыл перед ним, тяжелые шаги умолкли. Слышалось только легкое поскрипывание. "Фурия" возвышалась над его столом, обратив к нему свой гладкий лик.

Дэннер почувствовал, как невыносимо жаркая волна обдала его лицо, — волна гнева, стыда, сомнения. Сердце забилось так сильно, что ресторанный зал поплыл перед глазами, и внезапная боль молнией пронзила голову — от виска к виску.

Дэннер, вскрикнув, вскочил.

— Нет, нет! — закричал он бездушной стальной громадине. — Ты ошиблась! Ты перепутала! Пошла прочь, дура! Это ошибка, ошибка! — Не глядя, он нащупал на столе тарелку и запустил ею прямо в бронированную грудь. Тарелка разлетелась вдребезги. На гладкой стальной поверхности остались белые, зеленые и коричневые пятна от ее содержимого. Дэннер с трудом выбрался из своего кресла, обогнул стол и, минуя высокую металлическую фигуру, устремился к выходу.

Он думал сейчас только о Гарце.

Море лиц проплывало слева и справа, пока он на негнущихся ногах выбирался из ресторана. Одни смотрели на него с жадным любопытством, ловя его взгляд. Другие старались вовсе не смотреть, уставившись в тарелку или прикрыв лицо рукой. За его спиной снова раздались размеренная поступь и едва слышное ритмичное поскрипывание.

Лица исчезли, он миновал двери, даже не помня, как их открыл Дэннер вышел на улицу. Пот лил с него ручьями, хотя день был вовсе не холодный, дыхание ветра показалось ему ледяным. Ничего не различая вокруг, он посмотрел налево и направо, а затем бросился за полквартала к телефонам-автоматам. Перед его глазами так ясно и отчетливо стояло лицо Гарца, что он натыкался на прохожих. Словно откуда-то издалека слышал он возмущенные возгласы, которые сразу же смолкли в благоговейном молчании. Люди расступались перед ним как по мановению волшебной палочки. В этом образовавшемся вокруг него вакууме он дошел до ближайшей будки.

Он закрыл за собой стеклянную дверь, лихорадочная пульсация крови в ушах, казалось, заставила вибрировать звуконепроницаемую кабину. Сквозь стекло он видел бесстрастного робота, который ожидал его, разноцветные пятна на его стальной груди были похожи на странную орденскую ленту.

Дэннер попытался набрать номер. Пальцы были как резиновые. Пытаясь взять себя в руки, он сделал несколько глубоких вдохов. Неожиданно подумалось совсем не к месту: "Забыл заплатить за обед". И еще. "Деньги мне сейчас здорово помогут. О, чертов Гарц, будь он проклят!"

Он дозвонился сразу.

На экране перед ним в четком цветном изображении вспыхнуло лицо девушки. Почти неосознанно он отметил хорошее качество дорогих экранов в будках общественных телефонов-автоматов этого района.

— Кабинет управляющего Гарца. Что вам угодно?

Только со второй попытки Дэннеру удалось произнести свое имя. Он гадал: видит ли секретарша его и того, кто стоит позади, — высокую фигуру за полупрозрачным стеклом. Он так и не смог этого понять: девушка сразу же опустила глаза, очевидно в какой-то список, лежавший перед ней на столе.

— Извините, но господина Гарца нет. И сегодня не будет.

Свет и краски исчезли с экрана.

Дэннер открыл раздвижную дверь. Колени его дрожали. Робот отступил немного, чтобы он мог выйти. Какое-то мгновение они стояли друг перед другом. Внезапно Дэннер, сам того не желая, начал глупо хихикать. Робот с пятнами, пересекающими его грудь наподобие орденской ленты, казался ему ужасно смешным. И тут Дэннер понял, что находится на грани истерики, и с изумлением обнаружил в левой руке салфетку из ресторана.

— Ну-ка, посторонись, — сказал он роботу. — Дай мне выйти. Ты что, не понимаешь, что произошла ошибка? — голос его задрожал. Робот, чуть слышно скрипнув, отошел в сторону.

— То, что ты преследуешь меня по пятам, уже не радость, сказал Дэннер. — Должен же ты быть хотя бы чистым. Грязный робот — это уже слишком... Да-да, слишком... — Эта идиотская мысль была невыносимой, и в голосе его зазвенели слезы. Одновременно смеясь и рыдая, он вытер стальную грудь робота и отшвырнул салфетку.

И в ту самую секунду, когда Дэннер ощутил под своими пальцами твердую стальную поверхность, он понял все, что с ним произошло, и тогда прорвало наконец защитный экран истерии. Никогда в жизни он больше не будет один. До тех пор, пока не умрет. А когда пробьет его смертный час, то глаза ему закроют вот эти стальные руки, и свой последний вздох он испустит, прижимаясь к этой стальной груди и над ним склонится металлическое бесстрастное лицо. Это будет последнее, что суждено ему увидеть перед смертью. Ни одной живой души рядом — только черный стальной череп "фурии".

Почти неделю он не мог связаться с Гарцем. За это время он изменил свое мнение о том, как долго может выдержать и не сойти с ума человек, преследуемый "фурией". Последнее, что он видел, засыпая по ночам, был свет уличного фонаря, который проникал сквозь шторы гостиничного номера и падал на металлическое плечо его тюремщика. Без конца пробуждаясь от тревожного забытья в течение всей долгой ночи, он слышал легкое, едва различимое поскрипывание механизма, работающего под стальной броней. И каждый раз он задавал себе вопрос, удастся ли ему проснуться снова и не настигнет ли его разящий удар во время сна. Каким будет этот удар? Как "фурии" расправляются со своими жертвами? Он всегда испытывал некоторое облегчение, встречая лучи раннего утра, отражающиеся от стального одеяния стража, бодрствующего у его постели. Ну вот и эта ночь прожита. Хотя можно ли назвать это жизнью! И стоит ли жить в таком аду?

Он продолжал занимать гостиничный номер. Возможно, администрация была бы не прочь выселить его. Но никто ничего ему не говорил. А может, просто никто не осмеливался. Жизнь становилась какой-то странной, призрачной — словно нечто видимое сквозь невидимую стену. Дэннер не мог думать ни о чем другом, кроме того, как связаться с Гарцем. Его прежние желания — жажда роскоши, развлечений, путешествий — растаяли как дым. Ему уже больше не суждено путешествовать в одиночестве.

Теперь он много времени проводил в публичной библиотеке, читая все, что там было о роботах. И именно там он впервые натолкнулся на две памятные, внушающие трепетный ужас строчки, написанные Мильтоном, когда мир еще был маленьким и простым, — мистические строки, смысл которых не мог понять ни один человек, пока люди не создали по своему образу и подобию стальных "фурий".

И эта двурукая машина у дверей

Стоит, готовая, чтоб нанести

удар,

Один-единственный — второго

уж не надо.

Дэннер поднял глаза на двурукую машину, недвижно застывшую рядом с ним, и стал думать о Мильтоне, о давно минувших днях, когда жизнь была простой и беззаботной. Он попытался нарисовать это прошлое в своем воображении.

Люди были... не такими, что ли. Но какими? Это было очень давно, и потому совершенно непонятно, какими были люди в те времена. Он так и не смог представить себе время до появления компьютеров.

Однако впервые он узнал, что действительно произошло тогда, в его молодые годы, когда блистающий всеми красками мир ярко вспыхнул в последний раз и погас и начались скучные, серые будни. Тогда-то впервые и появились человекоподобные "фурии".

До начала воин техника так далеко шагнула вперед, что компьютеры, словно живые существа, стали производить себе подобных, и на Земле вполне бы мог воцариться рай, где желания каждого были бы полностью удовлетворены. Правда, к тому времени социальные науки заметно отставали от точных. Когда же начались войны, разражавшиеся одна за другой, машины и люди вынуждены были сражаться бок о бок, сталь против стали, люди — против людей. И люди оказались менее прочными. Войны закончились только тогда, когда исчезли последние общественные системы: некому стало воевать. И общество стало распадаться, пока не пришло в состояние, близкое к анархии.

А тем временем машины принялись зализывать свои раны и лечить друг друга, как это было заложено в их программы, и никаких социальных наук им не требовалось. Они спокойно воспроизводили себе подобных и создавали для людей новые материальные ценности, то есть делали то, для чего, собственно, они и предназначались в Золотой Век. Конечно, не все было идеально. Далеко не идеально, ибо некоторые из самовоспроизводящихся машин исчезли с лица земли. Однако большинство из них продолжало добывать в шахтах сырье, обогащать его, отливать из металла необходимые детали, добывать для себя горючее, залечивать свои раны и сохранять на Земле свое потомство с такой эффективностью, какая человеку и не спилась.

А человечество продолжало дробиться и дробиться, распадаясь на все более мелкие группы. Собственно групп больше не существовало, не осталось даже семей. Люди не очень-то нуждались друг в друге. Эмоциональные привязанности утратили всякий смысл. Люди оказались в условиях, когда они вынуждены были принимать суррогаты отношений за истинные, бегство от жизни стало почти естественным. Люди обратили все свои эмоции на спасительные машины, обогащающие их жизни веселыми и невероятными приключениями, по сравнению с которыми окружающий мир казался таким невыносимо скучным, что о нем и думать не хотелось. Рождаемость падала. Это был очень странный период. Роскошь и хаос мирно уживались друг с другом. Так же как анархия и инертность. А рождаемость все сокращалась.

В конце концов стало совершенно очевидно, что род человеческий вырождается и ничто не в силах остановить этот процесс. Но в подчинении у человека оставался всесильный слуга. И вот тогда некий неведомый гений понял, что нужно делать. Нашелся человек, трезво оценивший ситуацию и заложивший новую программу в самую большую из уцелевших электронно-вычислительных машин. Он поставил перед нею следующую задачу:

"Человечество должно снова встать на собственные ноги. И пусть это станет единственной целью до тех пор, пока она не будет достигнута".

Все было бы достижимо, если бы изменения, которые произошли, не носили глобального характера, жизнь людей на всей планете уже коренным образом изменилась. В отличие от людей машины представляли собой интегрированное общество. Получив одинаковые приказы, они мгновенно переориентировались, чтобы их исполнить.

Роскошной жизни для всех пришел конец. Эскапистские машины прекратили свое существование. Чтобы выжить, людям пришлось объединяться в группы, взяться за те виды работ, которые раньше выполняли машины, и медленно, очень медленно их общие нужды и интересы вновь вызвали к жизни почти утраченное чувство человеческой общности.

Процесс этот шел очень медленно. Ни одна машина не могла вернуть человеку то, что он утратил, — моральные категории. Индивидуализм достиг такой стадии, что в течение долгого времени не было никаких средств, способных удержать людей от преступлений. После ликвидации родственных отношений не осталось даже понятия кровной мести. Совесть, как одна из категорий морали, улетучилась, поскольку человек больше не отождествлял себя с другими людьми.

На этом этапе основная задача, стоявшая перед машинами, заключалась в том, чтобы возродить в человеке чувство собственного достоинства и тем самым снасти людей от исчезновения. Несущее ответственность только перед самим собой общество станет взаимозависимо — лидеры окажутся связанными со своей общественной группировкой и реально существующее общественное сознание будет объявлять вне закона и наказывать "преступление", то есть реально наносить ущерб группе людей, с которой связан тот или иной индивидуум.

Именно тогда-то и появились "фурии".

Компьютеры вынесли решение, что при любых обстоятельствах убийство является самым тяжким преступлением против человечества. Такое решение было единственно верным, поскольку убийство представляло собою действие, которое могло невосполнимо разрушить или уничтожить ячейку общества.

"Фурии" не в силах предотвратить преступление. Наказание не способно излечить преступника. Но оно может отвратить других от совершения преступления, внушив им страх, — люди воочию увидят, как карается преступление. "Фурии" стали символом возмездия. Они открыто шествовали по улицам, неотступно преследуя свои жертвы, словно убедительное доказательство того, что убийство всегда наказуемо и что наказание это всегда будет публичным и неотвратимым. "Фурии" действовали безупречно. Они никогда не ошибались, по крайней мере теоретически. А если учесть огромное количество информации, накопленное к тому времени аналоговыми компьютерами, казалось, машины способны выносить гораздо более справедливые решения, нежели человек.

Настанет время, когда человек вновь откроет для себя понятие преступления. Ведь лишившись этого понятия, человечество поставило под угрозу собственное существование и было уже на грани исчезновения. Если же возродится понятие преступления, человек сможет вновь обрести былую власть над себе подобными, не говоря уже о целом поколении его механических слуг, которые помогли человечеству сохраниться. Но пока не наступил этот день, "фурии", эти созданные из металла символы человеческой совести, навязанные человечеству машинами, также созданные в свое время руками людей, будут вышагивать по улицам.

Дэннер с трудом понимал, что с ним происходит. Он постоянно возвращался мыслью к прошедшим временам — временам эскапистских машин когда еще не нормировали материальные блага. Он думал об этом с мрачной злобой, ибо просто не мог понять смысла эксперимента, начатого человечеством. Ему гораздо больше нравились старые времена. И особенно потому, что никаких "фурий" тогда не существовало.

Он много пил. Однажды опустошил свои карманы, бросив все деньги, что у нею были, в шляпу безногого нищего, потому что этот человек, как и он сам, в силу роковых обстоятельств оказался вне общества. Для Дэннера таким роком была "фурия". Для нищего — сама жизнь. Лет тридцать назад он бы и жил, и умер незамеченным, все жизненные блага ему обеспечивали бы машины. А сейчас этот нищий сумел выжить только благодаря попрошайничеству — верный признак того, что люди начинают испытывать угрызения совести и в них пробуждается чувство сострадания к себе подобным. Однако для Дэннера это ровным счетом ничего не меняло. Он даже не узнает, чем закончится эта история, ибо не доживет до ее конца.

Ему захотелось поговорить с нищим, хотя тот явно пытался поскорее укатить от него на своей тележке.

— Послушай, — бормотал Дэннер, упорно шагая за нищим и роясь в карманах. — Я хочу кое-что тебе рассказать. Все не совсем так, как тебе кажется. Это...

В тот вечер он был здорово пьян и упрямо плелся за нищим до тех пор, пока тот не швырнул ему назад все деньги и не бросился от него наутек на своей тележке, а Дэннер всем телом привалился к стене дома, словно испытывая ее прочность, и только тень "фурии" в свете уличного фонаря возвратила его к реальности.

Поздней ночью, дождавшись абсолютной темноты, он попытался избавиться от "фурии". Дэннер с трудом припомнил, как отыскал где-то кусок трубы и с размаху саданул по плечу гиганта, маячившего рядом с ним, но увидел лишь яркий сноп искр. Он бросился бежать и долго петлял по переулкам, а потом спрятался в подъезде и затаился, пока вновь не услышал размеренные шаги, громким эхом отдававшиеся в ночи. Вконец измученный, Дэннер уснул. Только на следующий день он добрался до Гарца.

— Что произошло? — спросил Дэннер. За эту неделю он неузнаваемо изменился. В его лице появилась одутловатость, и какое-то новое выражение обнаружило странное сходство с лишенной черт гладкой маской робота.

Гарц в сердцах ударил рукой по краю стола, так что лицо его исказила гримаса боли. Казалось, пол кабинета вибрирует не только от гула работающих внизу машин, но и от нервного возбуждения хозяина.

— Что-то не сработало в машине, — сказал он. — И я пока еще не знаю, что именно.

— Ты и не узнаешь! — Дэннер почувствовал, что теряет терпение.

— Подожди немножко. — Гарц сделал успокаивающий жест. Еще чуть-чуть потерпи, и все будет в порядке. Ты можешь...

— Сколько времени мне еще осталось? — спросил Дэннер, оглянувшись назад, словно обращая вопрос не к Гарцу, а к безмолвному роботу, возвышающемуся за его спиной. Он задал вопрос уже не первый раз, так же напряженно всматриваясь в неподвижный стальной лик. Казалось, он будет с безнадежным отчаянием повторять его до тех пор, пока наконец не получит ответ. И не на словах...

— Никак не могу понять, что не сработало, — сказал Гарц. — Но, черт побери, Дэннер, ты же знал, что мы шли на риск.

— Однако ты уверял, что можешь контролировать компьютер. Я сам видел, как ты это делаешь. Так почему ты не выполнил своего обещания?

— Я же говорю тебе: что-то не сработало. А должно было сработать... В ту минуту, ну, когда это... случилось... я запустил в компьютер программу, которая должна была обезопасить тебя.

— Ну так в чем же дело?

Гарц поднялся с кресла и стал мерить шагами шумопоглощающий ковер.

— Просто ума не приложу. Мы иногда недооцениваем потенциальные возможности машин вот какая штука. Я думал, что смогу с этим справиться. Но...

— Ты думал!

— Я уверен, что это в моих силах. И я не теряю надежды. Предпринимаю все возможное. Ведь для меня это тоже очень важно. Я спешу изо всех сил. Потому-то я и не мог встретиться с тобой раньше. Но я ручаюсь за успех, если мне удастся разработать собственный метод. Черт побери, это не так-то просто, Дэннер! Это тебе не фокусы с арифмометром. Ты только взгляни вниз, на мои машины...

Дэннер даже не повернулся.

— Выполни свое обещание, не то тебе не поздоровится, сказал он. — Вот и все!

Гарц пришел в ярость.

— Не смей угрожать мне! Если ты дашь мне работать спокойно, я сделаю все, что обещал. Только, пожалуйста, избавь меня от угроз!

— Имей в виду, ты в этом тоже должен быть кровно заинтересован! — сказал Дэннер.

Гарц отошел к письменному столу и уселся на край.

— Это почему же? — поинтересовался он.

— 0'Райли мертв. Ты заплатил мне, чтобы я его убил.

Гарц пожал плечами.

— "Фурия" это знает, — сказал он. — Да и компьютеры тоже. Но это ничего не значит. Ведь это ты нажал курок, а не я.

— Оба мы виноваты. И если мне приходится расплачиваться за это, то и тебе...

— Минуточку. Давай поставим все на свои места. Одно только намерение не наказуемо. Этот принцип лежит в основе правосудия. Я полагаю, тебе известно об этом? Наказывают только за совершенное деяние. Я в такой же степени ответствен за смерть 0'Райли, как и пистолет, который был у тебя в руках.

— Значит, ты наврал мне! Ты обманул меня! Тогда я вот что сделаю...

— Ты будешь делать то что я прикажу, если хочешь спасти свою шкуру! Я не обманывал тебя, просто допустил ошибку. Дай мне время, и я исправлю ее.

— Сколько времени тебе нужно?

Оба посмотрели на "фурию", казалось олицетворявшую абсолютное равнодушие.

— Я ведь не знаю, как долго мне осталось жить, — сам себе ответил Дэннер. — Вот и ты говоришь, что не знаешь. Да и никто, пожалуй, не знает, когда пробьет мой час, когда этот робот убьет меня. Я перечитал о них все, что только можно было прочесть в популярных изданиях. Это верно, что способ убийства каждый раз меняется? Чтобы такие, как я, сидели как на иголках и мучились неизвестностью. И время, отпущенное каждому, тоже разное?

— Да, это правда. Но существует все же какой-то минимум времени — я в этом почти уверен. Ты едва ли его исчерпал. Поверь мне, Дэннер, я действительно могу отвести от тебя "фурию". Ты же сам видел, как это делается. Помнишь, я тебе показывал? Сейчас мне нужно выяснить, что же не сработало на этот раз. И чем больше ты будешь надоедать мне, тем меньше у меня останется на это времени. Давай договоримся: я сам тебя разыщу. И не пытайся встретиться со мной.

Дэннер встал. Он сделал несколько быстрых шагов навстречу Гарцу. Гнев и отчаяние, казалось, прорвались сквозь бесстрастную маску, которую крушение всех надежд уже наложило на его лицо. Но мерная поступь "фурии" снова раздалась за его спиной, и Дэннер остановился.

Мужчины в упор посмотрели друг на друга.

— Дай мне время, — сказал Гарц. — Верь мне, Дэннер.

В какой-то степени жить надеждой было еще хуже. В последнее время отчаяние как бы парализовало все его чувства, и он успокоился, ни на что уже не надеясь. Но сейчас появился шанс, появилась слабая надежда, что он сможет в конце концов спастись и вновь обрести ту новую и светлую жизнь, из-за которой все поставил на карту, — если Гарц сумеет все-таки спасти его.

А пока у него еще есть время, решил он, он поживет вволю. Дэннер полностью обновил свой гардероб. Стал много путешествовать, хотя, конечно, по-прежнему ни на миг не оставался в одиночестве. Даже попытался — и небезуспешно завязать кое-какие контакты. Но те, кто не отказывался поддерживать знакомство с ним — с человеком, приговоренным к смертной казни, были не очень-то привлекательны. Он обнаружил, например, что женщины иной раз испытывали к нему влечение не из симпатии или даже тяги к деньгам, а из-за его компаньона. Словно их возбуждала эта постоянная близость, пусть даже безопасная для них, к орудию судьбы. Иногда он замечал, что даже в самые упоительные минуты они через его плечо не сводят глаз с "фурии". В порыве странной ревности он тут же порывал со всяким, как только ловил его откровенно заинтересованный взгляд на маячившего за его спиной робота.

Он пытался забыться в далеких путешествиях. Улетел на ракете в Африку а оттуда — в тропические джунгли Южной Америки. Но ни ночные клубы, ни экзотика далеких краев не смогли по-настоящему увлечь его. Свет солнца всюду одинаково отражался от стального тела его попутчика светило ли оно над саванной цвета львиной шкуры или пробивалось сквозь зеленое кружево джунглей. Всякая новизна тут же исчезала при виде до отвращения знакомого силуэта, неизменно маячившего рядом. Ничто не радовало Дэннера.

Слышать с утра до ночи равномерную поступь за своей спиной стало для него невыносимой мукой. Дэннер пробовал закладывать уши, но звук тяжелых шагов постоянно отдавался у него в голове, точно во время приступа мучительной мигрени. Даже когда робот был недвижен, Дэннеру чудился неслышный ритм его шагов.

Он попробовал избавиться от своего мучителя с помощью оружия. Разумеется, из этого ничего не вышло.

К тому же Дэннер знал, что, если бы ему и удалось уничтожить "фурию", за нею тут же появилась бы другая. Ни алкоголь, ни наркотики не спасали. Все чаще приходила мысль о самоубийстве, но он отгонял ее, вспоминая обещание Гарца, оставившего все-таки слабую надежду.

В конце концов Дэннер решил вернуться в город, чтобы быть поближе к Гарцу. И к надежде. Снова он целыми днями просиживал в библиотеке, стараясь как можно меньше двигаться — чтобы не слышать за собой гулкое эхо шагов. И вот однажды утром, сидя в библиотеке, он нашел ответ...

Он изучил всю литературу о "фуриях", все указанные в каталоге источники, на удивление многочисленные и до сих пор не утратившие, подобно мильтоновской двурукой машине, своей актуальности. "Эти сильные ноги, которые следуют за тобой', читал он, "... неторопливо шагая в равномерном темпе, с установленной скоростью и величественной поступью...". Он перевернул страницу и прочел строки, которые характеризовали его мучителя, да и его самого лучше любой аллегории:

Потряс я времени оплоты

И искорежил свою жизнь,

покрыв себя позором,

И, глядя на руины давно

прошедших лет,

Мне виделись в пыли мои

младые годы

Слезы жалости к самому себе застилали глаза. Капля упала на страницу со стихами, так образно передавшими его чувства.

Затем от раздела художественной литературы он перешел к хранилищу микрофильмов, отснятых по пьесам, посвященным интересующей его теме. Перед его глазами возник семифутовый робот-"фурия", явившийся вместо полагающихся по легенде трех эриний со змеями вместо волос на голове, и эта новоявленная богиня мести гнала от Арго до Афин одетого в современное платье Ореста. Как только появились "фурии", на эту тему было написано немало пьес. Погрузившись в полудремоту детских воспоминаний тех лет, когда еще действовали эскапистские машины, Дэннер забыл обо всем на свете.

Он до такой степени увлекся, что, когда перед ним промелькнула знакомая сцена, он почти не обратил на нее внимания. Все увиденное настолько ассоциировалось с его детством, что он вначале даже не удивился, откуда одна из сцен ему более знакома, чем другие. Но потом увиденное снова ожило в его памяти. Резко выпрямившись, он ударом кулака нажал на кнопку "стоп", прокрутил пленку назад и вновь просмотрел всю сцену.

Он увидел человека, преследуемого "фурией". Они двигались, окруженные своеобразным вакуумом, похожие на Робинзона и Пятницу на своем необитаемом острове... Вот человек свернул в переулок, бросил тревожный взгляд прямо в объектив камеры, набрал в легкие воздуха и кинулся бежать. Кинокамера запечатлела момент, когда "фурия" замешкалась, делая какие-то нерешительные движения, а затем повернулась и тихо побрела прочь, в совершенно другом направлении, и шаги ее гулко отдавались по мостовой...

Дэннер снова перекрутил назад пленку и просмотрел сцену еще раз — просто для того, чтобы лишний раз удостовериться. Руки у него дрожали так, что он едва мог управлять видеомагнитофоном.

— Ну, как тебе это нравится? — тихо проговорил он, обращаясь к "фурии", высившейся за его спиной в полутьме кабины. У него появилась странная привычка разговаривать с "фурией", он делал это вполголоса, не замечая того. — Ну, что ты на это скажешь, а? Ведь ты уже видела все это раньше, правда? Знакомая сцена, не так ли? Да отвечай же, дуреха! — И, откинувшись назад, он ударил робота кулаком в грудь так, словно перед ним был сам Гарц. Глухо прозвучал удар — единственная ответная реакция, на которую был способен робот. Когда Дэннер обернулся, он в третий раз увидел хорошо знакомую сцену, на этот раз отраженную металлической грудью робота и его лишенным черт гладким ликом, словно и робот тоже запомнил ее.

Наконец-то он все понял. Гарц никогда не обладал теми возможностями, о которых говорил. А если даже и обладал, то не имел ни малейшего желания воспользоваться ими, чтобы помочь Дэннеру. Да и зачем, собственно, это было ему нужно? Ведь сам— то он ничем больше не рисковал! Теперь понятно, почему Гарц так нервничал, когда прокручивал этот фрагмент из фильма на большом экране в своем офисе. Он был взвинчен вовсе не потому, что то, чем он занимался, было опасно, просто синхронизация его действий с действием на экране требовала от него невероятного напряжения. По-видимому, ему не один раз пришлось прорепетировать эту сцену: чтобы каждое движение совпадало с тем, что показывалось на экране, потребовалось рассчитать каждый свой жест! И как, должно быть, он потом смеялся!..

— Скажи, сколько времени мне еще осталось? — Дэннер яростно колотил по груди робота, извлекая звуки, которые доносились, точно из пустоты. — Сколько? Отвечай! Хватит ли мне времени?

Крушение последней надежды привело его в бешенство. Зачем было ждать? Зачем чего-то искать? Все, что ему было сейчас нужно, — это встретиться с Гарцем, и как можно быстрее, пока не кончилось его время. Дэннер с отчаянием вспоминал о потерянных днях, когда он путешествовал по свету или попросту убивал время, ибо он понял, что его последняя минута может быть уже на исходе и план Гарца успеет осуществиться.

— Пошли, — без всякой на то необходимости обратился он к "фурии". — Поторопись.

Робот двинулся за ним. Загадочный механизм внутри отсчитывал минуты, оставшиеся до того мгновения, когда двурукая машина нанесет свой роковой удар, второго уже не потребуется.

Гарц восседал за новым письменным столом. Он чувствовал себя на вершине пирамиды, состоящей из множества компьютеров, которые управляют обществом, подстегивая его, точно хлыстом. Гарц глубоко вздохнул и задумался.

Он постоянно ловил себя на мыслях о Дэннере. Тот даже снился ему. Его не терзало чувство вины, ведь это чувство предполагает наличие совести. К тому же человеческое сознание еще не освободилось от пережитков насаждаемого долгое время ярого индивидуализма. И все же на сердце было неспокойно.

Он откинулся назад и открыл небольшой ящик, который перенес сюда из старого стола. Рука скользнула внутрь, и пальцы Гарца небрежно коснулись пульта управления. Очень небрежно.

Несколько движений, и он мог спасти жизнь Дэннера. Конечно, он обманывал Дэннера с самого начала. Он легко мог управлять "фуриями". Он и сейчас мог спасти Дэннера, но делать этого не собирался. Никакой необходимости. Да и небезопасно. Стоит только один раз вмещаться в сложный механизм, контролирующий жизнь общества, и никто не сумеет предугадать, чем это обернется. Может возникнуть цепная реакция, которая дезорганизует всю систему. Нет, не стоит...

Возможно, ему самому когда-нибудь придется воспользоваться этим прибором в ящике. Правда, он надеялся, что до этого дело не дойдет. Гарц быстро задвинул ящик и услышал мягкий щелчок замка.

Итак, он стал контролером. В каком-то смысле хранителем машин, которые намного преданнее людей, подумал Гарц. Старый вопрос, и ответ на него единственный: никого, сегодня никого. Над ним не было никого, его власть была абсолютной. Благодаря этому небольшому механизму в ящике письменного стола его никто больше не контролирует. Ни чья-либо совесть или сознание, ни его собственная. Ничто ему не грозит...

Он услышал шаги по лестнице, и на мгновение ему показалось, что он задремал. Несколько раз ему уже снилось, что он — это Дэннер, который слышит у себя за спиной тяжелые размеренные шаги. Но сейчас это был не сон.

Очень странно, что вначале он уловил далекую и едва слышную поступь металлических ног, а уж затем торопливые шаги Дэннера, который быстро взбегал по лестнице служебного входа. Все произошло так быстро, словно спрессовалось в одно мгновение. Сначала он уловил глухой, едва слышный ритм, потом внезапный шум и хлопанье дверьми внизу, а затем шаги взбегающего по лестнице Дэннера.

Дэннер широко распахнул дверь, и крики и топот снизу ворвались в тишину кабинета, словно грохот урагана, донесшийся наконец до слуха наблюдателя. Но урагана, который привиделся в кошмарном сне, ибо прорваться дальше ему уже не удастся — время остановилось.

Время остановилось вместе с Дэннером, замершим на пороге. Его лицо конвульсивно подергивалось, в руках он сжимал пистолет. Дэннера сотрясала такая дрожь, что он схватился за пистолет обеими руками.

Гарц действовал почти бессознательно, точно робот. Слишком часто подобную сцену он рисовал в своем воображении. Если бы он мог повлиять на "фурию", чтобы ускорить смерть Дэннера, он давно бы с ним покончил. Но он не знал, как это сделать. Оставалось только одно: ждать — с такой же тревогой, как и сам Дэннер, и все-таки Гарц надеялся, что возмездие свершится и его исполнитель нанесет удар прежде, чем Дэннер узнает правду. Или когда он окончательно утратит надежду.

Гарц давно был готов к этой встрече. Он не помнил, как в его руке оказался пистолет, не помнил, как открыл ящик стола. Время и в самом деле остановилось. Он был уверен, что "фурия" не допустит, чтобы Дэннер поднял на кого-либо руку. Однако Дэннер стоял перед ним в дверном проеме, сжимая дрожащими руками пистолет, и Гарц, прекрасно владевший техникой, где-то в глубине сознания ощущал неуверенность — он понимал, что "фурии" управляемы и потому могут подвести. Он не полагался на них, особенно когда речь шла о его собственной жизни, — ведь он лучше других знал, как легко совершается предательство. Гарц не помнил, как пистолет оказался у него в руке. Курок словно сам надавил на палец, ладонь ощутила отдачу, выстрел расколол воздух.

Гарц услышал, как пуля звякнула о металл.

Время снова пришло в движение и понеслось вдвое быстрее, чтобы наверстать упущенное. "Фурия" была всего на шаг позади Дэннера, ее стальная рука обняла его и отвела пистолет Дэннера в сторону. Дэннер успел выстрелить, но на секунду замешкался, и "фурия" сумела помешать ему. Пуля Гарца первой достигла цели.

Она навылет прошила грудь Дэннера и звякнула о стальную грудь робота за его спиной. Лицо Дэннера утратило выразительность, превратилось в маску, такую же безликую, как маска робота над его головой. Дэннер отшатнулся назад, но не упал, поддерживаемый роботом. Потом медленно соскользнул на пол. Пистолет глухо стукнул о покрытый ковром пол. Из обеих ран хлынула кровь.

Робот неподвижно застыл над ним, кровавая полоса, как орденская лента, пересекала его грудь.

"Фурия" и управляющий стояли, как бы глядя друг на друга. И хотя "фурия", как всегда, безмолвствовала, Гарцу показалось, что она говорит: "Самооборона — не оправдание для убийства. Мы не наказываем за намерение но мы преследуем деяние. Любое преступление. Любое убийство".

Гарц едва успел бросить револьвер в ящик стола, как в кабинет ворвались люди, которые подняли шум внизу. Удивительно, как он додумался вовремя спрятать пистолет. Ведь он никак не ожидал, что дело примет такой оборот.

С первого взгляда все выглядело как классическое самоубийство. Он словно со стороны слышал, как дает объяснения чуть дрожащим голосом. Все видели, как этот безумец, следом за которым неотступно шагал робот, вбежал в его кабинет. Это был уже не первый случай, когда убийца, сопровождаемый "фурией", пытался проникнуть к управляющему, умоляя отвести от него кару.

— Дело в том, — объяснял Гарц своим подчиненным уже окрепшим голосом, — что, исполняя свой долг, "фурия" помешала этому человеку выстрелить в меня. И тогда он выстрелил в себя.

Следы пороха на одежде Дэннера безоговорочно подтверждали слова Гарца.

Итак, самоубийство. Это объяснение способно удовлетворить всякого, но только не компьютер.

Труп вынесли. Гарц и "фурия" остались в кабинете, стоя друг против друга и как бы глядя друг на друга через стол. Если даже кому-то из служащих это показалось странным, то он не подал и вида.

Гарц сам не знал, как оценить эту ситуацию. Ничего подобного раньше не случалось. Ни один дурак не додумался бы совершить убийство на глазах у "фурии". И сейчас даже ему, управляющему, не известно, каким образом компьютеры изучают улики и устанавливают степень виновности. Он не знал, отзовут ли компьютеры "фурию" в данном случае. А что, если смерть Дэннера и в самом деле была самоубийством? Может, тогда его, Гарца, оставят в покое?

Он знал: машины уже начали анализировать все обстоятельства происшедшего. Правда, пока еще неясно, получила ли "фурия" приказ с этого момента следовать за ним, куда бы он ни шел, до самого его смертного часа или она останется стоять здесь, просто стоять, пока ее не отзовут...

Впрочем, сейчас это уже не имело значения. Либо эта "фурия", либо какая-нибудь другая в настоящий момент, конечно, уже получила инструкции относительно его. Оставалось прибегнуть к единственному средству. Слава богу, он еще может кое-что предпринять.

Гарц отпер ящик письменного стола и, выдвинув его, коснулся клавишей — он-то думал, что ему никогда не придется к этому прибегать. Очень тщательно, цифру за цифрой, он вложил в компьютеры закодированную информацию и посмотрел сквозь стеклянную стену. Ему показалось, что он видит, как внизу, на невидимых глазу лентах, одни данные стираются, а на их месте появляется другая, фальшивая информация.

Он взглянул на робота и едва заметно улыбнулся.

— Сейчас ты все забудешь, — сказал он. — И ты, и эти компьютеры. А теперь можешь идти, ты мне больше не нужен.

То ли оттого, что компьютеры работали очень быстро (как оно и было на самом деле), то ли в силу простого совпадения, но только "фурия" задвигалась, словно подчиняясь приказанию Гарца. С того самого момента, когда Дэннер выскользнул из ее рук, она стояла без движения. А сейчас новый приказ оживил робота, и пока одна программа сменялась другой, движения его были импульсивны. Казалось, он согнулся в неловком поклоне, так что голова его оказалась на одном уровне с головой Гарца.

Гарц увидел собственное лицо, отразившееся в гладкой физиономии "фурии". Было что-то похожее на насмешку в этом неловком поклоне робота, чью грудь украшала кроваво-красная орденская лента, делавшая его похожим на дипломата, награжденного за заслуги. Однако заслуги эти были весьма сомнительны: этот точный механизм стал соучастником преступления. Удаляясь, робот оглядывался на Гарца, как бы унося с собой отражение его лица.

Гарц наблюдал, как "фурия" гордо шествовала к двери. Затем услышал, как ее размеренные шаги загрохотали вниз по лестнице. Всем телом ощущая эту тяжелую поступь, от которой содрогался пол, Гарц внезапно почувствовал тошноту и головокружение — он подумал, что сейчас сама структура общества сотрясается под его ногами.

Машины тоже подвержены коррупции.

Жизнь человечества все еще зависела от компьютеров, но компьютерам нельзя больше доверять. Гарц заметил, что у него дрожат руки.

Он задвинул ящик стола и услышал, как мягко щелкнул замок. Руки его дрожали, и эта дрожь, казалось, отдавалась во всем теле, и он с ужасом подумал о том, как непрочен этот мир.

Внезапно нахлынувшее чувство одиночества, как холодный порыв ветра, охватило его. Никогда еще Гарц не испытывал такой острой потребности в общении с себе подобными. Не с каким-то одним человеком, а с людьми вообще. Просто с людьми. Такое естественное и примитивное желание быть среди людей.

Схватив шляпу и пальто, он стал быстро спускаться вниз. На середине лестницы остановился, глубоко засунув руки в карманы, но никакое пальто не спасло от внутреннего озноба.

За спиной послышались шаги.

Сначала он не смел оглянуться. Он слишком хорошо знал эту поступь. Но в нем боролись два страха, и он не знал, какой из них сильнее — боязнь убедиться, что "фурия" приставлена к нему, или боязнь обнаружить, что ее нет. Если бы она действительно оказалась за его спиной, он, скорее всего, испытал бы чувство странного успокоения, ибо это означало, что он может доверять машинам. Что же касается этого ужасного чувства одиночества, то оно должно пройти.

Не оглядываясь назад, он шагнул еще на одну ступеньку. За спиной послышался зловещий отзвук, словно повторивший его шаг. Он с трудом перевел дух и оглянулся.

Лестница была пуста.

Выждав время, которое, как ему показалось, длилось бесконечно долго, Гарц, часто оглядываясь, начал спускаться вниз. И снова он слышал грохот шагов у себя за спиной. Однако "фурии" не было видно. Никакой "фурии".

Эринии снова нанесли свой тайный удар — невидимая глазу "фурия" его совести следовала за ним по пятам.

Казалось, снова возродилось понятие греха и вернулось в мир, где он был первым человеком, вновь испытавшим ощущение внутренней вины. Очевидно, компьютеры все— таки не подвели.

Гарц медленно спускался по лестнице. Он вышел на улицу, все еще слыша характерную поступь за спиной. Сейчас она уже не отдавалась металлическим звоном, но ни избавиться от нее, ни откупиться было невозможно.

Отныне она навсегда будет сопровождать его.

Порог

В уютной квартире на двенадцатом этаже небоскреба, возвышавшегося над оживленными улицами Сентрал-Парк Уэст, было спокойно. Венецианские стекла приглушали свет. На стенах висели картины, на полу лежал ковер приглушенных тонов, а в руке Хаггарда янтарно поблескивал графин с виски. Мужчина с иронией разглядывал мебель, думая, что она совершенно не подходит для черной магии.

Он налил виски Стоуну; тот минуту назад ворвался в квартиру и теперь нервно выдыхал табачный дым. Молодой адвокат наклонился вперед и принял стакан.

— А ты не пьешь, Стив?

— Сегодня вечером нет, — ответил Хаггард с кривой улыбкой. — Пей до дна.

Стоун повиновался, потом поставил стакан и открыл портфель, который держал на коленях. Вынув плоский прямоугольный пакет, он подал его собеседнику.

— Вот книга, которую ты искал. Хаггард, не вскрывая пакета, осторожно положил его на сервировочный столик рядом с термосом.

Странный внутренний холод исходил от Стивена Хаггарда. Он владел рекламным агентством, но его, похоже, не касались трудности, то и дело встававшие перед коллегами. Этот тридцатичетырехлетний мужчина с тонкими губами и неизменно спокойным взглядом черных глаз невозмутимо шагал по жизни. Казалось, он защищен футляром из неизвестного вещества, сочетающего свойства льда и железа.

Стоун, наоборот, так и лучился теплом и весельем. Он был высоким и сильным мужчиной, чуть моложе хозяина, и искренность была не то чтобы написана, а крупными буквами напечатана на его симпатичном лице.

— Они едва отдали мне эту книгу, даже когда я показал им твое письмо, — сказал он.

— Вот как? — бросил Хаггард. Удобно развалившись в кресле, он наслаждался сигаретой и, казалось, совершенно расслабился. — Этот антиквар может достать что угодно, но мне пришлось ждать несколько месяцев, пока он выполнит заказ. Спасибо, что ты ее забрал.

— Не за что. — Стоун улыбнулся, хотя лицо его выражало беспокойство. — Я быстро обернулся, правда?

— Я долго ждал эту книгу. А нужно было достать...

— Хаггард заколебался и повернул голову в сторону термоса. -... еще кое-что. — Он встал, словно желая предупредить новые вопросы, и сказал: Посмотрю, готова ли Джин. Она готова часами вертеться перед зеркалом.

— Как и все женщины. — широко улыбнулся Стоун.

— Я должен поблагодарить тебя, что ты разрешаешь мне выйти с ней сегодня вечером.

— Я буду занят... — Стоун не услышал окончания фразы, потому что Хаггард исчез за дверью. Вернувшись, хозяин увидел, что гость развернул пакет и разглядывает переплетенный в кожу том.

— Любопытство — первый шаг по дороге в ад, — заметил он. — Я приготовлю тебе выпить, пока ты будешь читать.

Стоун смущенно отложил книгу.

— Извини. Это все от любопытства. Ты говорил, что это эссе о магии.

— Верно, но ты не знаешь латыни, Расс. Джин сказала, что скоро будет готова, так что мы можем еще выпить виски с содовой. — Напиток в бокале вспенился и опал. Хаггард взял книгу и сел напротив гостя, небрежно листая страницы. — Если хочешь, я немного почитаю тебе. На шмуцтитуле есть предупреждение: "Только люди с чистым сердцем и... fortis — сильным характером могут читать эту книгу, и пусть никто не отваживается испытывать..." Ну, и так далее. Если ты занимаешься черной магией, Ваал с Вельзевулом могут утащить тебя в ад.

— Ты хочешь попробовать? — спросил Стоун. Хаггард не ответил. Вытянув вперед руку, он внимательно разглядывал ее. Рука не дрожала.

— В чем дело? Увидел маленьких зеленых человечков? Болтовня о чарах, бывает, сводит людей с ума... — Адвокат замялся, покраснел, потом широко улыбнулся и сказал: — Ох, уж это мое врожденное чувство такта.

Оба рассмеялись, и Стоун продолжил:

— Разумеется, я не имел в виду тебя. Я вспомнил одяого типа, с которым когда-то работал. Он спятил после того, как угробил все свои деньги на гадалок и шарлатанов. Все время кричал об адских огнях и демонах, которые вот-вот должны за ним прийти. Хаггард внезапно заинтересовался:

— Что это был за тип? Я хочу знать, был ли он интеллигентен?

— Да, поначалу. Только очень нервный... — Нервы! Нервы это эмоции, а эмоции это...

— Что?

— О, это я так. Значит, он боялся демонов? — Губы Хаггарда скривились в презрительной улыбке.

Стоун допил виски. В таком состоянии его всегда тянуло поболтать.

— Ну да, у него что-то сдвинулось в голове. Но это было вскоре после того, как судили ведьм недалеко от Нью-Йорка. Люди всегда боялись демонов.

— Верно. — Хаггард рассмеялся. — Глупцы и невротики!

Стоун встал, прошелся по комнате и взял магическую книгу. Быстро ее пролистав, он сказал:

— Здесь есть одна иллюстрация... Ее хватит, чтобы испугать любого, верящего в демонов, пусть даже их и нет. Рисунок изображал страшную голову с короной на ма кушке, которую поддерживали когтистые лапы со многими суставами. Подпись гласила "Асмодей".

Хаггард с улыбкой захлопнул книгу.

— Ты не прав, Расс. Даже если бы Асмодей существовал, разумному человеку нет причин его бояться. Подумай сам, какими средствами располагает демон? Стоун поспешно налил себе виски и ответил:

— Ну, всеми видами колдовства. Он может просто махнуть хвостом, и ты мигом окажешься в аду, разве не так?

— Колдовская сила, — кивнул Хаггард. — Если ты перестанешь пользоваться рукой, что с нею станет?

— Она атрофируется.

— Вот именно. Согласно легендам, демоны владели колдовской силой, но никто и никогда не говорил, что они были умны. Зачем им было развивать свои мозги? Ведь они могли выполнить любое свое желание, просто махнув хвостом и пожелав, чтобы оно сбылось. — Хаггард широко улыбнулся.

— Гориллу тоже не назовешь умной, но бороться с ней бесполезно.

— Можно воспользоваться револьвером, — резонно

возразил хозяин. — У демонов есть только колдовская сила, а у нас наш разум, наука и психология. Если бы

Фауст учился в Гарварде, он завязал бы узлом хвост Мефистофеля.

— Я закончил Йель, — буркнул Стоун и встал, когда

Джин Хаггард вошла в комнату. Она была стройной прелестной блондинкой, а в вечернем платье и шали выглядела просто ошеломляюще. Когда Хаггард взглянул на свою жену, глаза его на

мгновенье злобно блеснули, но он тут же отвернулся. Джин ослепительно улыбнулась.

— Извини, что заставила тебя ждать, Расс. Мне очень жаль, что я навязываюсь тебе и отнимаю твое время.

— Это я виноват, — ворчливо заметил Хаггард. — У меня много работы, а Джин вовсе незачем торчать дома и слушать мое брюзжание. Желаю вам хорошо повеселиться.

Они ответили, что наверняка так и сделают, и ушли. Хаггард закрыл дверь на замок, вернулся к столику, открыл магическую книгу и торопливо отыскал нужную страницу. Затем прочел ее со сдержанной улыбкой.

Он нашел нужную формулу.

Подойдя к телефону, Хаггард набрал номер.

— Филлис? Это Стив... да, я знаю. Раньше не мог, извини... Сегодня вечером? Я занят... Я же говорил тебе...

Ему ответила тишина, прерываемая треском на линии.

— Извини, дорогая, не могу. Джин может вернуться в любую минуту. Завтра ночью, ладно? Возможно, у меня будет для тебя сюрприз.

Хаггард явно получил удовлетворивший его ответ, потому что положил трубку, весело насвистывая, и пошел на кухню. Вернулся он с большой миской.

Поставив ее посреди ковра, открыл термос и осторожно вылил содержимое в миску. Поднялся легкий парок — кровь сохранила свое тепло. Разумеется, ему нужна была свежая кровь. Фермер из Джерси здорово удивился, когда Хаггард объяснил, что ему нужно. "Но почему вы не берете свинину, а только кровь? Что..."

Хаггард задумался, почему свежепролитая кровь всегда играла такую важную роль в подобных обрядах, потом вернулся к книге и начал читать, четко произнося латинские фразы. Он поймал себя на том, что напрягся, и попробовал расслабиться.

Без эмоций. Без нервов. Без истерик. Только логика.

Логика против демонов.

Уровень крови в миске понижался. Куда она девалась? Странно, но Хаггарда это не удивило, хотя с самого начала онотносился к этой затее несколько скептически.

Миска опустела, когда заклятье кончилось.

Он заморгал... кажется, потускнели огни? Да, это не игра воображения, они действительно гасли...

— Вздор, — тихо сказал Хаггард. — Фантазия, иллюзия, самовнушение. Электрический свет зависит от напряжения тока, и демоны никак не могут воздействовать на генератор.

Свет опять вспыхнул и снова стал слабее. Хаггард стоял в полумраке, глядя сверху на расплывчатую тень миски у своих ног. Казалось, она движется.

Миска словно свернулась и изменила форму, а затем начала расти, превратившись сперва в черное пятно, а потом в наклонную трубу, на дне которой Хаггард заметил что-то зеленое. Ему казалось, будто он смотрит в телескоп, но со стороны объектива, и отчетливо видит вдали маленькую комнатку с зелеными стенами и полом. Комната была пуста.

Труба стала шире, и Хаггард почувствовал, что пол под его ногами пошел волнами. Голова закружилась, он пошатнулся.

Если он упадет...

— Я смотрю сверху на зеленую комнату, — спокойно сказал он себе. — В ковре и в полу может быть дыра, а жилец с нижнего этажа, мистер Тоухи, вполне мог перекрасить квартиру. Но это маловероятно, и значит то, что я вижу, не может быть настоящим. Это просто иллюзия.

Однако выглядело "это" совершенно настоящим. Хаггард с трудом сохранял душевное равновесие, но глаза не закрывал и продолжал говорить;

— Этот пол сделан из дерева, стали и, возможно, бетона. Он материален и может исчезнуть лишь в результате физических действий. Следовательно, все, что я вижу — иллюзия.

Голова у него перестала кружиться, он спокойно глянул вниз и увидел перед собой рожу, состоящую, казалось, лишь из зубов и волос дыбом. Когтистые пальцы тянулись к нему, слюна капала из открытого рта.

Хаггард не дрогнул. Когти замерли в нескольких сантиметрах от его лица, продолжая грозно скрести воздух.

— Брось, я тебя нисколько не боюсь, — произнес человек. — Иди... Хаггард умолк, он едва не сказал "Иди наверх", что означало бы устное признание реальности

иллюзии.

— Иди туда; где мы сможем спокойно поговорить. Дыра в полу и зеленая комната внизу исчезли без следа, квартира обрела прежний вид. Пустая миска валялась посреди ковра, а перед Хаггардом стоял низенький плотный мужчина, беспокойно переступавший с ноги на ногу.

Его нагое тело было волосато и мускулисто, а уродливое лицо выглядело вполне нормальным, если не считать странного углубления сбоку на черепе. Лоб и подбородок были скошены, а губы плотно сжаты поверх выступающих вперед зубов.

— Присядем, — предложил Хаггард и подал пример. Гость сел рядом, недобро глядя на него из-под черных бровей. Оба молчали.

— Ты немой? — спросил наконец Хаггард, проявляя разительное отсутствие уважения.

Впрочем, он тут же пожалел об этом, потому что, когда гость заговорил, стали видны его зубы. Это были острые, страшные клыки хищника.

— Ты меня не боишься? — ответил демон вопросом;

голос у него был звучный и глубокий.

Хаггард подумал, что в прошлом многие люди дрожали перед ним от страха, и захохотал.

— Не будем терять время. Нет, я тебя не боюсь. Прежде всего скажи, как тебя зовут.

Демон никак не мог сообразить, как надо реагировать на такое поведение. Он хотел взорваться яростью, но передумал и буркнул:

— Ты не смог бы этого произнести. Называй меня Ваалом. У ассирийцев это слово означало "господин".

— Мне все равно. Пусть будет так. Ты когда-нибудь встречал человека, который бы тебя не боялся?

Янтарные кошачьи глаза Ваала равнодушно смотрели на человека.

— Почему я должен отвечать на этот вопрос? Хаггард заметил, что снова напрягся, и расслабился.

— Ты не обязан отвечать. Просто я хотел бы, чтобы ты понял, что имеешь дело не с глупцом, которого можно испугать рыком. Мне кое-что нужно от тебя, и я готов за это заплатить. — Он умолк, ожидая реакции демона.

При виде триумфа на уродливом лице Ваала Хаггард едва не расхохотался.

— Я уже делал это прежде, смертный. Я владею некими силами, и за определенную цену они к твоим услугам.

— За какую цену? За мою... э-э... душу?

— Что? — переспросил Ваал. — А, вспомнил. Смертные всегда хотели купить мои дары за то, что называли "душой". Помню, как я сказал пророку Аликааму: "Дареные лошади могут быть больными и хромать. Покажи мне эту твою бесценную душу, и мы заключим договор". Разумеется, он не смог этого сделать, хоть и уверял, будто, она находится внутри его тела. — Демон хрипло рассмеялся. — Я не куплюсь на этот старый трюк. Мне не нужна твоя душа, я хочу тебя!

— Зачем?

— Чтобы съесть, — объяснил Ваал. — У человеческого мяса... в общем, у него неописуемый вкус. Существу вроде меня твое мясо обеспечит не один час экстаза.

Хаггард кивнул и сказал:

— Это весьма прозаически, но я понимаю, в чем дело. Если я соглашусь, что ты сможешь мне предложить? Демон избегал взгляда человека.

— Ну... деньги. Столько, чтобы ты ни в чем не нуждался. Не переоценивай меня...

— А ты меня. Да, я хочу денег, но очень много. Ваал насупился.

— Ну что ж, можно и много. Однако постарайся понять, что моя сила ограничена. Я могу исполнить только два желания, закон компенсации не позволяет большего. Не знаю почему, но так уж всегда бывает.

Хаггард испытующе вгляделся в своего гостя и решил, что тот говорит правду.

— Если я получу от тебя какой-нибудь дар, откуда мне знать, что он не доставит мне неприятностей? Если, например, я потребую пудинг, то не хочу, чтобы он оказался на кончике моего носа.

Демон беспокойно шевельнулся в кресле.

— С этим все в порядке. Не знаю, почему, но у тебя не будет никаких неприятностей. Ты получишь мои дары вполне естественным образом, и никто не заподозрит моего вмешательства.

Хаггард взглянул на часы и глубоко вздохнул.

— Ну ладно, — сказал он. — Я хочу миллион долларов.

— Договорились.

— Во-вторых, я хочу, чтобы ты избавил меня от жены таким образом, чтобы я не был в это замешан и чтобы она при этом страдала.

— Договорились.

— А потом?

— А потом я тебя съем.

Хаггард встал и заявил:

— Извини, но это мне не подходит. Договора не будет. У Ваала от удивления отвисла челюсть, он простер руку с длинными когтями.

— Подожди. Я же не говорю, что съем тебя сразу же. Разумеется, у тебя будет время натешиться...

В душе Хаггард торжествовал, но по лицу этого не было заметно. Психологические методы действовали безотказно.

— Интересно, — сказал он, — почему ты не съел меня сразу, как только появился? Ты не мог сделать этого по какой-то определенной причине. Не прерывай меня! Я стараюсь вспомнить...

— Мы можем договориться, — поспешно заверил демон.

— ... что, собственно, произошло. Ты хотел меня съесть, хотел загнать в такое место, где мог бы это сделать. Ты... ну, конечно! Ты пытался загнать меня в ту воображаемую яму. В ту зеленую комнату. Точно! продолжал Хаггард, на ходу придумывая убедительную ложь. — Де Галлуа писал, что ты можешь съесть человека, только если тот войдет в твою зеленую комнату.

— Он написал это обо мне?

— Да.

— Откуда тебе знать, что он имел в виду именно меня? — хитро спросил демон. — Ваал — не настоящее мое имя.

— Он описал твой внешний вид, — равнодушно ответил Хаггард. — Поэтому я знаю, что мне ничто не грозит, если я не войду в твою зеленую комнату.

— Если ты заключишь со мной договор, ты должен будешь выполнить условие, — не задумываясь ответил Ваал. — Кроме того, ты не сможешь ускользнуть от меня: я слишком могуч.

Однако Хаггард хорошо знал, как надо заключать договоры.

— Я хочу больших уступок. Во мне более ста килограммов, поэтому я должен считаться довольно аппетитным куском.

— Что ты хочешь?

— Шанса избегнуть такого конца.

— Тогда... двери, — сказал Ваал после небольшой паузы. — Джинн, которого я когда-то знал... ну, ладно, предлагаю свой вариант. На твоем пути я помещу три двери, каждую иного цвета. Первая будет голубой и за ней исполнится твое первое желание. Когда ты пройдешь через вторую дверь — она будет желтой, — исполнится второе желание. А за третьей дверью...

— Ну-ну?

— Буду ждать я, чтобы съесть тебя.

— А какого цвета...

Демон осклабился.

— За дурака меня держишь? Если ты узнаешь, ты никогда не войдешь в такую дверь. Она не будет ни голубой, ни желтой.

— Договорились, — быстро сказал Хаггард.

— Не совсем, — возразил Ваал. — После того, как ты пройдешь через две двери, я помечу тебя своей печатью. — Он улыбнулся. — Не трогай голову, я имел в виду вовсе не рога. Это будет нечто вроде ведьминой родинки. Это одно из традиционных условий, хотя сам не знаю, зачем оно нужно.

— И что это будет за печать?

— Я заберу у тебя кое-что... может, какое-то небольшое физическое качество, или что-нибудь добавлю — например, бородавку на спине или седую прядь в волосах. Это не причинит тебе ни боли, ни хлопот. Тут я ничего не могу поделать. — Он пожал плечами, когда Хаггард начал было протестовать. — Этого я изменить не могу. Моя сила не подействует, если не выполнить определенные ритуалы.

Хаггард потеребил губу.

— Думаю, нет смысла спрашивать, кто ставит эти условия?

— Откуда мне знать? Договорились?

— Да.

Они пожали друг другу руки, и Ваал задумчиво осмотрелся.

— Пожалуй, я пойду. — Взгляд его остановился на венецианских окнах.

— А ты не мог бы снова зайти, просто так? — спросил Хаггард. Можешь? Так почему бы нет? Я бы хотел с тобой поговорить — ведь не каждый день встречаешь демона.

Ваал с сомнением произнес:

— Но я не...

— Уверен, ты не пьешь виски, поэтому для тебя каждый раз будет свежая кровь.

— Превосходно, — согласился демон, оскалив зубы. И исчез.

Хаггард минуты три стоял совершенно неподвижно, потом вытянул руку и посмотрел на нее. Рука не дрожала.

Отнеся миску на кухню, он старательно смыл с нее кровь, затем запер магическую книгу в стол и налил себе виски.

Пока можно было ничего не опасаться. Психология победила простака-демона. Две двери вели к успеху.

А третья к гибели.

Первая дверь — голубая. Вторая — желтая. И за ними — исполнение желаний Хаггарда. Но в какой цвет будет окрашена третья дверь?

Может, в красный, третий основной цвет? Пожалуй, нет. Это было бы слишком элементарно даже для существа с разумом Ваала. Хаггард не повторил ошибку своих предшественников и вполне оценил хитрость демона. Может, она будет зеленой, того же цвета, что и логово адского создания? Но и это казалось слишком очевидным.

Не исключено, что цвет двери будет повторен. Третья дверь может оказаться голубой или желтой. Впрочем, у него будет достаточно времени, чтобы подумать об этом. Он уже придумал, как обнаружить истину. Однако сначала следовало подружиться с Ваалом. Угостить его кровью и заинтересовать современностью. Разоружить демона...

Хаггард заметил, что в комнате слишком душно, и широко открыл окна, но снаружи ворвался горячий воздух

— за день город напекло. Парк за яркой полосой улицы обещал приятную прохладу. Джин и Расс вернутся поздно, так что он может пройтись.

Он спустился на лифте вниз, кивнул заспанному негру-лифтеру и вышел в ночную тьму. В начале Семьдесят Второй Улицы свернул в Сентрал-Парк и с облегчением подставил лицо холодному ветерку. Хаггард шел лениво, мысленно строя планы, и потому не заметил темной фигуры, что шла чуть поодаль, пока та не приказала тихо:

— Руки вверх, приятель. Поживее!

Скорее инстинкт, чем разум склонил Хаггарда к действию. Он молниеносно повернулся в сторону тени, поднимая руки жестом, которого так и не завершил. Что-то ударило его по голове, и свет померк.

Очнувшись в больнице, он спросил:

— Что случилось?

Сиделка вызвала доктора, Зскулап молча изучил пульс и температуру пациента, потом поговорил с Хаггардом и многое ему объясни.

— У меня амнезия? — спросил пациент. — Давно я здесь?

— Около месяца. Это не амнезия, просто сотрясение мозга. Ваша жена здесь.

Когда Джин вошла в палату, Хаггард услышал конец распоряжения, вполголоса отданного врачом. Он внимательно глядел на жену, пока та спокойно усаживалась возле кровати.

— Я хорошо себя чувствую... все кончилось так же внезапно, как и началось. Джин, врач запретил тебе говорить со мной о чем-то. О чем?

— Ни о чем.

— Я буду волноваться до тех пор, пока не узнаю. Много лет живя бок о бок с женщиной, которую ненавидел, Хаггард хорошо узнал ее. Теперь в разговоре с ней он использовал психологию, и в конце концов Джин сдалась.

— Твоя фирма сгорела на следующий день после того, как ты был ранен.

— Она застрахована. Никто не пострадал?

— Нет, но... — она поколебалась, — страховка недействительна. Я ничего толком не знаю, но Расс Стоун изучил дело и сделал все, что смог. Ты банкрот.

Хаггард холодно улыбнулся и сказал:

— Я банкрот. Ты использовала единственное число. А ведь клялась любить, уважать и заботиться и в радости, и в горе. Я рад, что ты так сказала. Джин. А теперь уходи.

Когда врач появился вновь, они поспорили, но в конце концов Хаггард настоял на своем. Физически он был здоров уже давно, а теперь излечился полностью. Его выписали из больницы, предписав соблюдать осторожность.

Осторожность? Что же пошло не так? Мощь Ваала оказалась весьма сомнительной. А может... может, все это ему просто привиделось? Нет. Хаггард знал, что он не из тех, кто подвержен галлюцинациям. Ну что ж, банкрот так банкрот.

Oн остановил такси, чтобы съездить взглянуть на место, где раньше находилось его рекламное агентство, но внезапное озарение заставило его войти в аптеку и позвонить своему маклеру.

— Пожалуйста, мистера Стрэнга... Говорит Гарднер... С самого начала своих контактов с рынком ценных бумаг Хаггард пользовался фальшивой фамилией. Джин всегда была слишком любопытна... а Филлис требовала денег. На мгновение он представил, что подумала Филлис, когда он не явился в ночь после нападения. Нужно ей позвонить. Тем временем Стрэнг уже кричал в трубку:

— Гарднер! Боже мой, где вы были?! Я давно пытаюсь с вами связаться...

— Что случилось?

— Вы можете немедленно приехать ко мне?

Хаггард нахмурился. Маклеры никогда не видели его, он всегда общался с ними с помощью почты и телефона.

Но сейчас...

— Хорошо, — согласился он. — Еду.

Он нашел нужное здание, вышел из лифта на двадцать третьем этаже и пошел по мраморному коридору. Когда вошел в приемную, секретарь спросил:

— Чем могу служить, сэр?

Хаггард не ответил. Он вглядывался в дверь за его спиной.

Она была голубого цвета.

Мебель в конторе была красного дерева. Рассуждая логически, дверь должна быть того же цвета, что и стены. А ЗА НЕЙ!..

За ней... Хаггард уселся напротив седоволосого упитанного Стрэнга.

— Что вы хотели мне сказать? — Удивительно, но он был спокоен, как, впрочем, и всегда.

— Вы помните пакет консолидированных нефтяных акций, который купили месяц назад?

— Да.

— На следующий день они упали в цене, и я пытался дозвониться до вас. Мне сказали, что здание вашего агентства полностью сгорело, а кроме того, никто не знал человека по фамилии Гарднер, который держал бы там контору.

— Значит, и акции упали?

— На неделю. А потом буровики наткнулись на месторождение нефти. Во время вашего отсутствия я действовал от вашего имени, мистер Гарднер, и первым получил эту информацию. Акции, которыми вы владеете, стоят теперь около миллиона долларов.

Стрэнг говорил и говорил, но его слова мало что значили для Хаггарда. Он размышлял о голубой двери, через которую прошел, чтобы исполнилось его первое желание.

Осталось еще две двери.

Какое-то время Хаггард держал свою удачу в тайне. Он спокойно жил в своей квартире вместе с Джин, ожидая дальнейшего развития событий. Время от времени он встречался с Филлис, хотя теперь обнаружил у нее недостатки, о которых прежде не подозревал. Его страсть к Филлис понемногу угасала, зато ненависть к Джин росла с каждым днем. Он был слишком похож на свою жену, а эгоисты не могут жить вместе.

Хаггард тайно снял новую квартиру — со вполне определенной целью, роскошно обставил ее и однажды ночью поставил миску на ковер и налил в нее крови. Ваал принял приглашение.

В каком-то смысле разговор с демоном не был неприятным. После него Хаггард уверился, что интеллект у него гораздо выше, чем у гостя. Ваал вел себя, как ребенок, — нет, скорее, как дикарь. Его интересовало все. Он пробовал курить сигареты, пить различные напитки, но ни то, ни другое не пришлось ему по вкусу. Зато игры доставили ему большую радость. К сожалению, игр для двоих не так уж много. Прошло какое-то время, прежде чем Хаггард решил, что Ваал созрел для опыта.

Это был тест на ассоциативные связи. Поначалу он понравился Ваалу, но вскоре наскучил, и демон исчез прежде, чем человек успел усыпить его бдительность. Хаггард выругался: он так и не узнал цвет третьей двери.

Было уже довольно поздно, но спать ему не хотелось. Последние недели он все меньше времени проводил дома, обычно оставаясь на ночь в нанятой квартире. Но почему-то сейчас ему сделалось неуютно, и он решил пройтись по городу.

Он предусмотрительно обогнул парк, зашел выпить в какой-то бар и встретил там нескольких старых друзей, влиятельных бизнесменов, которые почти наверняка уклонились бы от выпивки с банкротом, если бы были трезвыми. Все они жили за городом и, когда в два часа ночи бар закрыли, принялись хором ругаться.

— Черт побери!.. Мы только начали... Хаггард вспомнил, что его квартира совсем близко, и предложил приятелям заглянуть к нему, добавив:

— У меня там полно скотча.

И все пошли за ним. В подъезде их встретил сильный запах краски, а лифтер сонно сообщил:

— Перекрашивают дом, мистер Хаггард. Давненько вас не было, правда?

Хаггард не ответил. Поднимаясь на лифте, он чувствовал какой-то странный холодок в желудке, однако спутники его не замечали ничего.

В коридоре от запаха краски и скипидара перехватывало дыхание. Хаггард решил, что новое сочетание цветов просто чудовищно. Его собственную дверь тоже перекрасили.

В желтый цвет.

Очень спокойно Хаггард вынул ключ, открыл дверь я вошел, а его друзья следом. Он зажег свет.

Смущенно моргая, перед ним стоял Расс Стоун. Джин — в одном пеньюаре — вскрикнула и сделала патетический жест.

— Джентльмены, — холодно произнес Хаггард, — вы видели все. Супружеская измена считается достаточной причиной для развода. Позднее мне понадобятся ваши свидетельства...

Все оказалось до смешного просто. Хаггард хотел избавиться от жены, но таким образом, чтобы не возникло скандала. Кроме того, он хотел, чтобы она страдала. Самолюбие Джин наверняка пострадает из-за сплетен, которые вызовет их развод. Хаггард наконец-то получит свободу, имея в кармане миллион долларов. Тогда он безо всяких осложнений сможет — если захочет продолжать роман с Филлис, хотя по этому поводу у него возникли кое-какие сомнения. Его ждало обеспеченное будущее, а в будущем — третья дверь.

Филлис обрадовалась, когда он рассказал ей о том, что случилось.

— Приходи завтра вечером, отпразднуем это, — с улыбкой предложила она. — Я переезжаю в новую квартиру — вот адрес. И спасибо за последний чек, Стив.

— Значит, завтра вечером.

Хаггард знал, что времени терять нельзя. Он должен был явиться на другую встречу, и она состоялась ночью в его новой квартире. Ваал прибыл в ответ на кровавую жертву, он был в хорошем настроении.

— Я никогда не болтаю лишнего о делах, — усмехнулся он широко, грозно скаля свои клыки. — Поставь пластинку, которая мне нравится... "Болеро".

Хаггард отыскал ее.

— Ты сказал, что, когда я пройду через вторую дверь, ты пометишь меня своей печатью. Что...

Ваал не хотел отвечать, он экспериментировал с магнитной игрушкой, всегда восхищавшей его. Хаггард раздраженно дернул щекой. Придется подождать.

Через два часа он снова предложил тест на ассоциативные связи, и Ваал согласился, не понимая его значения. Хаггард успел подготовить убедительный набор фальшивых правил "игры", и сейчас сидел с часами в руке, внимательно следя за гостем.

— Музыка.

— "Болеро".

Между словом-ключом и ответом прошли две секунды.

— Дым.

— Огонь.

Две с половиной секунды.

— Сигарета.

— Вода.

Хаггард вспомнил, что после попытки закурить Ваал попросил стакан воды.

— Игрушка.

— Прильнуть.

Логичный ответ, подумал человек, взглянув на магнитную игрушку. Все шло, как надо. Он продолжал тест, предлагая Ваалу серию бессмысленных слов, усыпляя его подозрения и определяя среднее время ответа. Только дважды демон затягивал с ответом.

— Пища.

Очень долгая пауза — целых десять секунд — потом:

— Есть.

Ваал отверг термин, который естественно увязывался со словом-ключом, и поставил иной, безвредный, такой, который ничего не выявлял. О чем он подумал сначала — о Хаггарде или о цвете третьей двери?

— Открыть.

— Книга. — Прошло пять секунд. Недостаточно долго, чтобы демон вспомнил совершенно безопасное слово, но достаточно, чтобы он назвал второе, а не первое слово, пришедшее ему в голову. Хаггард отметил это в памяти и повторил:

— Книга.

Прошло десять секунд — Ваал молчал. Наконец он произнес:

— Мертвый.

Хаггард вел "игру" дальше, но мозг его лихорадочно работал. Логичным ответом на слово "книга" было бы "читать", однако подсознание демона предостерегло его от этого слова. Почему?

Разумеется, он мог иметь в виду два возможных значения этого выражения — в настоящем или прошлом времени. — Галстук, — сказал вдруг человек.

Ваал удивленно посмотрел на его шею и ответил:

— Душить.

Хаггард носил красный галстук.

Торжествуя в душе, он добавил еще несколько словключей, чтобы закончить "игру", и наконец умолк, поскольку получил от демона информацию о цвете третьей двери, за которой таилась смерть: она будет красной. Теперь он знал, что никогда не откроет красную дверь и даже близко к ней не подойдет. Ваал проиграл, хотя еще не отдавал себе в этом отчета. Демоническая мощь не смогла противостоять прикладной психологии!

Ему больше не хотелось развлекать адского гостя, хотя он старательно скрывал свои чувства. Казалось, прошло много часов, прежде чем Ваал зевнул и исчез, небрежно кивнув человеку на прощание.

Комната была пуста, и Хаггард не мог вынести этого. С облегчением вспомнил оно свидании с Филлис. Они с ней пойдут... нет, лучше он принесет шампанского, и они вместе отметят его победу. Разумеется, девушка не узнает истинной причины торжества, но это не имело особого значения.

С двумя бутылками шампанского под мышкой Хаггард вылез из такси. Он дал таксисту щедрые чаевые и постоял немного, вглядываясь в звездное небо. Теплый ветер коснулся его лица. Он получил миллион долларов и был свободен, не говоря уже о том, что отомстил Джин. Мягким жестом Хаггард коснулся своего лба — за лобной костью находился его мозг, куда более сильный, чем все демоны со всем их колдовством.

— Cogito, ergo vici[5], — мысленно перефразировал он и ступил на лестницу здания, в котором жила Филлис. Лифтер высадил его на третьем этаже и указал в глубь коридора.

— Она только сегодня переехала, сэр. Вон там.

Хаггард прошел по коридору, слыша тихий скрежет спускавшегося вниз лифта. Квартира 3-С. Это здесь. Дверь была покрашена в серый цвет. Отныне ему придется обращать внимание на это и шарахаться от красных дверей.

Он вынул ключ, который дала ему Филлис, и вставил его в замок. Потом повернул ручку и открыл дверь.

Перед ним была пустая комната, стены, потолок и пол в ней были зеленого цвета. Голый волосатый Ваал стоял посредине комнаты и спокойно ждал. Хаггард не шевельнулся, но невидимый ветер втолкнул его внутрь, и дверь за спиной захлопнулась.

Демон улыбнулся, показав все свои зубы.

— Уговор дороже денег, — сказал он. — Время расплатиться.

Хаггард оцепенел и услышал собственный шепот:

— Ты нарушил уговор. Это должна была быть красная дверь...

— Как ты это узнал? — спросил Ваал. — Я ничего такого не говорил. Впрочем, верно, это красная дверь.

Человек повернулся и сделал несколько шагов, коснувшись пальцем гладкой серой поверхности двери, совершенно не подходящей к зеленым стенам.

— Но ведь она не красная... Демон подошел к нему.

— Ты не забыл о моей печати? После того, как ты прошел через вторую дверь, я забрал у тебя некую способность...

Он провел по губам волосатой ладонью. Услышав негромкий скрежет зубов, Хаггард прошептал:

— Прикладная психология...

— Куда уж мне, — ответил Ваал. — У меня есть только моя сила. Наш договор предполагал, что я лишу тебя некой физической способности. Так вот, эта дверь не серая, а красная. А ты — дальтоник...

Маскировка

К дому № 16 по Нобхилл-Род Толмен подошёл весь в поту. Он чуть ли не насильно заставил себя коснуться пластинки электрического сигнализатора. Послышалось тихое жужжание (это фотоэлементы проверяли отпечатки пальцев), затем дверь открылась и Толмен вошёл в полутёмный коридор. Он покосился назад — там, за холмами, пульсировал бледный нимб огней космопорта.

Толмен спустился пандусом; в уютно обставленной комнате, вертя в руках высокий бокал-хайбол, развалился в кресле седой толстяк. Напряжённым голосом Толмен сказал:

— Привет, Браун. Все в порядке?

Вислые щеки Брауна растянулись в усмешке.

— Конечно, — ответил он. — А почему бы и нет? Полиция ведь за вами не гонится, правда?

Толмен уселся и стал готовить себе коктейль. Его худое выразительное лицо было мрачно.

— Нервам не прикажешь. Да и космос на меня действует. Всю дорогу, пока добирался с Венеры, ждал, что ко мне вот-вот подойдут и скажут: “Следуйте за мной”.

— Но никто не подошёл.

— Я не знал, что здесь застану.

— Полиции в голову не могло прийти, что мы подадимся на Землю, — заметил Браун и бесформенной лапой взъерошил свою седую гриву. — Это вы хорошо придумали.

— Ну, да. Психолог-консультант…

— …для преступников. Хотите выйти из игры?

— Нет, — откровенно сказал Толмен. — Прибыль уж очень соблазнительна. Большого размаха затея.

Браун усмехнулся.

— Это точно. Раньше никто не догадывался организовать преступление так, как мы. До нас ни одно дело гроша ломаного не стоило.

— Ну и где мы теперь? В бегах.

— Ферн нашёл верное место, где можно отсидеться.

— Где?

— В Поясе Астероидов. Но нам не обойтись без одной штуки.

— Какой?

— Атомной энергостанции.

Толмен, видимо, испугался. Но было ясно, что Браун не шутит. Помолчав, Толмен хмуро поставил бокал на стол.

— Это, я бы сказал, немыслимо. Слишком она велика.

— Ну, да, — согласился Браун, — но как раз такую, как нам нужно, отправляют на Каллисто.

— Налёт? Нас так мало…

— Корабль поведёт трансплант.

Толмен склонил голову набок.

— Так. Это не по моей части…

— Там, конечно, будет какое-то подобие команды. Но мы её обезвредим… и займём её место. Тогда останется пустяк: отключить транспланта и перевести корабль на ручное управление. Это именно по вашей части. Технической стороной займутся Ферн и Каннингхэм, но сначала надо установить, насколько опасен трансплант.

— Я не инженер.

Браун не обратил внимания на эту реплику и продолжал:

— Трансплант, ответственный за рейс на Каллисто, в жизни был Бартом Квентином. Вы его знали, не так ли?

Толмен, вздрогнув, кивнул.

— Да. Давным-давно. До того как…

— В глазах полиции вы чисты. Повидайтесь с Квентином. Выжмите из него всё, что можно. Выясните… Каннингхэм вам скажет, что именно надо выяснить. А после возьмёмся за дело. Надеюсь.

— Не знаю. Яне…

Браун сдвинул брови.

— Нам во что бы то Ни стало нужно где-то отсидеться. Сейчас это вопрос жизни и смерти. Иначе мы с тем же успехом можем зайти в ближайший полицейский участок и подставить руки под наручники. Мы все делаем по-умному, но теперь — надо прятаться. В темноте!

— Что ж… всё ясно. А вы знаете, что такое трансплант?

— Освобождённый мозг. Который может пользоваться искусственными орудиями и приборами.

— Формально — да. Но вы когда-нибудь видели, как трансплант работает на экскаваторе? Или на венерианской драге? Там феноменально сложное управление, обычно с ним возятся человек десять.

— Вы считаете, что трансплант — сверхчеловек?

— Нет, — медленно произнёс Толмен, — этого я не говорю. Но я бы охотнее схлестнулся с десятком людей, чем с одним трансплантом.

— Так вот, — сказал Браун, — езжайте в Квебек и повидайтесь с Квентином. Он сейчас там, это я установил. Сначала поговорите с Каннингхэмом. Мы разработаем самый подробный план. Нас интересуют возможности Квентина и его уязвимые места. И наделён ли он телепатическими способностями. Вы старый друг Квентина да к тому же психолог, значит, задача вам по плечу.

— Пожалуй.

— Энергостанция нам необходима. Надо спрятаться, и поскорее!

Толмен подозревал, что Браун все это задумал с самого начала. Хитрый толстяк, у него хватило ума сообразить, что обыкновенные преступники в век могучей техники и узкой специализации обречены. Полиция призывает на помощь науку. Связь быстра, даже между планетами, и превосходно налажена. Всевозможные приборы… Единственная надежда на успех — это совершить преступление молниеносно и мгновенно исчезнуть.

Но преступление надо тщательно подготовить. Чтобы противостоять общественному организму (а этим-то и занимается каждый уголовник), разумнее всего создать такой же организм. Дубинка ничего не стоит против ружья. По той же причине обречён на провал бандит с крепкими кулаками. Следы, что он оставит, будут исследованы; химия, психология и криминалистика помогут его задержать; его заставят сознаться. Заставят, не прибегая к допросу третьей степени. Поэтому…

Поэтому Каннингхэм — инженер, специалист по электронике. Ферн — астрофизик. Сам Толмен — психолог. Рослый блондин Далквист — охотник, охотник по призванию и профессии, с оружием управляется лихо. Коттон — математик… а сам Браун — координатор. Целых три месяца объединение успешно орудовало на Венере. Потом, как и следовало ожидать, кольцо сомкнулось и шайка просочилась назад, на Землю, готовая перейти к следующей ступени плана, продуманного на много ходов вперёд. Что это за ступень, Толмен не знал до последней минуты. Но охотно признавал её логическую неизбежность.

Если надо, в пустынных просторах Пояса Астероидов можно прятаться вечно, а когда представится удобный случай — нагрянуть туда, где не ждут, и сорвать верный куш. Чувствуя себя в безопасности, они могут сколотить подпольную организацию преступников, раскинуть сеть осведомителей по всем планетам… да, такой путь неизбежен. Но всё равно. Толмену страшновато было тягаться с Бартом Квентином. Ведь этот человек уже… собственно… не человек.

По пути в Квебек его не покидала тревога. Толмен, хоть и считал себя космополитом, не мог не предвидеть натянутости, смущения, которые он невольно выкажет при встрече с Квентином. Притворяться, что не было той… аварии, — это уж слишком. А все же… Он припомнил, что семь лет назад Квентин отличался завидным телосложением и мускулами атлета, гордился своим искусством танцевать. Что касается Линды, Толмену оставалось только гадать, где она теперь. Ведь не может быть, что она по-прежнему жена Барта Квентина, если уж так случилось. Или может?

Самолёт пошёл на снижение; внизу показался тусклый серебристый стержень собора святого Лоуренса. Пилотировал робот, повинуясь узкому лучу. Лишь при сильнейшем шторме управление самолётом переходит к людям. В космосе все иначе. К тому же надо выполнять и другое операции, невообразимо сложные, с ними справляется только человеческий разум. И не всякий, а разум особого типа.

Разум, как у Квентина.

Толмен потёр узкий подбородок и слабо улыбнулся, пытаясь понять, что его так беспокоит. Но вот и разгадка. Обладает ли Квент в своём новом перевоплощении более чем пятью чувствами? Или реакциями, недоступными обычному человеку? Если да, Толмену определённо несдобровать.

Он покосился на соседа по креслам, Дэна Саммерса из “Вайоминг энджинирз”, который помогал ему связаться с Квентином. Саммерс, молодой, светловолосый, чуть припорошенный веснушками, беззаботно улыбнулся.

— Волнуетесь?

— Может, и так, — ответил Толмен. — Я все думаю, сильно ли он изменился.

— У разных людей это по-разному.

Самолёт, послушный лучу, скользил под закатным солнцем в сторону аэропорта. На горизонте неровно вырисовывались освещённые шпили Квебека.

— Значит, они все же меняются?

— Полагаю, они не могут не измениться психически. Вы ведь психолог, мистер Толмен. Что бы вы испытывали, если бы…

— Но получают они хоть что-нибудь взамен?

Саммерс рассмеялся.

— Это очень мягко сказано. Взамен… Хотя бы бессмертие!

— По-вашему, это благо? — спросил Толмен.

— Да. Он останется в расцвете сил — один бог ведает, сколько ещё лет. Ему не грозит опасность. Яды, вырабатываемые при усталости, автоматически удаляются иррадиацией. Мозговые клетки не восстанавливаются, конечно, не то что, например, мускулы; но мозг Квентина невозможно повредить, он заключён в надёжный футляр. Не приходится бояться артериосклероза: мы применяем раствор плазмы, и на стенках сосудов кальций не оседает. Физическое состояние мозга автоматически контролируется. Квент может заболеть разве что душевно.

— Боязнью пространства… Нет. Вы говорили, что у него глаза-линзы. Они сообщают ему чувство расстояния.

— Если вы заметите хоть какую-то перемену, — сказал Саммерс, — не считая совершенно нормального умственного роста за семь лет, — это меня заинтересует. У меня… в общем, моё детство прошло среди трансплантов. Я не замечаю, что у них механические, взаимозаменяемые тела — точно так же ни один врач не думает о своём друге как о клубке нервов и сосудов. Главное — это способность мыслить, а она осталась прежней.

Толмен задумчиво проговорил:

— Да вы и есть врач для трансплантов. Неспециалист реагирует иначе. Особенно если он привык видеть вокруг человеческие лица.

— Я вообще не сознаю, что лиц нет.

— А Квент?

Саммерс помедлил.

— Да нет, — сказал он наконец. — Квент, я уверен, тоже не сознаёт. Он полностью приспособился. Транспланту на перестройку нужен примерно год. Потом все идёт как по маслу.

— На Венере я издали видел работающих трансплантов. Но вообще-то на других планетах их не так уж много.

— Не хватает квалифицированных специалистов. Чтобы обучиться трансплантации, человек тратит буквально полжизни. Прежде чем начинать учёбу, надо быть знающим инженером-электроником. — Саммерс засмеялся. — Хорошо ещё, что большую часть расходов несут страховые компании.

Толмен удивился.

— Это как же?

— Берут на себя такое обязательство. Бессмертие стало профессиональным риском. Исследования в области ядерной физики — работа опасная, дружище!

Выйдя из самолёта, они окунулись в прохладный ночной воздух. По пути к ожидающему их автомобилю Толмен сказал:

— Мы с Квентином росли вместе. Но в аварию он попал спустя два года после того, как я покинул Землю, и с тех пор я его не видел.

— В облике транспланта? Понятно. Знаете, название никуда не годится. Его выдумал какой-то заумный болван; опытные пропагандисты предложили бы что-нибудь получше. К сожалению, это название так и прилипло. В конце концов мы надеемся привить любовь к трансплантам. Но не сразу. Мы ещё только начинаем. Пока что их двести тридцать — удачных.

— Бывают неудачи?

— Теперь — нет. Вначале… Это сложно. От трепанации черепа до сообщения энергии и перестройки рефлексов — это самая изматывающая, головоломнейшая, труднейшая техническая задача, какую когда-либо разрешал человеческий мозг. Надо примирить коллоидную структуру с электронной схемой… но результат того стоит.

— Технически. А как насчёт духовной жизни?

— Что ж… Про эту сторону вам расскажет Квентин. А технически вы себе и наполовину всего не представляете. Никому не удавалось создать коллоидной структуры, подобной мозгу, — до нас. И природа такой структуры не просто механическая. Это просто чудо… синтез разумной живой ткани с хрупкими, высокочувствительными приборами.

— Однако этому шедевру свойственна ограниченность и машины… и мозга.

— Увидите. Нам сюда. Мы обедаем у Квентина…

— Обедаем?

— Ну да. — Во взгляде Саммерса промелькнули задорные искорки. — Нет, он не ест стальную стружку. Вообще-то…

Встреча с Линдой оказалась для Тол мена потрясением. Он никак не ожидал се увидеть. Да ещё при таких обстоятельствах. А она почти не изменилась — та же сердечная, дружелюбная женщина, какую он помнил, чуть постарше, но по-прежнему очень красивая и изящная. Линда всегда была обаятельной. Тоненькая и высокая, голова увенчана причудливой короной русых волос, в карих глазах нет напряжённости, которой мог бы ожидать Толмен.

Он сжал руки Линды.

— Ничего не говори, — сказал он. — Сам знаю, сколько воды утекло.

— Не будем считать годы, Вэн. — Она улыбнулась, глядя на него снизу вверх. — Мы начнём с того, на чём тогда остановились. Выпьем, а?

— Я бы не отказался, — вставил Саммерс, — но мне надо явиться к начальству. Я только посмотрю на Квента. Где он?

— У себя. — Линда кивнула на дверь и снова повернулась к Толмену. — Значит, ты с самой Венеры? С тебя весь загар сошёл. Расскажи, как оно там.

— Неплохо. — Он отнял у нёс шейкер и стал тщательно сбивать мартини. Ему было не по себе. Линда приподняла бровь.

— Да-да, мы с Бартом все ещё женаты. Ты удивлён?

— Немножко.

— Это все равно Барт, — сказала она спокойно. — Пусть выглядит он иначе, все равно это человек, за которого я выходила замуж. Так что не смущайся, Вэн.

Он разлил мартини по бокалам. Не глядя на неё, сказал:

— Если ты довольна…

— Я знаю, о чём ты думаешь. Я все равно что замужем за машиной. Сначала… да я давно преодолела это ощущение. Оба мы преодолели, хоть и не сразу. Была принуждённость; ты наверняка почувствуешь её, когда увидишь Барта. Нона самом деле это неважно. Он… все тот же Барт.

Она подвинула третий бокал Тол мену, и тот посмотрел на неё в изумлении.

— Неужели…

Она кивнула.

Обедали втроём. Толмен не сводил глаз с цилиндра высотой и диаметром шестьдесят сантиметров (цилиндр возлежал против него на столе) и старался уловить проблеск разума в двойных линзах. Линда невольно представлялась ему жрицей чужеземного идола, и от этой мысли становилось тревожно. Линда как раз накладывала в металлический ящичек охлаждённые, залитые соусом креветки и по сигналу усилителя вынимала ложечкой скорлупу.

Толмен ожидал услышать глухой, невыразительный голос, но система “Соновокс” придавала голосу Квентина звучность и приятный тембр.

— Креветки вполне съедобны. Зря люди по привычке выплёвывают их, едва пососав. Я тоже воспринимаю их вкус… только вот слюны у меня нет.

— Ты… воспринимаешь вкус…

Квентин усмехнулся.

— Послушай-ка, Вэн. Не прикидывайся, будто ты считаешь это в порядке вещей. Придётся тебе привыкать.

— Я-то привыкала долго, — подхватила Линда. — Но прошло немного времени, и я поймала себя на мысли: да ведь это как раз в духе вечных чудачеств Барта! Помнишь, в Чикаго ты явился на совещание дирекции в рыцарских доспехах?

— И отстоял-таки свою точку зрения, — сказал Квентин. — Я уже забыл, о чём шла речь, но… мы говорили о вкусе. Я ощущаю вкус креветок, Вэн. Правда, кое-какие нюансы пропадают. Тончайшие. Но я различаю нечто большее, чем сладко — кисло, солоно — горько. Машины научились различать вкус много лет назад.

— Но ведь им не приходится переваривать пищу…

— И страдать гастритом. Теряя на утончённых удовольствиях гурмана, я навёрстываю на том, что не ведаю желудочно-кишечных болезней.

— У тебя и отрыжка прошла, — заметила Линда. — Слава богу.

— И могу разговаривать с набитым ртом, — продолжал Квентин. — Но я вовсе не тот супермозг в машинном теле, какой тебе подсознательно рисуется, приятель. Я не изрыгаю смертоносных лучей.

Толмен неловко ухмыльнулся.

— Разве мне такое рисуется?

— Пари держу. Но… — Тембр голоса изменился. — Я не сверхсущество. В душе я человек человеком, и не думай, что я не тоскую порой о былых денёчках. Бывало, лежишь на пляже и впитываешь солнце всей кожей — вот таких мелочей не хватает. Танцуешь под музыку…

— Дорогой, — сказала Линда.

Тон голоса стал прежним.

— Ну, да. Вот такие банальные мелочи и придают жизни прелесть. Но теперь у меня есть суррогаты — параллельные факторы. Реакции, которые совершенно невозможно описать, потому что… скажем… электронные импульсы вместо привычных нервных. У меня есть органы чувств, но только благодаря механическим устройствам. Когда импульсы поступают ко мне в мозг, они автоматически преобразуются в знакомые символы. Или… — Он заколебался. — Пожалуй, на первый раз достаточно’.

Линда вложила в питательную камеру кусочек балыка.

— Иллюзия величия, а?

— Иллюзия изменения… только это не иллюзия, детка. Понимаешь, Вэн, когда я превратился в транспланта, у меня не было эталонов для сравнения, кроме ранее известных. А они годились лишь для человеческого тела. Позднее, принимая импульс от землечерпалки, я чувствовал себя так, словно выжимаю акселератор в автомобиле. Теперь старые символы меркнут. У меня теперь ощущения… более непосредственные, и уже не надо преобразовывать импульсы в привычные образы.

— Так должно получаться быстрее.

— И получается. Если я принимаю сигнал “пи”, мне уже не надо вспоминать, чему равно это пи. И не надо решать уравнения. Я сразу чувствую, что они значат.

— Синтез с машиной?

— И всё же я не робот. Все это не влияет на личность, на сущность Барта Квентина. — Наступило недолгое молчание, и Толмен заметил, что Линда бросила на цилиндр проницательный взгляд. Квентин продолжал прежним тоном: — Я страшно люблю решать задачи. Всегда любил. А теперь решение не остаётся на бумаге. Я сам осуществляю всю задачу, от постановки вопроса до претворения в жизнь. Я сам додумываюсь до практического применения и… Вон, я сам себе машина!

— Машина? — откликнулся Толмен.

— Ты не замечал, когда вёл автомобиль или управлял самолётом, как ты сливаешься с машиной? Она становится частью тебя самого. А я захожу ещё дальше. И это приятно. Представь себе, что ты можешь до предела напрячь свои телепатические способности и воплотиться в своего пациента, когда ставишь ему диагноз. Это ведь экстаз.

Толмен смотрел, как Линда наливает сотерн в другую камеру.

— Ты теперь никогда не напиваешься допьяна? — спросил он.

Линда расхохоталась.

— Вином — нет… но Барт иногда пьянеет, да ещё как!

— Каким образом?

— Угадай, — подзадорил Квентин не без самодовольства.

— Спирт растворяется в крови и достигает мозга — эквивалент внутреннего вливания, да?

— Скорее я ввёл бы в кровь яд кобры, — отрезал трансплант. — Мой обмен веществ слишком утончён, слишком совершенен, чтобы нарушать его посторонними соединениями. Нет, я прибегаю к электрическим стимуляторам: от индуцированного высокочастотного тока становлюсь пьян как сапожник.

Толмен вытаращил глаза.

— Да. Табак и спиртное — раздражители, Вэн. Мысли — тоже, если на то пошло! Когда я испытываю физическую потребность захмелеть, я пользуюсь особым устройством — оно стимулирует раздражение — и извлекаю из него большее опьянение, чем ты из кварты мескаля.

— Он цитирует Гаусмана, — сказала Линда. — И подражает голосам животных. Барт так владеет голосом — просто чудо. — Она встала. — Вы уж извините, у меня есть кое-какие дела на кухне. Автоматика автоматикой, но должен ведь кто-то нажимать на кнопки.

— Помочь тебе? — вызвался Толмен.

— Спасибо, не надо. Посиди с Бартом. Пристегнуть тебе руки, дорогой?

— Не стоит, — отказался Квентин. — Вэн мне подольёт. Поторапливайся, Линда: Саммерс говорит, что мне скоро пора возвращаться на работу.

— Корабль готов?

— Почти.

— Никак не привыкну к тому, что ты управляешь космолётом в одиночку. Особенно таким, как этот.

— Возможно, сметан он на живую нитку, но на Каллисто попадёт.

— Что ж… будет хоть какая-то команда?

— Будет, — подтвердил Квентин, — но она не нужна. Это страховые компании потребовали, чтоб была аварийная команда. Саммерс хорошо поработал — переоборудовал корабль за шесть недель.

— С такими-то материалами — сплошь жевательная резинка да скрепки для бумаг, — заметила Линда. — Надеюсь, он не развалится.

Она вышла под тихий смех Квентина. Помолчали. Толмен остро, как никогда, ощутил, что его товарищ, мягко говоря, изменился. Дело в том, что он чувствовал на себе пристальный взгляд Квентина, а ведь… Квентина-то не было.

— Коньяку, Вэн, — попросил голос. — Плесни мне в этот ящичек.

Толмен было повиновался, но Квентин его остановил:

— Не из бутылки. Прошли тс времена, когда у меня во рту ром смешивался с водичкой. Через ингалятор. Вот он. Давай. Выпей сам и скажи, какое у тебя впечатление.

— О чём?..

— Разве не понимаешь?

Толмен подошёл к окну и стал смотреть на отражения огней, переливающееся на соборе св.Лоуренса.

— Семь лет, Квент. Трудно привыкнуть к тебе в таком… виде.

— Я ничего не утратил.

— Даже Линду, — сказал Толмен. — Тебе повезло.

— Она не бросила меня, — ровным голосом ответил Квентин. — Пять лет назад меня искалечило в аварии. Я занимался экспериментальной ядерной физикой, и приходилось идти на известный риск. Взрывом меня искромсало, разнесло в клочья. Не думай, что мы с Линдой не предусмотрели этого заранее. Мы знали о профессиональном риске.

— И все равно…

— Мы рассчитывали, что брак не расстроится, даже если… Но потом я чуть не настоял на разводе. Это она меня убедила, что всё будет как нельзя лучше. И оказалась права.

Толмен кивнул.

— Воистину.

— Это меня… поддерживало долгое время. — мягко сказал Квентин. — Ты ведь знаешь, как я относился к Линде. Мы с ней всегда были идеальными уравнениями. Пусть даже коэффициенты изменились, мы приспособились заново.

Внезапный смех Квентина заставил психолога нервно обернуться.

— Я не чудовище, Вэн. Выкинь из головы эту мысль!

— Да я этого и не думал, — возразил Толмен. — Ты…

— Кто?

Молчание. Квентин фыркнул.

— За пять лет я научился разбираться в том, как люди на меня реагируют. Дай мне ещё коньяку. Мне по-прежнему кажется, будто я ощущаю небом его вкус. Странно, до чего стойко держатся старые ассоциации.

Толмен налил коньяку в ингалятор.

— Значит, по-твоему, ты изменился только физически?

— А ты меня считаешь обнажённым мозгом в металлическом цилиндре? Совсем не тот парень, что пьянствовал с тобой на Третьей авеню? Да, я изменился, конечно. Но это нормальная перемена. Это всего лишь шаг вперёд после вождения автомобиля. Будь я таким сверхмеханизмом, как ты подсознательно думаешь, я стал бы совершеннейшим выродком и решал бы всё время космические уравнения. — Квентин ввернул крепкое словцо. — А если бы я этим занимался, то спятил бы. Потому что я не сверхчеловек. Я простой парень, хороший физик, и мне пришлось прилаживаться к новому телу. У него, конечно, есть неудобства.

— Например?

— Органы чувств. Вернее, их отсутствие. Я помогал разрабатывать уйму компенсирующей аппаратуры. Теперь я читаю эскапистсткие романы, пьянею от электричества, пробую все на вкус, хоть и не могу есть. Я смотрю телевизор. Стараюсь получать все чисто человеческие удовольствия, какие только можно. Они дают мне душевное равновесие, а я в нём очень нуждаюсь.

— Естественно. И получается?

— Сам посуди. У меня есть глаза — они различают цветовую гамму. Есть съёмные руки, их можно совершенствовать как угодно, вплоть до работы с микроминиатюрными приборами. Я умею рисовать — кстати, под псевдонимом я уже довольно широко известен как карикатурист. Это для меня отдушина. Настоящая работа по-прежнему физика. И она по-прежнему мне подходит. Знакомо тебе наслаждение, которое испытываешь, после того как разобрался в задаче — геометрической, электронной, психологической, любой? Теперь я решаю неизмеримо более сложные проблемы, требующие не только трезвого расчёта, но и мгновенной реакции. Например, вождение космолёта. Выпьем ещё коньяку. В тёплой комнате он хорошо испаряется.

— Ты все тот же Барт Квентин, — сказал Толмен, — но мне в это больше верится, когда я закрываю глаза. Вождение космолёта…

— Я не утратил ничего человеческого, — настаивал Квентин. — В сути своей мои эмоции не изменились. Мне… не так уж приятно, что ты смотришь на меня с неподдельным ужасом, но я могу понять твоё состояние. Мы ведь давно дружим, Вэн. Не исключено, что ты забудешь об этом раньше, чем я.

Толмен вдруг покрылся испариной. Но теперь он, несмотря на слова Квентина, убедился, что хоть частично узнал то, за чем пришёл. У транспланта нет сверхъестественных способностей — он не телепат.

Разумеется, остались ещё не выясненные вопросы.

Он подлил коньяку и улыбнулся поблёскивающему цилиндру. Слышно было, как в кухне тихонько напевает Линда.

Космолёт остался безымённым по двум причинам. Во-первых, ему предстоял один-единственный рейс — на Каллисто; вторая причина была не столь проста. По существу, это был не корабль с грузом, а груз с кораблём.

Атомная энергостанция — не генератор, который можно демонтировать и втиснуть в грузовой отсек. Она чудовищно велика, мощна, громоздка и тяжела. Чтобы изготовить атомную установку, нужны два года, а потом её пускают в действие непременно на Земле, на гигантском заводе технического контроля, занимающем территорию семи графств в штате Пенсильвания. В вашингтонской Палате мер и весов в стеклянном футляре с терморегулятором хранится полоска металла; это стандартный метр. Точно так же в Пенсильвании с бесчисленными предосторожностями хранится единственный в солнечной системе эталонный расщепитель атомов. К горючему предъявлялось только одно требование — его лучше всего просеивать в грохотах с сеткой в один меш. Размер был выбран произвольно и лишь для удобства тех, кто составлял стандарты на горючее. В остальном же атомные энергостанции поглощали всё что угодно.

Немногие баловались с атомной энергией — это свирепая стихия. Экспериментаторы работали по шаткой системе осторожных проб и ошибок. Но даже при таких условиях лишь трансплантида — гарантия бессмертия — не давала профессиональному неврозу перерасти в психоз.

Предназначенная для Каллисто атомная энергостанция была слишком велика даже для самого крупного из торговых космолётов, но её непременно надо было доставить на Каллисто. Поэтому инженеры и техники соорудили корабль вокруг энергостанции. Не то чтобы буквально сметанный на живую нитку, он, безусловно, соответствовал далеко не всем стандартам. Его конструкция во многом резко отклонялась от нормы. Специфические требования удовлетворялись искусно, подчас остроумно, по мере того как возникали. Поскольку все управление кораблём предполагалось сосредоточить в руках транспланта Квентина, об удобствах малочисленного аварийного экипажа почти не заботились. Экипаж не должен был слоняться по всему кораблю, если только не случится где-нибудь поломки, а поломки практически исключались. Корабль был единственным живым существом. Почти, но не совсем.

У транспланта были приставки — инструменты — решительно во всех секциях сооружения. Они предназначались для выполнения текущих работ на корабле. Искусственных органов чувств не было — только слуховые и зрительные. Квентин временно превратился в суперуправление космолётом. Саммерс принёс на борт мозг-цилиндр, поместил его где-то (он один знал, где именно), подключил, и этим закончилось сотворение космолёта.

В 24.00 энергостанция отправилась на Каллисто.

Когда была пройдена примерно треть пути к орбите Марса, в необъятный салон, способный привести в ужас любого инженера, вошли шестеро в скафандрах.

Из настенного динамика раздался голос Квентина:

— Что ты здесь делаешь, Вон?

— Порядок, — сказал Браун. — Приступаем. Работать надо по-быстрому Каннингхэм, найдите-ка штеккер. Далквист, держи пистолет наготове.

— А мне что искать? — спросил рослый блондин.

Браун посмотрел на Толмена.

— Вы уверены, что он неподвижен?

— Уверен, — ответил Толмен, у которого бегали глаза. Он чувствовал себя голым под пристальным взглядом Квентина, и это ему не нравилось.

Измождённый, морщинистый, хмурый Каннингхэм заметил:

— Здесь подвижен только привод. Я был убеждён в этом ещё до того, как Толмен перепроверил. Если трансплант подключён в расчёте на одно задание, то он располагает только инструментами, необходимыми именно для этого задания.

— Ладно, не будем терять время на болтовню. Разомкни цепь.

Каннингхэм широко раскрыл глаза под смотровым стеклом шлема.

— Минутку. Тут ведь оборудование не стандартное. Оно экспериментальное… Мне надо разобраться… ага!

Толмен украдкой попытался отыскать линзы трансплантовых глаз, но ему это не удавалось. Откуда-то из-за лабиринта труб, соленоидов, проводов, аккумуляторных пластин и всевозможных деталей на него, он знал, смотрит Квентин. Несомненно, из нескольких точек сразу — зрение у него наверняка обзорное, глаза продуманно размещены по всему салону.

А салон — центральный салон управления — был огромен. Выкрашенный в мутновато-жёлтый цвет, подавляющей пустотой он напоминал причудливый, какой-то сверхъестественный собор; его громада принижала мужчин, превращала их в карликов. Модуляторы необычайных размеров, лишённые изоляции, жужжали и искрили; жутковатым пламенем вспыхивали вакуумные лампы. Вдоль стен над головами людей, на высоте шести метров, проходила металлическая площадка, огороженная металлическими поручнями, — случайное проявление заботы о технике безопасности. На площадку вели две лесенки у двух противоположных стен каюты. Сверху свисал звёздный глобус, а в хлорированном воздухе глухо отдавалась пульсация чудовищной мощности.

Динамик спросил:

— Это что, пиратский налёт?

— Называйте как хотите, — небрежно ответил Браун. — И успокойтесь. Вам не причинят вреда. Возможно, мы даже отправим вас на Землю, когда изобретём безопасный способ.

Каннингхэм изучал люситовую сетку, стараясь ни к чему не прикасаться.

Квентин сказал:

— Этот груз не стоит таких усилий. Я ведь не радий везу.

— Мне нужна энергостанция, — лаконически возразил Браун.

— Как вы попали на борт?

Браун поднял было руку, чтобы отереть пот с лица, но, скорчив гримасу, воздержался,

— Что-нибудь нашёл, Каннингхэм?

— Не торопите меня. Я всего лишь инженер по электронике. Схемы тут запутанные. Ферн, подсоби-ка.

Беспокойство Толмена росло. Он понял, что Квентин после первого удивлённого возгласа всё время игнорирует его. Какой-то безотчётный импульс побудил его закинуть голову и окликнуть Квентина.

— Да, — отозвался Квентин. — Так что? Ты, значит, в этой шайке?

— Да.

— И ты выпытывал меня в Квебеке. Хотел удостовериться, что я не опасен.

Толмен постарался ответить бесстрастным голосом:

— Нам надо было знать наверняка.

— Понятно. Как вы попали на борт? Радар автоматически отклоняет корабль от приближающейся массы. Вы не могли подобраться на другом корабле.

— Мы и не подбирались. Просто устранили аварийный экипаж и надели его скафандры.

— Устранили?

Толмен перевёл взгляд на Брауна.

— А что нам оставалось? В такой крупной игре нельзя довольствоваться полумерами. Позднее эти люди стали бы живой угрозой нашим планам. Ни одна душа не должна ничего знать, кроме нас. И тебя. — Толмен опять взглянул на Брауна. — Я считаю, Квентин, что тебе лучше войти в долю.

Динамик пренебрёг угрозой, скрытой в совете.

— Зачем вам энергостанция?

— Мы подыскали себе астероид, — начал объяснять Толмен, запрокинув голову и шаря взглядом по загромождённой полости корабля; перед глазами все плыло от ядовитых испарений. Он ожидал, что Браун оборвёт его на полуслове, но толстяк промолчал. Толмен обнаружил, что очень трудно убеждать собеседника, который находится неизвестно где. — Одна беда — он лишён атмосферы. Энергостанция позволит нам создавать воздух. Найти нас в Поясе Астероидов можно будет только чудом.

— А что потом? Пиратство?

Толмен ничего не ответил. Динамик проговорил в раздумье:

— Вообще-то, пожалуй, дело верное. Во всяком случае, на первых порах. Можно будет как следует поживиться. Никто не ждёт чего-нибудь подобного. Да, не исключено, что вам это сойдёт с рук.

— Ну, — сказал Толмен, — если ты с нами согласен, то какой отсюда вывод?

— Не тот, что ты думаешь. Вашим пособником я не стану. Не столько из соображений морали, сколько из чувства самосохранения. Для вас я бесполезен. Транспланты нужны только высокоразвитой цивилизации. Я буду лишним грузом.

— Если я дам слово…

— Здесь решаешь не ты, — возразил Квентин.

Толмен инстинктивно бросил вопросительный взгляд на Брауна. Из настенного динамика послышался странный звук, похожий на сдавленный смешок.

— Пусть так, — пожал плечами Толмен. — Естественно, никто не требует, чтобы ты сразу переметнулся на нашу сторону. Поразмысли хорошенько. Помни, что ты уже не прежний Барт Квентин — у тебя есть кое-какие механические недочёты. Времени у нас не так уж много, но мы можем подождать — скажем, десять минут, покуда Каннингхэм осматривает твоё хозяйство. А там… что ж, мы ведь не в камушки играем, Квент. — Он поджал губы. — Если ты станешь на нашу сторону и поведёшь корабль по нашим указаниям, мы сохраним тебе жизнь. Только решайся немедля. Каннингхэм хочет выследить тебя и отключить от управления. После чего…

— Почему ты так уверен, что меня можно выследить? — хладнокровно спросил Квент. — Как только я высажу вас там, куда вы стремитесь, моя жизнь не будет стоить и цента. Я вам не нужен. Вы не могли бы обеспечить мне должного ухода, даже если бы захотели. Нет, меня просто отправили бы вслед за теми, кого вы уже устранили. Я предъявляю вам встречный ультиматум.

— Ты… что такое?

— Ведите себя тихо и ничего не трогайте, а я высажу вас в необитаемой зоне Каллисто и позволю скрыться, — сказал Квентин. — В противном случае — надейтесь на бога.

Браун впервые показал, что прислушивается к этому голосу. Он обернулся к Толмену.

— Блефует?

Толмен медленно склонил голову.

— Наверное. Он безвреден.

— Блефует, — поддержал Каннингхэм, не отрываясь от своего занятия.

— Нет, — спокойно возразил динамик. — Я не блефую. Кстати, поосторожнее с платой. Это часть атомного привода. Заденете не тот контакт — и все мы превратимся в плазму.

Каннингхэм отпрянул от змеевидной путаницы проводов, переплетённых в бакелите. Смуглолицый Ферн, который стоял поодаль, обернулся — взглянуть, что происходит.

— Полегче, — сказал он. — Надо твёрдо знать, что делаешь.

— Заткнись, — буркнул Каннингхэм. — Я-то знаю. Может быть, именно этого трансплант и боится. Я буду всячески избегать контактов нуклеоники, но… — Он помедлил, присмотрелся к паутине проводов. — Нет. Этот не нуклеонный… по-моему. Во всяком случае, не управляющий. Допустим, я разомкну этот контакт…

Его рука, защищённая перчаткой, потянулась к рубильнику.

Динамик произнёс:

— Каннингхэм, лучше не надо.

Каннингхэм занёс руку над рубильником. Динамик вздохнул.

— Что ж, будьте первым. Есть!

Смотровое стекло шлема больно стукнуло Толмена по носу. Огромный салон словно стал на дыбы, и Толмен, не удержавшись на ногах, кубарем покатился по полу. Он видел, как вокруг кувыркаются и падают гротескные фигуры в скафандрах. Браун потерял равновесие и тяжело рухнул на пол.

При резком ускорении корабля Каннингхэма швырнуло на провода. Он повис, как муха в паутине, его конечности, голова, все тело подёргивалось в непроизвольных судорогах. Темп этой дьявольской пляски постепенно нарастал.

— Снимите его оттуда! — взвыл Далквист.

— Постойте! — вскричал Ферн. — Я отключу ток… — Но он не знал, как это делается. Толмен, у которого пересохло в горле, не отрываясь смотрел, как вытягивается, изгибается, дрожит в агонии тело Каннингхэма. Вдруг явственно послышался хруст костей.

Теперь Каннингхэма сводили лишь редкие судороги, голова его поникла, но оказалась под необычным углом к телу.

— Снимите его, — распорядился Браун, но Ферн покачал головой.

— Каннингхэм мёртв. А эта схема опасна.

— То есть как мёртв?

Под щёточкой усов губы Ферна раздвинулись в мрачной усмешке.

— В эпилептическом припадке недолго свернуть себе шею.

— Пожалуй, — согласился потрясённый Далквист. — У него действительно шея сломана. Глядите, как повёрнута голова.

— Если через тебя пропустить переменный ток в двадцать герц, ты тоже будешь корчиться в судорогах, — одёрнул его Ферн.

— Нельзя же оставлять его так?

— Можно, — хмуро сказал Браун. — Держитесь-ка вы все подальше от стен. — Он злобно взглянул на Толмена. — А вы почему не…

— Всё ясно. Но Каннингхэму следовало быть умнее и не прикасаться к голым проводам.

— Немного же здесь изолированных проводов, — проворчал толстяк. — А вы ещё говорили, будто трансплант безвреден.

— Я говорил, что он неподвижен. И не телепат. — Толмен поймал себя на том, что как бы оправдывается.

Ферн заметил:

— Перед ускорением или торможением корабля даётся звуковой сигнал. И на этот раз сигнала не было. Наверное, его отключил сам трансплант, чтобы застигнуть нас врасплох.

Они вглядывались в жужжащую, просторную, жёлтую пустоту. Толмена охватила боязнь замкнутого пространства. Стены, казалось, готовы были рухнуть — сомкнуться над ним, словно он стоял на разжатой ладони титана.

— Можно разбить ему глаза, — предложил Браун.

— Сначала надо их найти. — Ферн ткнул пальцем в сторону лабиринта всевозможных устройств.

— Всего и дела-то — отключить транспланта. Разомкнуть соединение. Тогда он будет всё равно что покойник.

— К сожалению, — возразил Ферн, — среди нас единственным специалистом по электронике был Каннингхэм. Я всего только астрофизик!

— Неважно. Мы выдернем одну-единственную вилку — и трансплант потеряет сознание. Это-то в наших силах!

Страсти разгорались. Утихомирил всех Коттон — маленький человечек с подслеповатыми голубыми глазками.

— Нас должна выручить математика. Геометрия. Надо разыскать транспланта и… — Он поднял глаза вверх и оцепенел. — Мы уклонились от курса! — выговорил он наконец. — Видите индикатор?

Высоко вверху Толмен видел исполинский звёздный глобус. На его чёрной поверхности ясно можно было различить пятнышко красного света.

Смуглое лицо Ферна искривилось в усмешке.

— Всё ясно. Трансплант ищет защиты. Ближайшая планета, откуда можно ждать помощи, — это Земля. Но у нас ещё много времени. Я не такой специалист, как Каннингхэм, но и не безнадёжный кретин. — Он не смотрел на ритмично подрагивающее тело. — Вовсе не обязательно проверять тут все соединения.

— Вот и ладно, займитесь, — буркнул Браун.

Ферн, неуклюжий из-за скафандра, подошёл к квадратному отверстию в полу и вгляделся в металлическую решётку, еле видную на глубине двадцати пяти метров.

— Точно. Сюда подаётся горючее. Незачем исследовать все соединения до последнего. Горючее насыпается вон из той трубы, что идёт поверху. Теперь смотрите. Все, что связано с атомной энергией, явно помечено красным. Видите?

Все видели. То тут, то там на щитах и пластинах — загадочные красные метки. Ещё были знаки синие, зелёные, чёрные и белые.

— Будем исходить из этого допущения, — закончил Ферн. — По крайней мере до поры до времени. Красное — это атомная энергия. Синее… зелёное… так.

Толмен неожиданно сказал:

— Что-то я нигде не вижу ничего похожего на футляр с мозгом Квентина.

— Неужто ты ожидал его увидеть? — саркастически спросил астрофизик. — Он вставлен в какую-нибудь нишу с амортизационной прокладкой. Мозг выдерживает большую перегрузку, чем тело, но семь g — максимум во всех случаях. Это нам, между прочим, на руку. Корабль не рассчитан на высокие скорости. Трансплант бы их не выдержал, а мы и подавно.

— Семь g,— в раздумье повторил Браун.

— При которых трансплант тоже лишился бы чувств. А ему надо быть в сознании, чтобы провести корабль сквозь земную атмосферу. Времени у нас уйма.

— Сейчас мы движемся довольно медленно, — заметил Далквист.

Ферн бросил цепкий взгляд на звёздный глобус.

— Похоже на то. Пустите-ка, я займусь.

Он опоясался канатом и привязал конец к одной из центральных колонн.

— Чтобы не было несчастных случаев.

— Не так уж трудно найти нужную цепь, — сказал Браун.

— Как правило, не трудно. Но тут ведь все понамешано — атомное управление, радар, кухонный водопровод. А ярлыки эти служили только для удобства изготовителей. Ведь корабль строили не по чертежам. Он сделан с маху. Я-то найду транспланта, но для этого нужно время. Так что придержите язык и дайте мне спокойно поработать.

Браун насупился, но ничего не ответил. Лысый череп Коттона покрылся испариной. Далквист рукой обхватил металлическую колонну и стал ждать, что будет дальше. Толмен опять взглянул на галерею, что тянулась вдоль стен. На звёздном глобусе заплясал диск красного света.

— Квент, — позвал Толмен.

— Да, Вэн. — Голос Квентина был далёк и спокоен. Браун, будто невзначай, взялся рукой за бластер, висящий у него за поясом.

— Отчего ты не сдаёшься?

— А вы?

— Тебе нас не одолеть. С Каннингхэмом ты справился по счастливой случайности. Теперь мы настороже — ты не причинишь нам вреда. Найти тебя — только вопрос времени. А тогда не жди пощады, Квент. Ты можешь избавить нас от лишних усилий: сообщи, где находишься. Мы согласны отплатить услугой за услугу. Если отыщем тебя без твоей помощи, тебе уж не придётся ставить условия. Ну, как?

— Нет, — ответил Квентин просто.

Несколько минут все молчали. Толмен наблюдал за Ферном, а тот, чрезвычайно осторожно разматывая бухту каната, исследовал паутину, где повисло тело Каннингхэма.

— Разгадка вовсе не там, — сказал Квентин. — Я неплохо замаскирован.

— Но беспомощен, — тотчас нашёлся Толмен.

— Вы тоже. Спроси хоть у Ферна. Стоит ему перепутать контакты — и звездолёт превратится в плазму. Так что ваши дела не лучше. Я ложусь на новый курс, возвращаюсь на Землю. Если вы сейчас не сдадитесь…

Вмешался Браун:

— Старинные законы действуют и поныне. За пиратство полагается смертная казнь.

— Пиратства не было вот уже много веков. Если дойдёт до суда, приговор могут и заменить.

— Тюрьмой? Изменением условных рефлексов? — уточнил Толмен. — Лучше смерть.

— Мы гасим скорость! — воскликнул Далквист, покрепче ухватившись за колонну.

Поглядев на Брауна, Толмен уже не сомневался, что толстяк понял и оценил его тактику. Там, где техника бессильна, всесильна психология. В конце концов, мозг у Квентина человеческий.

Прежде всего усыпить бдительность противника.

— Квент!

Но Квентин не отвечал. Браун, поморщась, обернулся посмотреть, как идут дела у Ферна. Физик сосредоточенно изучал схему соединений, делал пометки в блокноте, укреплённом на левом локте скафандра, и по смуглому лицу его струился пот.

Вскоре Толмен ощутил лёгкую дурноту. Он покачал головой, осознав, что корабль почти совсем погасил скорость, и покрепче ухватился за ближайшую колонну. Ферн чертыхнулся. Ему было трудно удерживать равновесие.

Но вот он не устоял на ногах — наступила невесомость. Пятеро в скафандрах держались кто за что мог. Ферн злобно буркнул:

— Допустим, мы в тупике, но транспланту от этого не легче. Я не могу работать в невесомости, но и он не попадёт на Землю без ускорения.

— Я послал сигнал бедствия, — сообщил динамик.

Ферн рассмеялся.

— Это-то мы с Каннингхэмом угадали, да и вы сами проговорились Толмену. Имея на борту противометеоритный радар, вы не нуждаетесь в аппаратуре связи, и у вас её нет.

Он окинул взглядом блок, от которого только что отошёл.

— Впрочем, возможно, я был слишком близок к правильному решению, а? Не потому ли…

— Вы даже не начинали приближаться, — оборвал Квентин.

— Все равно… — Ферн оттолкнулся от колонны, высвободил очередную порцию каната. Он намотал петлю на левое запястье и, повиснув в воздухе, возобновил изучение схемы.

Руки Брауна не удержались на скользкой поверхности колонны, и он взмыл как воздушный шар, слишком сильно надутый. Толмен, оттолкнувшись, метнулся к площадке с поручнями. Рука в тяжёлой перчатке поймала металлический брус. Толмен раскачался, наподобие воздушного гимнаста, вспрыгнул на площадку и посмотрел вниз (хотя понятия “вверху” и “внизу” исчезли), на салон управления.

— По-моему, вам лучше сдаться, — сказал Квентин.

Браун медленно плыл к Ферну.

— Никогда, — заявил он, и в тот же миг с силой парового молота на звездолёт обрушилась четырехкратная перегрузка. Это не был рывок вперёд. Направление было другим, заранее заданным. Ферн уцелел, отделавшись лишь вывихом кисти: петля спасла его от гибельного падения на голые провода.

Толмена швырнуло на пол площадки. Ему было видно, как внизу остальные тяжело валятся на твёрдые плиты. Один лишь Браун упал не на пол.

В момент резкого ускорения он как раз парил над отверстием, куда подаётся горючее.

Толмен увидел, как скрылось из виду массивное тело. Раздался душераздирающий крик.

Далквист, Ферн и Коттон с усилием поднялись на ноги. Они осторожно подошли к отверстию и заглянули вниз.

— Он не… — начал было Тол мен.

Коттон отвернулся. Далквист не двигался с места. “Будто зачарованный”, — подумал Толмен, но потом заметил, как у того вздрагивают плечи. Ферн посмотрел вверх, на площадку.

— Прошёл через грохот, — сказал он. — Металлическая сетка с ячейками один меш.

— Пробил сетку?

— Нет, — неторопливо ответил Ферн. — Не пробил. Прошёл насквозь.

Четырехкратная сила тяжести и падение с двадцатипятиметровой высоты в сумме дают что-то чудовищное. Толмен закрыл глаза и окликнул.

— Квент!

— Сдаётесь?

— Никогда в жизни! — буркнул Ферн. — Не так уж мы друг от друга зависим. Обойдёмся и без Брауна.

Толмен уселся на площадке, держась за поручень и свесив ноги в пустоту. Он всматривался в звёздный глобус, который висел слева от него, метрах в двенадцати. Красное пятнышко — индикатор положения звездолёта — не двигалось.

— По-моему, ты теперь не человек, Квент.

— Оттого что не хватаюсь за бластер? У меня другое оружие. Я не питаю иллюзий, Вэн. Я отстаиваю свою жизнь.

— Мы ещё можем сговориться.

— Я ведь предсказывал, что ты раньше меня забудешь о нашей дружбе, — ответил Квентин. — Ты не мог не знать, что ваш налёт кончится моем гибелью. Но тебе это было безразлично.

— Я не ожидал, что ты…

— Ясно, — сказал динамик. — Интересно, ты бы с такой же готовностью осуществлял ваш план, если бы я не утратил человеческого облика? А насчёт дружбы… не будем брезговать психологическими методами, Вэн. Моё металлическое тело ты считаешь врагом, барьером между тобой и настоящим Бартом Квентином. Подсознательно, может быть, ненавидишь его и потому стремишься уничтожить. Несмотря на то что вместе с ним истребишь и меня. Не знаю — возможно, ты оправдываешь себя рационалистическим рассуждением, будто тем самым избавишь меня от причины, которая воздвигла между нами барьер. И забываешь, что в главном-то я не изменился.

— Мы с тобой когда-то играли в шахматы, — сказал Толмен, — но пешек и фигур не ломали.

— Пока что я под шахом, — возразил Квентин. — защищаться могу только конями. А у тебя ещё целы слоны и ладьи. Можешь уверенно двигаться к цели. Сдаёшься?

— Нет! — бросил Толмен. Глаза его были прикованы к красному пятнышку света. Он уловил легчайший трепет и отчаянно схватился за металлический поручень. Когда корабль рванулся, Толмен повис в воздухе. Одну руку отбросило с поручня, но другая удержалась. Звёздный глобус яростно раскачивался. Толмен перекинул ногу через поручень, вернулся на узенькую площадку и глянул вниз.

Ферна по-прежнему удерживал канат. Далквист и Коттон заскользили по полу и с грохотом врезались в колонну. Кто-то вскрикнул.

Обливаясь потом, Толмен осторожно спустился. Но, когда он подошёл к Коттону, тот был уже мёртв. О том, как он умер, рассказали трещины в смотровом стекле шлема и искажённые, синюшные черты лица.

— На меня налетел, — выдавил из себя Далквист. — Разбил стекло о гребень моего шлема…

Хлорная атмосфера корабля прикончила Коттона если не безболезненно, то быстро. Далквист, Ферн и Толмен переглянулись.

Светловолосый великан сказал:

— Троих не стало. Не нравится мне это. Очень не нравится.

Ферн оскалил зубы.

— Значит, мы все ещё недооцениваем противника. Привяжитесь к колоннам. Не двигайтесь без страховки. Не подходите к опасным предметам.

— Мы все ещё приближаемся к Земле, — напомнил Тол мен.

— Ну, да, — кивнул Ферн. — можно открыть люк и шагнуть в пространство. А дальше что? Мы рассчитывали, что будем пользоваться кораблём. Теперь ничего другого и не остаётся.

— Если мы не сдадимся… — начал Далквист.

— Казнь, — без обиняков сказал Ферн. — У нас ещё есть время. Я разобрался в некоторых соединениях. Многие отпадают.

— Все ещё надеешься на удачу?

— Пожалуй. Но только всё время держитесь за что-нибудь устойчивое. Я найду ответ, прежде чем мы войдём в атмосферу.

— Мозг испускает характерные колебания, — предложил Толмен. — Может быть, направленным искателем?..

— Это хорошо посреди пустыни Мохаве. Но не здесь. На корабле полным-полно излучений и токов. Как их различить без специальной аппаратуры?

— Мы ведь кое-что взяли с собой. Да и здесь её хватает.

— Здесь она с сюрпризами. Я ведь не нарушать status quo. Жаль, что Каннингхэм так бесславно погиб.

— Квентин не дурак, — сказал Толмен. — Первым убрал электроника, вторым — Брауна. Слона и ферзя. Потом на тебя покушался.

— А я тогда кто же?

— Ладья. Он и с тобой расправится при случае. — Толмен нахмурился, стараясь вспомнить что-то важное. И вдруг вспомнил. Он склонился над блокнотом на рукаве у Ферна, телом прикрывая запись от фотоэлементов, которые могли оказаться в любой точке стен или потолка. Он написал: “Пьянеет от токов высокой частоты. Сделаешь?”

Ферн смял листок и, неловко действуя рукой в перчатке, медленно разорвал на клочки. Он подмигнул Толмену и неуловимо кивнул.

— Что ж, постараюсь, — сказал он, разматывая канат, чтобы подойти к сумке с инструментами, которую принёс на борт вдвоём с Каннингхэмом.

Очутившись одни, Далквист и Толмен привязались к колоннам и стали ждать. Больше ничего не оставалось. Толмен как-то упоминал при Ферне и Каннингхэме о высокочастотном опьянении; они не сочли эту информацию ценной. А ведь в ней, возможно, ключ к ответу — надо подкрепить технику прикладной психологией.

Тем временем Толмен тосковал по сигарете. В неуклюжем скафандре он мог принять только таблетку соли и выпить несколько глотков тёплой воды, и то благодаря специальному механизму. Сердце его стучало, от тупой боли ломило в висках. В скафандре было неудобно; никогда ещё Толмену не приходилось испытывать такого — как будто заточили его душу.

Через приёмник он вслушивался в гудящее безмолвие, нарушаемое лишь шорохом резиновой обшивки сапог, когда передвигался Ферн. Хаос корабельного оборудования заставил Толмена зажмуриться; безжалостное освещение, не рассчитанное на глаза человека, вызывало нервную боль в глазницах. “Где-то на корабле, — подумал он, скорее всего в салоне, спрятан Квентин. Но замаскирован. Как?”

Принцип украденного письма? Навряд ли. У Квентина не было оснований ждать налёта. Лишь по чистой случайности транспланту выбрали такое превосходное укрытие. По случайности, а также из-за лихорадочной спешки строителей, создавших звездолёт разового назначения, удобный, как логарифмическая линейка, — ни более, ни менее.

“Вот если заставить Квентина обнаружить себя…” — подумал Толмен.

Но каким образом? Через наведённое раздражение мозга — опьянение?

Вызвать к основным схемам? Но человеческий мозг не способен на них воздействовать. У этой породы только и есть общего с человеком, что инстинкт самосохранения. Толмен жалел, что не похитил Линду. Тогда бы у него был козырь.

Будь у Квентина человеческое тело, загадка решалась бы просто. И не обязательно пыткой. Толмена привела бы к цели непроизвольная мускульная реакция — старинное оружие профессиональных фокусников. К сожалению, целью был Квентин — бестелесный мозг в герметизированном, изолированном металлическом цилиндре, где вместо позвоночника — провод.

Если бы Ферну удалось наладить высокочастотный генератор, колебания так или иначе ослабили бы оборону Барта Квентина. Пока же трансплант остаётся крайне опасным противником. И отлично замаскированным.

Ну, не то чтобы идеально. Вовсе нет. Толмен внезапно оживился: ведь Квентин не просто отсиживается, пренебрегая пиратами, и возвращается кратчайшим путём на Землю. Он повернул назад, а не продолжил полёт на Каллисто, и это доказывает, что Квентину нужна подмога. А тем временем, убивая, он отвлекает незваных гостей.

Значит, Квентина явно можно найти.

Лишь бы хватило времени.

Каннингхэму это было по плечу. И даже Ферн — угроза транспланту. Это значит, что Квентин… боится.

Толмен порывисто вздохнул.

— Квент, — сказал он, — есть предложение. Ты слушаешь?

— Да, — ответил далёкий, до ужаса знакомый голос.

— Есть вариант, устраивающий нас всех. Ты хочешь остаться в живых. Мы хотим получить корабль. Верно?

— Правильно.

— Предположим, мы сбрасываем тебя на парашюте, когда входим в земную атмосферу. Потом принимаем управление и снова уходим в космос. Тогда…

— А Брут весьма достойный человек, — докончил Квентин. — Но только он, конечно, никогда таким не был. Я никому из вас больше не доверяю, Вэн. Психопаты и преступники слишком аморальны. Они не остановятся ни перед чем, считая, будто цель оправдывает средства. Ты психолог с неустойчивой психикой, Вэн, и именно поэтому я не верю ни единому твоему слову.

— Надолго вперёд загадываешь. Помни, если мы вовремя отыщем нужную схему, переговоров не будет.

— Если отыщете.

— До Земли далеко. Теперь мы остерегаемся. Больше ты никого не убьёшь. Мы попросту будем спокойно работать, пока не найдём тебя. Ну, как?

Помолчав, Квентин сказал:

— Я уж лучше загадаю вперёд. Технические категории знакомы мне лучше человеческих. Завися от своей области знаний, я в большей безопасности, чем если бы попытался заниматься психологией. Я разбираюсь в коэффициентах и косинусах, но не в коллоидной начинке твоего черепа.

Голова Толмена поникла, с носа на смотровое стекло шлема покатился пот. Волной нахлынула внезапная боязнь замкнутого пространства — боязнь тесного скафандра, более просторной темницы салона и самого корабля.

— Ты скован в своих действиях, Квент, — сказал он чересчур громко. — Выбор оружия у тебя небогатый. Ты не можешь изменить здесь атмосферного давления, иначе давно сплющил бы нас в лепёшку.

— А заодно и драгоценное оборудование. Кстати, ваши скафандры выдерживают практически любое давление.

— Король у тебя все ещё под шахом.

— Как и у тебя, — хладнокровно ответил Квентин.

Ферн посмотрел на Толмена долгим взглядом, в котором читались одобрение и тень торжества. Под неуклюжими перчатками, орудующими хрупкими инструментами, возникал генератор. К счастью, надо было перемонтировать готовое оборудование, а не создать его заново — иначе времени не хватило бы.

— Наслаждайся жизнью, — сказал Квентин. — Я выжимаю все ускорение, которое мы стерпим.

— Не ощущаю перегрузок, — заметил Толмен.

— Все, которое мы стерпим, а не которое я способен развить. Давай же, развлекайся. Победить ты не можешь.

— Неужели?

— Сам посуди. Пока вы привязаны к месту, вам ничто не угрожает. А если начнёте двигаться по кораблю, я вас уничтожу.

— Значит, чтобы захватить тебя, надо двигаться? Квентин рассмеялся.

— Этого я не говорил. Я хорошо замаскирован. Сейчас же выключите!

Эхо от крика перекатывалось под сводчатым потолком, сотрясая янтарный воздух. Толмен нервно дёрнулся. Он перехватил взгляд Ферна и увидел, что астрофизик усмехается.

— Подействовало. — сказал Ферн.

Наступило долгое молчание. Внезапно корабль тряхнуло. Но генератор был надёжно закреплён, да и людей страховали канаты.

— Выключите, — вторично потребовал Квентин. Голос его звучал не вполне уверенно.

— Где ты? — спросил Толмен.

Никакого ответа.

— Мы можем и подождать, Квент.

— Ну и ждите! Я.., меня не отвлекает страх за свою шкуру. Вот одно из многих преимуществ транспланта.

— Сильный раздражитель, — пробормотал Ферн. — Быстро его разобрало.

— Полно, Квент, — убедительно сказал Толмен. — У тебя ведь не исчез инстинкт самосохранения. Вряд ли тебе сейчас очень приятно!

— Даже… слишком приятно, — с запинкой ответил Квентин. — Но ничего не выйдет. Меня всегда было трудно подпоить.

— Это не выпивка, — возразил Ферн. — Он коснулся диска регулятора.

Трансплант рассмеялся; Толмен с удовольствием отметил про себя, что его речь стала невнятной.

— Уверяю тебя, ничего не выйдет. Я для вас слишком… хитёр.

— Да ну!

— Да! Вы тоже не дураки, никоим образом. Ферн, может быть, и знающий инженер, но недостаточно знающий. Помнишь, Вэн, в Квебеке ты спросил, какие во мне изменения? Я сказал, что никаких. Теперь я убеждаюсь, что ошибся.

— То есть?

— Меньше отвлекаюсь. — Квентин был слишком разговорчив — симптом опьянения. — В телесной оболочке мозг не может полностью сосредоточиться. Он постоянно ощущает тело. А тело — механизм несовершенный. Слишком специализированный, чтобы иметь высокий КПД. Дыхание, кровообращение — все это мешает. Отвлекают даже вздохи и выдохи. Так вот, сейчас моё тело — корабль, но это механизм идеальный. У него КПД предельно высокий. Соответственно лучше работает мой мозг.

— Сверхчеловеческий.

— Сверхдейственный. Обычно шахматную партию выигрывает более сложно организованный мозг, потому что он предвидит все мыслимые гамбиты. Так и я предвижу все, что ты можешь сделать. А у тебя серьёзный гамбит.

— Отчего же?

— Ты человек.

Самомнение, подумал Толмен. Не здесь ли его ахиллесова пята? Сладость успеха, очевидно, сделала своё психологическое дело, а электронный хмель усыпил центры — торможения. Логично. После пяти лет однообразной работы, как она ни необычна, внезапно изменившаяся ситуация (переход от действия к бездействию, превращение из машины в главного героя) могла послужить катализатором. Самомнение. И сумеречное мышление.

Ведь Квентин не сверхмозг. Отнюдь нет. Чем выше коэффициент умственного развития, тем меньше нуждаешься в самооправдании, прямом или косвенном. И, как ни странно, Толмен разом избавился от неотступных угрызений совести. Настоящего Барта Квентина никто не мог обвинить в параноидном мышлении.

Значит…

Произношение Квентина осталось чётким, он не глотал слов. Но ведь звуки он издаёт не губами, не языком, без помощи неба. А вот контроль громкости заметно ухудшился, и голос транспланта то понижался до шёпота, то срывался на крик.

Толмен усмехнулся. На душе у него стало легче.

— Мы люди. — сказал, — но мы-то пока трезвы.

— Чепуха. Посмотри на индикатор. Мы приближаемся к Земле.

— Хватит дурака валять, Квент, — устало проговорил Толмен. — Ты блефуешь, и оба мы это понимаем. Не можешь ведь ты до бесконечности терпеть высокочастотный раздражитель. Не трать время, сдавайся.

— Сам сдавайся, — сказал Квентин. — Я вижу все, что делает каждый из вас. Да и корабль — ловушка на ловушке. Мне остаётся только наблюдать отсюда, сверху, пока вы не очутитесь возле какой-нибудь ловушки. Я свою партию продумал на много ходов вперёд, все гамбиты кончаются матом одному из вас. У вас нет никакой надежды. У вас нет никакой надежды. У вас нет никакой надежды.

Отсюда, сверху, подумал Толмен. Откуда сверху? Он вспомнил реплику Коттона, что найти транспланта поможет геометрия. Конечно. Геометрия и психология. Разделить корабль на две части, потом на четыре и так далее…

Теперь уже не обязательно. Сверху — решающее слово. Толмен ухватился за него с пылом, ничуть не отразившимся на его лице. Сверху — значит, зона поисков сужается вдвое. Нижние участки корабля можно исключить. Теперь надо разделить пополам верхнюю секцию — линия пройдёт, допустим, через звёздный глобус.

Глаза транспланта — фотоэлементы — расположены, конечно, повсюду, но Толмен решил исходить из того, что Квентин считает себя находящимся в одном каком-то пункте, а не разбросанным по всему кораблю. Местонахождение человека в его понимании соответствует местонахождению головы.

Итак, Квентину видно кровавое пятно на звёздном глобусе, но это не значит, что он находится в стене, к которой обращено это полушарие глобуса. Надо спровоцировать транспланта, пусть укажет свои координаты относительно тех или иных предметов на корабле, но это будет трудно: ведь в таких случаях координаты определяются на глазок; зрение — важнейшее звено, связующее человека с его окружением. А у Квентина зрение почти всемогущее. Он видит все.

Но можно же его как-то локализовать!

Помогла бы словесная ассоциация. Но для этого нужно содействие. Квентин не настолько пьян!

Можно узнать, что именно видит Квентин, но этим все равно ничего не определишь: его мозгу не обязательно соседствовать с одним из глаз. У транспланта есть неуловимое, внутреннее ощущение пространства — сознание, что он , слепой, глухой, немой, если бы не разбросанные повсюду дистанционные датчики, находится в определённом месте. А как вытянуть из Квентина то, что нужно: ведь на прямые вопросы он не ответит?

Не удастся, подумал Толмен с безнадёжным чувством подавленного гнева. Гнев разрастался. Он бросил Толмена в пот, вызвал тупую, щемящую ненависть к Квентину. Во всём виноват Квентин — в том, что Толмен стал узником ненавистного скафандра и огромного смертоносного корабля. Машина виновата…

И вдруг он придумал выход.

Все, конечно, зависит от того, насколько пьян Квентин. Толмен бросил вопросительный взгляд на Ферна, а тот в ответ повернул диск и кивнул.

— Будьте вы прокляты, — шёпотом произнёс Квентин.

— Чепуха, — сказал Толмен. — Ты сам дал понять, что у тебя исчез инстинкт самосохранения.

— Я… не…

— Это правда, не так ли?

— Нет, — громко ответил Квентин.

— Ты забываешь, Квент, что я психолог. Мне давно следовало всесторонне охватить твою проблему. Она ведь была открытой книгой ещё до того, как я тебя увидел, только читай. Стоило мне увидеть Линду.

— Помолчи о Линде!

На какой-то миг Толмену явилось тошнотворное видение пьяного, измученного мозга, скрытого где-то в стене, — сюрреалистический кошмар.

— Ясно, — сказал он, — ты и сам не хочешь о ней говорить.

— Помолчи.

— Ты и о себе не хочешь думать, так ведь?

— Чего ты добиваешься, Вэн? Хочешь меня разозлить?

— Нет, — сказал Толмен, — просто я сыт по горло, надоела мне вся эта история, с души воротит. Притворяешься, будто ты Барт Квентин, будто ты ещё человек, будто с тобой можно договориться на равных.

— Мы не договоримся…

— Я не о том, и ты сам это знаешь. Я только сейчас понял, кто ты такой.

Слова повисли в мутном воздухе, Толмену казалось, будто он слышит тяжёлое дыхание Квентина, хоть он и понимал, что это иллюзия.

— Прошу тебя, Вэн, помолчи, — сказал Квентин.

— А кто это просит?

— Я.

— А ты кто такой?

Корабль резко остановился. Толмен чуть не потерял равновесия. Его спас канат, обмотанный вокруг колонны. Он засмеялся.

— Я бы над тобой сжалился, Квент, если бы ты был ты. Но это не так.

— Меня на удочку не поймаешь.

— Пусть это удочка, но это правда. Ты и сам над этим задумался. Голову даю на отсечение.

— Над чем задумывался?

— Ты больше не человек, — мягко сказал Толмен. — Ты вещь. Машина. Устройство. Кусок серого губчатого мяса в ящике. Неужели ты думал, что я способен к тебе привыкнуть… теперь? Что я могу отождествлять тебя с прежним Квентом? У тебя ведь лица нет!

Из динамика донеслись звуки. Металлические. Потом…

— Замолчи, — сказал Квентин почти жалобно. — Я знаю, чего ты добиваешься.

— Ты не хочешь смотреть правде в глаза. Только ведь придётся, рано или поздно, убьёшь ты нас или нет. Это… происшествие… случайность. А мысли в твоём мозгу будут все расти и расти. Ты будешь все больше и больше изменяться. Ты уже сильно изменился.

— Ты с ума сошёл, — сказал Квентин. — Я ведь не… чудовище.

— Надеешься, да? Рассуждай логически. До сих пор ты не решался, так ведь? — Толмен поднял руку в защитной перчатке и стал загибать пальцы, отсчитывая пункты обвинения. — Ты судорожно хватаешься за то, что от тебя ускользает, — за человечность, твой удел по праву рождения. Ты дорожишь символами в надежде, что они заменят реальность. Отчего ты притворяешься, будто ешь? Отчего настаиваешь, чтобы коньяк тебе наливали в бокал? Знаешь ведь, что с тем же успехом его можно выдавить в тебя из маслёнки.

— Нет! Нет! Эстетическая…

— Вздор. Ты смотришь телевизор. Читаешь. Притворяешься до такой степени человеком, что даже стал карикатуристом. Это все притворство, отчаянное, безнадёжное цепляние за то, чего у тебя уже нет. Откуда у тебя потребность в пьянстве? Ты не уравновешен психически, оттого что притворяешься человеком, а на самом деле давно уже не человек.

— Я… да я ещё лучше…

— Возможно… если бы ты родился машиной. Но ты был человеком. Имел человеческий облик. У тебя были глаза, волосы, губы. Линда не может этого не помнить, Квент. Ты должен был настоять на разводе. Понимаешь, если бы тебя только искалечило взрывом, она бы о тебе заботилась. Ты бы в ней нуждался. А так — ты независимая, самостоятельная единица. Линда тщательно притворяется. Надо отдать ей должное. Она старается не представлять тебя сверхмощным вертолётом. Механизмом. Шариком сырой клетчатки. Тяжко же ей приходится. Она тебя помнит таким, каким ты был.

— Она меня любит.

— Жалеет, — беспощадно поправил Толмен.

В жужжащем безмолвии красный индикатор полз по глобусу. Ферн украдкой облизал губы. Далквист, сощурившись, спокойно наблюдал за происходящим.

— Да-да, — сказал Толмен, — смотри правде в лицо. И загляни в будущее. Есть и компенсация. Для тебя будет удовольствием пользоваться всеми своими механизмами. Постепенно ты даже забудешь, что когда-то был человеком. И ты станешь счастливее. Потому что этого не удержишь, Квент. Это отходит. Ещё какое-то время можешь притворяться, но в конце концов это утратит значение. Научишься довольствоваться тем, что ты только машина. Увидишь красоту в машинах, а не в Линде. Возможно, это уже случилось. Возможно, Линда понимает, что это случилось. Знаешь, пока ещё ты не обязан быть честным с собой. Ты ведь бессмертен. Но мне такого бессмертия даром ненужно.

— Вэн…

— Я-то по-прежнему Вэн. А вот ты — машина. Не стесняйся, убей нас, если хочешь и если можешь. Потом возвращайся на Землю и, когда увидишь Линду, посмотри ей в лицо. Посмотри на неё, когда она не будет знать, что ты её видишь. Тебе ведь это легко. Вставь фотоэлемент в лампу или ещё куда-нибудь.

— Вэн… Вэн!

Толмен уронил руки вдоль тела.

— Ладно. Где ты?

Молчание ширилось, а в жёлтом просторе жужжанием трепетал невысказанный вопрос. Вопрос, тревожащий каждого транспланта. Вопрос о цене.

Какой ценой?

Предельное одиночество, мучительное сознание того, что старые узы рвутся одна за другой, что вместо живой, тёплой души человека останется уродливый супермозг?

Да, он задумался — этот трансплант, бывший Барт Квентин. Он задумался, пока гордые, мощные машины, составляющие его тело, готовились мгновенно и энергично ожить.

Изменяюсь ли я? Остался ли прежним Бартом Квентином? Или они — люди — считают меня… Как в действительности относится ко мне Линда? Неужто я… Неужто я… неодушевлённый предмет?

— Поднимись на балкон, — сказал Квентин. Его голос звучал удивительно вяло и мертво.

Толмен подал быстрый знак. Ферн и Далквист оживились. Они полезли вверх по лестницам, находящимся у противоположных стен салона, но оба предусмотрительно прикрепили свои канаты к перекладинам.

— Где это? — вкрадчиво спросил Толмен.

— В южной стене… Ориентируйся по звёздному глобусу. Ко мне подойдёшь… — Голос умолк.

— Да? Молчание.

— Ему нехорошо? — окликнул сверху Ферн.

— Квент!

— Да… Примерно в центре площадки. Я скажу, когда подойдёшь.

— Осторожно, — предостерёг Далквиста Ферн. Он обмотал свой канат вокруг поручня площадки и стал бочком подвигаться вперёд, глазами обшаривая стены.

Одну руку Толмен высвободил, чтобы протереть снаружи запотевшее смотровое стекло. Пот градом лился по его лицу, по всему телу. Призрачный жёлтый свет, от которого мороз шёл по коже, жужжащее безмолвие машин, которые должны были бы оглушительно реветь, — от всего этого невыносимо напряглись нервы.

— Здесь? — крикнул Ферн.

— Где это, Квент? — спросил Толмен. — Где ты?

— Вэн, — сказал Квентин с мучительным, неотвязным страданием в голосе. — Ты ведь не всерьёз это говорил. Не может так быть. Это же… Я должен знать! Я думаю о Линде!

Толмен содрогнулся. Он облизал пересохшие губы.

— Ты машина, Квент, — сказал он непреклонно. — Устройство. Сам ведь знаешь, я никогда не попытался бы убить тебя, если бы ты всё ещё был Бартом Квентином.

И тут Квентин рассмеялся резким, устрашающим смехом.

— Получай, Ферн! — прогремел он, и отголоски загудели, загрохотали под сводчатым потолком. Ферн вцепился в поручень площадки.

Это была роковая ошибка. Канат, привязывающий его к поручню, оказался западнёй, так как Ферн не сразу увидел опасность и не успел отвязаться.

Корабль рвануло.

Всё было прекрасно рассчитано. Ферна отбросило к стене, но канат его удержал. В тот же миг огромный звёздный глобус маятником закачался по исполинской дуге на своей подвеске. При ударе канат Ферна мгновенно лопнул.

От вибрации загудели стены.

Тол мен прижался к колонне, не сводя глаз с глобуса. А глобус все качался да качался, и амплитуда его колебаний уменьшалась, по мере того как вступало в свои права трение. С глобуса брызгала и капала жидкость.

Тол мен увидел, как над поручнем показался шлем Далквиста. Тот пронзительно закричал:

— Ферн!

Ответа не было.

— Ферн! Толмен!

— Здесь, — сказал Толмен.

— А где… — Далквист обернулся, пристально посмотрел на стену и вскрикнул.

Из его рта полилась бессвязная, непристойная брань. Он выдернул из-за пояса бластер и прицелился вниз, в хитросплетение аппаратуры.

— Далквист! — воскликнул Толмен. — Не смейте!

Далквист не расслышал.

— Я разнесу корабль в щепы! — бушевал он. — Я…

Толмен выхватил свой бластер, воспользовался колонной как упором и прострелил Далквисту голову. Он следил за тем, как тело повисло над поручнем, опрокинулось и рухнуло на плиты пола. Потом упал ничком и замер, жалко поскуливая.

— Вэн, — позвал Квентин.

Толмен не отвечал.

— Вэн!

— Чего?

— Отключи генератор.

Толмен поднялся, шатаясь, подошёл к генератору и оборвал проводку. Он не стал утруждать себя поисками более простого способа.

Прошло много времени, но вот корабль приземлился. Затихла жужжащая вибрация. Огромный полутёмный салон управления казался теперь на удивление пустым.

— Я открыл люк, — сказал Квентин. — До Денвера пять—десять миль на север. В четырех милях отсюда шоссе, по нему доберёшься.

Толмен стоял, озираясь. У него был опустошённый взгляд.

— Ты нас перехитрил, — пробормотал он. — С самого начала ты с нами играл как кот с мышами. А я — то, психолог…

— Нет, — прервал Квентин, — ты почти преуспел.

— Что…

— Но ведь ты не считаешь меня машиной. Ты удачно притворялся, да семантика выручила. Я пришёл в себя, как только понял, что ты сказал.

— А что я сказал?

— Что ты никогда не попытался бы убить меня, если бы я был прежним Бартом Квентином.

Толмен медленно снимал скафандр. Ядовитую атмосферу уже сменил чистый, свежий воздух. Он изумлённо покачал головой.

— Не понимаю.

Смех Квентина звенел, заполняя салон тёплым трепетом человечности.

— Машину можно остановить или сломать, Вон, — сказал он. — Но её никак нельзя убить .

Толмен ничего не ответил. Он высвободился из громоздкого скафандра и нерешительно направился к дверному проёму. Тут он оглянулся.

— Открыто, — сказал Квентин.

— Ты меня отпускаешь?

— Говорил же я ещё в Квебеке, что ты раньше меня забудешь о нашей дружбе. Советую поторопиться, Вэн, пока есть время. Из Денвера, наверно, уже выслали вертолёты.

Толмен окинул вопросительным взглядом обширный салон. Где-то, безупречно замаскированный среди всемогущих машин, в укромном уголке покоится металлический цилиндр. Барт Квентин…

В горле у него пересохло. Толмен глотнул, открыл рот и снова закрыл.

Потом круто повернулся и ушёл. Постепенно его шаги затихли вдали.

Один в безмолвии корабля, Барт Квентин ждал инженеров, которые вновь подготовят его тело к рейсу на Каллисто.

Когда рубится сук

Они удивились, когда им удалось снять квартиру, — пусть даже дорого и с безумными условиями в договоре найма, — а Джо Калдерон был просто рад, поскольку оттуда до университета было всего десять минут на метро. Мира, его жена, заметила, задумчиво лохматя свои рыжие волосы, что хозяева, видно, ожидают от жильцов партеногенеза, имея в виду деление организма пополам и возникновение сразу двух взрослых особей. Калдерон широко улыбнулся.

— Двучленного деления, глупышка, — сказал он, глядя на полуторагодовалого Александра, ползающего по ковру и готовящегося встать на свои толстенькие кривые ножки.

Квартира и вправду была неплоха. Время от времени в нее заглядывало солнце, а комнат было больше, чем можно было ожидать за эту цену. Ближайшая соседка, экзальтированная блондинка, говорящая исключительно о своей мигрени, сообщила им, что в квартире 4D трудно удержать жильцов. Последний съемщик, страховой агент, кстати, большой любитель приложиться к бутылке, выехал, жалуясь на каких-то маленьких человечков — они, якобы, звонили в его дверь в самое разное время и спрашивали некоего Потта или кого-то с похожей фамилией. Только через некоторое время Джо отождествил Потта[6] с Каулдроном или Калдероном[7].

Сейчас они, довольные, сидели на диване и смотрели на Александра. Прелестный ребенок! Как у всех малышей, на шее у него был валик жирка, а ножки, по мнению Калдерона, напоминали грубо отесанные конечности древнего идола — по крайней мере, именно так они выглядели. Притягивала взгляд и просто восхищала невероятная пухлявость и розовость. Александр засмеялся, встал и, раскачиваясь не хуже пьянчуги, направился к родителям, лепеча что-то непонятное.

— Глупышка, — сказала Мира и бросила ребенку его любимую бархатную свинку.

— Ну, к зиме мы готовы, — подытожил Калдерон.

Это был высокий стройный мужчина с нервными движениями, способный физик, влюбленный в свою работу в университете. Мира — маленькая, рыжая, с курносым носом и карими глазами недовольно фыркнула.

— Если бы найти прислугу! Иначе я заслужусь.

— Ты говоришь как приговоренная к смерти. Что значит "заслужусь"?

— Как служанка. Подметая, готовя, убирая. Дети — это трудный экзамен, но ему стоит подвергнуться.

— Это мелочи по сравнению с Александром. Он превзойдет самого себя.

У двери позвонили, Калдерон встал с дивана, прошел через комнату и открыл дверь. Сначала он не заметил никого и, только взглянув вниз, увидел такое, что повергло его в оцепенение.

В холле стояли четверо мини-людей. Точнее говоря, "мини" они были ото лба и ниже, поскольку черепа у них были огромные, размерами и формой напоминающие арбузы, а кроме того, их покрывали шлемы из поблескивающего металла. Лица их — засушенные, с резкими чертами, почти маски — покрывала густая сеть морщин. Одежда неприятных крикливых цветов казалась сделанной из бумаги.

— Что вам угодно? — почти равнодушно спросил Калдерон.

Четверо пришельцев обменялись быстрыми взглядами, и один спросил:

— Мистер Джозеф Калдерон?

— Да.

— Мы, — заявил самый сморщенный из четверых, — потомки вашего сына. Он суперребенок и мы прибыли, чтобы воспитывать его.

— Вот как, — сказал Калдерон. — Ах да, конечно. Я... послушайте!

— Что такое?

— Супер...

— Он здесь! — крикнул другой карлик. — Это Александр! Наконец-то нам удалось попасть в нужный момент! — И он проскользнул в квартиру мимо ног Калдерона.

Калдерон замахал руками, тщетно пытаясь их задержать, но человечки без труда ускользнули от него. Когда он повернулся, они уже окружили Александра. Мира, поджав ноги, удивленно разглядывала пришельцев.

— Смотрите, — произнес карлик. — Видите его потенциальную дефизию? — По крайней мере, прозвучало это так.

— А его череп, Бордент, — вставил другой. — Это необычайно важная часть. Эти извилины почти идеальны.

— Превосходно, — признал Бордент, чуть наклоняясь вперед.

Александр вытянул руку к морщинистому лицу, поймал Бордента за нос и сжал изо всех сил. Бордент терпеливо ждал, пока малышу надоест.

— Недоразвитый, — терпеливо сказал он. — Но мы его воспитаем.

Мира спрыгнула с дивана, подхватила ребенка на руки и отступила к нише.

— Джо, и ты им позволяешь? Что это за невоспитанные создания?

— Бог их знает, — ответил Калдерон. Облизнув пересохшие губы, он грозно снросил: — Что это за шутки?! Кто вас сюда прислал?!

— Александр, — объяснил Бордент. — Из года... ну... примерно две тысячи четыреста пятидесятого. Он практически бессмертен. Только насилие может уничтожить кого-либо из суперменов, а в две тысячи четыреста пятидесятом году насилия не бывает.

Калдерон вздохнул.

— Нет, я серьезно. Шутки шутками, но...

— Много раз мы предпринимали попытки. В годах тысяча девятьсот сороковом, сорок четвертом, сорок седьмом, всегда в одном месте. Мы прибывали либо слишком рано, либо слишком поздно, но теперь попали в нужный сектор времени. Наша задача — воспитание Александра. Как его родители вы должны испытывать гордость. Знаете, мы чтим вас, как прародителей новой расы.

— Тьфу! — воскликнул Калдерон. — Довольно!

— Им нужны доказательства, Добиш, — заметил один из карликов. — Не забывай: они только сейчас узнали, что Александр — homo superior[8] .

— Homo humany[9]. — уточнила Мира. — Александр совершенно нормальный ребенок.

— Совершенно супернормальный, — возразил Добиш. — А мы его потомки.

— И вы, стало быть, суперлюди, — скептически заметил Калдерон, меряя взглядом мини-человечков.

— Не все, хотя среди нас много суперменов типа Свободного Икса. Биологической нормой является специализация, и лишь некоторые — супермены чистой воды. Одни специализируются в логике, другие в вербенатике, третьи, как, например, мы советники. Будь мы суперменами типа Свободного Икса, вы не могли бы стоять и говорить с нами. Или хотя бы смотреть на нас. Мы только части, а такие, как Александр, составляют великолепное целое.

— Джо, прогони их, — сказала Мира, уставшая от этой сцены. — Я чувствую себя, как жена Дербера.

Калдерон кивнул.

— О'кей. А ну, господа, убирайтесь! Я говорю серьезно.

— Да, им нужно доказательство, — согласился Добиш. — Что покажем? Небокрут?

— Слишком уж хлопотно, — возразил Бордент. — А может, устроим показательный урок? Успокоитель?

— Успокоитель? — удивилась Мира.

Бордент вынул из своей бумажной одежды какой-то предмет и повертел его в ладонях. Пальцы его изгибались во все стороны. Калдерон почувствовал легкий удар тока.

— Джо, я не могу шевельнуться, — сказала Мира, вдруг побледнев.

— Я тоже. Не волнуйся. Это... это... — он замолчал.

— Садитесь, — приказал Бордент, продолжая крутить предмет в руках.

Калдерон и Мира направились к дивану и сели. Языки их одеревенели, сами они — тоже.

Добиш подошел к ним, вскарабкался на диван и вырвал Александра из рук матери. В глазах Миры стоял ужас.

— Мы не причиним ему вреда, — заверил Добиш. — Мы только дадим ему первый урок. Ты взял приборы, Финн?

— Они в мешке.

Финн вытащил из кармана тридцатисантиметровый мешок, из которого высыпалось невероятное количество ве— — щей. Вскоре весь ковер был усеян предметами странных форм и непонятного назначения. Калдерон узнал среди них тессеракт.

Четвертый карлик, которого, как оказалось, звали Кват,успокаивающе улыбнулся озабоченным родителям.

— Смотрите тоже. Но научиться вы не сможете, нет у вас того потенциала. Вы homo sapiens, а вот Александр...

Александр показывал, на что он способен. С присущим детям дьявольским упрямством он отказывался помогать наставникам: он то отползал назад, то вскрикивал, то принимался восторженно разглядывать свои ступни, то совал в рот кулачки и горько плакал, то таинственно и монотонно лепетал о чем-то непонятном, и наконец дал Добишу в глаз.

Человечки оказались невероятно терпеливыми. Через два часа урок закончился, но Калдерон не заметил, чтобы Александр многому научился.

Бордент снова покрутил свое устройство, потом вежливо поклонился и скомандовал отход. Четверо карликов покинули квартиру, а минутой позже Калдерон и Мира вновь обрели способность двигаться.

Мира соскочила с дивана, пошатываясь на одеревеневших ногах, подхватила Александра и вновь упала на диван. Калдерон бросился к двери и распахнул ее настежь. Холл был пуст.

— Джо! — позвала Мира тонким, испуганным голосом.

Калдерон вернулся и погладил ее по голове, глядя вниз, на светлую, кудрявую головку Александра.

— Джо, мы должны... должны что-то сделать.

— Не знаю, — ответил он. — Если что-то случится...

— Уже случилось.

— Они не пытались причинить ему вреда, — неуверенно заметил он.

— Наш малыш! Какой же он суперребенок?!

— Ну ладно, я достану свой револьвер. Что еще я могу сделать?

— А я сделаю! — пообещала Мира. — Гнусные гномы! Вот увидишь, я кое-что сделаю!

Однако сделать можно было мало что.

На следующий день они дружно избегали этой темы. В четыре часа дня они сидели с Александром в кино, на новейшем цветном фильме. Здесь человечки не смогут их найти...

Внезапно Калдерон почувствовал, что Мира замерла и, повернувшись к ней, понял, что сбылись худшие опасения. Мира вскочила, с трудом хватая воздух, и вцепилась мужу в плечо.

— Александра нет!

— Как это нет?

— Он просто исчез. Я держала его... Пойдем отсюда.

— Может, ты его выпустила? — глупо спросил Калдерон и чиркнул спичкой. Сзади начали возмущаться, но Мира уже протискивалась вдоль ряда. Под сиденьем не оказалось никаких детей, поэтому Калдерон догнал жену в вестибюле.

— Исчез, — бормотала Мира. — Просто исчез. Может, перенесся в будущее. Джо, что нам делать?

Калдерон поймал такси буквально чудом.

— Едем домой. Скорее всего, он там. Во всяком случае, надеюсь.

— Да, конечно. Дай мне сигарету.

— Он будет дома...

Он и вправду был дома: сидел на корточках, с интересом глядя на прибор, который демонстрировал Кват — безумно яркую взбивалку с четырехмерными приставками, болтающую тонким, высоким голосом. Не по-английски.

Как только Калдерон и Мира вошли в квартиру, Бордент щелкнул успокоителем и завертел его в руках. Джо схватил жену за руку и потащил назад.

— Подождите! — торопливо сказал он. — Не нужно. Мы не будем вам мешать.

— Джо! — Мира старалась освободиться. — Ты позволишь им...

— Тихо, — приказал он. — Бордент, убери эту штуку. Мы хотим с вами поговорить.

— Согласен, если пообещаете не мешать.

— Обещаем. — Калдерон силой подвел Миру к дивану и усадил ее. — Послушай, дорогая, с Александром ничего не случится. Они не причинят ему вреда.

— Вреда?! Скажете тоже! — воскликнул Финн. — В будущем с нас шкуру сдерут, если мы причиним ему вред в прошлом.

— Замолчи, — распорядился Бордент, явный предводитель всей группы. — Я рад, что вы хотите сотрудничать, Джозеф Калдерон. Моей натуре противно насилие против полубога. Как бы то ни было, вы — отец Александра.

Александр вытянул пухлую ручку и пытался коснуться крутящейся взбивалки.

— Дать ему сыворотку? — спросил Кват.

— Не спеши, — ответил Бордент. — Через неделю он поумнеет, и можно будет ускорить процесс. А сейчас, мистер Калдерон, прошу расслабиться. Может, вы чего-нибудь хотите?

— Выпить.

— Он имеет в виду алкоголь, — объяснил Финн. — Рубайат упоминает об этом, помнишь?

— Рубайат?

— Поющий рубин из Двенадцатой Библиотеки.

— Ах, этот, — протянул Бордент. — Я думал, это таблица Иеговы, та что с громом. Сделаешь немного алкоголя, Финн?

Калдерон проглотил слюну.

— Не беспокойтесь, у меня есть в буфете. Можно мне...

— Вы здесь не узники. — По голосу Бордента было ясно, что он потрясен. — Мы просто хотели, чтобы вы выслушали наши объяснения, а потом... потом все будет иначе.

Мира тряхнула головой, когда Калдерон протянул ей стакан, но он многозначительно взглянул на нее.

— Ты даже не почувствуешь этого. Ну, смелее.

Она не сводила глаз с Александра. Ребенок подражал писклявым зву сам, издаваемым взбивалкой. Они были пронзительны и неприятны.

— Лучи действуют, — заметил Кват. — Однако зритель оказывает слабое мозговое сопротивление.

— Добавь напряжение, — посоветовал Бордент.

— Моджевабба? — произнес Александр.

— Что это? — спросила Мирра неестественным голосом. — Суперязык?

Бордент улыбнулся ей.

— Нет, просто детский лепет.

Александр заплакал.

— Суперребенок он или нет, но когда он плачет, тому есть какие-то причины. Ваша опека включает и это?

— Разумеется, — спокойно ответил Кват.

Вместе с Финном они вынесли Александра из комнаты.

Бордент вновь улыбнулся.

— Вы начинаете нам верить, — заметил он. — Это нам поможет.

Калдерон пил виски, чувствуя жжение во рту и ледяной холод в желудке.

— Будь вы людьми... — нерешительно начал он.

— Будь мы людьми, мы никогда не попали бы сюда. Старый образ жизни меняется, и когда-то это должно начаться. Александр — первый homo superior.

— Но почему именно мы? — спросила Мира.

— Генетика. Вы оба имели дело с радиоактивностью и особым коротковолновым излучением, действующим на плазму эмбрионов. Началась мутация, за которой последуют новые. Вы умрете, но Александр будет жить очень долго. Возможно, даже тысячу лет.

— А это ваше путешествие из будущего... — сказал Калдерон. — Вы сказали, что вас послал Александр?

— Взрослый Александр. Зрелый Супермен. Разумеется, это совершенно иная культура, недоступная вам. Александр — один из Свободных Иксов. Он сказал мне, разумеется, с помощью машины-переводчика: "Бордент, до тринадцатилетнего возраста во мне не замечали супермена, и я развивался, как обычный гомо сапик. Я сам не знал своего потенциала, и это было плохо". Поверьте, это действительно плохо. — Отвлекшись ненадолго от темы, Бордент добавил: — Организм не может проявить свои возможности в полной мере, если не обеспечить ему оптимальных условий развития с самого рождения. Или, по крайней мере, с детства. Александр сказал мне: "Я родился около пятисот лет назад. Возьми несколько советников и отправляйся в прошлое. Найди меня младенцем и обеспечь специальное воспитание с самого начала. Думаю, это поможет мне".

— Ты считаешь, что прошлое можно формировать? — спросил Калдерон.

— Оно влияет на будущее. Нельзя изменить прошлого, не меняя при этом будущего. Но события имеют тенденцию обратного дрейфа; существует временная норма, некий общий уровень. В первичном секторе времени мы не смогли бы навестить Александра, однако теперь это изменилось, а значит изменится и будущее, пусть и немного. Разумеется, не будет никаких переломов темпоральных осей, просто взрослый Александр полнее реализует свой потенциал.

Александра, лучащегося довольством, вновь принесли в комнату, и Кват продолжил урок со взбивалкой.

— Вы мало что можете сделать, — сказал Бордент. — Надеюсь, теперь вы это понимаете.

— Александр будет выглядеть так же, как вы? — спросила Мира.

— О нет! Он совершенен в физическом смысле. Конечно, я никогда его не видел, но...

— Хозяин всех времен, — сказал Калдерон. — Мира, ты понимаешь, о чем речь?

— Да, о Супермене. Вот только он — наш ребенок.

— Он и останется вашим, — нетерпеливо вмешался Бордент. Мы вовсе не собираемся лишать его благотворного влияния дома и родителей, это нужно каждому ребенку. Действительно, терпимость к молодым — это черта эволюции, обеспечивающая появление супермена, подобно тому, как подготовкой к этому является исчезновение червеобразного отростка. В определенные периоды истории человечество становится податливым к возникновению новой разновидности человека. До сих пор это не удавалось, происходили, так сказать, антропологические выкидыши. И пусть меня зажмут дверью, если это неважно! Малыши ужасно раздражают. Долгое время они остаются совершенно беспомощными, испытывая терпение родителей. Чем ниже уровень животного, тем быстрее взрослеют его детеныши, а у людей нужно много лет, чтобы дети обрели независимость. Поэтому терпение родителей все возрастает. Суперребенок не повзрослеет лет до двадцати.

— Значит, Александр так и останется ребенком? — спросила Мира.

— Физически он достигнет размеров восьмилетнего гомо сапика, а умственно... В его случае неприменима интеллектуальные или эмоциональные мерки. Он не будет благоразумен, как не благоразумны другие дети. Нужно время, чтобы развилась селективность. Зато его возможности будут намного больше, скажем, ваших в детстве.

— Спасибо, — сказал Калдерон.

— У него будут обширные горизонты, его разум способен охватить и усвоить гораздо больше вашего. Мир для него — настоящая сокровищница, и его ничем нельзя ограничить. Однако нужно не так уж много времени, чтобы сформировались его разум и личность.

— Я хочу еще выпить, — попросила Мира.

Калдерон подал ей виски со льдом. Александр тыкал в глаз Квату пальцем и пытался его выковырнуть. Кват покорно сносил эти попытки.

— Александр! — крикнула Мира.

— Сидите спокойно, — приказал Бордент. — В этом отношении Кват гораздо терпеливее, чем вы.

— Мне бы не хотелось, чтобы он вырвал ему глаз, — сказал Калдерон.

— Кват — ничто по сравнению с Александром. И он это знает.

К счастью для Квата, Александру надоела эта игра, и он вновь переключился на взбивалку. Добиш и Финн склонились над малышом, внимательно вглядываясь в него. Калдерон чувствовал, что дело здесь в чем-то большем.

— Индуктивная телепатия, — объяснил Бордент, — требует много времени, поэтому мы начинаем ее сейчас. Просто здорово, что мы наконец попали в нужный временной сектор. Я звонил в эту дверь раз сто, но никогда прежде...

— Шевелись, — отчетливо сказал Александр. — Давай, шевелись!

Бордент кивнул.

— На сегодня хватит. Мы придем завтра. Вы будете готовы?

— Думаю, мы будем готовы... как всегда, — ответила Мира, допивая свой стакан.

В тот вечер они выпили еще и всесторонне обсудили этот вопрос. Осознание средств и возможностей четырех человечков тоже повлияло на ход их рассуждений: никто из них не испытывал больше сомнений. Они знали, что Бордент и его товарищи прибыли из будущего, отстоящего на пятьсот лет, по желанию будущего Александра, выросшего в супермена.

— Удивительно, правда? — сказала Мира. — Наш пухленький бэби превращается в таинственного, чудесного ребенка.

— Когда-то это должно было начаться, как сказал Бордент.

— Только бы он не стал похож на этих гномов!

— Он будет суперменом. И мы с тобой — родоначальники новой расы.

— Я чувствую себя как-то странно, — пожаловалась Мира.

— Успокойся, — утешал ее Калдерон. — Выпей еще немного.

— И этот их жаргон...

— Это их язык, — заметил Калдерон.

— Александр будет говорить по-английски. Я знаю свои права.

— Не похоже, чтобы Бордент собирался их нарушать. Он уверял, что Александру нужна семья.

— Только поэтому я еще не спятила, — призналась Мира. Если, конечно, он... они... не заберут нашего малыша...

Спустя неделю стало совершенно ясно, что Бордент не собирается посягать на родительские права — по крайней мере, не больше, чем это необходимо, и только два часа в день. За это время четверо человечков выполняли свою задачу, вбивая в голову Александра все знания, которые его хоть и супер, но все-таки детский разум, мог вместить. Они не пользовались кубиками, детскими стишками и считалками. Оружие, которое они применяли в этой битве, было тайным, но эффективным. Не подлежало сомнению, что чему-то они Александра научили. И как витамин В, если полить им корни, вызывает рост растения, так витамин этих наук пропитал Александра, и его мозг потенциального супермена начал развиваться молниеносно.

На четвертый день он уже внятно говорил. На седьмой с легкостью мог вести разговор, хотя мышцы лица, еще не достаточно развитые, быстро уставали. Щеки его по-прежнему были младенческими; он еще не стал человеком в полной мере, если не считать отдельных случаев. Однако такое случалось все чаще.

На ковре царил жуткий беспорядок. Человечки уже не забирали свои приборы, оставляя их Александру. Малыш ползал — он не слишком утруждал себя хождением, потому что ползал гораздо лучше — между этими предметами, выбирал некоторые из них и соединял между собой. Мира пошла в магазин — человечки должны были появиться не раньше, чем через полчаса. Калдерон, утомленный работой в университете, налил себе виски с содовой и наблюдал за потомком.

— Александр! — окликнул он его.

Александр не ответил. Он соединил какую-то Вещь с каким-то Устройством, засунул ее во Что-то Другое и сел с довольным видом. Потом спросил:

— Што?

Речь его звучала не идеально, но слово узнавалось безошибочно. Александр шамкал, как беззубый старик.

— Что ты делаешь? — спросил отец.

— Нет.

— Что-что?

— Нет.

— Нет?

— Я знаю, што, — сказал Александр, — и этого доштатошно.

— Ага, понимаю. — Калдерон смотрел на чудо-ребенка с некоторым опасением. — Ты не хочешь говорить?

— Нет.

— Ну хорошо, пусть так.

— Принеши пить, — распорядился Александр.

У Калдерона мелькнула безумная мысль, что малыш требует виски с содовой, потом он вздохнул, поднялся и вернулся с бутылкой.

— Молока, — сказал Александр, отказавшись пить принесенное отцом.

— Ты говорил, что хочешь пить, а разве вода не питье? "Боже мой, — подумал он, — я устраиваю диспут с младенцем. Отношусь к нему как... как ко взрослому. А ведь это не взрослый, а просто толстячок-малыш, сидящий на попке на ковре и играющий конструктором".

Игрушка сказала что-то тонким голосом, и Александр буркнул:

— Повтори!

И игрушка послушалась.

— Что это? — спросил Калдерон.

— Нет.

Калдерон сходил на кухню и принес молоко, а себе налил еще виски. Чувствовал он себя так, словно внезапно пришли родственники, которых он не видел лет десять. Как, черт возьми, вести себя с суперребенком?

Отдав молоко Александру, он вернулся на кухню. Тем временем вернулась Мира, и ее крик заставил мужа торопливо вбежать в комнату.

Александр блевал с миной ученого, наблюдающего некое удивительное явление.

— Александр! — воскликнула Мира. — Тебе плохо?

— Нет, — ответил Александр. — Я опробую процесс ижвержения пищи. Нужно наушитца контролировать пищеварительные органы.

Калдерон, криво улыбаясь, прислонился к двери.

— Ну, да, и начинать нужно уже сейчас.

— Я уштал, — сообщил Александр. — Уберите это.

Три дня спустя ребенок решил, что его легким нужна тренировка, и начал кричать. Он кричал в любое время и с вариациями: пел, ревел, голосил, выл. И не перестал, пока не решил, что хватит. Соседи подали жалобу.

— Малыш, может, ты наступил на иголку? — спросила Мира. Дай мне посмотреть.

— Иди отшуда, — ответил Александр. — Ты шлишком горяшая. Открой окно, я хошу свешего вождуха.

— Конечно, дорогой, конечно.

Она вернулась в постель, и Калдерон обнял ее. Он знал, что утром у нее будут синяки под глазами. Александр продолжал орать в своей кроватке.

Так проходили дни. Четверо человечков приходили ежедневно, чтобы учить Александра, и были вполне довольны его успехами. Они не жаловались, когда Александр давал волю своим желаниям и бил их по носам или рвал бумажные одежды. Бордент хлопнул себя по металлическому шлему и триумфально улыбнулся Калдерону.

— Он делает успехи. Развивается.

— Я вне себя от удивления. А как с дисциплиной?

Александр оторвался от занятий с Кватом и заявил:

— Шеловешеская дишшиплина меня не кашаетца, Джожеф Калдерон.

— Не называй меня так. В конце концов, я твой отец.

— Это примитивная биологишешкая необходимость. Ты недоштатошно развит, чтобы наушить меня нужной мне дишшиплине. Твоя жадача — обешпешить мне родительскую жаботу.

— Просто-напросто инкубатор, — заметил Калдерон.

— Но обожествляемый, — успокоил его Бордент. — Можно сказать, бог-отец. Отец новой расы.

— Я чувствую себя, скорее, Прометеем, — холодно ответил отец новой расы. — Он тоже был нужен, а кончил тем, что орел выклевал ему печень.

— Вы многому научитесь от Александра.

— Он утверждает, что я не способен это понять.

— А разве это не так?

— Наверняка так. Я просто типичный отец, — сказал Калдерон и в мрачном молчании уставился на Александра, который под надзором Квата монтировал какое-то устройство из мерцающего стекла и металлической спирали.

— Кват! Осторожно с яйцом! — сказал вдруг Бордент.

Финн схватил голубоватый яйцеобразный предмет прежде, чем до него дотянулась пухлая ручонка Александра.

— Оно не опасно, — заверил Кват. — Его еще не подключили.

— Он мог его подключить.

— Хочу это яйшо, — потребовал Александр. — Дай мне его.

— Не сейчас, Александр, — объяснил Бордент. — Сначала ты должен научиться правильно подключать его, иначе тебе может быть плохо.

— Я шумею это шделать.

— Ты еще не настолько логичен, чтобы оценить свои возможности. Немного позднее. Вероятно, я рассуждаю сейчас несколько философски, а, Добиш?

Добиш присел на корточки и присоединился к Александру. Мира вышла из кухни, окинула быстрым взглядом всю сцену и торопливо отступила обратно. Калдерон поспешил следом.

— Я не привыкну к этому даже за тысячу лет, — медленно произнесла она, обрезая подгоревший край пирога. — Он мой ребенок, только когда спит.

— Мы не проживем тысячу лет, — заверил ее Калдерон.

— А вот он проживет. Жаль, что мы не можем найти прислугу.

— Сегодня я снова пыталась, — устало сказала Мира.

— Без толку. Все теперь работают на военных заводах.

— Но ты же не можешь делать все сама.

— Ты помогаешь мне, когда можешь. Правда, у тебя и без того много работы. Но не вечно же так будет.

— Интересно, каким был бы наш следующий ребенок...

— Мне тоже интересно. Но, думаю, мутация не такое простое дело. Они случаются раз в жизни. А впрочем, не знаю.

— Так или иначе, сейчас это неважно. Нам вполне хватает одного ребенка.

Мира взглянула на дверь.

— Там все в порядке? Посмотри, пожалуйста, я беспокоюсь за него.

— Все в порядке.

— Я знаю, но это голубое яйцо... Бордент говорил, что оно опасно, я сама слышала.

Калдерон заглянул в приоткрытую дверь. Четверо карликов сидели напротив Александра, глаза у малыша были закрыты. Внезапно он открыл глаза и гневно взглянул на отца.

— Не входи, — приказал он. — Ты нарушаешь контакт.

— Прошу прощения, — сказал Калдерон, выскальзывая из комнаты. — Все в порядке, Мира, его диктаторская малость жива и здорова.

— Он же супермен, — неуверенно заметила мать.

— Нет, суперребенок, а это не одно и то же.

— Его последняя мания, — говорила Мира, склоняясь над духовкой, — это загадки. Или что-то вроде них. Я так смущаюсь, когда не могу угадать. Но он говорит, что это хорошо для его "я". Компенсирует ему физическую слабость.

— Загадки, подумать только! Я тоже знаю несколько.

— Для него твои загадки будут слишком просты, — с мрачной уверенностью заметила Мира.

Так и получилось. А и Б, сидевшие на трубе, были встречены с презрением, которого вполне заслуживали. Александр подверг анализу отцовские загадки, пропустил их сквозь свой логический разум, вскрыл их слабые места, семантические и логические ошибки, после чего загадки отбросил. Или же разгадал, отвечая с такой необычайной уверенностью, что Калдерон был слишком смущен, чтобы называть верный ответ. Он ограничился вопросом, в чем разница между вороной и столом, а поскольку даже Сумасшедший Шляпник не сумел разгадать своей загадки, с легким ужасом выслушал лекцию по сравнительной орнитологии. Потом он позволил Александру мучить себя детскими остротами, касающимися связи гамма-лучей и фотонов, пытаясь сохранить при этом философское спокойствие. Мало что раздражает сильнее загадок ребенка. Его насмешливый триумф — пыль, в которой ты валяешься.

— Оставь отца в покое, — сказала Мира, входя в комнату с распущенными волосами. — Он пытается читать газету.

— Вша эта информашия ничего не знашит.

— А я смотрю комикс, — возразил Калдерон. — Хочу узнать, отомстят ли Катценяммеры Капитану за то, что он подвесил их над водопадом.

— Формула юмора ш категорией бешшмышленношти, — начал было Александр, но возмущенный Калдерон ушел в спальню, ще к нему присоединилась Мира.

— Он снова мучил меня загадками! — сообщила она. — Посмотрим, что там сделали Катценяммеры.

— Выглядишь ты неважно. Может, простыла?

— Нет, просто не накрасилась. Александр сказал, что болеет от запаха пудры.

— Ну и что! Он же не мимоза.

— Но болеет. Разумеется, он это нарочно.

— Слушай, он снова идет сюда. Чего ты хочешь?

Александру нужна была аудитория. Он придумал новый способ издавать звуки при помощи пальцев и губ. Порой нормальные фазы развития ребенка вынести было труднее, чем периоды суперребенка. Через месяц Калдерон понял, что самое худшее еще впереди. Александр вторгался в такие области знаний, где не ступала нога человека, и, словно пиявка присасывался к отцу, чтобы высосать его мозг, в погоне за малейшими крохами знаний, собранными этим несчастным.

Точно так же он вел себя с матерью. Мир был для него сокровищницей всяческих знаний, он жадно интересовался всем, и ничто в доме не могло укрыться от его внимательного глаза. Калдерон начал закрывать дверь спальни на ночь — кроватка Александра стояла теперь в другой комнате, — но дикий рев мог разбудить его в любое время.

В самый разгар подготовки к обеду Александр заставил Миру прервать свое занятие и объяснять ему принцип действия духовки. Он вытянул из нее все, что она знала, а затем перешел на более запутанные аспекты этого вопроса и высмеял ее невежество. Обнаружив, что Калдерон физик — факт, старательно от него скрываемый, — он безжалостно накинулся на него. Задавал ему вопросы из геодезии и геополитики, допытывался о клоачных и монорельсе, интересовался коллоидами и биологией. Однако при этом малыш был скептичен и сомневался в глубине отцовских знаний.

— Вы ш Мирой Калдерон — мои ближайшие контакты ш гомо шапиком, и жначит, это только нашало. Убери шигарету, она вредит моим легким.

— Хорошо, — согласился Калдерон. Он устало поднялся с чувством, что его гоняют из комнаты в комнату, и отправился на поиски Миры. — Скоро придет Бордент. Может, сходим куда-нибудь, а?

— Класс! — Она мгновенно оказалась перед зеркалом и принялась поправлять прическу. — Нужно сделать "химию". Если бы только у меня было время!..

— Завтра я возьму выходной и посижу дома. Тебе нужно отдохнуть.

— Нет-нет, дорогой. Скоро экзамены, у тебя много работы.

Александр зАорал. Оказалось, он хочет, чтобы мать спела. Его интересовала звуковая шкала гомо сапика, а также эмоциональный и усыпляющий эффект колыбельных. Калдерон приготовил себе выпить, сел на кухне и закурил, думая об ошеломляющем предназначении своего сына. Мира перестала петь, и он ждал плача Александра, однако тишина длилась и длилась, а потом Мира кинулась к нему вся дрожа, с вытаращенными глазами.

— Джо! — Она упала в его объятья. — Быстро дай мне виски, или... держи меня крепче!

— В чем дело? — Он сунул ей в руку бутылку, подошел к двери и выглянул. — Александр спокоен, ест конфеты.

Мира не стала терять время на поиски стакана — горлышко бутылки стучало о ее зубы.

— Посмотри на меня, ты только посмотри на меня. Я в ужасном состоянии.

— Что случилось?

— О, ничего, совсем ничего. Просто Александр занимается черной магией. — Она упала на стул и вытерла ладонью лоб. Знаешь, что сделал наш гениальный сын?

— Укусил тебя? — рискнул угадать Калдерон, ни секунды не сомневаясь в такой возможности.

— Хуже, гораздо хуже. Он попросил у меня конфету. Я сказала, что в доме их нет, тогда он велел мне идти вниз, в магазин, и купить. Я объяснила, что сначала должна одеться, а кроме того, устала.

— Почему ты не попросила меня сходить?

— Некогда было. Прежде чем я успела хоть что-то сказать, этот сопливый Мерлин махнул волшебной палочкой или чем-то вроде нее и... и... я оказалась в магазине внизу. Около прилавка с конфетами.

Калдерон уставился на нее.

— Он вызвал у тебя амнезию?

— Не было ни малейшего перерыва во времени. Просто так... раз-два... и я уже стояла там. В этих вот тряпках, без пудры и с волосами на бигуди. В магазине оказалась миссис Бушермен, она выбирала курицу, — помнишь, она живет напротив? так она сказала, что я должна уделять себе больше внимания. Мяу! — яростно закончила Мира.

— Боже мой!..

— Телепортация, как назвал это Александр. Он научился чему-то новому. Я не собираюсь больше это терпеть, Джо, в конце концов, я не тряпичная кукла. — Мира была на грани истерики.

Калдерон вошел в комнату и остановился, разглядывая ребенка. Мордашка Александра была измазана шоколадом.

— Послушай, умник, — сказал он малышу. — Оставь мать в покое, понял?

— Я ничего ей не шделал, — невнятно пробормотал чудо-ребенок. — Я прошто был проворен.

— Значит, не будь таким проворным. Где ты научился этой штуке?

— Телепортасия? Кват мне вчера показал. Сам он этого шделать не может, но я — шупермен Швободный Икш, поэтому могу. Я еще не до конса освоил ее. Если бы я попыталша телепортировать Миру Калдерон в Нью-Джерши, мог бы по ошибке уронить ее в реку Гуджон.

Калдерон пробормотал что-то далеко не лестное.

— Это выражение англошакшоншкого происхождения?

— Не имеет значения. В любом случае, ты не должен обжираться шоколадом. Ты заболеешь. Мать из-за тебя уже заболела, а меня просто тошнит.

— Иди отшуда, — сказал Александр. — Я кочу шошредоточитца на вкуше.

— Я говорю, ты заболеешь. Шоколад слишком тяжел для твоего желудка. Отдай его мне, ты уже достаточно съел.

Калдерон протянул руку за бумажной сумкой, но в этот момент Александр исчез. В кухне запищала Мира.

Тяжело вздохнув, Калдерон вернулся на кухню. Как он и ожидал, Александр был там — сидел на духовке и жадно запихивал в рот шоколадную конфету. Мира держала в руках бутылку.

— Что за дом, — сказал Калдерон. — Ребенок телепортируется по всей квартире, ты хлещешь виски на кухне, а мне грозит нервный срыв. — Он начал смеяться. — О'кей, Александр, можешь оставить конфеты себе. Я знаю, когда нужно спрямить линию обороны.

— Мира Калдерон, — произнес Александр, — я хошу вернутца в ту комнату.

— Лети, — предложил Калдерон. — Впрочем, ладно, я отнесу тебя.

— Не ты, она. Ходит в лутшем ритме.

— Ты имеешь в виду — шатается, — уточнила Мира, но послушно отставила бутылку, встала, взяла на руки Александра и вышла из кухни.

Услышав через минуту ее крик, Калдерон нисколько не удивился. Когда он присоединился к счастливой семье. Мира сидела на полу, растирая руки и кусая губы, а Александр смеялся.

— Ну что опять?

— Он ударил меня током, — тонким голосом пожаловалась Мира. — Как электрический угорь. И сделал это нарочно. Александр, прекратишь ты наконец смеяться?

— Упала, — торжествующе лепетал малыш. — Закришала и упала!

Калдерон взглянул на Миру и стиснул зубы.

— Ты сделал это нарочно? — спросил он.

— Да. Она упала, и было так шмешно!

— Ты у меня сейчас будешь выглядеть гораздо смешнее. Супермен ты или нет, но трепку ты заслужил.

— Джо! — предостерегающе воскликнула Мира.

— Подожди. Он должен научиться уважать права других.

— Я homo superior, — заявил Александр с такой миной, словно выложил решающий аргумент.

— А я хочу поговорить с homo posterior[10], — сообщил Калдерон, пытаясь схватить сына. Внезапно что-то тряхнуло его, нервную систему поразила парализующая энергия. Калдерон отлетел назад и врезался в стену головой. Александр хохотал до слез.

— Ты тоже упал, — щебетал он. — Вот здорово!

— Джо, — крикнула Мира. — С тобой все в порядке?

Калдерон кисло ответил, что надеется выйти из этого живым. Однако, добавил он, нужно, пожалуй, запастись шинами и кровью для переливания.

— На случай, если его вдруг заинтересует вивисекция, пояснил он.

Мира задумчиво посмотрела на Александра.

— Надеюсь, ты шутишь.

— Я тоже надеюсь.

— Пришел Бордент, поговорим с ним.

Калдерон открыл дверь, и вошли четверо человечков с серьезными лицами. Они не теряли времени: вынув из тайников своих бумажных одежд новые предметы, принялись за дело.

— Я телепортировал ее на двести пять метров, — сказал малыш.

— Так далеко? — спросил Кват. — Устал?

— Нисколько.

Калдерон отвел Бордента в сторону.

— Я бы хотел с тобой поговорить. Думаю, Александр заслужил трепку.

— Клянусь Фобом! — вскричал потрясенный карлик. — Он же А л е к с а н д р! Он супермен Свободный Икс!

— Еще нет. Пока что он ребенок.

— Суперребенок. Нет, Джозеф Калдерон. Хочу еще раз повторить, что дисциплинарные средства могут применяться только достаточно авторитетными воспитателями.

— То есть, вами?

— О, нет, — ответил Бордент. — Мы не хотим его перегружать. Даже у суперразума есть свои ограничения, особенно в период формирования. Александру есть чем заниматься, а его отношение к дружеским контактам еще какое-то время не будет нуждаться в формировании.

В разговор вступила Мира:

— Тут я с вами не согласна. Как и все дети, он настроен антиобщественно. Он может располагать сверхчеловеческими силами, но если говорить о равновесии разума и чувств, Александр еще не человек.

— Да-а, — согласился Калдерон. — Кстати, эти электрические удары...

— Он просто играет, — заверил Бордент.

— И телепортация. Представьте, что он перенесет меня на Таймс-Сквер из-под душа.

— Это просто игра. Он все-таки ребенок.

— А как быть с нами?

— Вам подобает родительское терпение, — объяснил Бордент. — Как я уже говорил, именно терпимости и обязаны своим появлением Александр и вообще новая раса. Обычный ребенок может вывести из себя, но и все. Раздражение слишком мало, чтобы исчерпать огромные запасы родительского терпения. Однако в случае Свободных Иксов дело обстоит иначе.

— Любое терпение имеет свои пределы, — сказал Калдерон. Я уже подумывал о яслях.

Бордент помотал закрытой металлическим шлемом головой.

— Он нуждается в вас.

— Но вы можете хоть немного его наказать? — вставила Мира.

— О, это не обязательно. Его разум еще не развился, поэтому он должен сосредоточиваться на более важных вопросах. Вы должны терпеть.

— Словно это уже не наш ребенок, — буркнула она. — Это не Александр.

— Он ваш, но он не простой ребенок! Это А л е к с а н д р!

— Послушай, вполне естественно, что мать хочет обнять своего ребенка. Но как это сделать, если она боится, что тот швырнет ее через комнату?

Калдерон задумался.

— Скажи-ка, подрастая, он обретет еще большую... суперсилу?

— Разумеется.

— Значит, он попросту опасен. Я требую, чтобы он понес наказание. В следующий раз я надену резиновые перчатки.

— Это ничего не даст, — сказал Бордент, хмуря брови. Кроме того... вам нельзя вмешиваться. Вам не удержать его в повиновении, да это и ни к чему.

— Всего одна выволочка, — задумчиво произнес Калдерон. Не отомстить, а показать, что нужно уважать права других людей.

— Он научится уважать права других Свободных Иксов. Не пытайтесь делать ничего подобного. Выволочка, даже если она вам удастся, в чем я сильно сомневаюсь, может извратить его психику. Его учителями, его менторами являемся мы, и мы же должны его охранять. Понимаете?

— Думаю, да, — медленно сказал Калдерон. — Это угроза.

— Вы родители Александра, но главный тут — сам Александр. Если мне придется применить против вас дисциплинарные меры, я их применю.

— Ох, оставьте это, — вздохнула Мира. — Джо, пойдем погуляем по парку, пока Бордент здесь.

— Возвращайтесь через два часа, — сказал маленький человечек. — До свидания.

Проходили дни, а Калдерон не мог решить, что более раздражает в Александре: периоды кретинизма или сверхразума. Чудесный ребенок научился новым фокусам и хуже всего было, что Калдерон никогда не знал, что его ждет, и когда его настигнет какая-нибудь особая шутка. Как, например, когда комок липких конфет, украденных с помощью телепортации из магазина, материализовался в его постели. Александру это казалось безумно смешным, он хохотал до слез.

Или когда Калдерон отказался идти в магазин за конфетами, поскольку, — как он утверждал — у него не было денег.

Александр использовал психическую энергию, чтобы исказить законы земного притяжения, и Калдерон вдруг понял, что висит в воздухе головой вниз и что-то его трясет, а из карманов потоком сыплются монеты. В конце концов он пошел за конфетами.

Чувство юмора развилось прежде всего из жестокости: чем примитивнее разум, тем менее он разборчив. Каннибалу, вероятно, смешны страдания варящейся в котле жертвы. Допустим, кто-то поскользнулся на банановой кожуре и сломал шею. Взрослый человек не будет над этим смеяться, ребенок же да. Младенец, ребенок, дебил не могут отождествлять себя с кем-то другим, они оригинальны, их собственные интересы решают все. Мусор, раскиданный по всей спальне, не рассмешил ни Миру, ни Калдерона.

В их доме был маленький человек, но никто не радовался этому, кроме самого Александра; он-то развлекался вовсю.

— Ни минуты покоя, — жаловался Калдерон. — Он появляется повсюду и в любое время. Дорогая, я бы хотел, чтобы ты сходила к врачу.

— И что он мне пропишет? — спросила Мира. — Отдых и ничего больше. Ты хоть понимаешь, что прошло всего два месяца с тех пор, как Бордент взял в свои руки воспитание Александра?

— Мы чрезвычайно продвинулись вперед, — сказал Бордент, подходя к ним.

Кват, в контакте с Александром, сидел на ковре, а два других карлика монтировали новые устройства.

— Точнее, вперед продвинулся Александр.

— Нам нужно отдохнуть! — рявкнул Калдерон. — Если я лишусь работы, кто будет содержать этого вашего гения?

Мира взглянула на мужа, удивленная местоимением, которое он использовал.

— У вас неприятности? — поинтересовался Бордент.

— Декан несколько раз разговаривал со мной. Я не могу справиться со студентами на занятиях.

— Вам не следует расходовать терпение на студентов. Если дело в деньгах, мы вас обеспечим. Я немедленно займусь этим вопросом.

— Но я хочу работать. Я люблю свою работу.

— Ваша работа — Александр.

— Мне нужна прислуга, — вставила Мира. — Вы не могли бы смастерить какого-нибудь робота или что-нибудь в этом роде? Александр перепугал всех девушек, которых мне удалось уговорить. Никто не выдерживает в этом сумасшедшем доме.

— Искусственный разум может плохо подействовать на Александра, — заявил Бордент. — Нет.

— Я бы хотела время от времени приглашать кого-нибудь к нам в гости, сама куда-то сходить, или хотя бы просто побыть одна, — вздохнула Мира.

— Рано или поздно Александр повзрослеет, и вы сполна получите награду, как его родители. Я говорил, что ваши изображения находятся в Зале Великих Древних?

— Это вы зря, — сказал Калдерон. — Выглядим мы сейчас ужасно.

— Будьте терпеливы. Подумайте о предназначении вашего сына.

— Я думаю. И часто. Но он, мягко говоря, начинает утомлять.

— Вот тут-то и нужно терпение, — заметил Бордент. — Природа спланировала все для новой разновидности человека.

— Гмм...

— Он работает сейчас над шестимерными абстракциями. Все идет как по нотам.

— Да-а, — бормотнул Калдерон и пошел на кухню за Мирой.

Александр с легкостью пользовался своими приборами, его пухлые пальчики стали сильнее и увереннее. Он попрежнему испытывал нездоровое любопытство к голубому яйцу, которым ему разрешали пользоваться только под наблюдением наставников. Когда урок кончился, Кват выбрал несколько предметов и, как обычно, спрятал их в шкаф, оставив остальное на ковре, чтобы предоставить Александру поле деятельности.

— Он развивается, — заверил Бордент. — Сегодня мы сделали большой шаг вперед.

Мира и Калдерон как раз вошли в комнату и услышали его слова.

— В чем именно?

— В устранении психической блокады. Отныне Александру не нужен сон.

— Что-о? — спросила Мира.

— Ему не нужен сон. Все равно это противоестественный обычай. Суперменам не обязательно спать.

— Он больше не будет спать? — переспросил Калдерон, побледнев.

— Совершенно верно. Зато он будет развиваться в два раза быстрее.

В половине четвертого утра Калдерон и Мира лежали в постели, глядя через открытую дверь на играющего Александра. Они видели его отчетливо, как на освещенной сцене. Теперь он выглядел несколько иначе; разница была невелика, но все-таки была. Голова под золотистым пушком изменила свою форму, а мордашка с детскими чертами приобрела решительное выражение. Это было некрасиво, поскольку такое выражение не подходило младенцу. В результате Александр выглядел не суперребенком, а скорее, рано постаревшим первобытным человеком. Вся присущая детям жестокость и эгоизм — совершенно естественные черты у развивающегося малыша — читались на его лице, когда он играл хрустальными кубиками, словно собирая сложную головоломку. От этого лица бросало в дрожь.

Мира тяжело вздохнула.

— Это уже не наш Александр, — сказала она. — Совершенно не наш.

Александр поднял голову и вдруг разревелся. Когда он открыл рот и яростно зАорал, раскидывая по сторонам кубики, исчезло неестественное выражение старости и связанного с ней вырождения. Калдерон заметил, что один из кубиков прокатился через дверь в спальню и упал на ковер, а из него высыпалось множество меньших и совсем уж маленьких кубиков, которые раскатились в стороны. Вопли Александра разносились по всей квартире. Вскоре начали захлопываться окна, выходящие во двор, а потом зазвонил телефон. Калдерон со вздохом снял трубку.

Положив ее, он поморщился и взглянул на Миру. Потом сообщил, стараясь перекричать Александра:

— Нам отказано в квартире.

— О! Ну что же... — сказала Мира.

— Вот и конец всему!

Оба помолчали, потом Калдерон произнес:

— Еще девятнадцать годков. Они говорили, что он повзрослеет в двадцать лет.

— Он станет сиротой гораздо раньше, — буркнула Мира. — О, моя бедная голова! Наверное, я простыла, когда он телепортировал нас на крышу перед обедом. Джо, ты думаешь, мы первые родители, которые так... так вляпались?

— Что ты имеешь в виду?

— Были ли супердети до Александра? Или мы первые обладатели супертерпения?

— Нам бы не мешало иметь его побольше.

Некоторое время он лежал задумавшись, стараясь не обращать внимания на крики своего чудо-ребенка. Терпение. Всем родителям нужна прорва терпения. Все дети время сивремени становятся невыносимы. Человечеству нужны неимоверные запасы родительской любви, чтобы его дети уцелели. Однако до сих пор ни одних родителей так последовательно н6 доводили до белого каления. Ни одним родителям не приходилось терпеть такое двадцать лет днем и ночью. Родительская любовь ^— великое чувство, но...

— Интересно, — задумчиво произнес он, — первые ли мы?

Мысли Миры двигались в обратном направлении.

— Полагаю, с этим дело обстоит так же, как с гландами или червеобразным отростком, — бормотала она. — Они лишние, но продолжают существовать. Терпение же, напротив, тысячелетиями ждет такого вот Александра.

— Возможно. И все же, если бы такой Александр уже был когда-то, мы бы слышали о нем. Поэтому...

Мира приподнялась на локте и взглянула на мужа.

— Ты так думаешь? — мягко спросила она. — Я в этом не уверена. Полагаю, такое вполне могло быть.

Александр вдруг замолк, и некоторое время в квартире царила тишина. Потом знакомый голос зазвучал одновременно в их мозгах, но без слов.

"Дайте мне еще немного молока. И пусть будет теплое, а не горячее".

Джо и Мира молча переглянулись. Мира вздохнула и откинула одеяло.

— Теперь пойду я, — сказала она. — Что-то новое, а? Я...

"Не тяните время", — сказал голос без слов.

Мира подпрыгнула и пискнула. В комнате послышался треск электрических разрядов, а из-за двери донесся громкий смех Александра.

— Мне кажется, он сейчас примерно на уровне хорошо выдрессированной обезьяны, — заметил Джо, вставая с постели. Я схожу, а ты залезай обратно. В будущем году он может достичь уровня бушмена, потом, если мы, конечно, уцелеем до той поры, нам придется жить с каннибалом, обладающим сверхчеловеческими способностями. В конце концов он достигнет уровня деревенского остряка. Это будет очень интересно.

Что-то бормоча, он вышел из спальни.

Вернувшись в постель спустя десять минут, Джо заметил, что Мира хлопает себя по коленям и смотрит в пространство.

— Мы не первые, Джо, — заявила она, взглянув на него. — Я подумала и совершенно уверена, что мы не первые.

— Но мы же не слышали ни об одном подрастающем супермене...

Она повернула голову и окинула его долгим задумчивым взглядом.

— Нет... — проговорила она.

Они помолчали, потом Калдерон сказал:

— Да, я понимаю, что ты имеешь в виду.

В детской что-то затрещало. Александр захохотал, звук ломающегося, дерева прозвучал в ночной тишине очень громко. Где-то захлопнулось еще одно окно.

— Это переломный момент, — тихо сказала Мира.

— Пресыщение, — буркнул Джо. — Пресыщение терпением или нечто подобное. Это вполне возможно.

В поле зрения появился Александр, сжимавший в руках что-то голубое. Он сел и принялся манипулировать сверкающими спицами. Мира резко поднялась.

— Джо, у него то самое голубое яйцо! Он взломал шкаф.

— Но Кват говорил ему... — начал Джо.

— Это опасно!

Александр посмотрел на них, улыбнулся и согнул спицы на манер люльки размером с яйцо.

Калдерон вдруг понял, что выскочил из кровати и находится уже на полпути к двери. Он резко остановился.

— Знаешь, — задумчиво сказал он, — это яйцо может его поранить.

— Нужно его отобрать, — согласилась Мира, неохотно поднимаясь с постели.

— Посмотри на него. Ты только посмотри на него! — настаивал Калдерон.

Александр превосходно справлялся со спицами, его руки то появлялись, то исчезали из виду, когда он крутил в руках тессеракт. Особая мина уверенного знания придавала его пухлому лицу выражение, которое они уже хорошо знали.

— И это будет происходить снова и снова, — говорил Калдерон. — Завтра он станет еще менее похож на себя, чем сегодня. А как он будет выглядеть через год?

— Я знаю, — эхом откликнулась Мира. — И все же я думаю, нам придется... — Она умолкла и внимательно смотрела, стоя рядом с мужем. — Полагаю, устройство будет готове, как только он подключит последнюю спицу. Мы должны забрать у него яйцо.

— Думаешь, мы сумеем?

— Нужно попробовать.

Они переглянулись.

— Это похоже на пасхальное яйцо. Я не слышал, чтобы они кому-то причиняли вред, — заметил Калдерон.

— Пожалуй, это даже пойдет ему на пользу, — тихо произнесла Мира. — Ребенок обожжется раз и потом уже боится огня, оставляя спички в покое.

Они продолжали молча наблюдать.

Прошло еще минуты три, прежде чем Александр добился того, чего хотел. Результат был ошеломляющим: вспышка белого света, грохот, и Александр исчез в ослепительном блеске, оставив после себя лишь запах паленого.

Коща зрение вернулось к ним, они увидели перед собой пустое место.

— Телепортация?.. — ошеломленно прошептала Мира.

— Пойду проверю.

Калдерон прошел через комнату и остановился, разглядывая мокрое пятно на ковре. Рядом стояли тапочки Александра.

— Нет, это не телепортация, — сообщил он, потом глубоко вздохнул. — Он испарился, а значит, никогда не вырастет и не отправит в прошлое Бордента, чтобы тот вломился к нам. Ничего этого не было.

— Мы не первые, — неуверенно произнесла Мира. — Просто наступает переломный момент. Как мне жаль первых родителей, которые этого не дождались!

Мира резко отвернулась, но Калдерон успел заметить, что она плачет. Глядя ей вслед, он подумал, что лучше сейчас оставить ее в покое.

Что вам нужно

ОНЖУН МАВ ОТЧ

сообщала надпись на стекле. Тим Кармайкл, репортер журнала, специализирующегося на экономике, и подрабатывающий сенсационными и скандальными статейками для бульварных газет, не видел в этом перевернутом тексте никакого смысла. Он решил, что это просто дешевый рекламный трюк — редкий случай на Парк-авеню, где надписи в витринах подчеркивали великолепие магазинов.

Бормоча что-то под нос, он пошел дальше, но вдруг повернул и зашагал обратно. У него не хватало воли побороть врожденное любопытство. Остановившись перед витриной, он посмотрел вверх и произнес вполголоса:

— У нас есть то, что вам нужно. Вот так-то!

Текст был написан небольшими прописными буквами на черной полосе, пересекающей узкую стеклянную плоскость. Под ней находилось панорамное витринное окно из абсолютно прозрачного стекла, а сквозь него видны были несколько предметов, старательно разложенных на белом бархате: ржавый гвоздь, снегоступ и бриллиантовая диадема.

Впечатление было такое, словно Сальвадор Дали спроектировал декорацию для Картье или Тиффани.

— Бижутерия? — тихо спросил он сам себя. — Но почему "Что вам нужно"?

Кармайкл живо представил себе миллионеров, впавших в отчаяние без колье из тщательно подобранных друг к другу жемчужин, или наследниц крупных состояний, жалобно рыдающих от желания получить несколько новых изумрудов. Торговля предметами роскоши основывалась на утонченной игре спроса и предложения в самых верхах общества. Лишь немногие действительно нуждались в алмазах, остальные просто желали их и могли за них заплатить.

— Может, они продают бутылки с джиннами, — предположил Кармайкл. — Или волшебные палочки? Тот же номер, что с кроликом и шляпой. Напиши на стекле что-нибудь завлекательное, пусть зеваки платят свои десятицентовики и рвутся внутрь. За два цента...

В то утро у него была изжога, его мутило от всего мира. Перспектива раскрыть обман была довольно привлекательной, а его удостоверение журналиста давало некоторые возможности. Распахнув дверь, он вошел в магазин.

Все-таки это была Парк-авеню. Никаких тебе шкафов или прилавков; с тем же успехом это могла быть галерея искусств. На стенах висело несколько картин, и Кармайкл поразился комбинации ошеломляющей роскоши с холодом нежилого помещения.

Из-за портьеры в дальней части помещения вышел очень высокий мужчина со здоровым румяным лицом, голубыми глазами и старательно причесанными седыми волосами. Его дорогой, хоть и слегка запущенный твидовый костюм удивительно не подходил к обстановке.

— Добрый день, — сказал он, окидывая быстрым взглядом одежду гостя. Похоже, результат осмотра удивил его. — Могу я вам чем-то помочь?

— Возможно. — Кармайкл представился и показал удостоверение.

— О... Меня зовут Телли. Питер Телли.

— Я видел вашу вывеску.

— Да?

— Наш журнал постоянно ищет новых рекламодателей. Я никогда прежде не видел вашего магазина.

— Он стоит на этом месте много лет, — сообщил Телли.

— Это галерея?

— Э... пожалуй, нет.

Дверь открылась, вошел румяный толстяк и сердечно поздоровался с хозяином. Кармайкл узнал его, и магазин значительно поднялся в его глазах. Этот толстяк был большой шишкой.

— Извините, что так рано, мистер Телли, — сказал клиент, — но я не хотел опаздывать. У вас было время найти для меня... то, что мне нужно?

— Разумеется. Эта вещь у меня. Минуточку. — Телли торопливо вышел и вскоре вернулся с небольшим пакетом, который подал мужчине. Тот вручил ему чек и вышел. Кармайкл успел заметить сумму и нервно сглотнул слюну. Машина толстяка стояла перед магазином.

Репортер подошел к двери, откуда мог все видеть. Румяный мужчина был нетерпелив. Его шофер с каменным лицом ждал, пока хозяин дрожащими пальцами вскроет пакет.

— Не уверен, что нуждаюсь в рекламе, мистер Кармайкл, сказал за спиной Телли. — У меня тщательно подобранная клиентура.

— Может, вас заинтересуют наши еженедельные экономические бюллетени?

Телли с трудом удержался от смеха.

— Нет, не думаю. Поверьте, я далек от всего этого.

Тем временем румяный мужчина развернул пакет и вынул из него яйцо. Насколько Кармайкл мог заметить со своего места у двери, это было совершенно обычное яйцо. Однако владелец отнесся к нему необычайно уважительно. Пожалуй, его восхищение не могло быть больше, если бы последняя на Земле курица сдохла десять лет назад. Лицо его выражало огромное облегчение. Он что-то сказал шоферу, и машина мягко тронулась с места.

— Ваш бизнес — продукты? — неожиданно спросил Кармайкл.

— Нет.

— А можете вы сказать, что именно?

— Боюсь, что нет, — ответил Телли.

Репортерский нюх Кармайкла учуял что-то интересное.

— Разумеется, я мог бы выяснить и сам через Бюро Содействия Бизнесу...

— Сомневаюсь.

— В самом деле? Их наверняка заинтересовало бы, что для одного из ваших клиентов яйцо обошлось в пять тысяч долларов.

— Моя клиентура настолько немногочисленна, что высокие цены просто неизбежны, — объяснил Телли. — Возможно, вы слышали о некоем мандарине, который платил сказочные деньги за яйца с доказанной древностью.

— Этот тип не мандарин, — заметил Кармайкл.

— Действительно. Одним словом, как я уже говорил, мне не нужна реклама...

— Я в этом не уверен. Одно время я работал в рекламе и скажу, что ваша вывеска наоборот — классическая приманка.

— Видно, что вы не психолог, — ответил Телли. — Я просто осуществил свою мечту. Пять лет я ежедневно смотрел на стекло и читал эту надпись задом-наперед — изнутри магазина. Это приводило меня в бешенство. Знаете, слово становится странным, если разглядывать его долгое время. Любое слово. Оно перестает принадлежать к людскому языку. Из-за этой надписи у меня даже начался невроз. Если читать надпись наизнанку, она не имеет никакого смысла, но я все время пытался его найти. Когда я начал говорить: "Онжун мав отч, от ьтсе сан у" и искать в этом философский смысл, то вызвал художника. Люди все равно приходят, если их это заинтересует.

— Но не очень много, — сказал Кармайкл. — Здесь Парк-авеню, и вы разместились на слишком дорогом месте. Никто с низкими или средними доходами сюда не придет. Значит, вы работаете для богатых.

— Ну-у... — протянул Телли. — Вы, пожалуй, правы.

— И вы не скажете, в чем тут дело?

— Пожалуй, нет.

— Но вы же понимаете, что я могу докопаться. Это могут быть наркотики, порнография, скупка краденого в особо крупных размерах...

— Очень правдоподобно, — вежливо согласился Телли. — Я скупаю краденую бижутерию, запихиваю ее в яйца и продаю. А может быть, яйцо набито микроскопическими французскими открытками. До свидания, мистер Кармайкл.

— До свидания, — ответил тот и вышел. Ему уже давно следовало быть в редакции, но эта загадка слишком сильно дразнила его. Какое-то время он изображал детектива и наблюдал за магазином, добившись неплохих результатов — в каком-то смысле. Он узнал почти все, за одним исключением — к чему все это?

Вечером он вновь вошел в магазин.

— Минуточку, — сказал Кармайкл, заметив недовольство на лице хозяина магазина. — Что бы вы ни думали, но ведь я тоже могу быть клиентом.

Телли рассмеялся.

— А почему бы и нет? — Кармайкл поджал губы. — Вы же не знаете, сколько у меня на счету. Или вы обслуживаете только избранных клиентов?

— Нет. Но...

— Я понаблюдал, — быстро сказал репортер, — и видел этих людей. Честно говоря, я даже следил за ними, и знаю, что они у вас покупают.

— Правда? — Телли изменился в лице.

— Правда. Все они очень спешат развернуть свои покупки, и это облегчило мне задачу. Несколько покупок я проглядел, но видел достаточно, чтобы можно было применить логику. Прежде всего: ваши клиенты не знают, что покупают. Это как лотерея. Несколько раз они бывали здорово удивлены. Какой-то парень вскрыл пакет и нашел пачку вырезок из старых газет. А что вы скажете о темных очках? Или револьвере, наверняка нелегальном и уж точно без разрешения? Или алмазе... явно искусственном, потому что он был слишком большой.

— Гмм... — загадочно буркнул Телли.

— Я не полный кретин и чувствую, когда что-то не так. Большинство этих людей — большие шишки в том или ином смысле. Почему ни один из них не заплатил вам наличными, как сделал тот первый, что приходил утром, когда я был здесь?

— Вообще-то я продаю в кредит, — объяснил Телли. — У меня свои принципы. Я должен поступать так, чтобы иметь спокойную совесть, ведь на мне лежит большая ответственность. Видите ли, я продаю эти вещи с некоторого рода... гарантией. Мне платят, когда предмет докажет свою необходимость.

— Ага. Яйцо. Темные очки. Асбестовые рукавицы — кажется, это были они? Вырезки из газет. Револьвер. И алмаз. Как вы это придумываете?

Телли молчал.

— У вас есть посыльный. Вы отправляете его, и он возвращается с покупками. Возможно, он идет в продовольственный на Медисон-авеню и покупает яйцо, а может, в ломбард на Шестую за револьвером. Или... ну что ж, я говорил вам, что рано или поздно сам узнаю, чем вы торгуете.

— И вам удалось? — вежливо спросил Кармайкл.

— "У нас есть то, что вам нужно", — ответил Кармайкл. Но откуда вы знаете?

— Я вижу, вы близки к окончательным выводам.

— Я не верю в магию. Мне известно много странных магазинчиков, продающих необычные предметы. Я знаю о них, потому что писал о таком. Идет человек по улице и вдруг видит странный ларек, но хозяин не обслужит его, потому что торгует только с гномами... Или только ему продаст чудесный амулет с особыми свойствами. Так или иначе — все это чепуха!

— Гмм... — сказал Телли.

— Можете хмыкать сколько угодно, но от логики вам не уйти. Или все это какое-то надувательство, или это один из этих смешных магических магазинчиков. А в них я не верю, потому что это нелогично.

— Почему?

— По экономическим причинам, — объяснил Кармайкл.

— Предположим на секунду, что вы владеете какими-то таинственными силами — скажем, можете создавать устройства для телепатии. Пусть так, но зачем, черт возьми, вам открывать магазин? Чтобы продавать эти устройства и зарабатывать деньги? Чтобы жить этим? Да вы бы просто включили эту штуку, прочли мысли какого-нибудь маклера и купили нужные акции. В этом и заключается внутреннее противоречие таких предприятий — если ты чем-то владеешь и можешь открыть подобный магазин, то он оказывается вовсе не нужен. Зачем играть в Робин Гуда?

Телли не ответил. Кармайкл криво усмехнулся.

— "Я всегда думаю, что покупают торговцы вином, и что хотя бы наполовину так ценно, как то, чем они торгуют", — процитировал он. — В этом весь вопрос — что вы покупаете? Что вы продаете, я знаю — яйца и темные очки.

— Вы бестактный человек, мистер Кармайкл, — тихо сказал Телли. — Вам не приходило в голову, что это попросту не ваше дело?

— Я тоже могу быть клиентом, — повторил Кармайкл.

— Что вы на это скажете?

Холодные голубые глаза Телли задумчиво смотрели на него. Потом в них появился какой-то блеск.

— Об этом я не подумал, — признал он. — Можете... При определенных обстоятельствах. Извините, я на минуту.

— Пожалуйста, — согласился Кармайкл, и Телли исчез за портьерой.

Снаружи машины лениво двигались вдоль Парк-авеню. Солнце уже спряталось где-то за Гудзоном, и улица погрузилась в голубую тень, незаметно поглотившую громады небоскребов. Кармайкл взглянул на вывеску — У НАС ЕСТЬ ТО, ЧТО ВАМ НУЖНО — и усмехнулся.

В комнате за портьерой Телли прильнул глазом к окуляру и покрутил верньер. Потом еще несколько раз. Затем, кусая губу, вызвал посыльного, сказал ему пару слов и вернулся к Кармайклу.

— Вы мой клиент, — сказал он. — Но есть одно условие.

— Вас интересует состояние моего счета?

— Нет. Я сделаю вам скидку. Однако прошу понять одно. У меня действительно есть то, что вам нужно. Вы не знаете, что это, но я знаю, и, поскольку это так, я продам его вам за... скажем, пять долларов...

Кармайкл полез за бумажником, но Телли остановил его.

— Заплатите, когда будете удовлетворены. Впрочем, деньги — лишь номинальная часть стоимости. Есть и еще кое-что. Если вы будете удовлетворены, я бы хотел, чтобы вы обещали никогда больше не появляться возле моего магазина и никому не говорить о нем.

— Понимаю, — медленно произнес Кармайкл. Его теории слегка изменились.

— Ждать придется недолго... о, уже готово. — Звонок возвестил возвращение посыльного. — Минуточку, — бросил Телли и исчез за портьерой. Через минуту он вернулся со старательно упакованным свертком, и сунул его в руку репортеру.

— Всегда носите это при себе, — сказал он. — А теперь прощайте.

Кармайкл кивнул, спрятал сверток в карман и вышел. Он чувствовал себя богатым, поэтому остановил такси и поехал в знакомый бар. Там, в слабо освещенной телефонной будке он вытащил сверток.

Взятка, решил он. Телли платил ему за молчание о его махинациях, в чем бы они ни заключались. Это было понятно живи и давай жить другим. Интересно, сколько там...

Десять тысяч? Пятьдесят? Насколько прибылен его рэкет? Он открыл прямоугольную картонную коробочку. В ней лежали ножницы; картонные ножны защищали лезвия.

Кармайкл тихо пробормотал что-то. Выпив свой коктейль, не чувствуя вкуса, он заказал еще один. Взглянув на часы, он решил, что магазин на Парк-авеню уже закрыт и мистер Питер Телли ушел.

— "...хотя бы наполовину так ценно, как то, чем они торгуют", — сказал он. — А может, это ножницы парки? Ну-ка...

Он снял картонку и несколько раз щелкнул ножницами в воздухе. Ничего не произошло.

Щеки его слегка порозовели, когда он прятал ножницы в карман. Вот это номер! Завтра же нужно будет позвонить Питеру Телли.

А до тех пор? Кармайкл вспомнил, что договорился поужинать с одной девушкой из редакции, поэтому торопливо расплатился и вышел. Стемнело, и холодный северный ветер дул со стороны Парк-авеню. Кармайкл поплотнее закутал шарфом шею и помахал рукой, подзывая такси. Он был изрядно раздосадован.

Полчаса спустя худой мужчина с печальными глазами — Джерри Уорт, переписывающий тексты перед тем, как отправить их в типографию — подошел к нему у стойки бара, где Кармайкл коротал время.

— Ждешь Бетси? — спросил он, кивнув бармену. — Она прислала меня, сказать, что не сможет прийти. Масса работы, нужно сдавать номер. В общем, извини и тому подобное. А где ты был весь день? У меня было к тебе несколько дел. Давай сперва выпьем.

Они заказали пшеничной. Кармайкл был уже слегка на взводе, щеки его разрумянились.

— "Что вам нужно", — бормотал он. — Маленький, незаметный...

— Ты о чем? — спросил Уорт.

— Ничего. Выпьем. Я решил подложить одному парню свинью. Если сумею, конечно.

— Себе ты ее уже почти подложил. Этот анализ рудных разработок...

— Яйца! Очки!

— Я вытащил тебя из этого...

— Заткнись, — сказал Кармайкл и заказал очередную порцию. Его трясло от ярости каждый раз, как он вспоминал о ножницах.

— Я не прочь делать людям добро, но люблю об этом рассказывать, — с нажимом произнес Уорт после пятой рюмки. — А ты мне не даешь. Мне нужно только чуточку благодарности...

— Давай, рассказывай, — согласился Кармайкл. — Выбрось это из себя. Кто тебе мешает?

— Эти руды, — довольно начал Уорт. — Вот в чем дело. Тебя не было в редакции, но я все сделал сам. Я проверил по нашей картотеке, и все о "Транс-Стил" оказалось шиворот-навыворот. Если бы я не поправил, это было бы уже в типографии.

— Что?

— "Транс-Стил". Они...

— Идиот! — рявкнул Кармайкл. — Я прекрасно знаю, что это не совпадало с нашими данными, и даже хотел оставить записку, чтобы их исправили. У меня информация из самой фирмы. Какого черта ты суешь нос в чужие дела?

Уорт нервно заморгал.

— Я хотел помочь...

— Я работал, как зверь, чтобы все раскопать, и мог получить за это прибавку к жалованью. Слушай, материал уже пошел?

— Не знаю. Может, и нет. Когда я уходил, Крофт еще проверял гранки.

— О'кей, — бросил Кармайкл. Он схватил шарф, спрыгнул со стула и направился к двери, а оправдывающийся Уорт пошел за ним следом, наступая на пятки. Через десять минут они были в редакции и слушали вежливые объяснения Крофта, что рукопись уже отправлена в типографию.

— Это так важно? Что там, собственно, было? И кстати, где ты был весь день?

— Танцевал на радуге, — буркнул Кармайкл и вышел.

В баре он мешал виски и пшеничную, поэтому холодный ночной воздух не отрезвил его. Слегка покачиваясь, он стоял на тротуаре, разглядывая шатающиеся здания.

— Извини, Тим, — сказал Уорт. — Теперь уже слишком поздно. Да и ничего не случится, ты же имел право опираться на редакционные данные.

— И не пытайся меня удерживать, — ответил Кармайкл. Чертов дурень!

Он был зол и пьян. Взмахнув рукой, он остановил очередное такси и поехал в типографию. Сконфуженный Джерри Уорт увязался за ним.

Ритмичный грохот наполнял здание. От быстрой езды в такси Кармайкла слегка поташнивало, голова болела, растворенный в крови алкоголь кружил по жилам. Душный горячий воздух не приносил облегчения. Вокруг стояли огромные линотипы, двигались люди, похожие на призраков. Зрелище напоминало ночной кошмар. Кармайкл топтался на одном месте, когда вдруг что-то дернуло его сзади и потащило.

Уорт крикнул, на лице его отразился ужас, он лихорадочно замахал руками. Это тоже было частью кошмара. Кармайкл понял, что случилось. Какие-то движущиеся части машины подцепили концы его шарфа и теперь неумолимо тащили его к огромным шестерням. Грохот и вой оглушали. Кармайкл дернул шарф.

— ...нож! Обрежьте его! — верещал Уорт.

Кармайкла спасло особое состояние души, вызванное алкоголем. Трезвый он не смог бы даже шевельнуться от ужаса. Ему было довольно трудно собраться с мыслями, но зато когда он это сделал, выход нашелся почти сразу. Вспомнив о ножницах, он сунул руку в карман и быстрым, хотя и не совсем уверенным движением, перерезал шарф.

Белый шелк исчез в машине. Кармайкл коснулся неровно обрезанной ткани и неуверенно улыбнулся.

Питер Телли надеялся, что Кармайкл больше не появится. Линии вероятности показывали два возможных варианта: в одном все шло хорошо, зато в другом...

Кармайкл вошел в магазин на следующее утро и протянул пятидолларовый банкнот. Телли принял его.

— Спасибо, но вы могли прислать и чек.

— Мог бы. Правда тогда я ничего не узнал бы.

— Вы правы, — вздохнул Телли. — Вы уже решили, не так ли?

— Вас это удивляет? — спросил Кармайкл. — Прошлой ночью... вы знаете, что произошло?

— Да.

— Откуда?

— Пожалуй, я могу вам это сказать. Вы и сами все узнаете. Мне это ясно наверняка.

Кармайкл сел, закурил и кивнул.

— Простая логика. Вы никоим образом не могли подстроить это небольшое происшествие. Бетси Хоуг решила не ходить на свидание еще вчера утром, до того, как мы познакомились, и это явилось началом цепи событий. Следовательно, вы должны были наперед знать, что произойдет.

— Я и знал.

— Ясновидение?

— Если хотите. Я увидел, что вы будете раздавлены машиной...

— Это предполагает изменение будущего.

— Наверняка, — сказал Телли, пожимая плечами. — Будущее возможно в бесконечном количестве вариантов. Различные линии вероятности. Все зависит от критических точек. Так уж сложилось, что я разбираюсь в электронике и несколько лет назад, совершенно случайно, открыл принцип видения будущего.

— Как вы это делаете?

— Главное здесь — индивидуальная фокусировка на клиенте. С момента, как вы сюда вошли, — он махнул рукой, — вы находились в пределах действия моего сканера. Сама машина размещена сзади. Вращая градуированную ручку, я проверяю возможные варианты будущего. Порой их много, иногда лишь несколько, словно некоторые станции не работают. Я смотрю на экран, вижу, что вам нужно... и доставляю это.

Кармайкл выпустил дым через нос и, прищурив глаза, разглядывал вьющиеся голубые полосы.

— Вы просматриваете всю жизнь человека — трижды, четырежды или сколько там нужно раз?

— Нет, — возразил Телли. — Моя машина настроена так, что изучает лишь критические кривые. Когда они появляются, я их прослеживаю и проверяю, что нужно для. безопасности или счастливого спасения.

— Темные очки, яйцо, рукавицы...

— Мистер... скажем, Смит — один из постоянных моих клиентов. Каждый раз, когда он с моей помощью счастливо переживает кризис, он является за новыми указаниями. Тогда я определяю время и сущность очередного кризиса и снабжаю Смита тем, что ему нужно, чтобы уцелеть. Сейчас я дал ему асбестовые рукавицы. Примерно через месяц он окажется в ситуации, когда будет вынужден — в определенных обстоятельствах — коснуться раскаленного докрасна металлического прута. Он художник, поэтому его руки...

— Понимаю. Значит, не всегда речь идет о спасении жизни.

— Разумеется, нет. Жизнь не единственный важный фактор. Относительно небольшой кризис может привести, например, к разводу, неврозу, неверному решению и гибели сотен людей. Я обеспечиваю здоровую и счастливую жизнь.

— Я вижу, вы альтруист. Но почему вы ограничиваете свою клиентуру?

— У меня нет ни времени, ни достаточного оборудования.

— Можно построить больше машин.

— Ну что ж... — сказал Телли. — Большинство моих клиентов — люди богатые. Мне есть с чего жить.

— Если бы вас интересовали деньги, вы могли бы, например, прочесть будущие биржевые сводки, — заметил Кармайкл. — Мы возвращаемся к прежнему вопросу: если некто обладает чудесной мощью, почему он удовлетворяется содержанием какого-то магазинчика?

— По экономическим причинам. Я... не люблю играть на бирже.

— Это была бы не игра, — уточнил Кармайкл. — "Я всегда думаю, что покупают торговцы вином..." Вот именно: что вы с этого имеете?

— Удовлетворение, — ответил Телли. — Можно определить это так.

Но Кармайкла это не удовлетворило. Он уже обдумывал новые возможности.

— А что будет со мной? В моей жизни вновь произойдет кризис?

— Наверняка. Хотя не обязательно связанный с угрозой для жизни.

— В таком случае я ваш постоянный клиент.

— Но я не...

— Послушайте, я не собираюсь использовать вас. Я буду платить, причем много. Я не богач, но прекрасно знаю цену таким вот услугам. Никаких проблем не будет...

— Это невозможно.

— Да бросьте вы! Я не угрожаю вам рекламой, если вы ее боитесь. Я обычный человек, а не какой-то там демон зла из мелодрамы. Неужели я выгляжу так страшно? Чего вы боитесь?

— Вы обычный человек, — согласился Телли. — Вот только...

— Я не буду вас беспокоить, — не сдавался Кармайкл.

— С вашей помощью я счастливо пережил один кризис. Через какое-то время наступит очередной — так дайте же мне то, в чем я буду нуждаться. Я заплачу, сколько вы скажете, как-нибудь раздобуду деньги. Займу, если не будет другого выхода. Я не причиню вам никаких неприятностей. Я хочу только, миновав очередной кризис, прийти сюда и получить средство против следующего. Что в этом плохого?

— Ничего, — спокойно ответил Телли.

— Вот именно. Я обычный человек, у меня есть девушка Бетси Хоуг. Я хочу жениться, поселиться где-нибудь в деревне, воспитывать детей и чувствовать себя в безопасности. В этом нет ничего плохого.

— Было слишком поздно, уже когда вы вошли сюда сегодня, сказал Телли.

Кармайкл поднял голову.

— Почему? — резко спросил он.

Где-то внутри прозвенел звонок. Телли исчез за портьерой, но почти сразу же вернулся и вручил Кармайклу сверток. Тот улыбнулся.

— Спасибо. Большое спасибо. Когда это произойдет?

— В течение недели.

— С вашего позволения....

Кармайкл развернул пакет и вынул из него пару туфель на гладких пластиковых подошвах. Он удивленно посмотрел на Телли.

— Мне понадобятся туфли?

— Да.

— Полагаю... — Он заколебался. — Думаю, вы не скажете, почему.

— Нет. Однако носите их, куда бы ни пошли.

— Можете быть спокойны. Я пришлю вам чек. Мне может понадобиться несколько дней, чтобы добыть деньги, но я заплачу наверняка. Сколько?

— Пятьсот долларов.

— Я пришлю чек еще сегодня.

— Я предпочитаю не принимать плату, пока клиент не будет удовлетворен, — напомнил Телли. Теперь он был сдержан, голубые глаза смотрели холодно.

— Хорошо, — согласился Кармайкл. — Пойду отпраздную. А вы... пьете?

— Я не могу оставить магазин.

— Ну что ж, в таком случае, до свидания. И еще раз спасибо. Со мной не будет никаких неприятностей, обещаю. — Он повернулся и вышел.

Телли смотрел ему вслед, печально улыбаясь. Он не попрощался с Кармайклом. Пока нет.

Когда дверь закрылась, Телли повернулся и вошел в комнату, где стоял сканер.

Многое может измениться за десять лет. Человек, имеющий под рукой необыкновенную мощь, может воспользоваться ею, забыв все моральные нормы.

Кармайкл изменялся постепенно. Почти десять лет продолжался пересмотр его моральных ценностей. В день, когда он вошел в магазин Телли, в его душе почти не было зла, однако с каждой неделей, с каждым визитом жажда его становилась все сильнее. По причинам, известным только ему, Телли предпочитал сидеть, ожидая клиентов, под прикрытием тривиальных заданий, скрывая невообразимые возможности машины. Но Кармайкла это не удовлетворяло.

Он шел к этому десять лет, но в конце концов час настал.

Телли сидел в старом кресле-качалке спиной к двери. Машина за эти десять лет изменилась мало. Она по-прежнему закрывала две стены, а окуляр сканера поблескивал в темно-желтом свете флуоресцентных ламп.

Кармайкл жадно смотрел в его сторону. Это было окно — и дверь — к силе, превосходящей самые смелые человеческие мечты. Там, в этом небольшом отверстии, скрывалась невообразимая мощь, власть над жизнью и смертью всех живых существ. И между ним и этим чудесным будущим не было ничего... кроме человека, который сидел в кресле-качалке.

Могло показаться, что Телли не слышал звука шагов и тихого скрипа двери. Он не шевельнулся, когда Кармайкл медленно поднял пистолет. Можно было подумать, он не догадывался, что ждет его, даже когда Кармайкл прострелил ему голову.

Телли вздохнул и вздрогнул. Не первый уже раз, просматривая отрезки линий вероятности, он видел свое собственное мертвое тело. И каждый раз, видя эту знакомую фигуру, безжизненно падающую на пол, он словно чувствовал порыв неописуемого холода, которым тянуло из будущего.

Выпрямившись, он сел поудобнее, задумчиво глядя на пару туфель на рубчатых подошвах, лежащую на столе. Мысленно он провожал Кармайкла по улице, до вечера, до утра и дальше, навстречу кризису. Результаты его будут зависеть от того, достаточно ли крепко он будет стоять на перроне метро, когда поезд с грохотом подъедет к месту, где он окажется на будущей неделе.

Телли отправил посыльного за двумя парами туфель и битый час колебался, выбирая между парами на рубчатых и гладких подошвах. Он был добрым человеком, и такое было ему не по душе. Но в конце концов он упаковал для Кармайкла туфли с гладкими подошвами.

— Прощайте, мистер Кармайкл, — буркнул Телли. Это было прощание, которое он произнес, когда тот выходил из магазина. Сейчас в голосе его слышалось явное сожаление. Ему было жаль сегодняшнего Кармайкла, не заслужившего такого конца. Сегодня он еще не был демоном зла из мелодрамы, на смерть которого можно смотреть без содрогания. Но сегодняшний Тим Кармайкл должен был заплатить за того Кармайкла, каким он станет через десять лет. Непременно станет.

Нет ничего хорошего во власти над жизнью и смертью своих ближних. Питер Телли понимал это, но власть почти насильно вложили ему в руки. Он не хотел ее, ему казалось, что машина сама, совершенно случайно набрала невероятную мощь.

Поначалу даже он робел перед ней. Как пользоваться таким устройством? Какие опасности, какие страшные возможности таились в этом оке, смотрящем сквозь завесу времени? Ответственность тяжким крестом легла на него и, прежде чем найти ответ, он с трудом переносил эту тяжесть. А когда узнал... что ж, тогда ноша стала еще тяжелее. Дело в том, что Питер Телли был человеком мягким. Он никому не мог выдать истинной причины, по которой открыл магазин. Удовлетворение, сказал он Кармайклу. Действительно, временами он испытывал глубокое удовлетворение, но в других случаях — как, например, сегодня — были только страх и унижение. Именно унижение.

У нас есть то, что вам нужно. Только Телли знал, что информация эта предназначалась не для тех, кто посещал магазин. Это было сообщение для мира — того мира, будущее которого осторожно, деликатно формировалось Питером Телли.

Нелегко было изменить главную линию будущего. Будущее это пирамида, уложенная кирпич за кирпичом, и изменять его приходилось так же — кирпич за кирпичом. Существовали люди, которые были необходимы, которые могли строить и которых нужно было спасти.

Телли давал им то, в чем они нуждались.

Но встречались и такие, предназначением которых было зло. Им Телли тоже давал то, что требовалось миру — смерть.

Питер Телли не хотел этого страшного могущества, но ключ к нему оказался в его руках, и он не осмелился бы передать такую власть никому из живущих. Порой он совершал ошибки, и почувствовал себя увереннее, лишь когда обнаружил сходство своей машины с ключом. Ключом к будущему. Ключом, который ему доверили.

Он думал об этом, когда, откинувшись на спинку кресла, взял старую потертую книгу и легко нашел хорошо знакомую строку. Губы его чуть шевелились, когда он прочел ее снова в несчетный раз:

— "И Я говорю тебе: ты — Петр... И дадены тебе ключи Царства Небесного..."

Вернулся охотник домой

И не с кем поговорить, разве с самим собой. Вот я стою здесь, над водопадом мраморных ступеней, ниспадающих к залу приемов, а внизу меня ждут все мои жены при всех своих драгоценностях, потому что это — Триумф Охотника, охотника Роджера Беллами Честного, мой Триумф. Там, внизу, свет играет в застекленных витринах, а в витринах сотни высушенных голов, голов, добытых в честном бою, и я теперь один из самых могущественных людей в Нью-Йорке. Головы — это они дают мне могущество.

Но поговорить мне не с кем. Вот разве с самим собой? Может, где-то глубоко во мне прячется еще один Роджер Беллами Честный? Не знаю. Может, он-то и есть единственная стоящая часть меня? Я иду в меру сил назначенным мне путем, и что же, выходит, все ни к чему? Может, тому Беллами, внутреннему, и не нравится то, что я делаю. Но я вынужден, я обязан делать это. Я не в силах ничего изменить. Я родился Охотником за головами. Большая честь родиться Охотником, унаследовать такой титул. Кто не завидует мне? Кто не поменялся бы со мной местами, если бы только мог?

И что же, выходит, все ни к чему.

Я ни на что не годен.

Выслушай меня, Беллами, выслушай, если ты действительно существуешь, если прячешься где-то у меня внутри. Тебе надо меня выслушать — тебе надо понять. Вот ты прячешься глубоко под черепом. А в один прекрасный день, в любой день, ты можешь очутиться за стеклянной витриной в зале приемов другого Охотника за головами, и толпы простонародья приникнут снаружи к смотровым люкам, и гости будут приходить, разглядывать тебя в витрине и завидовать ее владельцу, а его жены выстроятся вблизи в своих драгоценностях и шелках.

Может, ты и не понимаешь меня, Беллами. Может, тебе и сейчас хорошо. Вероятно, ты просто не представляешь себе того реального мира, в котором мне приходится жить. Сто или тысячу лет назад все, возможно, было бы иначе. Но нынче XXI век. Мы живем сегодня, а не позавчера, и назад нет возврата.

Сдается мне, ты все-таки не понимаешь.

Видишь ли, выбора не дано. Либо ты заканчиваешь счеты с жизнью за стеклянной витриной другого Охотника и вся твоя коллекция следует за тобой, а жен твоих и детей изгоняют и причисляют к простонародью; либо ты умираешь собственной смертью (самоубийство, скажем) и твою коллекцию наследует твой старший сын, а сам ты обретаешь бессмертие в пластмассовом монументе. И стоишь на века, отлитый в прозрачной пластмассе, на пьедестале у границ Сентрал-парка, как Ренуэй, и старик Фальконер, и Бренная, и остальные бессмертные. И все тебя помнят, все восхищаются тобой и завидуют тебе…

Там, в пластмассовой оболочке, ты, Беллами, будешь все так же размышлять? А я? Я?

Фальконер был великий Охотник. Он ни разу не запоздал сделать свой ход и дожил до пятидесяти двух. Для Охотника за головами это преклонный возраст. Ходят слухи, что он покончил с собой. Не знаю. Чудо в другом — что он удержал свою голову на плечах до пятидесяти двух. Конкуренция становится все острее, и конкурентов в наше время все больше, и они все моложе.

Выслушай меня, внутренний Беллами. Ты когда-нибудь по-настоящему понимал меня? Ты все еще вспоминаешь, что было иное время, чудное время детства, когда жизнь казалась легка? А где ты был в те долгие жестокие годы, когда тело мое и разум постигали науку Охотника за головами? Я ведь все еще молод и силен. Мое обучение никогда, ни на день не прекращалось. Однако первые годы были самыми трудными.

До того — да, до того я прожил чудное время. Но длилось оно всего шесть лет — шесть лет счастья, тепла и любви, шесть лет жизни в гареме, вместе с матерью, назваными матерями и остальными детьми. И отец был очень добр ко мне тогда. Но едва мне исполнилось шесть, все кончилось. Уж лучше бы они совсем не давали нам любви, чем дали и тут же отняли. Помнишь ли ты это время, внутренний Беллами? Если да, то оно никогда не вернется. И ты это знаешь. Это-то ты знаешь.

Обучение основывалось на послушании и дисциплине. Отец больше не был добр. Мать я видел редко, но когда видел, чувствовал, что и она изменилась ко мне. И все же у меня оставались какие-то радости. Например, парады, когда простонародье приветствовало отца и меня. И похвалы от отца и от тренеров, когда я выказывал особую сноровку в фехтовании, или в стрельбе, или в дзюдо.

Это запрещалось, но иногда я и братья старались убить друг друга. Наши тренеры специально следили за нами. Я тогда еще не был наследником. Но я сделался им, когда мой старший брат сломал себе шею в броске дзюдо. Несчастье выглядело случайным, но, разумеется, было рассчитанным, и с той поры мне пришлось стать еще более осторожным. Пришлось стать очень, очень искусным…

Все эти годы, все эти мучительные годы нас учили убивать. Для нас стало естественным убивать. Нам постоянно твердили, как естественно убивать. Мы должны были выучить свой урок. А наследник мог быть только один…

И даже тогда, в детстве, мы не расставались со страхом. Если голова отца слетела бы с его плеч, нас тут же изгнали бы из особняка. О нет, мы не умерли бы с голоду и не остались бы без крова. Этого не может быть в наш век, век науки. Но не бывать бы мне тогда Охотником за головами. И не добиться бы бессмертия в пластмассовой оболочке у границ Сентрал-парка.

Иной раз мне снится, что я принадлежу к простонародью. Это странно, но во сне я чувствую голод. А ведь голод в наши дни попросту невозможен! Мощные заводы обеспечивают все нужды Земли. Машины синтезируют пищу, строят дома, дают людям все, что нужно для жизни. Я не принадлежал и не буду принадлежать к простонародью, но если бы такое случилось, я отправился бы в столовую и взял бы любую пищу, какая мне приглянулась бы, из маленьких стеклянных ячеек. Я питался бы хорошо — намного лучше, чем сейчас. И все же во сне я чувствую голод.

Может, еда, которой меня кормят, не нравится тебе, внутренний Беллами? Она и мне не нравится, но она и служит не для того. Она питательна. Она неприятна на вкус, зато содержит все белки, соли и витамины, необходимые, чтобы мой мозг и тело действовали наилучшим образом. Еда и не должна быть приятна. Не через удовольствие приходят к бессмертию в пластмассовой оболочке. Удовольствие расслабляет, оно вредно.

Ответь, внутренний Беллами, — ты ненавидишь меня?

Жизнь моя не была легка. Она и сейчас нелегка. Упрямая плоть бунтует против бессмертия в будущем, побуждает проявить слабость. Но если ты слаб, как долго ты сможешь удержать голову на плечах?

Простонародье спит с собственными женами. Я ни разу даже не поцеловал ни одну из своих. (Не ты ли, Беллами, насылаешь на меня сновидения?) Дети — да, они мои: на то есть искусственное оплодотворение. Я сплю на жесткой постели. Порой ношу власяницу. Пью воду и только воду. Ем безвкусную пищу. И каждый день под руководством своих наставников тренируюсь, тренируюсь до изнеможения. Такая жизнь трудна, зато в конце концов мы с тобой встанем на века в пластмассовом монументе и весь мир будет завидовать нам и восхищаться нами. Я умру Охотником за головами и тем обрету бессмертие.

Тебе нужны доказательства? Они в стеклянных витринах, там внизу, в зале приемов. Головы, головы…

Смотри, Беллами, сколько голов! Стреттон — мой первый. Я убил его в Сентрал-парке с помощью мачете. Этот шрам на виске я получил в ту ночь от него. С тех пор я научился быть искуснее. Пришлось научиться.

Каждый раз, когда я иду в Сентрал-парк, моими помощниками выступают страх и ненависть. В парке подчас по-настоящему страшно. Мы ходим туда только ночью и, случается, выслеживаем добычу много ночей подряд, прежде чем снимем с нее голову. Ты же знаешь, что парк — запретная зона для всех, кроме Охотников за головами. Это наш охотничий заповедник.

Я стал хитер, проницателен, ловок. Я воспитал в себе величайшее мужество. Я пресек свои страхи и вынянчил свою ненависть там, во мраке парка, прислушиваясь, выжидая, выслеживая и не ведая: а может, в этот самый миг острая сталь обожжет мне горло? Правил в парке нет. Винтовки, дубинки, ножи… Однажды я даже угодил в капкан из несметного множества стальных зубьев и тросов. Но я успел быстро рвануться в сторону, так быстро, что правая рука у меня осталась свободной, и выстрелил Миллеру прямо в лоб, когда он явился за мной. Вот она, голова Миллера, там, внизу. Кто бы подумал, что пуля прошила ему лоб! Бальзамировщики знают свое дело. Да и мы, как правило, стараемся не портить головы.

Что же тревожит тебя так сильно, внутренний Беллами? Я один из лучших Охотников Нью-Йорка. И мне надо хитрить, надо ставить капканы и западни задолго до того, как они сработают, и не только в Сентрал-парке. Надо держать шпионов, деятельных шпионов, протянуть безотказные линии связи в каждый особняк в городе. Надо знать, кто могуществен, а за кем и охотиться не стоит. Что толку в победе над Охотником, у которого в зале всего-то дюжина голов?

У меня сотни. До вчерашнего дня я шел впереди всех в своей возрастной группе. До вчерашнего дня мне завидовали все, с кем я знаком, и я был кумиром простонародья, безоговорочным хозяином половины Нью-Йорка. Половина Нью-Йорка! Тебе известно, как много это для меня значило? Что мои соперники ненавидят меня лютой ненавистью и все же отдают себе отчет в том, что я сильнее их? Тебе, разумеется, известно это, Беллами. Я получал наслаждение оттого, что Правдивый Джонатан Халл и Добрый Бен Грисуолд скрежетали зубами при мысли обо мне, и оттого, что Черный Билл Линдман и Уислер Каулз, пересчитав свои трофеи, звонили мне по видеофону и со слезами ненависти и ярости в глазах умоляли меня встретиться с ними в парке и предоставить им вожделенную возможность.

Я смеялся над ними. Я смеялся над Черным Биллом Линдманом до тех пор, пока он не впал в неистовство, а потом едва не позавидовал ему, потому что сам я уже давно не впадаю в неистовство. А я люблю это дикое раскрепощение от всех забот, кроме единственной, кроме слепого, безрассудного инстинкта — убивать. В такие минуты я забываю даже тебя, внутренний Беллами.

Но это было вчера.

А ночью Добрый Бен Грисуолд взял голову. Ты помнишь, какие чувства мы с тобой испытали, услышав об этом? Сперва я хотел умереть, Беллами. Потом возненавидел Бена так, как не ненавидел еще никого и никогда в жизни, — а уж я-то изведал ненависть! Я не хотел верить, что он это сделал, я отказывался верить, что он взял именно эту голову.

Я говорил себе, что здесь какая-то ошибка, что он взял голову простолюдина. Но я понимал, что обманываю себя. Никто не берет голов простонародья. Они не ценятся. Потом я говорил себе, что голова была, но чья-то другая, а вовсе не Правдивого Джонатана Халла. Такого не могло быть. Такого не должно было быть. Ведь Халл был могуществен. У него в зале накопилось голов почти столько же, сколько и у меня. И если Грисуолд заполучил их все, он стал гораздо могущественнее, чем я. Нет, подобной мысли я снести не мог.

Тогда я надел шапку — символ моего положения, шапку, усыпанную сотнями колокольчиков — по числу добытых мною голов, и пошел проверить слух. И он оказался верным, Беллами!

Особняк Джонатана Халла начал уже опустошаться и сиротеть. Толпа волновалась, вливалась в двери и выливалась из них, и жены Халла с детьми уходили прочь небольшими притихшими группами. Жены, пожалуй, даже не были несчастливы — жены, но не сыновья. (Девочек отправляют к простонародью сразу после рождения, они не представляют собой никакой ценности.) Какое-то время я специально наблюдал за мальчиками. Все они выглядели угнетенными и озлобленными. Одному оставалось совсем немного до шестнадцати — крупный, ловкий юноша, по-видимому почти закончивший обучение. В один прекрасный день мы могли бы встретиться с ним в парке…

Остальные ребята были еще слишком малы. Теперь, когда их обучение прервалось, они никогда не посмеют и приблизиться к парку. По этой-то причине из простонародья еще не вышел ни один Охотник. Нужны многие, многие годы ревностных тренировок, чтобы превратить ребенка из кролика в тигра. А в Сентрал-парке выживают только тигры.

Я заглянул в смотровые люки Правдивого Джонатана и убедился, что стеклянные витрины в зале приемов пусты. Значит, это не бред и не ложь. «Грисуолд заполучил их все, — сказал я себе, — а в придачу еще и голову Правдивого Джонатана». Я вошел в подъезд, сжал кулаки, ударился лбом о косяк и застонал от невыразимого презрения к себе.

Я ни на что не годен! Я ненавидел себя и Грисуолда тоже. Но ненависть к себе вскоре прошла, и осталась лишь ненависть к нему. Теперь я понял, что следует предпринять. «Теперь, — подумал я, — он находится в таком же положении, в каком я был вчера. Люди вереницей будут отчаянно и безнадежно говорить с ним, умолять его, вызывать на бой, прибегать к любым известным им уловкам, чтобы заманить его в парк сегодня же в ночь».

Но я хитер. Я загадываю далеко вперед. Сети мои тянутся к особнякам всех Охотников города, пересекая раскинутую ими паутину.

В данном случае ключом к решению служила одна из собственных моих жен, Нэлда. Я давно уже приметил, что она начинает меня недолюбливать. В чем тут дело, я так и не разобрался, но поддерживал ее неприязнь, пока неприязнь не переросла в ненависть. И принял меры к тому, чтобы Грисуолд пронюхал об этом. Именно благодаря таким трюкам я стал в свое время столь могущественным — и стану, безусловно, стану опять.

Я надел на руку специальную перчатку (никто не заметил бы, что это перчатка), подошел к видеофону и позвонил Доброму Бену Грисуолду. Он появился на экране, на лице у него играла ухмылка.

— Я тебя вызываю, Бен, — сказал я ему. — Сегодня в девять в парке, возле карусели.

Он расхохотался. Он был высоким, мускулистым человеком с толстой шеей. Я не мог отвести глаз от этой шеи.

— Я ждал твоего звонка, Роджер, — ответил он.

— Сегодня в девять, — повторил я.

Он опять расхохотался:

— Ну, нет, Роджер! Зачем же мне рисковать головой?

— Ты трус.

— Конечно трус, — согласился он с довольной усмешкой. — Трус, если знаю, что ничего не выиграю, зато проиграю — так разом все. А разве я был трусом прошлой ночью, когда вернулся с головой Халла? Я давненько имел на него виды, Роджер. Признаюсь, побаивался, как бы ты не добрался до него раньше меня. Почему ты не сделал этого, скажи на милость?..

— Я за твоей головой охочусь, Бен.

— Только не сегодня, — отрезал он. — И вообще не скоро. Я теперь не скоро выберусь в парк. Буду слишком занят. И в любом случае, Роджер, ты теперь вне игры. Сколько у тебя голов?

Будь он проклят, он превосходно знал, насколько опережает меня теперь. Я изобразил на своем лице ненависть.

— В парке, сегодня в девять. У карусели. В противном случае я буду считать, что ты струсил…

— Придется уж тебе как-нибудь пережить это, Роджер, — произнес он насмешливо. — Сегодня я возглавляю парад. Наблюдай за мной. Или не наблюдай — все равно ты будешь обо мне думать. От этого ты никуда не денешься…

— Свинья, паршивая трусливая свинья!..

Он чуть не лопнул от хохота — он издевался надо мной, он потешался надо мной, точно так же, как сам я не однажды потешался над другими. Больше не было нужды притворяться. Хотелось просунуть руки сквозь экран и схватить его за глотку. Приятно было ощутить в себе клокочущую злость Очень приятно. Я медлил, давал злости углубиться, разрастись, пока не решил, что довольно. Я и так разрешил ему, Грисуолду, посмеяться всласть…

И тут я сделал то, что задумал. Выждал момент, когда он окончательно уверует в мою ярость, сделал вид, что совершенно вышел из себя, и ударил по экрану видеофона кулаком. Экран разлетелся вдребезги. Лицо Грисуолда вместе с ним, и это мне, признаться, понравилось.

Разумеется, связь прервалась. Но я не сомневался, что он тут же постарается выяснить, не ранен ли я. Я стянул защитную перчатку и позвал слугу, которому мог доверять. (Он преступник. Я защищаю его. Если я погибну, погибнет и он, и уготованная ему участь — не секрет для него.) Слуга забинтовал мне невредимую правую руку, и я втолковал ему, что сказать другим слугам. Я знал, что новость не замедлит дойти до Нэлды в гареме, а через час, не больше, достигнет ушей Грисуолда…

Я пестовал, взращивал свою злость. Весь день в спортивном зале я тренировался с наставниками, держа мачете и пистолет в левой руке. Я притворялся, что приближаюсь к стадии неистовства, маниакальной жажды убийства — жажды почти естественной для того, кто потерпел жестокую неудачу.

У неудач такого сорта лишь два исхода. Убийство или самоубийство. Самоубийство дает гарантию, что твое тело встанет в пластмассовом монументе у границы парка. Ну а если ненависть вырвалась на свободу и не оставила места страху? Тогда Охотник впадает в неистовство — он становится очень опасен, но и сам легко превращается в чью-то добычу: он же поневоле забывает о хитрости. Именно такая опасность подстерегала и меня. Забывчивость, рожденная неистовством, более чем соблазнительна — ведь она сродни самому забвению…

Короче говоря, я разложил приманку для Грисуолда. Но чтобы вытянуть его из дому в эту ночь, когда он понимал, что рисковать просто незачем, требовалось нечто посерьезнее, чем незатейливая приманка. И я принялся распускать слухи. Вполне правдоподобные слухи. Я пустил шепоток, что Черный Билл Линдман и Уислер Каулз пришли, как и я, в отчаяние, поскольку Грисуолду удалось взять верх над всеми нами, и вызвали друг друга на смертный бой в парке сегодня же вечером. Лишь один из них мог остаться в живых, и тот, кто останется, будет властелином Нью-Йорка — в той мере, в какой Охотники нашего возраста вообще могут рассчитывать на власть. (Конечно, был еще старый Мердок со своей сказочной коллекцией, собранной за долгую жизнь. Однако всерьез, остро и непримиримо, мы соперничали только между собой.)

Ну а раз слух пополз, я не сомневался, что Грисуолд решится перейти к действию. Проверить подобную басню совершенно немыслимо. Мало кто объявляет во всеуслышание, что собирается в парк. А в данном случае я и сам не поручился бы, что слух не обернется правдой. И Грисуолду не могло не померещиться, что его превосходство в смертельной опасности — ведь он еще не успел и отпраздновать свой Триумф. Выйти защищать свою победу было бы для него, разумеется, слишком рискованно. Линдман и Каулз — оба Охотники хоть куда. Но если только Грисуолд не заподозрил ловушки, у него сегодня были верные шансы на другую победу — надо мной, Роджером Беллами Честным, который ждет его в условленном месте в состоянии неистовой ярости и с изувеченной, бесполезной в сражении правой рукой. Казалось бы, все чересчур очевидно? Нет, мой друг, ты не знаешь Грисуолда.

Когда стемнело, я надел свой охотничий костюм. Черный пулезащитный костюм, плотно облегающий тело и в то же время не стесняющий движений. Я покрыл черной краской лицо и руки. С собой я взял винтовку, кинжал и мачете — металл был обработан так, чтобы не блестел и не отражал света. Я особенно люблю мачете — у меня сильные руки. И я старался совсем не пользоваться забинтованной рукой, даже тогда, когда меня наверняка никто не видел. Я помнил также, что должен вести себя как человек, ослепленный яростью, — я же не сомневался, что шпионы Грисуолда докладывают ему о каждом моем движении.

Я направился к Сентрал-парку, к тому входу, что ближе всего к карусели. До сих пор люди Грисуолда еще могли следить за мной. Но не дальше.

У ворот я немного задержался — помнишь ли ты это, внутренний Беллами? Помнишь ли шеренгу пластмассовых монументов, вдоль которой мы с тобой прошагали? Фальконер, и Бреннан, и остальные бессмертные стояли гордые, богоподобные в своих прозрачных вечных оболочках. Все чувства им теперь чужды, борьба окончена, и слава обеспечена навеки. Ты тоже позавидовал им, признайся, Беллами?

Мне почудилось, что глаза старого Фальконера смотрят сквозь меня, презрительно и высокомерно. Число добытых им голов высечено у него на постаменте — он действительно был величайшим из людей. Ну, повремени денек, подумал я. Я тоже встану здесь в пластмассе. Я добуду больше голов, чем даже ты, Фальконер, и как только я это сделаю, я с радостью сброшу с плеч свою ношу…

В глубокой тьме сразу же за воротами я высвободил правую руку из бинтов. Потом вытащил черный кинжал и, прижимаясь к стене, без промедления прокрался к калитке, ближайшей к жилищу Грисуолда. Понятно, я и в мыслях не держал подходить к карусели. Грисуолду будет некогда — торопясь разделаться со мной и убраться из парка восвояси, он, наверное, не удосужится как следует подумать. Вообще, Грисуолд умом не отличался. И я сделал ставку на то, что он выберет кратчайшую дорогу.

Я ждал его в полном одиночестве, и оно, одиночество, мне нравилось. Даже трудно было поддерживать в себе злость. Деревья перешептывались в темноте. Луна вставала со стороны Атлантики, где-то за Лонг-Айлендом. И у меня мелькнула мысль: вот она светит на пролив и на город — и будет все так же светить, когда я давно уже буду мертв. Лучи ее будут переливаться в пластмассе моего монумента и омывать мне лицо холодным светом спустя столетия после того, как я и ты, Беллами, примиримся друг с другом и прекратим наконец нашу внутреннюю войну.

Тут-то я и услышал мягкие шаги Грисуолда. Я постарался выкинуть из своего сознания все, кроме мысли об убийстве. Ради этой минуты тело мое и мозг подвергались мучительным тренировкам с той поры, когда мне минуло шесть. Я глубоко вздохнул несколько раз подряд. Как обычно, откуда-то изнутри стал подниматься инстинктивный, сжимающий сердце страх. Страх — и еще что-то. Что-то внутри меня — это был ты, Беллами? — внушало мне, что на самом деле я вовсе не хочу убивать.

Но едва я увидел Грисуолда, знакомая алчная ненависть поставила все на свои места.

Я плохо запомнил нашу схватку. Она пролетела как бы в одно мгновение — мгновение вне времени, — хотя, вероятно, длилась довольно долго. Миновав калитку, мой противник тут же подозрительно оглянулся. Мне казалось, я не издал ни звука, но у него был острейший слух, и он успел отклониться и избежать первого моего удара, который иначе оказался бы роковым.

Теперь на смену выслеживанию пришла безжалостная, быстрая, изощренная борьба. Мы оба были защищены от пуль одеждой, и оба были ранены еще до того, как сблизились настолько, чтобы попытаться поразить врага при помощи стали. Он предпочитал саблю, и сабля доставала дальше, чем мой мачете. Все же это оказалась равная борьба. И нам волей-неволей приходилось спешить, потому что шум мог привлечь других Охотников, если они очутились бы в парке в этот вечер.

Однако в конце концов я убил его.

Я снял с него голову. Луна еще не поднялась выше зданий по ту сторону парка, и ночь была юна. Выходя из ворот с головой Грисуолда, я вновь взглянул на спокойные, гордые лица бессмертных у ограды…

Я вызвал машину. Пять минут, и вот я опять у себя в особняке вместе со своей добычей. И прежде чем позволить хирургам заняться моими ранами, я проследил, чтобы голову передали в лабораторию для экспресс-обработки и препарирования. И еще я распорядился созвать Триумф в полночь.

Пока я лежал на столе и хирурги промывали и бинтовали мне раны, весть о моей победе облетела весь город, как молния. Слуги мои уже побывали в особняке Грисуолда, перетащили его коллекцию в мой зал приемов и устанавливали дополнительные витрины, чтобы вместить все мои трофеи, трофеи Правдивого Джонатана Халла и Грисуолда. Теперь я стал самым могущественным Охотником в Нью-Йорке, ниже разве таких мастеров, как старый Мердок и еще один-два других. Вся моя возрастная группа, да и группа над нами сойдет с ума от зависти и злобы. Я подумал о Линдмане и о Каулзе и торжествующе рассмеялся.

В тот момент я не сомневался, что это Триумф…

И вот я стою на верхней площадке парадной лестницы и гляжу вниз на огни и на прочее великолепие, на ряды своих трофеев и увешанных драгоценностями жен. Слуги подходят к огромным бронзовым дверям, чтобы тяжело распахнуть их. И что за ними? Толпа гостей, великие Охотники, прибывшие воздать почести Охотнику еще более великому? Или — вдруг — вдруг на мой Триумф никто не придет?..

Бронзовые двери раскрываются. Но снаружи — никого… Я еще не вижу, но я чувствую, я уверен… Страх, тот страх, что не покидает Охотника до самого последнего, величайшего его Триумфа, одолевает меня сейчас. А вдруг, пока я выслеживал Грисуолда, какой-то другой Охотник раскинул сети на еще более крупную дичь? Вдруг кто-нибудь добыл голову старого Мердока? Вдруг еще кто-нибудь в Нью-Йорке празднует Триумф сегодня ночью, Триумф еще более грандиозный, чем мой?..

Страх душит меня. Я потерпел неудачу. Какой-то счастливчик обставил меня сегодня. Я ни на что не годен…

Но нет! Нет!! Слушай!!! Слушай, как они выкрикивают мое имя! Смотри, смотри, как они вливаются сквозь распахнутые двери, великие Охотники и их блистающие драгоценностями женщины, вливаются чередой и заполняют ярко освещенный зал подо мной. Мой страх оказался преждевременным. Выходит, сегодня вечером я был все же единственным Охотником в парке. Я победил, и это мой Триумф. Вон они стоят среди сверкающих стеклянных витрин, запрокинув лица вверх, ко мне, восхищаясь и завидуя. Вон Линдман. Вон Каулз. Мне не составляет труда разгадать выражения их лиц. Им не терпится встретиться со мной наедине и вызвать меня на дуэль в парке.

Они поднимают руки в приветственном салюте. Они выкрикивают мое имя.

Беллами, внутренний Беллами, слушай! Это наш Триумф. И никто никогда его у нас не отнимет.

Я подзываю слугу. Он подносит мне приготовленный заранее, полный до краев бокал. И я смотрю вниз, на Охотников Нью-Йорка, — я смотрю на них с высоты своего Триумфа, — и я приветствую их, поднимая бокал.

Я пью.

Охотники! Теперь-то уж вы не сумеете меня ограбить.

Я буду гордо стоять в пластмассе, богоподобный, и нетленная оболочка примет меня и обнимет, и все чувства будут пережиты, все схватки позади, и слава обеспечена навеки.

Яд действует быстро.

Вот он, Триумф!

Музыкальная машина

Джерри Фостер поведал бармену, что на свете нет любви. Бармен, привыкший к подобным излияниям, заверил Джерри, что он ошибается, и предложил выпить.

— Почему бы и нет? — согласился мистер Фостер, исследуя скудное содержимое своего бумажника. — "Всегда, пока я был и есмь и буду, я пил и пью и буду пить вино". Это Омар.

— Ну как же, — невозмутимо ответил бармен. — Пейте, не стесняйтесь, приятель.

— Вот ты зовешь меня приятелем, — пробормотал Фостер, слегка уже подвыпивший приятный молодой блондин с подернутыми дымкой глазами, — но никому я не нужен. Никто меня не любит.

— А та вчерашняя крошка?

— Бетти? Дело в том, что вчера я заглянул с ней в одно местечко, а тут появилась рыжая. Ну, я бортанул Бетти, а потом рыжая отшила меня. И вот я одинок, все меня ненавидят.

— Возможно, не стоило гнать Бетти, — предположил бармен.

— Я такой непостоянный... — На глазах у Фостера навернулись слезы. Ничего не могу поделать. Женщины — моя погибель. Налей мне еще и скажи, как тебя звать.

— Аустин.

— Так вот, Аустин, я почти влип. Не обратил внимания, кто победил вчера в пятом забеге?

— Пигс Троттерс, вроде бы.

— А я ставил на Уайт Флеш. Сейчас должен подойти Сэмми. Хорошо еще, что удалось раздобыть денег, — с ним лучше не шутить.

— Это верно. Простите.

— И ты меня ненавидишь, — грустно прошептал Фостер, отходя от стойки.

Он был весьма удивлен, заметив сидящую в одиночестве Бетти. Но ее золотистые волосы, чистые глаза, бело-розовая кожа потеряли свою привлекательность. Она ему наскучила.

Фостер прошел дальше — туда, где в полумраке поблескивал хромом продолговатый предмет. Это было то, что официально называлось "проигрыватель-автомат", а в обиходе звалось просто "джук-бокс" или "музыкальная машина".

Прекрасная машина. Ее хромированные и полированные части переливались всеми цветами радуги. Более того, она не следила за Фостером и держала рот на запоре.

Фостер ласково похлопал по блестящему боку.

— Ты моя девушка, — объявил Джерри. — Ты прекрасна. Я люблю тебя безумно. Слышишь? Безумно.

Фостер достал из кармана монетку и тут увидел, как в бар вошел коренастый брюнет и подсел к мужчине в твидовом костюме. После короткой беседы, завершившейся рукопожатием, коренастый вытащил из кармана записную книжку и что-то пометил.

Фостер достал бумажник. У него уже были неприятности с Сэмми, и больше он не хотел. Букмекер весьма ревностно относился к своим финансовым делам. Джерри пересчитал деньги, моргнул, снова пересчитал; в животе мерзко екнуло. То ли он их потерял, то ли его обманули, но денег не хватало...

Сэмми это не понравится.

Яростно принуждая затуманенные мозги шевелиться, Фостер прикинул, как выиграть время. Сэмми его уже заметил. Если бы выбраться через черный ход...

В баре стало слишком тихо. Страстно желая какого-нибудь шума, чтобы скрыть свое состояние, Фостер обратил наконец внимание на монетку, зажатую в пальцах, и торопливо сунул ее в прорезь джук-бокса.

В лоток для возврата монет посыпались деньги.

Шляпа Джерри оказалась под лотком почти мгновенно. Четвертаки и десятицентовики лились нескончаемым потоком. Джук-бокс взорвался песней, и под царапанье иглы из автомата понеслись звуки "Моего мужчины", заглушая шум денег, наполнявших шляпу Фостера.

Наконец поток иссяк. Фостер стоял как вкопанный, молясь богам-покровителям, когда к нему подошел Сэмми. Жучок посмотрел на все еще протянутую шляпу.

— Эй, Джерри! Сорвал куш?

— Ага, в клубе поблизости. Никак не могу разменять. Поможешь?

— Черт побери, я не разменная касса, — усмехнулся Сэмми. — Свое возьму зелененькими.

Фостер опустил позвякивающую шляпу на крышку автомата и отсчитал купюры, а недостаток покрыл выуженными четвертаками.

— Благодарю, — сказал Сэмми. — Право, жаль, что твоя лошадка оказалась слабовата.

— "О, любовь, что длится вечно..." — заливался джук-бокс.

— Ничего не поделаешь, — отозвался Фостер. — Может быть, в следующий раз повезет.

— Хочешь поставить?

— "Если все вокруг станет плохо вдруг, то спасенья круг бросит верный друг..."

Фостер вздрогнул. Последние два слова песни поразили его, возникли из ниоткуда и намертво, как почтовый штамп, засели в голове. Больше он ничего не слышал; эти слова звучали на все лады нескончаемым эхом.

— Э... верный друг, — пробормотал он. — Верный...

— А-а... Темная лошадка. Ну ладно, Верный Друг, третий заезд. Как обычно?

Комната начала вращаться, но Фостер сумел кивнуть. Через некоторое время он обнаружил, что Сэмми пропал; на джук-боксе стоял лишь его бокал, рядом со шляпой. Джерри, наклонившись, вперился сквозь стекло во внутренности автомата.

— Не может быть, — прошептал он. — Я пьян. Но пьян недостаточно. Нужно выпить еще.

С отчаянием утопающего он схватил бокал и двинулся к стойке.

— Послушай, Аустин... Этот джук-бокс... он как, хорошо работает?

Аустин выдавливал лимон и не поднял глаз.

— Жалоб нет.

Фостер украдкой бросил взгляд на автомат. Тот по-прежнему стоял у стены, загадочно блестя хромом и полировкой.

— Не знаю, что и думать... — заметил Фостер.

На диск легла пластинка. Автомат заиграл "Пойми же — мы просто любим друг друга".

Дела Джерри Фостера в последнее время шли из рук вон плохо. По натуре консерватор, к несчастью для себя он родился в век больших перемен. Ему необходимо было чувствовать твердую почву под ногами, — а газетные заголовки не внушали уверенности, и уж тем более не устраивал его новый образ жизни, складывающийся из технических и социальных новшеств. Появись он на свет в прошлом веке, Фостер катался бы как сыр в масле, но сейчас...

Эпизод с музыкальной машиной был бы забыт, если бы через несколько дней не появился Сэмми с девятью сотнями долларов — результат победы Верного Друга. Фостер немедленно закутил и пришел в себя в знакомом баре. За спиной, вызывая смутные воспоминания, сиял джук-бокс. Из его недр лились звуки "Нет чудесней апреля", и Фостер стал бездумно подпевать.

— Хорошо! — угрожающе заявил тучный мужчина рядом. — Я слышал! Я... что ты сказал?

— Запомни апрель, — машинально повторил Фостер.

— Какой к черту апрель! Сейчас март!

Джерри стал тупо озираться в поисках календаря.

— Вот, пожалуйста, — почти твердо заявил он. — Третье апреля.

— Это ж мне пора возвращаться... — отчаянно прошептал толстяк. Оказывается, апрель! Сколько же я гуляю? А, не знаешь?! А что ты знаешь? Апрель... надо же...

Не успел Фостер подумать, что не мешает перейти в заведение потише, как в бар, безумно вращая глазами, ворвался тощий блондин с топором. Прежде чем его успели остановить, он пробежал через комнату и занес топор над джук-боксом.

— Я больше не могу! — истерически выкрикнул он. — Тварь!.. Я рассчитаюсь с тобой раньше, чем ты меня погубишь!

С этими словами, не обращая внимания на грозно приближающегося бармена, блондин ударил топором по крышке автомата. С резким хлопком полыхнул язычок синего пламени, и блондин оказался на полу.

Фостер завладел стоявшей поблизости бутылкой виски и попытался осмыслить смутно сознаваемые события. Вызвали "скорую помощь". Доктор объявил, что блондин жив, но получил сильный электрический удар. У автомата помялась крышка, но внутренности остались целы.

— Ведь каждый, кто на свете жил, любимых убивал[11], — обратился Аустин к Фостеру. — Если не ошибаюсь, вы — тот парень, который вчера цитировал Хайама?

— Что? — отозвался Фостер.

Аустин задумчиво кивал, глядя, как безжизненное тело укладывают на носилки.

— Этот тип частенько сюда наведывался — только ради музыкальной машины. Он просто в нее втюрился. Часами слушал. Конечно, говоря "втюрился", я не имею в виду ничего такого, ясно?

— ...ы-ы... — подтвердил Фостер.

— И вот вбегает он пару дней назад, как с цепи сорвался, глаза бешеные, сам ошалевший... грохается перед этим ящиком на колени и молит простить его за что-то... Вам чего?

— Повторить, — ответил Фостер, наблюдая за выносом носилок.

Джук-бокс щелкнул, и заиграла новая пластинка. Вероятно, забарахлил усилитель, потому что динамики неожиданно взревели.

— Хло-о! — яростно звал джук-бокс. — Хло-о-о!!

Наполовину оглушенный, борясь с ощущением, что все это галлюцинация, Фостер на заплетающихся ногах подошел к автомату и потряс его. Рев прекратился.

— Хло!.. — пропел джук-бокс грустно и нежно.

У входа в бар возникла какая-то суета, но Фостер ни на что не обращал внимания. Его осенила идея. Он прижался лбом к стеклу панели и на останавливающемся диске сумел прочитать название "Весной в горах".

Пластинка встала на ребро и скользнула назад. Другой черный диск опустился под иглу. "Турецкие ночи".

Но вместо этого джук-бокс с большим чувством исполнил "Мы будем любить друг друга вечно".

Фостер совершенно уже забыл неряшливого толстяка, как вдруг услышал сзади раздраженный голос.

— Ты лжец! Сейчас март!

— А-а, иди к черту, — отмахнулся глубоко потрясенный Фостер.

— Я сказал, ты лжец! — настаивал толстяк, неприятно дыша в лицо Фостера. — Либо ты согласишься, что сейчас март, либо... либо...

С Фостера было достаточно. Он оттолкнул толстяка и двинулся к выходу, когда в воздухе разлилась нежная мелодия "Скажи же "да" скорей!"

— Март! — визгливо твердил толстяк. — Разве не март?!

— Да, — торопливо согласился Фостер. — Март.

И всю ночь он следовал совету песни. Он слушал толстяка. Он поехал в гости к толстяку. Он соглашался с толстяком. А утром с изумлением узнал, что толстяк взял его на работу — в качестве композитора-песенника для Высшей Студии, — потому что Фостер ответил "да" на вопрос, может ли он писать песни.

— Хорошо, — удовлетворенно произнес толстяк. — Теперь мне, пожалуй, пора домой. А, так ведь я дома? Значит, мне пора на студию. Завтра мы начинаем апрельский супермюзикл — а ведь сейчас апрель?

— Конечно.

— Давай соснем. Нет, не сюда, здесь бассейн... Я покажу тебе свободную спальню. Ты ведь хочешь спать?

— Да, — солгал Фостер.

Тем не менее он заснул, а на следующее утро отправился с толстяком на студию и поставил свою подпись под контрактом. Никто не интересовался его квалификацией — его привел сам Талиоферро, и этого было достаточно. Джерри предоставили кабинет с роялем и секретаршей, и там он просидел остаток дня, недоумевая, как все случилось.

Фостер получил задание — лирическая песня для новой картины. Дуэт.

В младенческом возрасте Фостер играл на пианино, но тайны контрапункта и тональностей прошли мимо него.

Вечером он заглянул в тот бар. Где-то в глубине души Джерри надеялся, что джук-бокс поможет ему. Но музыкальная машина надоедливо играла одну и ту же песню.

Странно, что никто этого не слышал. Фостер открыл сей факт совершенно случайно. Для ушей Аустина джук-бокс крутил обычные шлягеры.

Джерри стал внимательно прислушиваться. Звучал завораживающий дуэт, нежный и печальный.

— Кто написал эту песню?

— Разве не Хоги Кармайкл? — отозвался Аустин.

Джук-бокс внезапно заиграл "Я сделал это", а затем вновь переключился на дуэт.

В углу Фостер заметил пианино. Он подошел к нему, достал записную книжку и первым делом записал слова. Остальное оказалось не по силам, приходилось надеяться лишь на слух и память. Фостер осмотрел музыкальную машину (разбитую крышку заменили), ласково погладил ее бок и в глубоком раздумье удалился.

Его секретаршу звали Лойс Кеннеди. Она появилась на следующий день в кабинете Фостера, когда тот сидел у рояля и безнадежно тыкал в него пальцем.

— Позвольте, я помогу вам, мистер Фостер, — спокойно сказала она.

— Я... нет, спасибо, — выдавил Фостер.

— Плохо знаете музыкальную грамоту? — Лойс ободряюще улыбнулась. Таких композиторов много. Играют на слух, а в нотах не разбираются.

— В самом деле? — с надеждой пробормотал Фостер.

— Давайте так: вы проиграйте, а я запишу.

После нескольких тщетных попыток Фостер вздохнул и взял листок со словами — его хоть прочесть можно было.

— Ну пропойте ее, — предложила Лойс.

У Фостера был неплохой слух, и он без труда спел, а Лойс легко подобрала и записала музыку.

— Изумительно! Оригинальная и свежая мелодия. Мистер Фостер, я восхищена вами! Надо немедленно показать ее боссу.

Талиоферро песня понравилась. Он сделал несколько бессмысленных поправок, которые Фостер с помощью Лойс внес в текст, и созвал целый симпозиум песенников для прослушивания шедевра.

— Я хочу, чтобы вы поняли, что такое хорошо, — изрек Талиоферро. — Это моя новая находка. Мне кажется, нам нужна свежая кровь, — мрачно закончил он, обводя притихших песенников зловещим взглядом.

Фостер сидел как на иголках, ожидая, что вот-вот кто-нибудь из присутствующих вскочит и закричит: — Эта ваша находка украл мелодию у Гершвина!..

Или у Берлина, или Портера, или Хаммерстайна...

Разоблачения не последовало. Песня оказалась новой и принесла Фостеру славу композитора и поэта.

Так начался успех.

Каждый вечер он в одиночку посещал некий бар, и джук-бокс помогал ему с песнями. Джук-бокс словно понимал, что именно требуется, и нежил Фостера западающими в сердце мелодиями, складывающимися в песни с помощью Лойс. Кстати, Фостер начал замечать, что она — поразительно красивая девушка. Лойс не казалась неприступной, но пока Фостер избегал решительных действий. Он не был уверен в долговечности своего триумфа.

Но расцветал Фостер как роза. Банковский счет круглел с не меньшей скоростью, чем он сам, а пил Фостер теперь гораздо реже, хотя бар посещал ежедневно.

Однажды он спросил у Аустина:

— Этот джук-бокс... Откуда он взялся?

— Не знаю, — ответил Аустин. — Он уже стоял, когда я начал здесь работать.

— А кто меняет пластинки?

— Ну... компания, надо полагать.

— Вы видели их когда-нибудь?

Аустин задумался.

— Наверное, они приходят в смену напарника. Пластинки новые каждый день. Отличное обслуживание.

Фостер решил расспросить и другого бармена, но ничего не сделал. Потому что поцеловал Лойс Кеннеди.

Это было ошибкой. Это был пороховой заряд. Они колесили по Сансет Стрип, обсуждая проблемы жизни и музыки.

— Я иду, — туманно выразился Фостер, отворачивая от столба светофора. Мы идем вместе.

— Ах, милый! — промурлыкала Лойс.

Фостер и не чувствовал, что последние дни находился в страшном напряжении. Сейчас оно исчезло. Как замечательно обнимать Лойс, целовать ее, наслаждаться легким щекотаньем ее волос... Все виделось в розовом свете.

Внезапно в розовой мгле проявилось лицо Аустина.

— Как всегда? — поинтересовался он.

Фостер моргнул.

— Аустин... Давно мы здесь?

— Около часа, мистер Фостер.

— Дорогой! — ластилась Лойс, нежно и плотно прижимаясь к плечу.

Фостер попытался подумать. Это было трудно.

— Лойс, — произнес он наконец, — не надо ли мне написать песню?

— Зачем спешить?

— Нет. Раз я здесь, то добуду песню, — непререкаемо изрек Фостер и поднялся.

— Поцелуй меня, — проворковала Лойс.

Фостер повиновался, затем засек координаты джук-бокса и двинулся к цели.

— Привет, — сказал он, похлопывая гладкий блестящий бок. — Вот и я; Правда, немного пьян, но это ничего. Давай-ка запишем песенку.

Машина молчала. Фостер почувствовал прикосновение Лойс.

— Пойдем. Мы не хотим музыки.

— Подожди, моя прелесть.

Фостер уставился на автомат и вдруг расхохотался.

— Понимаю...

Он достал пригоршню мелочи, сунул монету в щель и дернул рычаг.

Джук-бокс хранил молчание.

— Что случилось?.. — пробормотал Фостер.

Внезапно ему пришел на память случай с блондином, напавшим на джук-бокс с топором. Аустин подсказал фамилию, и через час Фостер сидел у госпитальной койки, на которой покоились изуродованные и забинтованные останки человека со светлыми волосами.

— Меня вынесли на носилках из бара, — рассказывал блондин. — И тут появилась машина. Я ничего не почувствовал. Я и сейчас ничего не чувствую. Водитель — женщина — утверждает, что кто-то выкрикнул ее имя. Хло. Это так удивило ее, что она дернула руль и сбила меня. Вы знаете, кто крикнул "Хло"?

Фостер вспомнил. Музыкальная машина играла "Хло", что-то случилось с усилителем, и на секунду он заорал как бешеный.

— Я парализован, — продолжал блондин. — Скоро умру. И хорошо. Она очень умная и мстительная.

— Она?

— Шпионка. Возможно, самые разные устройства замаскированы под... под вещи, к которым мы привыкли. Не знаю. Вот и джук-бокс... он... нет. Она! Она жива!

— А...

— Кто ее поставил? — перебил блондин. — Они. Пришельцы из другого времени? Им нужна информация, но сами показываться не смеют, вот и монтируют шпионские устройства в вещах, которые не вызывают у нас подозрений. Например, в автоматической радиоле. Только эта немного разладилась. Она умнее других.

Блондин приподнял голову, и его горящие глаза впились в радио, висевшее на стене.

— Даже здесь, — прошептал он. — Обычное радио? Или их хитроумные штучки?!

Его голова бессильно упала на подушку.

— Я начал догадываться довольно давно. Она подсказывала мне разные идеи, не раз вытаскивала буквально из тюрьмы. Но прощения не будет. Она ведь женщина. Механический мозг? Или... нет, я не узнаю, никогда не узнаю. Скоро я умру. Ну и ладно...

Вошла сестра.

Джерри Фостер был испуган. На опустевшей Мэйн-стрит царили тишина и мрак.

— Ни за что бы ни поверил, — бормотал Фостер, прислушиваясь к собственным гулким шагам. — Но я верю. Надо наладить отношения с этим... с этой... с музыкальной машиной!

Какая-то трезвая часть ума направила его в аллею. Заставила осторожно выдавить стекло. Настойчиво провела по темной кухне.

Он был в баре. Пустая стойка. Слабый мерцающий свет, пробивающийся сквозь шторы. И черная молчаливая глыба джук-бокса у стены.

Молчаливая и безразличная. Даже когда Джерри опустил монету...

— Послушай! — взмолился он. — Я был пьян. О, это безумие! Не может быть! Ты не живая — _ты живая_? Это ты расправилась с парнем, которого я сейчас видел в больнице?!.. Итак, ты женщина. Завтра я принесу тебе цветы. Я начинаю верить. Конечно же, я верю! Я никогда не взгляну на... на другую девушку. Не надо дуться, ну... Ты же любишь меня, я знаю. О, господи!

У Фостера пересохло в горле. Он пошел за стойку и вдруг замер, пораженный леденящей душу уверенностью, что рядом кто-то есть.

Их было двое, и они не были людьми.

Один вытащил из джук-бокса маленький блестящий цилиндр.

Чувствуя, как высыхает пот на лице, Фостер слушал их мысли.

— Рапорт за истекшие сутки. Вставь свежую кассету и заодно смени пластинки.

Обрывки мыслей бешеным калейдоскопом закрутились в голове Фостера. Слова Аустина... умирающий блондин... бесформенные фигуры... Не может быть!

— Здесь человек, — подумал один из них. — Он видел нас. Его надо ликвидировать.

Мерцающие нечеловеческие фигуры стали приближаться. Фостер обогнул край стойки и бросился к музыкальной машине. Он обхватил руками ее холодные бока и выдохнул:

— Останови их! Не дай им убить меня!

Теперь он не видел созданий, но чувствовал их прямо за спиной. Паника обострила чувства. Фостер выбросил указательный палец и ткнул им в кнопку с надписью "Люби меня вечно".

Что-то коснулось его плеча и окрепло, оттягивая назад.

Внутри автомата замельтешили огни. Выскользнула пластинка. Игла медленно опустилась на черную дорожку.

Джук-бокс начал играть "Цена тебе грош — сейчас ты помрешь".

А как же ещё?

Когда приземлилось летающее блюдце, Мигель и Фернандес стреляли друг в друга через поляну, не проявляя особой меткости. Они потратили несколько зарядов не странный летательный аппарат. Пилот вылез и направился по склону к Мигелю, который под ненадёжным прикрытием кактуса, проклиная все на свете, старался поскорее перезарядить ружьё. Он никогда не был хорошим стрелком, а приближение незнакомца совсем его доконало. Не выдержав, он в последний момент отбросил ружьё, схватил мачете и выскочил из-за кактуса.

— Умри же, — сказал он и замахнулся. Сталь блеснула в ярких лучах мексиканского солнца. Нож отскочил от шеи незнакомца и взлетел высоко в воздух, а руку Мигеля как будто пронзило электрическим током. По-осиному свистнула пуля, посланная с другого конца поляны. Он ничком упал на землю и откатился за большой камень. Тоненько пискнула вторая пуля, и на левом плече незнакомца вспыхнул голубой огонёк.

— Estoy perdido (Я пропал. — Здесь и далее исп.), — пробормотал Мигель. Он уже считал себя погибшим. Прижавшись всем телом к земле, он поднял голову и зарычал на врага.

Но незнакомец не проявлял никакой враждебности. Больше того, он даже не был вооружён. Мигель зорким глазом осматривал его. Странно он одет. На голове — шапка из блестящих голубых пёрышек. Под ней — лицо аскета, суровое, неумолимое. Он худ и высок — футов, наверное, семь. Но никакого оружия не видно. Это придало Мигелю храбрости. Интересно, куда упало мачете? Впрочем, ружьё валялось поблизости.

Незнакомец подошёл к Мигелю.

— Вставайте, — сказал он, — давайте поговорим.

Он прекрасно говорил по испански, только голос его раздавался как будто у Мигеля в голове.

— Я не встану, — объявил Мигель. — А то Фернандес меня убьёт. Стрелок-то он никудышный, но я не такой дурак, чтобы рисковать. И потом, это нечестно. Сколько он вам заплатил?

Незнакомец строго посмотрел на Мигеля.

— Вы знаете, откуда я? — спросил он.

— А мне наплевать откуда вы, — проворчал Мигель, стирая пот со лба. Он покосился на соседнюю скалу, за которой у него был спрятан бурдюк с вином. — Не иначе как из los Estados Unidos[12], со всякими вашими летательными машинами. Уж будьте спокойны, достанется вам от правительства.

— Разве мексиканское правительство поощряет убийство?

— А наш спор никого не касается. Главное — решить, кто хозяин воды. Вот и приходится защищаться. Этот cabro'n[13] с той стороны все старается прикончить меня. Он и вас нанял для этого. Бог накажет вас обоих. — Тут его осенило. — А сколько вы возьмёте за то, чтобы убить Фернандеса? — освеломился он. — Я могу дать три песо и козлёнка.

— Всякие распри должны быть прекращены, — сказал незнакомец. — Понятно?

— Тогда пойдите скажите об этом Фернандесу, — сказал Мигель. — Втолкуйте ему, что права на воду теперь мои. И пусть убирается подобру-поздорову.

Он устал глядеть на высокого незнакомца. Но стоило ему слегка повернуть затёкшую шею, как в тот же миг пуля прорезала недвижный раскалённый воздух и смачно шлёпнулась в кактус.

Незнакомец пригладил пёрышки на голове.

— Сначала я кончу разговор с вами, — сказал он. — Слушайте меня внимательно, Мигель.

— Откуда вы знаете, как меня зовут? — удивился Мигель, перекатываясь с живота на спину и осторожно усаживаясь за камнем. — Значит, я угадал: Фернандес вас нанял, чтобы меня убить.

— Я знаю, как вас зовут, потому что я умею читать ваши мысли. Хотя они у вас весьма путаные.

— Собачий сын, — выругался Мигель.

У незнакомца слегка раздулись ноздри, но он оставил выпад без внимания.

— Я прибыл из другого мира, — сказал он, — меня зовут… — Мигелю показалось, что он сказал что-то вроде Кетзалкотл.

— Кетзалкотл? — иронически переспросил Мигель. — Ну, ещё бы. А меня зовут Святой Пётр, у которого ключи от неба.

Тонкое бледное лицо Кетзалкотла слегка покраснело, но он сдержался и продолжал спокойно:

— Послушайте, Мигель. Поглядите на мои губы. Они не двигаются. Мои слова раздаются у вас в голове под действием телепатии, вы сами переводите их на понятный нам язык. Моё имя оказалось слишком трудным для вас. Вы перевели его как Кетзалкотл, но меня зовут совсем по-другому.

— De veras?[14] — сказал Мигель. — имя не ваше, и явились вы не с того света. Norteamericanos[15] никогда нельзя верить — клянитесь какими хотите святыми.

Кетзалкотл опять покраснел.

— Я пришёл сюда для того, чтобы приказывать, — сказал он, — а не для того, чтобы препираться со всякими… как вы думаете, Мигель, почему вы не смогли убить меня вашим мачете? Почему пули не причиняют мне вреда?

— А почему ваш летательный аппарат летает? — нашёлся Мигель. Он достал кисет и стал скручивать сигарету. Потом выглянул из-за камня. — Фернандес может подкрасться ко мне незаметно. Лучше я возьму ружьё.

— Оставьте его, — сказал Кетзалкотл, — Фернандес вас не тронет.

Мигель зло рассмеялся.

— И вы не трогайте его, — твёрдо добавил Кетзалкотл.

— Ага, значит, я вроде как подставлю другую щеку, а он сразу влепит мне пулю в лоб. Вот если он поднимет руки вверх да пойдёт ко мне через поляну, я поверю, что он хочет покончить дело миром. Да и то близко его не подпущу, потому что за спиной у него может оказаться нож, сеньор Кетзалкотл.

Кетзалкотл снова пригладил пёрышки и нахмурился.

— Вы оба должны прекратить эту распрю, — сказал он. — Нам поручено следить за порядком во Вселенной и устанавливать мир на техп планетах, которые мы посещаем.

— Так я и думал, — с удовлетворением произнёс Мигель. — Вы из los Estados Unidos. А что же вы в своей-то собственной стране не навели порядок? Я видел в las peliculas[16] a los senores[17] Хэмфри Богарта и Эдварда Робинсона. Подумайте, в самом Новом Йорке гангстеры ведут перестрелку на небоскрёбах. а вы куда смотрите? отплясываете в это время с la senora Бетти Гребль. Знаем мы вас! Сначала установите мир, а потом нашу нефть и драгоценные металлы захватите.

Кетзалкотл сердито отшвырнул камешек блестящим металлическим носком своего ботинка.

— Поймите же. — Он поглядел на незажженную сигарету, торчащую во рту у Мигеля. И вдруг поднял руку — раскаленнвый луч от кольца на его пальце воспламенил кончик сигареты. мигель отпрянул, пораженнвый. Потом он сделал затяжку и кивнул. Раскалённый луч исчез.

— Muchas gracias, senor[18], — сказал Мигель.

Кетзалкотл усмехнулся бесцветными губами.

— Мигель, — сказал он, — как по-вашему, может norteamericano сделать такое?

— Quie'n sabe![19]

— Никто из живущих на Земле не может этого сделать, и вы это прекрасно знаете.

Мигель пожал плечами.

— Видите вон тот кактус? — спросил Кетзалкотл. — Я могу уничтожить его в одну секунду.

— Я вам верю, сеньор.

— Могу, если хотите знать, уничтожить всю вашу планету.

— Ну да, я слыхал про атомную бомбу, — вежливо ответил Мигель. — Но чего же вы тогда беспокоитесь? Весь спор-то из-за какого-то несчастного колодца…

Мимо просвистела пуля.

Кетзалкотл сердито потёр кольцо на своём пальце.

— Всякая борьба должна теперь прекратиться, — сказал он угрожающе. — А если она не прекратится, мы уничтожим Землю. Ничто не препятствует людям жить в мире и согласии.

— Есть одно препятствие, senor.

— Какое?

— Фернандес.

— Я уничтожу вас обоих, если вы не перестанете враждовать.

El senor — великий миротворец, — почтительно заметил Мигель. — Я-то бы всей душой, только как мне тогда в живых статься.

— Фернандес тоже прекратит борьбу.

Мигель снял своё видавшее виды сомбреро, нацепил на палку и осторожно приподнял её над камнем. раздался треск. Мигель подхватил сомбреро на лету.

— Ладно, — сказал он. — раз сеньор настаивает, я стрелять не стану, но из-за камня не выйду. Рад бы вас послушаться, но ведь вы от меня требуете сами не знаете чего. Все равно что вы велели бы мне летать по воздуху, как ваша машина.

Кетзалкотл нахмурился ещё больше. Наконец он сказал:

— Мигель, расскажите мне, с чего началась ваша вражда.

— Фернандес хотел убить меня и поработитьт мою семью.

— Зачем ему это было нужно?

— Потому что он плохой, — сказал Мигель.

— Откуда вы знаете, что он плохой?

— Потому, — логично заметил Мигель, — что он хотел убить меня и поработить мою семью.

Наступило молчание. Подскочил сорокопут и клюнул блестящее дуло ружья Мигеля. Мигель вздохнул.

— У меня тут припрятан бурдючок вина… — начал он, но Кетзалкотл перебил его:

— Вы что-то оворили о праве поьльзвания водой.

— Ну да, — сказал Мигель. — У нас бедная страна, senor. Вода здесь на все золота. Засуха была, на две семьи воды не хватает. Колодец мой. Фернандес хочет убить меня и поработить мою семью.

— Разве в этой стране нет судов?

— Для нашего брата? — Мигель вежливо улыбнулся.

— А у Фердинанда есть семья? — спросил Кетзалкотл.

— Да, бедняги, — сказал Мигель. — Когда они плохо работают, он избивает их до полусмерти.

— А вы своих бьёте?

— Только если они этого заслуживают. — Мигель был слегка сбит с толку. — Жена у меня очень толстая и ленивая. А старший сын Чико дерзить любит… Мой долг — защищать наши права на воду, раз злодей Фернандес решил убить меня и…

— Мы только зря теряем время, — нетерпеливо перебил его Кетзалкотл. — Дайте-ка мне подумать.

Он снова потёр кольцо и огляделся вокруг. Сорокопут нашёл добычу повкуснее ружейного дула. Он удалялся с ящерицей в клюве.

Солнце ярко светило в безоблачном небе. В воздухе стоял сухой запах мескита. Безукоризненная форма и ослепительный блеск летающего блюдца были неуместны в зелёной долине.

— Подождите здесь, — произнёс наконец Кетзалкотл. — Я пойду поговорю с Фернандесом. Когда я позову, приходите к моему летательному аппарату. Мы с Фернандесом будем ждать вас там.

— Как скажете, senor, согласился Мигель, глядя в сторону.

— И не трогайте ружьё, — добавил Кетзалкотл строго.

— Конечно, нет, senor, — сказал Мигель. Он подождал, пока высокий незнакомец ушёл. Тогда он осторожно пополз по иссушенной земле к своему ружью. Поискав, нашёл и мачете. Только после этого Мигель припал к бурдюку — ему очень хотелось пить, но пьяницей он не был, вовсе нет; он зарядил ружьё, прислонился к скале и в ожидании прикладывался время от времени к бурдюку.

Тем временем незнакомец, не обращая внимания на пули, со вспышками отскакивающие от его стального панциря, приближался к укрытию Фернандеса. звуки выстрелов прекратились. Прошло довольно много времени, но вот высокая фигура появилась снова и поманила к себе Мигеля.

— Ia voy, senor[20], — ответил Мигель. Он положил ружьё на скалу и осторожно выглянул, готовый тотчас же спрятаться при малейшем признаке опасности. Но все было спокойно.

Фернандес появился рядом с незнакомцем. Мигель молниеносно нагнулся и схватил ружьё, чтобы выстрелить с лета.

В воздухе что-то зашипело. Ружьё обожгло Мигелю руки. Он вскрикнул и уронил его, и в тот же миг в мозгу у него произошло полное затмение.

«Я умираю с честью», — подумал он и потерял сознание.

…Когда он очнулся, он стоял в тени большого летающего блюдца. Кетзалкотл отвёл руку от неподвижного лица Мигеля. Солнце сверкало на его кольце. Мигель ошалело покрутил головой.

— Я жив? — спросил он.

Но Кетзалкотл не ответил. Он повернулся к Фернандесу, который стоял позади него, и провёл рукой перед его застывшим лицом. Свет от кольца Кетзалкотла блеснул в остановившиеся глаза Фернандеса. Фернандес помотал головой и что-то пробормотал. Мигель поискал глазами ружьё и мачете, но они исчезли. Он сунул руку под рубашку, но любимого ножа там тоже не оказалось.

Он встретился глазами с Фернандесом.

— Погибли мы, дон Фернандес, — сказал он. — Этот senor нас обоих убьёт. Мне, между прочим, жаль, что мы больше не увидимся, — ведь ты попадёшь в ад, а я в рай.

— Ошибаешься, — ответил Фенандес, тщетно пытаясь найти свой нож. — Не видать тебе неба. А этого norteamericano зовут вовсе не Кетзалкотл, для своих поганых целей он назвался Кортесом.

— Да ты и самому черту соврёшь — недорого возьмёшь, — съязвил Мигель.

— Прекратите, вы, оба, — резко сказал Кетзалкотл-Кортес. — Вы уже видели, на что я способен. А теперь послушайте. Мы взяли на себя заботу о том, чтобы во всей солнечной системе царил мир. Мы передовая планета. Мы достигли многого, что вам и не снилось. мы разрешили проблемы, на которые вы не находите ответа, и теперь наш долг — заботиться о всеобщем благополучии. Если хотите остаться в живых, вы должны немедленно и навсегда прекратить распри и жить в мире, как братья. Вы меня поняли?

— Я всегда этого хотел, — возмущённо ответил Фернандес, — но этот мерзавец собрался меня убить.

— Больше никто никого не будет убивать, — сказал Кетзалкотл. — вы будете жить, как братья, или умрёте.

Мигель и Фернандес поглядели друг на друга, потом на Кетзалкотла.

— Senor — великий миротворец, — пробормотал Мигель, — Я же говорил. ясное дело, ничего нет лучше, чем жить в мире. Но для нас, senor, все это не так-то просто. Жить в мире — это здорово! Только научите нас как.

— Просто прекратите драку, — нетерпеливо сказал Кетзалкотл.

— Вам легко говорить, — заметил Фернандес. — Но жизнь в Соноре — нелёгкая штука. Наверно, там, откуда вы явились…

— Ясное дело, — вмешался Мигель, — в los Estados Unidos все богатые.

— …а у нас сложнее. Может, в вашей стране, senor, змеи не едят мышей, а птицы — змей. У вас, наверно, есть пища и вода для всех и человеку не надо драться, чтобы семья его выжила. У нас-то все не так просто.

Мигель кивнул.

— Мы тоже когда-нибудь станем братьями. И жить стараемся по божьим заветам, хоть это и нелегко, и тоже хотим быть хорошими. Только…

— Нельзя решать жизненные вопросы силой, — непререкаемо заявил Кетзалкотл. — Насилие — это зло. Помиритесь немедленно.

— А то вы нас уничтожите, — сказал Мигель. Он опять пожал плечами и взглянул на Фернандеса. — Ладно, senor. Доказательства у вас веские, против них уже не поспоришь. Al fin[21], я согласен. Так что же нам делать?

Кетзалкотл повернулся к Фернандесу.

— Я тоже, сеньор, — со вздохом сказал тот. — Вы, конечно, правы. пусть будет мир.

— Пожмите друг другу руки. — Кетзалкотл просиял. — Поклянитесь в вечной дружбе.

Мигель протянул руку. Фернандес крепко пожал её. Они преглянулись с улыбкой.

— Видите, — сказал Кетзалкотл одобрительно. — Это совсем не трудно. Теперь вы друзья. оставайтесь друзьями.

Он повернулся и пошёл к своему летающему блюдцу. В гладком корпусе плавно открылась дверь. кетзалкотл обернулся.

— Помните, я буду наблюдать за вами!

— Ещё бы, — откликнулся Фернандес. — Adio's, senor[22].

— Vaea con Dios[23], — добавил Мигель.

Дверь закрылась за Кетзалкотлом, как будто её и не было, летающее блюдце плавно поднялось в воздух и мгновение спустя исчезло, блеснув, как молния.

— Так я и думал, — сказал Мигель, — полетел в направлении los Estados Unidos.

Фернандес пожал плечами.

— Ведь был момент, когда я думал, что он скажет что-нибудь толковое. Он прямо напичкан всякой мудростью — это уж точно. Да, нелёгкая штука жизнь.

— О, ему-то легко, — сказал Фернандес. — Но как он ни плох, он мой.

Разговаривая, он скручивал сигареты. Одну отдал Мигелю, другую закурил сам. Молча покурили и молча разошлись.

Мигель вернулся на холм к своему бурдюку. Он отпил большой глоток, крякнул от удовольствия и огляделся вокруг. Его нож, мачете и ружьё были разбросаны по земле неподалёку. Он подобрал их и проверил, заряжено ли ружьё.

Потом осторожно выглянул из своего укрытия. пуля врезалась в камень у самого его лица. Он тоже выстрелил.

После этого наступило молчание. Мигель отпил ещё глоток вина. Взгляд его упал на сорокопута: из клюва птицы торчал хвостик ящерицы. Возможно, тот самый сорокопут доедал ту же ящерицу.

Мигель тихонько окликнул его:

— Senor Птица! Нехорошо уничтожать ящериц. очень нехорошо.

Сорокопут поглядел на него бисерным глазом и запрыгал прочь. Мигель поднял ружьё.

— Перестаньте есть ящериц, senor Птица, или я убью вас.

Сорокопут бежал через линию прицела.

— Неужели вам непонятно? — ласково спросил Мигель. — Это же так просто.

Сорокопут остановился. Хвост ящерицы окончательно скрылся в его клюве.

— Вот то-то и оно, — сказал Мигель. — Как бы мне узнать, может ли сорокопут не есть ящериц и остаться в живых? Если узнаю — сообщу вам, amigo[24]. А пока идите с миром.

Он повернулся и снова направил ружьё на ту сторону поляны.

Обряд перехода

Фрейтер Стивен Рэбб отчаянно делал вид, что не боится. Он сидел напротив меня, хмурый мужчина с черными бровями, и пытался не обращать внимания на разнообразные предметы культа, собранные у меня в кабинете. Впустую: тотем Орла в нише над моей головой упорно притягивал его взгляд. А всякий раз, взглянув на него, Рэбб содрогался. На что и было рассчитано. Я притворялся, будто роюсь в бумагах на столе.

Наконец посетитель набрался смелости:

— Вы — мистер Коул?

— Это так, — любезно ответил я и стал ждать продолжения.

Мне стоило труда не улыбаться, не показывать, как я рад его появлению. Я ведь уже довольно давно ждал прихода фрейтера Рэбба. Или любого другого человека с похожими намерениями.

— Черный президент?

— Черный президент «Корпорации коммуникаций», тотем Орла.

— Я хочу… — Он покосился на тотем. — Ну, вы знаете, чего я хочу.

— Да.

Я любовно поглаживал документы. Я вполне мог бы добавить: «Я и сам хочу того же самого, фрейтер Рэбб. И гораздо сильнее вас, чтоб вы знали». Но вслух я, конечно, этого не сказал.

— Все значится в вашем заявлении, Рэбб. Я знаю, что вам нужно. Но вы этого не получите — за такую-то цену.

— Шесть лет службы? — Он выглядел потрясенным. — И этого мало? Шесть лет жить почти без средств к существованию, чуть ли не задаром работать на корпорацию — и этого мало, чтобы избавиться от Джейка Халиайи?

— Кража души стоит дорого, — торжественно провозгласил я. — А стоимость ваших услуг зависит от того, насколько хорошо вы владеете ремеслом. Вы значитесь пятьдесят седьмым в своей сфере. Что за сфера? Электротехника? По моим данным, сейчас у нас переизбыток электротехников. Да вам придется лет двадцать работать на нас, не получая ни гроша, чтобы только покрыть наши убытки. Если для вас это так много значит…

Рэбб выпалил в негодовании:

— Да я сам мог бы убить его намного дешевле!

— Разумеется, могли бы. И что потом? Один из его фрейтеров обратится к Черному президенту своего клана, чтобы тот наложил на вас заклятие. Возможно, это будет болезнь или несчастный случай. С этим мы бы справились. Но они могут пойти и на кражу души. Думаю, это они и сделают. Вы готовы умереть так быстро?

Рэбб упрямо надул губы и снова взглянул на орла в маленькой позолоченной нише. Он колебался.

— А чем вам-то насолил этот Халиайа? — спросил я и тут же прикусил язык: ударением на слове «вам» я невольно выдал себя.

Я отлично знал, что этот мерзавец сделал мне. Но он спал спокойно — знал, что мне до него не добраться. Черные президенты, вступая в должность, обязаны отбросить личные обиды. Или по крайней мере держать себя в руках.

— Он лишил меня наследства, которое по праву было моим. Это мой кузен. — Рэбб дважды стукнул себя кулаком по колену. — Двадцать лет рабства, чтобы избавиться от такого ничтожества. Это несправедливо…

— Вы всегда можете обратиться в суд, — предложил я, и мы рассмеялись.

Чтобы оплатить все взятки в суде, не хватило бы и ста лет службы. В наше время суды уже не имеют ничего общего со справедливостью. Раз нет зарплат, чиновники живут на взятки. Теперь суды не более чем атавизм, вроде обычая решать спор поединком, и когда-нибудь они изживут себя. Сейчас общественный контроль основан на корпоративной магии, а каждая корпорация состоит из людей, подобранных по способностям, образованию и интересам. Рэбб был гораздо больше похож на меня, своего фрейтера в «Корпорации коммуникаций», чем на собственного родственника Халиайю, этого красивого загорелого здоровяка, наполовину полинезийца, который наивно считал, что может выйти сухим из воды после… нет, конечно, не убийства. Но украсть чужую жену — это еще хуже.

Рэбб никак не мог решиться.

— Двадцать лет — слишком долго. Я не могу пожертвовать ими, даже чтобы расквитаться с Джейком. Шесть лет — это предел. Что вы можете предложить за такую плату?

— Болезнь или ранение. Если брать душевный аспект, могу сделать его очень несчастным. Конечно, никаких гарантий. Все зависит от силы Белого президента его клана. Если Белый президент достаточно могуществен, он может помочь любой беде, кроме кражи души.

— Я слышал, что о вас говорят, мистер Коул, — сказал Рэбб. — Вы один из лучших. Я знаю, что вы сделаете все возможное. И это будет стоить мне шесть лет.

— Не больше?

Он медленно покачал головой.

— Хорошо, Рэбб. Тогда подпишитесь здесь… — я подтолкнул к нему контракт и ручку, — …и здесь, это ваша страховка. Мы не можем себе позволить, чтобы вы умерли до истечения срока службы.

Он два раза нацарапал свое имя.

— Все, — заявил я.

— Но как я?..

— Вас будут держать в курсе всех событий. Свидетельства очевидцев будут присылаться вам еженедельно по почте. Это входит в пакет услуг. Все в порядке, Рэбб? До свидания.

Рэбб неуклюже, бочком двинулся к выходу, боясь повернуться спиной к орлу, на могучих священных крыльях которого парила над миром «Корпорация коммуникаций» — теоретически, разумеется. Я не глядя собрал его бумаги и засунул их через щелку в стол. Оттуда они автоматически направятся в администрацию.

Не сдержавшись, я пробормотал:

— Ну и дурак!

Но я не мог просто так передать документы. Я еще не решил. С одной стороны, могут объявиться и более богатые враги Джейка Халиайи. Но все же Рэбб был синицей в руках. Целых полгода я не мог решиться. Конечно, враги у Халиайи появлялись как грибы. Но кража души стоит дорого. Оставалось лишь ждать, чтобы Халиайа перешел дорогу спецу такого высокого полета, что тому понадобится отработать всего лишь год-другой, чтобы оплатить месть. В идеале рано или поздно появится кто-нибудь, кто захочет того же, что и я, — смерти Халиайи. Но надежды на это мало. Придется подделать документы, чтобы заполучить такого заказчика. Заявление Рэбба отлично подходило, однако риск был слишком велик. Он всегда велик, если вмешиваться в корпоративную магию.

Я б с удовольствием заплатил за Рэбба из своего кармана, если бы решился. Был ли я к этому готов? Месяц за месяцем я уговаривал себя, что ничего мне не грозит. Я знал, как действует эта так называемая магия. Я знал правду. Магия не причинит тебе вреда, раз ее не существует. Или, точнее, если ты в нее не веришь. Разумеется, моя магия отлично работает. Но не потому, что она — реальная сила.

Хотя, конечно, сорок лет практики дают о себе знать. Слыхано ли, чтобы Черный президент использовал власть в эгоистичных целях? Готов поспорить, что такое случалось, но виновники были достаточно умны, чтобы замести следы. В худшем случае я мог лишиться работы (а ведь я потратил пятнадцать лет на обучение), престижа (обладать которым вообще-то весьма неплохо) и зарплаты (одной из самых больших в корпорации). Разумеется, в худшем, с моей просвещенной точки зрения, случае. Для прочих нет ничего хуже, чем кража души, но я уж точно смогу с ней справиться. А когда они поймут, что их чары меня не берут, — то что дальше? Президент — белый ли, черный — неуязвим для магии, пока находится под защитой своего тотема. То есть пока он не нарушает каких-либо основополагающих запретов, особенно публично. Предположим, я нарушу такое табу, и об этом станет известно. Тогда можно украсть мою душу. И все будут ждать, что я не стану сопротивляться и умру. А если я не умру в положенный срок? Попытаются ли меня убить более приземленными способами — застрелить или отравить? По-моему, это целиком зависит от степени суеверия моих потенциальных палачей. Если они настроены достаточно скептично, то не будут полагаться только на магию. Тем более когда увидят, что ее недостаточно. Но если они не настолько скептичны, то просто решат, что моя магия сильнее их. А значит, мой престиж и власть достигнут небывалых высот.

Неужели только я из всех президентов не ослеплен суеверной боязнью магии?

Ну ладно, есть один быстрый способ это узнать. Я положил стопку бумаг Рэбба на стол и нажал на кнопку, блокирующую дверь в мой кабинет. Мне не хотелось, чтобы чей-нибудь любопытный взгляд увидел их до того, как я окончательно решусь. Я щелкнул по рычагу селектора и сказал секретарю:

— Ян, я буду в офисе Торнвальда. Не беспокойте нас без необходимости.

Наши с Торнвальдом двери открывались на застекленную галерею, мостом связывающую башни. Мне всегда нравился этот путь. Главное управление корпорации занимает две квадратные мили. Над прочими его постройками гордо возвышаются наши башни-близнецы. Официально я и Карл Торнвальд, Белый президент, возглавляем корпорацию. Проходя по мосту, всегда слышишь тонкое завывание ветра в металлических конструкциях. А изредка пролетающая птица бросит на тебя сквозь стекло удивленный взгляд. Раньше мне было интересно, как мы выпутаемся, если вдруг мимо будет пролетать орел и врежется в наш мост. Наверное, никто и не заметит. Просто диву даешься способности людей закрывать глаза на неудачи их божества.

Проход по мосту напоминает полет. Ты просто идешь в голубом небе, а далеко внизу на целую милю вокруг простираются крыши, окаймленные зелеными полями. На какой-то миг я вспомнил иллюзию полета во время отправления ритуала Орла.

Индикатор на двери показывал, что Торнвальд один. Я постучал и вошел к нему в кабинет. Его стол был похож на мой, такой же тотем Орла висел на стене, только вся комната была яркой и радостной, не то что мой кабинет со всеми атрибутами черной магии.

Карл — полный мужчина с круглым лицом, которому он при необходимости придает выражение внушительной торжественности. Сейчас, увидев открывающуюся дверь, он машинально надел эту маску, но тут же пожал плечами и улыбнулся.

— Привет, Ллойд. Что такое?

— Перерыв на кофе.

Он покачал головой поверх своих бумаг, положил их на стол, снова пожал плечами и нажал на кнопку. Из стола тут же выскочили два стаканчика кофе.

— Это правильно, — одобрил Карл и принялся стаскивать крышечку зубами — меня всегда раздражала эта негигиеничность. — Я тут ломаю голову над одной проблемой. Главный гидроакустик. Он действительно необходим клану.

Я открыл кофе одной рукой, а другой потянулся за его бумагой.

— Кто-то из «Корпорации пропитания» наслал на него заклятие, да?

— Точно. И знаешь… Это Мамм. Он умен и становится все умнее.

Я знал его. Мамм был новым Черным президентом «Корпорации пропитания». Он был молод, обладал недюжинным умом и намеревался в скорейшие сроки обрести репутацию.

— Никак не могу определить, что же с ним такое, — грустно произнес Торнвальд. — Я думал, что в организм проникло постороннее тело, но флюороскоп этого не подтвердил. А парень-то думает, что умирает.

— Заклятие пневмонии?

— Вероятно, но…

— При воспалении легких любой почувствует себя несчастным. А ты не думал, что твой пациент страдает не от магии, а от бактерий?

Торнвальд непонимающе заморгал.

— Э-э, минутку, Ллойд. Конечно, от бактерий. Естественно, при заклятии-то пневмонии. Но кто насылает бактерии? Кто закладывает в них столько магии, что-бы они поглощали ману моего пациента? Говорю тебе, Мамм может сделать бактерии более опасными, чем любой Черный президент на моей памяти. Я использовал пять разных благословений на ауреомицине, но так и не смог одолеть магию Мамма.

— Может, твой пациент — маловер.

— Что ты, Ллойд. — Он опять нацепил серьезное выражение.

— Брось, Карл. Ты же знаешь, скептики порой встречаются.

— Да, наверное. Бедняги. Я рад, что никогда их не видел. Иногда я пытаюсь представить, как бы я выкручивался, если б встретился с неверующим…

Я тоже никогда не встречал таких людей (сам я не в счет), но одарил коллегу сведущей улыбкой и произнес:

— А я знаю одного. Он тоже умен. У некоторых скептиков есть своя сила, Карл. Ты никогда не думал, что скептик может излечить человека, даже если твоя магия бессильна?

Он был поражен. Его розовое лицо побледнело.

— Остерегись, Ллойд. Это почти богохульство.

— Я просто говорю то, что есть.

— Если ты видел маловера, сам знаешь, что в таких случаях надлежит делать, — чопорно заявил он. — Что до спасения пациента ценой его души, я лучше позволю ему умереть в благодати. Так же как и ты, Ллойд.

— Даже если речь идет о ценном сотруднике? Которого корпорация не может лишиться?

— Именно так, Ллойд.

— Даже если Мамм победит и наша репутация пошатнется?

— Ллойд, когда ты в таком настроении, ты ставишь меня в тупик. — Торнвальд посмотрел на тотем Орла, и губы его шевельнулись.

Я вздохнул и поднялся, допивая кофе.

— Брось, Карл. Я пошутил.

— Надеюсь, — сухо ответил он. — Я-то тебя понимаю, но другие могут и не понять. Если ты и правду знаком с убежденным скептиком, то обязан доложить о нем. Ради его же блага.

— Я же сказал, что пошутил. Прости, Карл. У меня тоже сейчас не все ладится.

— Какие-то проблемы? Я могу помочь?

Я наблюдал за ним. Торнвальд и правда побледнел при мысли о богохульстве. Похоже, он не притворялся — так притворяться невозможно. Я глубоко вздохнул и бросился головой в омут:

— Да ничего такого. Сегодня я получил заказ на кражу души, неприятная работа, только и всего.

Карл наградил меня одним из своих пронзительных взглядов — и показал, что действительно по праву занимает должность Белого президента, хоть я порой и склонен был его недооценивать.

— Халиайа? — спросил он.

Меня аж передернуло. Он просто невероятно догадлив. Но я уже не мог отступить, ведь другого шанса может не представиться еще много месяцев.

— Именно. Халиайа.

Некоторое время Торнвальд изучал свои руки, потом снова поднял глаза. Его тонкие губы были плотно сжаты.

— Я понимаю, каково тебе, Ллойд. Пойдут пересуды. Но тебе придется пройти через это. Ты знаешь свой долг. А так как мы с тобой знаем правду, то сплетни для нас не имеют никакого значения.

Я, Черный президент, ответил ему, Белому, решительным взглядом: мир может лететь в тартарары, но долг должен быть исполнен.

— Ты прав, Карл. Абсолютно прав.

— Я знаю. А теперь успокойся и передавай документы с чистой совестью. Быть президентом не всегда легко.

Я подумал: «Нет ничего легче, Карл», но вслух сказал:

— Хорошо, раз ты мне советуешь, так и сделаю. Вот прямо сейчас и передам.

Я вернулся по мосту, чувствуя возбуждение и легкий испуг. Я подправил заявление Рэбба, занес Джейка Халиайю над щелью, отпустил и проследил, как он полетел по черной пустоте в бесконечность.

Затем я повернулся и посмотрел на тотем Орла. Просто чучело. И все.

Больше не было нужды хранить тайну. Я сел и позвонил во Флориду. Сообщение «Корпорации коммуникаций» перелетело через весь континент на крыльях чучела орла, и на экране высветилось лицо женщины. Она казалась красивее, чем когда-либо. Ее взгляд пока рассеянно блуждал: наверное, я еще не проявился на экране. Или в ее жизни, если подойти с другой стороны.

Механический голос произнес:

— Мистер Коул? Майами на связи. Миссис Коул у аппарата.

Взгляд жены прояснился. Мы смотрели друг на друга через многие мили и огромную эмоциональную пропасть, которая никогда больше не исчезнет.

— Здравствуй, Лайла.

— Что тебе нужно?

— Две вещи. Во-первых, хотел тебя поздравить. Если не ошибаюсь, на этой неделе развод будет окончательно оформлен.

Она не отвечала.

Я улыбнулся:

— Ах, да. Вот еще что. Халиайа умрет.

Следующим пунктом были ритуальные видения. Конечно, абсолютно ненужные галлюцинации — всего лишь наркотические сны, обычно принимающие ожидаемую форму. Торнвальд отправляет такие же ритуалы, работая с белой магией, и искренне верит, что Орел приходит и говорит с ним. Я не так наивен, но тоже не уклоняюсь от общепринятой процедуры. Если я вдруг пренебрегаю этой традицией, мне становится не по себе. Наверно, виной тому опасение, что, позволив себе один шаг в сторону, я могу расслабиться и отступить от традиций в чем-то более значимом, а это непременно будет замечено.

Но на сей раз я решил пропустить ритуал. Теперь, когда я нарушил главное табу нашего офиса, в ритуале не было никакого смысла — он не мог укрепить мою веру. Однако потом я обнаружил, что не способен сосредоточиться на работе. Привычка оказалась сильнее. Я все время ошибался, путал кнопки и в конце концов так разозлился, что все бросил и вернулся к привычному фетишизму. Войдя в комнату для ритуала, я неожиданно ощутил облегчение. Воскурил нужные травы, сделал укол священного наркотика и пробормотал традиционную молитву Орлу. И увидел все ту же галлюцинацию, которую уже успел выучить наизусть.

Я спал. Орел перенес меня на Майами. Я обнаружил Халиайю в казино, играющим в кости. Он был крепким, загорелым и красивым. Я знал, что с годами, как и большинство полинезийцев, он ужасно разжиреет. Я избавлю Лайлу от этого зрелища. Джейку не придется страдать от ожирения. Однако они не испытают ко мне благодарности.

Я оглушил Халиайю священным копьем и оттащил в тень. Острием копья я начертал круг у него на лбу. Затем пронзил сердце Джейка и окропил тремя каплями крови тотем Орла, который я нес с собой. Я прикоснулся Орлом к жертве, и рана затянулась. После этого описал тотемом несколько быстрых кругов вокруг головы Джейка. Он открыл глаза и увидел меня.

— Ты проживешь две недели, — сказал я. — День ты будешь здоров. Потом заболеешь. На четырнадцатый день ты умрешь. Тотем Орла поглотит твою душу.

И сон закончился.

На самом деле все было намного более приземленно. Документы по делу Халиайи, переданные в администрацию, прошли по разным кабинетам, получили необходимые печати. Потом их распределили, назначили ответственного и отправили обратно ко мне. Большую часть работы с черной магией выполняли мои помощники, но почетная обязанность кражи души выпадает Черному президенту.

Так что я изучил досье на Халиайю, собранное несколько месяцев назад нашими шпионами в его корпорации. Он был важной персоной в «Корпорации пропитания», а на таких людей мы на всякий случай заводим досье. Я должен был выбрать нужный момент, чтобы наслать заклятие, которое убьет Джейка прямо в его доме.

В обычной магии — во всех этих банальных чарах неудачи, болезни или несчастного случая — нет ничего сложного. Как правило, ими можно управлять на духовном уровне, но это не обязательно. Часто человеку нужен просто толчок. Предположим, ты решил заразить его вирусом. Все, что надо, — это отправить своих людей в ресторан, чтобы они подбросили что-нибудь не слишком ядовитое в его тарелку. Но ты хочешь, чтобы он об этом узнал. И, показывая, что антибиотики тут не помогут, ты накладываешь на вирус какое-нибудь заклятие — так, чтобы слышали все. Если жертва знает о чарах, магия наверняка сработает. Человек боится, и этот страх помогает болезни. А если болезнь не развилась или антибиотики и прочие лекарства спасли больного, все, конечно, начинают твердить, что белая магия победила черную — стараниями Белого президента клана.

Но сначала надо тщательно изучить жертву, ее биоритмы и психологический портрет, прочитать доклады опытных наблюдателей, незаметно работающих у нее в офисе или дома. (Не сомневаюсь, за мной тоже постоянно наблюдают, а результаты заносят в мое досье для других Черных президентов. Ничего не попишешь. На этом зиждется весь общественный строй.)

Так вот, ты изучаешь биоритмы жертвы, ее эмоциональные циклы и находишь самое подходящее время, чтобы объявить о своем заклятии. Это должен быть день, когда бедняге и так плохо, — когда он печалится, или приболел, или чем-то замучен. Ты просто усиливаешь стресс, делаешь так, чтобы о чарах наверняка прознали и объект, и его коллеги, — и вот он уже помимо воли готов помогать твоей магии.

Но в случае с магией высокого уровня, с кражей души, надо быть осторожнее. Сколько смертей были объявлены кражей души, когда это был простой аппендицит, или тромбоз, или какая-то неизлечимая болезнь. Белый президент из клана жертвы не хочет признавать бессилие своей магии. Вот он и заявляет, что противник наслал на жертву заклятие кражи души. От такого нет спасения.

На самом деле очень мало Черных президентов занимаются кражей душ. Потому что слишком мало людей способны оплатить такие услуги. Но раз большинство смертей объявляется результатом кражи души, люди и думают, что, если у тебя украли душу, ты непременно умрешь. Конечно, подобные утверждения лишены всякой логики, но им верят. Ты заявляешь: «Если он умер, значит, у него украли душу», а из этого естественным образом следует: если украли душу, то человек умрет. Вот и вся магия.

Итак, я тщательно изучил биоритмы Халиайи. Я хотел все проверить. У каждого есть циклы тревожности и депрессии. Зачастую достаточно вычислить подходящий момент, чтобы выбить жертву из колеи одним толчком. Все, что ты делаешь, — это играешь на его подавленных стрессах, на тайных страхах. Пятнадцать лет я изучал механизмы магии. И теперь я тщательно выбрал момент…

По всем программам пролетело экстренное сообщение. Все померкло по сравнению с объявлением о краже души Джейкоба Халиайи из «Корпорации пропитания». Это значило, что одной ногой он уже в могиле.

Интереснее всего было представлять его реакцию. Он так долго гадал, что же я сделаю. Не важно, насколько уверенно он себя чувствовал, я-то оставался Черным президентом. Разумеется, он волновался. Все графики говорили о его крайней внушаемости. Мне не пришлось дожидаться болезни или травмы. Я просто назначил дату и ударил.

А потом запер кабинет и отправился в короткий отпуск. В какой-то степени это был трусливый поступок, подпортивший мою репутацию. Мамм, юный Черный президент «Корпорации пропитания», теперь будет думать, что я его боюсь. Не сомневаюсь, если бы он мог, то нанес бы ответный удар. Меня это не слишком волновало, хотя и было бы интересно посмотреть, что же он придумает.

На самом деле у меня существовало целых две причины для отпуска. Во-первых, я должен был увидеть собственными глазами, как Джейк Халиайа умрет. Я хотел провести две чудесных недели как можно ближе к нему, смотреть, как чары берут власть над ним, как от него отворачиваются, как он копошится в вакууме, который постепенно, по мере приближения дня смерти, сгущается во тьму забвения. Какую бы цену мне потом ни пришлось заплатить за нарушение самого страшного табу Черных президентов — оно того стоило.

А еще одной — незначительной — причиной был фрейтер Рэбб. Самое слабое звено в моем замысле. И я практически никак не мог замести следы. Следовало взглянуть правде в глаза: я подделал документы, лишил корпорацию четырнадцатилетней прибыли и нарушил собственные священные клятвы — и это все для того, чтобы из мести погубить личного врага. Тем не менее я сделал все возможное, чтобы скрыть преступление.

А именно: написал Рэббу письмо, в котором сообщалось, что Черный президент был вызван в длительную командировку до одобрения его заявления о краже души. И в мое отсутствие заявлением занимается мой помощник. Пожалуйста, пусть Рэбб сообщит компании, если в его дело закралась ошибка. Если же все в порядке, кража души Джейкоба Халиайи будет выполнена согласно расписанию и Рэббу будут поступать доклады очевидцев о ходе дела.

Я точно знал, что Рэбб не сообщит корпорации об ошибке. Я скрупулезно изучал его биоритмы и личностные черты, прежде чем сделать свой ход. Рэбба действительно обманом лишили наследства, правда, сейчас этим никого не удивишь. Удивительной была как раз его реакция. Он хотел мести, потому что его ударили в самое чувствительное место. Его графики четко указывали: доминантная черта — патологическая жажда наживы. Говоря простым языком, Рэббу настолько нравилось получать что-либо даром, что он не упустит такого шанса. Человек ведет себя согласно своей природе. Рэбб ничего не скажет.

Мой план был обречен на успех.

Флоридская «Корпорация пропитания» блестела на солнце. Благодаря резервуарам с солнечной водой крыши были само сияние. Город расположился по всему Мексиканскому заливу на островах и плавучих платформах. Движущиеся дороги, заставленные автомобилями, катились по воде. Голубые блики, отражаясь от воды в каналах, плясали на поверхности, которая казалась земной твердью. Я поймал такси и поехал в корпорацию. Я совершенно не скрывался. И Мамм, и Халиайа отлично знали, кто наслал заклятие, отрезавшее Джейка от всего мира. Узнав о моем присутствии, Мамм поймет, что я не боюсь. А если кому-то взбредет в голову спросить, что я здесь делаю… В этом же нет ничего необычного. Черный президент не может отомстить своему недоброжелателю, но не существует законов, которые запрещали бы ему наслаждаться падением врага, сраженного по чьему-то приказу. Я оставил такси перед входом в здание, где находился кабинет Халиайи, и поднялся на этаж, который Джейк вскоре должен был покинуть навсегда. Я не пошел к нему в кабинет. В этом не было нужды. Я просто сел на подоконник, закурил и минут десять смотрел на дверь, на которой уже не было таблички с его именем. Я думал о том, что же могло случиться.

Где он был, когда услышал новости? Как он узнал о них? Смотрел ли телевизор, когда на экране возникло его широкое смуглое лицо и ведущий объявил о скорой смерти Джейка Халиайи? Была ли тогда с ним Лайла? И бросила ли она его, как остальные, в испуге и трепете перед магией, зная, что с этого момента Халиайа мертвец?

Это давно вошло в традицию — предавать остракизму живого покойника. Бедняга перестает быть членом общества. Жертва оказывается совершенно одна. Нити общественных связей опадают с приговоренного, и с этой минуты он уходит из мира живых.

Наверняка Джейк первым делом ринулся в кабинет, сюда, в это здание, к этой двери, чтобы просить о помощи своих союзников из корпорации. Почему-то вначале никто не верит, что это может произойти с ним. И всегда ждет помощи от друзей…

Итак, он прибежал сюда, и что же он увидел? Чужое имя на двери, другого человека за своим столом. Люди в испуге и смущении прячут глаза, отворачиваются от него, как от зачумленного.

Это первый этап. Общество признает человека мертвым. Он может двигаться, говорить, приставать с истеричными просьбами, но все знают, что он уже не жилец.

На втором этапе общество, подобно волне, вновь подхватывает жертву — на этот раз с вполне определенной целью. Этот человек мертв — он еще дышит, но уже не живет, значит, его надо удалить, отправить в потусторонний мир его тотема, где ему отныне и место. Живой мертвец неприкосновенен, но опасен. Поэтому второй этап — это обряд оплакивания. Это похороны, которые препровождают жертву в потусторонний мир. Несчастный присутствует на своих похоронах, находясь на почетном месте, в гробу. Теперь он уже не сопротивляется, он делает все, чтобы помочь обществу совершить необходимый обряд. Никогда не видел, чтобы было иначе. Необъятную принуждающую мощь ритуала не побороть. Жертва ей верит и умирает. В финале видно, как личность меняется на глазах. Иногда люди начинают действовать подобно своим тотемам. И все равно умирают — ведь они искренне верят в ритуал.

Потом я поехал на такси к дому Халиайи. Это оказался роскошный особняк с высокими резными стенами из прозрачной пластмассы с прожилками. Привез ли он сюда Лайлу? Теперь ее наверняка здесь больше нет. Стены и окна темны, а на двери весит большой черный венок. Я заметил возле двери в черных мисках какую-то еду. В доме никого, кроме Халиайи.

Я перешел улицу и встал в тени дверного проема. Прошло немало времени, прежде чем черный венок вздрогнул и дверь открылась. Халиайа выглянул наружу.

Он был по-прежнему высок и крепок, но весь будто бы съежился. Он был по-прежнему смуглым, но сквозь загар пробивалась бледность. Халиайа осмотрелся, не заметив меня, и подхватил поминальную еду. На нем было священное одеяние клана с тотемом Рыбы на груди. Понятно, всю остальную одежду либо продали, либо раздали. На похоронах это облачение заменят белым саваном с изображением тотемного животного.

О да, Халиайа верил. Он позволил надеть на себя священное облачение и до сих пор его не снял. Он не боролся с заклятием. Он сдался под напором внушения.

Я почувствовал глупое облегчение от этого зрелища. От понимания, что это значит. Внезапно я осознал, зачем на самом деле приехал во Флориду. Я больше не верил ни в свою, ни в чужую магию. А следовательно, не мог быть уверен в вере других. Особенно в вере Джейка Халиайи. Он тоже вполне мог оказаться скептиком, хотя у него никогда не было доступа к запрещенным и забытым микрофильмам, которые подарили мне новые знания.

Ради этого я и приехал. Я хотел убедиться, что Халиайа все еще верит. Нет, он никогда не видел этих микрофильмов, но я думал, что он знает их содержимое так же точно, как если бы он воочию видел их на светящемся экране. Ведь Лайла знала, и Лайла бы ему рассказала…

Потому что я сам рассказал Лайле.

Я открыл ей правду. Рассказал ей, что не существует никакой магии, рассказал, что происходит на самом деле и почему оно так происходит. А потом, освободившись от страха перед магией, она сделала то, чего давно хотела: бросила меня и ушла к Халиайе. Против этого не было законов. Не было даже табу, что гораздо сильнее любого закона. Но раньше такого почти не случалось, почему-то никто не разводился с президентом, с магом. Никто, кто верил в магию.

А ведь это я сам разогнал тьму предрассудков в голове Лайлы и показал ей истину.

Я сделал это — а теперь я могу все вернуть на круги своя. Могу заставить Лайлу вновь поверить в магию.

Мне это было необходимо. Я ей рассказал так много, что она станет опасной, если будет много говорить, долго говорить, говорить со многими людьми. Пойдут сплетни. А если все узнают, что я, Черный президент клана Орла, не верю в корпоративную магию, где я окажусь?

Надо полагать, в могиле.

Ладно, допустим, Лайла меня никогда не любила, хотя раньше я был убежден в обратном. Она вышла за меня против воли отчасти по настоянию родителей, отчасти не решившись отказать Черному президенту. Зато она любила Халиайю.

Когда она увидит смерть любовника — смерть, вызванную магическим путем, — могущественные бессознательные силы в ее мозгу и страшное невидимое давление общества снова увлекут ее во тьму предрассудков, откуда я ее вытащил. Помимо воли она уступит, ведь разум слабее эмоций, а удар будет достаточно силен. Если бы я направил магию на Лайлу, то наверняка бы потерпел поражение. Но Халиайа был ее уязвимым местом, вот я по нему и ударил. А сейчас он уже следует навязанному ритуалу, который завершится обрядом ухода и смертью.

О да, Лайла снова поверит в магию. И вернется ко мне…

По улице, стоя на движущейся ленте тротуара, медленно проехал человек. Халиайа закричал:

— Эд! Эд! — и отчаянно замахал рукой.

Когда же он повернул голову, я увидел на загорелом лбу красный круг — метка моего священного копья из галлюцинации. Клановые гробовщики ставят это нестираемое клеймо одновременно со сменой одежды.

Человек на дорожке слегка дернулся, услышав зов, но не обернулся. Я увидел, как Халиайа рванулся вперед, будто хотел выбежать из дому и выбить, вытрясти из своего знакомого ответ. Он почти решился… Почти. Вот он спустился на ступеньку ниже… И тут что-то его остановило. Он замер, попятился, снова открыл рот, но не издал ни звука.

Я обвел взглядом улицу. Далеко в Мексиканском заливе виднелась рыболовецкая флотилия. Над ней висел вертолет, загоняющий косяки рыб в сети. В голове мелькнула странная мысль: когда-то в примитивных сообществах тотемные животные были табу — так я вывел из исследований в библиотеке микрофильмов. Но сейчас мы едим наши тотемы. Возможно, вся наша жизнь — сплошной ритуал. Не только тотемы, но и вся жизнь…

Я понял, что стараюсь не смотреть на Халиайю, и заставил себя вернуться к наблюдению. Он больше не показывался на улице, но черные миски с едой исчезли.

Должно быть, до смерти Халиайи пройдет дней десять. Я собирался продолжать слежку. Тем паче я был рад отпуску — первому за пять лет. Отчасти он действительно был мне необходим, а отчасти я хотел поменьше встречаться с другими людьми, пока Халиайа не будет окончательно и бесповоротно мертв. У меня было неприятное чувство, что Черный президент Мамм меня ищет. Не то чтобы он мне как-то мог навредить, но я бы предпочел избегать встреч с ним до окончания этой авантюры.

Кроме всего прочего, я нашел время снова заглянуть в архив микрофильмов, где впервые узнал правду о магии и прошлом. Не важно, где он находится. Не важно, как я туда добрался. Я зашел в дверь, спустился на самый нижний этаж, и там, в темном углу, обнаружил все ту же запыленную дверь. Никто не входил в нее с тех пор, как я впервые обнаружил тайную комнату. Возможно, я единственный, кто вообще перешагивал ее порог. Забавно: в библиотеку и так не просто попасть, а вход на нижние этажи закрыт для всех, кроме глав корпораций. Я рассовал по карманам старые киноленты, спокойно прошел в кабинку и запер дверь. И на час с головой погрузился в старые и страшные времена двадцатого века.

Некоторые пленки были книгами по социальной психологии, антропологии, медицине. Другие — газетами восьмидесятых. За зеленоватым наклонным стеклом экрана менялись расплывчатые статьи и картинки, а я нажимал кнопки, проматывая их и наводя фокус. Все-таки было жутковато читать колонки давно забытых новостей, увидевшие свет во время разрушительных войн двадцатого столетия. Сейчас весь уклад той жизни казался невероятным.

Тогда наших предков разделяли не принадлежность к той или иной корпорации, а государственные границы. И войны между тоталитарными режимами и монополиями еще не привели к объединению корпораций и появлению компаний-гигантов, поддерживающих общество на плаву в наши дни. С современной точки зрения образ жизни пращуров кажется немыслимым, но все же в чем-то они были правы.

В те времена только дикие народы и необразованные люди верили в магию. Я прочел это в книгах по антропологии. В принципе это вполне правдоподобно. Так можно проследить рост влияния магии. Вера в чудеса возникает, когда человек не может противостоять миру вокруг. Конечно, если жизнь поддается контролю и так, нет нужды в волшебстве. Но нецивилизованные народы, чья жизнь зависела от милости природы, верили в магические силы, потому что у них не было иного способа противостоять отчаянию. Вместе с тем в магию верили некоторые группы в развитых государствах — те, кому постоянно приходилось иметь дело с непредсказуемыми явлениями. Например, рыбаки, в их противостоянии с морем, верили в удачу и талисманы. Охотники, спортсмены, актеры — все эти люди верили. Все, кто зависел от капризов природы и общества, цеплялись за суеверия в отчаянной попытке убедить себя, что силой удачи или магии они смогут управлять своей жизнью, раз уж их собственных сил не хватает. И потому совершенно логично, что после мировых войн, когда общество было разрушено, человечество ударилось в магию. И официальные магические предприятия стали управлять обществом, которое выкарабкивалось из пропасти, куда скатилось в результате мировых войн. Только некоторые науки получили возможность развиться заново. Не все. Ни одно учение, способное ослабить веру в магию, нынешние корпорации не поддерживают.

Просто дух захватывает от того, насколько велика может быть вера, если ты с молоком матери впитал убежденность в существовании магии. Даже я верил, пусть и не до конца, во многое, что, как я теперь знал, было обманом. Я выучил всю эту чушь. Я проводил ритуалы. Люди болели и умирали, когда я насылал на них чары. Иногда заболевали люди, о которых я слыхом не слыхивал, но я брал на себя ответственность. А ведь я понимал, что лгу, и задавался вопросом: не обманываю ли я самого себя? Я действовал так, как будто все было правдой, и со временем заразился всеобщей верой в то, что на самом деле творю чудеса.

Но где-то глубоко в моем сердце всегда шевелился мятежный дух сомнения. Поэтому я и был так счастлив, узнав правду. Оказывается, мои сомнения не были ни безумием, ни богохульством. Можно было забыть о долгой внутренней борьбе, когда я пытался заставить себя поверить в невозможное. Я чуть не ополоумел от облегчения, впервые увидев микрофильмы за зеленым стеклом и прочитав факты, о верности которых подсознательно знал всегда.

В тот день я обрел свободу. Точнее, свободу в рамках дозволенного обществом. Внешне меня все еще связывала неодолимая сила общественной веры, но в собственных мыслях я был волен. Я мог действовать по своему усмотрению, соблюдая, однако, необходимую осторожность. Я мог наслать заклятие, которое прикончит Джейка Халиайю, и никто не в силах был меня остановить, ибо правда даровала мне свободу…

Но в одиночестве свобода не сладка.

Я смотрел на колонки забытых новостей на экране и жаждал жить в те времена, в мире, казавшемся мне гораздо более реальным, чем мой собственный. Я родился в мире заблуждений, в мире беспорядка. Я был скептиком, кривым в царстве слепых. Похоже, только я один видел впереди огромную шатающуюся скалу, что накренилась над нами и вот-вот упадет и погребет нас всех под собой. Люди вокруг были слепцами, творящими никому не нужные чудеса и не видящими реальной опасности.

Да я и сам ее не видел. Хотя, казалось бы, какая угроза может быть более ощутимой, чем падающая скала? Но я, одноглазый калека, видел лишь тень, чувствовал неуверенность, ощущал смутную и неявную тревогу. Я по-прежнему не знал, где скрыта опасность. Это не Орел — тотемы всего-навсего предрассудки. Магия? Ее попросту не существует. Но что-то откуда-то бросало тень страха — чудовище, которое я всю жизнь пытался разглядеть и поймать. Возможно, именно это и толкнуло меня на поиски запрещенных микрофильмов. Наверное, я надеялся, что в прошлом отыщутся следы монстра и я узнаю его имя.

Однако мне это не удалось. Я узнал правду, превратился в атеиста, понял, почему корпоративная магия лежит в основе моей культуры. В двадцатом веке все тревоги, стрессы и опасности стали множиться и множиться, пока не слились в один большой страх — страх смерти, который вытеснил все остальные чувства. Конечно, существовали и настоящие опасности. Общество могло самоуничтожиться. И ему это почти удалось. И тогда страх смерти вырос настолько, что люди больше не могли смотреть правде в глаза. Люди боялись людей. А общество нуждалось в защите от самого себя. Такой защитой и стала магия. Вернее, вера в магию, своевременно внушенная людям, поддерживающая мир, пока общество не почувствует себя в безопасности — в зловещей тени какого-то неназванного чудовища.

Какого же?

Я не знал. Я был одинок в стране слепых и потому решил открыть ослепленные предрассудками глаза Лайлы. Я надеялся, что вдвоем нам будет не так одиноко. И вот я открыл ей глаза и потерял ее. Но в конечном счете она снова станет моей — и снова ослепнет. Она вернется ко мне после смерти Халиайи, после того, как могущественные силы ритуала вернут ей слепоту, — не важно, насколько отчаянно будет бороться ее разум. Она уже начинала понимать, что, хотя магии и не существует, я все еще далеко не бессилен.

Она ослепнет. Если это единственный способ вернуть ее — да будет так.

Я сидел и смотрел на мерцающий экран, окно в прошлое. Долгое время я провел перед проектором, думая о Лайле.

На четырнадцатый день я пошел посмотреть на смерть Халиайи. Я уже выходил из своего номера, когда зазвонил видеофон и высветилось лицо, появления которого я ждал уже две недели. Моя рука, протянутая к двери, затряслась. Сердце забилось в груди. Я чувствовал себя школьником, пойманным на месте преступления. Моя первая мысль была — бежать. Но я собрался с духом, вспомнил, кто я такой и как хорошо я замел следы. Я повернулся к экрану и нажал на кнопку, которая высветит мое изображение перед Маммом из «Корпорации пропитания».

У него было юношеское лицо с резкими чертами, не особо честное и открытое, на котором было написано устрашающее нахальство, каковое возникает из-за самоуверенности молодости, еще не познавшей серьезных поражений. Я его смутно помнил по университету — он только поступал к нам, когда я выпускался. Мамм быстро сфокусировал на мне взгляд, увидев, что мое лицо проявилось на экране.

— Добрый день. Это Мамм. Мы встречались в университете, не так ли, Коул?

— Да, я тебя узнал. Добрый день, Мамм.

Я коснулся угла экрана тремя пальцами, он сделал то же самое одновременно со мной — жест, заменяющий при видеосвязи рукопожатие.

— Я слышал, ты приехал в наш город, — сдержанно произнес Мамм.

— Еще бы ты не слышал, — пробурчал я себе под нос, а вслух спросил: — Чем могу быть полезен?

Мамм смотрел на меня цепким пристальным взглядом.

— Сегодня мы потеряем хорошего человека.

Я не притворялся, что не понял.

— Ты же не думаешь, что я сожалею.

— Разумеется. — Он помолчал. — Простое совпадение. — Его глаза продолжали рассматривать мое лицо. — Очень удобное для тебя.

Я подпустил в голос холода:

— Может, с тех пор как я окончил университет, правила изменились? Раньше считалось недопустимым задавать такие вопросы.

— Я не задаю вопросов. В них нет необходимости. Я лишь говорю, что для тебя очень удобна смерть Халиайи вскоре после твоего… провала. Чистое совпадение, этот твой приезд на похороны… Ты ему родственник, Коул?

Я ответил не сразу — не раньше чем взял себя в руки, чтобы полностью контролировать свой голос. Меня так и подмывало швырнуть видеофон в лицо этому мальчишке.

— Не совсем, — сказал я, когда ко мне вернулось самообладание. — Я хотел посмотреть на его смерть. Это тебя удивляет?

— Я знаю, что это ты, — сказал Мамм ровным тоном. — Я не спрашиваю. Знаю. Мне просто интересно: у тебя был реальный клиент или ты действовал только для себя?

— За такое я могу подать на тебя в универсальный СУД.

— Ты этого не сделаешь.

— Не знаю. Я поговорю об этом с Торнвальдом. Если и ты сомневаешься в моей этике, тебе лучше все обсудить с ним, а не со мной. Неужели ты думаешь, что я бы появился здесь, если бы нарушил табу?

Он слегка скривился:

— Почему бы и нет? Если ты украл душу Халиайи по той причине, что я предполагаю, ты не остановишься ни перед чем. Я переговорю с Торнвальдом.

— Тогда переговори и отстань от меня. — Я глубоко вздохнул. — Ты ведешь себя как маловер, Мамм, так легко нарушая обеты. Мне придется обсудить это с нашим Белым президентом после похорон. С тобой нам не о чем говорить.

Я нажал на выключатель, оборвав его на полуслове. Звук пропал, изображение сжалось в светлую точку и погасло.

Слегка вздрагивая, я резко обернулся, схватил траурное платье и вылетел на улицу. Не важно, что там решил Мамм, ведь я замел все следы. Даже если он ударит меня нелегально, я не боюсь его магии. Но вот если он поговорит с Торнвальдом…

Внезапно меня осенило: какой же я дурак! Необходимо избавиться от Рэбба. Как можно было так долго не понимать очевидного! Если Рэбб замолчит навеки, исчезнет единственная улика против меня. Нельзя больше испытывать судьбу.

Размышляя о подходящих вирусах в нашей лаборатории, я поймал такси и назвал адрес Халиайи. В доме негде было яблоку упасть. Впервые после объявления о заклятии, наложенном на Халиайю, родственники и друзья вернулись к нему. Общество обратилось к живому мертвецу, чтобы проводить его в последний путь и отметить получение его души тотемом клана. Когда я приехал, пели уже второй погребальный гимн. Я натянул поверх повседневной одежды траурное платье и присоединился к толпе, продвигающейся по дому. Вряд ли кто-то узнает меня в лицо, да и не все ли равно.

Я поднялся за остальными на лифте в спальню, где Халиайа лежал на черных простынях. Тотем Рыбы был поставлен на виду у обреченного. Полузакрытые глаза Халиайи смотрели на чучело рыбы на золотой подставке. Веки медленно опускались и поднимались, словно умирающий видел перед собой вечность. Может, это на самом деле было так. Вера может заставить даже могучий разум видеть что угодно.

У стены на надувных подушках стояли на коленях его родственники, принадлежащие к тому же клану, и пели песнь смерти. Лайлы не было видно, но две другие жены Халиайи присутствовали. Мне раньше не приходило в голову, как часто он женился и разводился. Интересно, как относилась Лайла к тому, что она уже третья.

Вокруг кровати ходил человек, сжимавший в руках зеленую пластмассовую фигурку рыбы. Я знал, что это отец Халиайи, его ближайший родственник. Он пел глубоким мягким голосом.

На кровати лежал Халиайа, завернутый в белый саван с тотемом Рыбы. Его полузакрытые глаза были тусклы. Я подумал, что он не видит ничего, кроме чучела над кроватью. Губы его то сжимались, то разжимались. Руки были прижаты к бокам. Он лежал, сам похожий на тотем своего клана, прямой и неподвижный. Вдруг его тело выгнулось в конвульсивную дугу, и тут же он упал обратно. Три раза он выгибался и оседал.

Песнь звучала все громче, все торжественней.

Вот Халиайа дёрнулся в четвертый раз. Он подражал своему тотему. Потом замер. Но ступни его медленно шевелились, как будто он двигался сквозь воду…

Неудачи настигли меня два месяца спустя. В этом не было ничего магического. Так со всеми бывает — просто началась полоса невезения.

Я пристально следил за Маммом и собственной безопасностью. И за моим Белым президентом — на случай, если Мамм все же выдвинет против меня обвинения. Ничего такого не случилось. Торнвальд держался совершенно обычно. Я попытался поставить себя на место Мамма, но не смог предугадать его действия. На что же он способен? Допустим, подбросит пару вирусов: вдруг да поможет. Я тщательно проверил свое самочувствие. Он мог даже нанять убийцу или подстроить аварию. За этим я тоже зорко следил. В нашем мире всегда приходится рисковать, ничто не проходит даром. Я убил Халиайю, и это стоило риска.

Как-то раз я позвонил Лайле. Она не захотела со мной говорить. Но это ничего. У меня еще будет время повторить попытку. Пока что со мной поселилась девушка с театральным именем Флейм, Огневушка. Пока что я не собирался снова жениться, но должен же кто-то вести хозяйство. Дома работы был непочатый край, кроме того, положение в обществе не позволяло мне оставаться холостяком. Флейм принадлежала к гетерам, то есть могла быть мне женой во всем, кроме духовных связей, составляющих часть магической системы. Как и у наших предков, у нас была последовательная полигамия, значит, после развода я мог жениться во второй раз. Но на духовном уровне полигамии не существовало. Там развод был невозможен. Так что в мире магии я все еще был женат на Лайле. А она не хотела со мной даже разговаривать… По крайней мере пока.

Через неделю после смерти Халиайи с Рэббом случилось несчастье. Это произошло в больнице: передозировка успокоительного привела к летальному исходу. Клан устроил ему пышные похороны. Кроме этого, поначалу не происходило ничего необычного — если не считать того, что у меня появилось совершенно дурацкое, бессмысленное затруднение, которого я нисколько не ждал. Я мог побороть все сознательное, рациональное и контролируемое. Но проблемы начались с ритуальными видениями.

Попробую объяснить механизм этих видений. Сжигаешь травы, колешь себе так называемый священный наркотик, а потом ритуальная молитва и галлюцинации. Галлюцинации укрепляют веру в себя среднего мага. Но даже лишившись веры, я прибегал к ритуальной показухе. Я чувствовал, что, стоит мне отойти от традиций в малом, и я могу потерять бдительность и стану отличаться слишком сильно, что станет заметным. Так что я был как все. Ко мне приходили, чтобы наслать чары на врагов из других кланов, ставили свою подпись на контракте, и все средства массовой информации разносили вести о могуществе магии. Никаких проблем, пока мне на голову не свалился новый заказ на кражу души.

Мой заказчик был исполнительным директором нашей корпорации, а враг его принадлежал к «Корпорации развлечений», тотему Льва. Уровень мастерства директора был достаточно высок, так что ему пришлось бы провести только девять лет службы на грани нищеты. Я проследил, чтобы он подписал договор, выставил за дверь и поджег травы. Затем сделал укол и произнес молитву тотему Орла. Галлюцинации начались.

Я увидел жертву во сне и только замахнулся на нее священным копьем, как… проснулся. Я находился в кабинете, в горелке дымились травы, а рука ныла от укола. Никогда со времен ученичества не случалось подобного. Я сидел на месте, не в силах прийти в себя от удивления. Удивления и тревоги.

Как бы по-идиотски это ни звучало, в голове засела мысль, что, раз ко мне не приходят ритуальные галлюцинации, я не могу больше смотреть запрещенные микрофильмы. Полный бред, лишенный всякой логики. Но я не мог выбросить эту идею из головы. Чем больше я думал, тем больше росла в душе беспричинная тревога.

Наконец меня осенило, что это либо наркотик оказался слабым, либо травы не подействовали… Нет, только не травы — они всего лишь часть показухи. Какая разница. Я послал их вместе с наркотиком на химический анализ и стал ждать результатов. Помнится, один раз я оглянулся на чучело орла на стене. Оно ответило стеклянным взглядом. Результаты анализа показали, что наркотик и травы были вполне обычными.

Конечно, это не имело значения. Я в любое время мог объявить по телевидению о краже души, и магия подействует независимо от моих галлюцинаций, ведь эта магия рождается в голове самой жертвы, а не в моих ритуальных пассах. Но меня произошедшее настораживало. Это был симптом, вот только какой болезни? В конце концов я решил, что у меня просто выработался иммунитет к наркотику и мне нужна большая доза. Ну, в какой-то степени я оказался прав. Удвоив дозу, я увидел больше. Но все равно проснулся, так и не окончив ритуала. И на сей раз я очнулся чуть ли не в панике, понимая, что происходит нечто странное и надо что-то делать. Немедленно.

То, что я предпринял, было очень опасно, но волнение затмило мой разум… Тревога все еще сжимала желудок и разливалась по телу… И тогда я еще увеличил дозу и наконец-то довел видение до конца. Проснувшись, я обнаружил над собой двух врачей и Торнвальда, который суетливо расставлял у них за спиной свои глупые фетиши.

— Убирайся к черту, Карл, — заявил я. — Тут нужна медицина, а не магия. Всего лишь передозировка священного наркотика.

— Подожди, Ллойд. — Торнвальд старался напустить на себя внушительный вид — Врачи занимаются своим делом. Не мешай мне заниматься своим.

— Нечего тебе тут делать.

С этими словами я снова упал. Я задыхался, сердце билось так неровно, что я испугался, как бы оно не остановилось вовсе. Один из врачей что-то вколол мне и велел расслабиться. Но, памятуя о Рэббе, я чувствовал невыносимый ужас от погружения в сон помимо воли. Однако проснулся я в гораздо лучшей форме. Торнвальд ушел со словами, что, хотя он и не поставил окончательный диагноз, похоже, вмешательство магии не зафиксировано.

Мне все еще было паршиво, но я сел за письменный стол и закончил работу, по счастью уже только механическую. Затем я отменил все остальные встречи, отправился домой и попросил Флейм позаботиться о тишине в доме. На следующий день лучше мне не стало. Флейм уговаривала остаться дома, но стоит только признаться, что ты болеешь, тут же расходятся слухи о заклятиях. Нет, я не мог позволить, чтобы люди гадали, отчего же Черный президент чувствует себя так плохо. Так что я пошел на работу, несмотря на раскалывающуюся от боли голову и небольшой жар.

Но до работы я так и не добрался. Только я шагнул на движущуюся дорожку, как рассудок у меня помутился, и я сел мимо сиденья. Если б я не попытался удержаться, все было бы нормально. Но нет, надо было мне выставить руки и приземлиться как раз так, чтобы сломать большой палец. После рентгена и осмотра мне наложили гипс на левую руку. Шевелить пальцами я мог, но все равно приятного мало. К тому же перелом заживет только через месяц. Кипя от злости, я вернулся домой, забрался в кровать и крикнул Флейм, чтобы принесла выпить. Наконец, напившись в дым, я достиг счастливого забытья. Я нагрузился так, что забыл принять перед сном антипохмельные таблетки.

Так что проснулся я одновременно от холода и похмелья.

Поспав на сквозняке, я тут же подхватил простуду.

Я помню, как надо мной суетились врачи, как на заднем плане мелькала Флейм, и все время Торнвальд, Торнвальд, Торнвальд… Казалось, он постоянно появлялся, чтобы раздражать меня. Торнвальд, притащивший свои идиотские механизмы для определения магии. Торнвальд, уверяющий: «Я сделаю все возможное, Ллойд. Ты же знаешь. Я разобью заклятие, если смогу…»

А потом внезапно нахлынула тишина, я проснулся без температуры, и ничто, кроме гипса на руке и слабости, не напоминало мне о болезни. Тишина.

Я позвонил в звонок, но никто не появился. Комната казалась чересчур мрачной. Окна были приоткрыты. Я лежал и гадал, что бы это значило.

Интересно, а у меня хватит сил подняться? Судя по всему, придется. Я сердито отбросил одеяло и обнаружил, что у меня вполне хватает сил, чтобы встать. В голове моей уже складывались фразы, с которыми я выставлю за дверь десяток слуг, а может, и Флейм… Тут я свесил ноги с кровати и обнаружил на себе голубую тунику. Откуда у меня голубое белье? Это же священный цвет. Я посмотрел себе на грудь…

Мир замер.

На мне была священная голубая туника с вышитым на груди тотемом Орла с расправленными крыльями. Импульсивно я вскинул руку ко лбу. Казалось, я могу нащупать красный кружок, оставшийся после чьего-то ритуального копья в наркотическом сне.

Но чьего же?

— Флейм! — заорал я.

Ни звука.

Я выскочил из кровати. Никакой слабости. Я выбежал из комнаты и спустился по медленному эскалатору, путаясь в голубой тунике. Я продолжал звать Флейм и слуг. Но ответом мне было только эхо. Я распахнул входную дверь — на крыльце стояли черные блюда с едой, к двери был прибит черный венок.

Я сорвал его, увидел на улице людей и принялся звать их. Ни один не посмотрел на меня. Ни один даже не оглянулся.

Тут я осознал, что на мне надето, быстро заскочил обратно и захлопнул дверь. В прихожей стояло зеркало. Я подошел и посмотрел на себя. Красный кружок на лбу сиял в темной комнате. Я потер его руками. Потом повернулся и побежал к ближайшей ванной. Я тер лоб мылом и щеткой, пока он весь не стал красным, как кружок. Но метка не исчезла. Я знал, что ее ничем не скроешь. Флуоресценция пробьется сквозь любой слой пудры, и ничто на свете не сможет смыть ее.

Но я хотя бы мог снять тунику. Гипс мешал, однако я стянул с себя одежду и бросил ее на кафель. Так, обнаженным, я и отправился осматривать дом.

Он оказался пуст. Все, что напоминало обо мне, пропало. Вся одежда. Сигареты любимого, редкого сорта. Книги. Бумага с моим вензелем — вместо нее лежали пустые листы с черной рамкой. Все шкафы, ящики, полки — все опустело.

Без одежды, чувствуя себя привидением, я направился к видеофону. Отключен. Телевизор тоже не работает. Дом погружен в тишину и предчувствие смерти.

Нужно бежать. Для этого потребуется одежда. Я попытался завернуться в простыню, на манер этакой тоги. Выглядит абсолютно глупо. Но тунику с тотемом Орла я больше не надену. Ни на людях, ни даже дома.

В доме не было никаких денег.

Я вышел, облаченный в простыню. Никто на меня не смотрел. Красный круг на лбу говорил людям все, что требовалось. Ни одно такси не остановилось, посему пришлось идти на движущуюся дорожку. Возле первого же магазина одежды я остановился, вошел в него и стал снимать все, что понравилось, прямо с полок и вешалок. Никто мне не препятствовал. Я оделся в кабинке и вернулся на движущуюся полосу. Мне стало несколько лучше, но все равно это был самый безумный день в моей жизни.

Я направился прямиком к себе в кабинет. Секретари меня не замечали, даже если я с ними заговаривал. Я решил не терять времени, прошел мимо них и открыл дверь.

За моим столом сидел другой. Над ним, в нише на стене, стоял тотем Орла и взирал на всех стеклянным взглядом.

— Ты кто такой, черт возьми?

— Черный президент. — В его голосе звучала лишь слабая нотка оправдания.

— Убирайся из моего кабинета.

В легкой растерянности он посмотрел на мою одежду.

— Ты не должен носить… — начал он.

Меня охватили гнев и смятение. Я перегнулся через стол, собираясь схватить самозванца за рубашку, вытащить из-за стола и… что-нибудь с ним сделать.

Но он просто отъехал на стуле. Я потерял равновесие и повалился на стол, цепляясь за воздух. Он не проронил ни слова. Он просто смотрел на меня с жалостью и ужасом. Для него я был мертв и должен был оставаться мертвым.

Вся моя ярость испарилась. Я понимал, как глупо выгляжу, лежа на столе, когда имею полное право сидеть за ним и принимать посетителей, которые боялись бы меня и делали вид, что все в порядке.

Я выпрямился, одернул рукава и поправил свою противозаконную одежду. После чего спокойно произнес:

— Черный президент назначается только после смерти предшественника. Вы это знаете. Так как вы можете им быть?

— Вы не живете, — ответил он и добавил: — О священный дух.

— Бросьте! — нетерпеливо отрезал я и чуть погодя сказал: — Судя по всему, новости прошли, пока я валялся без сознания. Кто украл мою душу? Вы?

Он кивнул.

— Кто заказчик?

— Это ни к чему не приведет, о дух. Лучше поговорите с Белым президентом.

Я медленно выдохнул. Ах так! Когда умирает один президент, второй назначает нового. Когда один президент нарушает табу, второй вершит правосудие. Значит, Торнвальд взял все в свои руки, ни слова не говоря мне, у меня за спиной, пока я болел…

— Я поговорю с ним.

Я направился к двери, ведущей на мост. Взявшись за ручку, я оглянулся. Странно. Ничего не изменилось у меня в кабинете, кроме человека за столом. Все оставалось по-прежнему, все эти безделушки, к которым привыкаешь до такой степени, что они со временем становятся частью тебя. Они до сих пор были частью меня. Но сейчас они еще и были связаны с человеком за моим столом. Как паутина с двумя центрами: то один кажется реальным, то другой.

— Я еще вернусь. — И я зашагал по мосту.

Как всегда, это походило на полет орла над Центром коммуникаций, распростершимся на две квадратные мили. На той стороне у окна стоял Торнвальд и смотрел вниз. При виде его во мне вскипел гнев, а может быть, и страх.

Я со всей силы хлопнул дверью.

Он подскочил и обернулся.

— Что, похоже на привидение, ублюдок?

Брови Торнвальда поползли наверх, рот распахнулся, и он медленно втянул воздух. Я сообщил ему все, что о нем думаю, четко и громко. Я говорил минуты две. Но когда я остановился перевести дух, выражение его лица не изменилось.

Я прошел к его столу, рывком вытащил стул и уселся. Торнвальд наблюдал.

— А теперь давай обсудим еще кое-что. В моем кабинете сидит некто, кто считает себя Черным президентом. Что такое? Как ты мог допустить подобный промах, Карл? Да еще пока я валялся без сознания!

— Это не ошибка, о дух, — ответил Торнвальд.

— Не называй меня так! Ты знаешь, как меня зовут.

Он грустно смотрел на меня.

— Мне жаль видеть в тебе сопротивление, дух. Это говорит о маловерии, что может быть опасным для твоей души. Боюсь…

— Не беспокойся о моей душе. Я собираюсь еще пожить. Я хочу узнать, почему ты обманул меня, когда я был беззащитным.

— Не было никакого обмана, дух. Я получил приказ Орла. Надеюсь, ты не думаешь, что я все сделал по собственной инициативе? Ты нарушил табу клана, и Орел призвал тебя.

— Орел не призывал меня! — закричал я. — Какое такое табу я нарушил? Назови его. Ну же!

— Я с самого начала знал: что-то не так, — туманно начал Торнвальд. — Все это дело с Халиайей. Но даже когда Мамм выдвинул против тебя официальное обвинение, я не мог поверить. Я не мог представить, как человек, настолько осведомленный об опасностях, может рисковать собственной душой ради личной выгоды.

— Я бы и не стал. Я ничего не совершил!

Торнвальд лишь печально покачал головой.

— С чего ты это взял? — орал я. Меня так и подмывало кулаками научить этого догматика уму-разуму. — Ты смотрел бумаги Рэбба? Ты нашел хоть какое-то доказательство, что я нарушил священное табу? Докажи это, Торнвальд! Докажи!

Он указал мне на лоб. Красный круг горел на моей коже, будто ожог.

— Вот доказательство. Разве обратился бы Орел против тебя, будь ты невиновен?

Все заранее заготовленные слова застряли в горле. Но я взял себя в руки.

— Это результат, а не причина, Карл, — выдавил я. — Орел не шел против меня. Это был ты. Ты поверил злословию со стороны моего врага, а потом ты незаметно подкрался и ударил, когда я был слаб и беззащитен. Ты…

— Я поверил своим глазам, — резко парировал Торнвальд. — Я подозревал, что Орел наказывает тебя после того случая со священным наркотиком. И когда ты сломал палец, это тоже наверняка была его кара. А потом Орел наслал на тебя грипп…

— Ничего Орел не насылал! Наверное, это был Мамм, если вообще…

— Мамм? — Он был поражен. — Чтобы Президент намеренно насылал чары на другого Президента? Ты меня удивляешь, дух. Он бы не решился. Его тотем сразил бы его. Нет, это был Орел, дух. И я понял, что, если Орел позволил всем этим проклятиям обрушиться на тебя, ты виновен. Я понял это даже до того, как Орел пришел ко мне во сне и отдал приказ.

— Значит, ты назначил нового Черного президента и первым его заданием было убить меня?

Торнвальд кивнул.

— Карл, ты никогда не совершал ошибок?

— Часто, дух. Но никогда, если речь шла о священных вещах, потому что я лишь подчинялся приказам Орла. Президент должен забыть о личной выгоде. Тебе бы тоже следовало помнить об этом.

— А ты всегда правильно понимал приказы Орла?

Судя по всему, это Торнвальда несколько смутило.

Очевидно, прежде он не задумывался об этом. Но он решительно кивнул.

— Конечно. Как могло быть иначе?

— Могло. — Я криво усмехнулся. — Только что. — Я встал и стукнул кулаком по столу. — Хочешь, я объясню тебе, что произошло, Карл? Ты решил избавиться от меня. Это у тебя был личный мотив. У тебя, не у меня. Ты знаешь догму, Карл. Мы обвиняем других в том, что сами хотим совершить. Спроси себя, правда ли это? Не отвечай, Карл, просто задай себе этот вопрос. Послушай меня! Ты слышал сплетни обо мне. И ждал своего часа. А когда у меня началась полоса неудач, ты решил, что дело в магии, ведь тебе было удобно так считать. Ты впрыснул наркотик, или накурился, или загипнотизировал себя, и увидел сон. Простой, а не священный. Но ты принял его за вещий, так как ты этого хотел. В своих эгоистичных целях ты злоупотребил священной властью! И тебе это не сойдет с рук, Торнвальд! Орел заберет тебя!

Его круглое лицо побледнело, он с ужасом смотрел на меня.

— Это не так! Это не может быть правдой!

— Может. Это и есть правда, и я докажу! — Я снова стукнул по столу. Отлично. Теперь он в моей власти. — Магия бессильна надо мной! Греховная магия не может задеть человека, находящегося под защитой Орла. Прошлой ночью Орел пришел ко мне и дал священное обещание. Я не умру, Торнвальд. С тем же успехом можешь прямо сейчас снять свое заклятие кражи души, так как оно бессильно. Я не умру.

Кровь прилила к жирным щекам Торнвальда. Его всего трясло.

— Ты должен умереть. Как только заклятие начинает действовать, ничто не может остановить его. — Его голос дрожал.

Я пожал плечами. Может, он и прав. Я никогда не слышал, чтобы заклятие снималось после объявления.

— Это твои похороны, — заявил я. — Ты проиграешь в любом случае. Потому что я умирать не собираюсь.

Торнвальд закрыл глаза и сцепил пальцы.

— Орел сказал мне… — В его голосе сквозило отчаяние. — Я знаю! Я не совершал греха! Ты сам это увидишь, дух, когда завершится твой путь в страну духов.

— Ты туда попадешь раньше.

Он прикрыл глаза руками и произнес короткий заговор против сглаза тотема. Не отрывая рук, он сказал:

— Возвращайся к себе, дух. Оставь меня. Ты меня очень встревожил, но я знаю, что ты несчастлив. Я должен все стерпеть. Возвращайся, надень священную тунику и подготовься к похоронам. Все прояснится перед тобой, когда ты полетишь с Орлом.

Я рассмеялся ему в лицо и вышел.

На полпути домой, на движущейся полосе, сказались последствия болезни. Из-за слабости и головокружения все поплыло перед глазами… Очнулся я уже в постели, на черных простынях, в темном и пустом доме. На мне была треклятая туника с Орлом на груди. Новая одежда пропала.

Какое-то время я валялся в кровати, размышляя. Наконец я встал и на нетвердых ногах спустился по эскалатору к входной двери. На пороге стояли черные блюда с едой, на двери снова висел черный венок. Никто не смотрел на меня, пока я стоял на залитом солнцем пороге.

Но прежде чем взять еду и зайти обратно, я сделал то, о чем забыл в прошлый раз. Я нашел на венке дату моих предполагаемых похорон. Все, кто захочет, может найти ее среди украшений, написанную большими буквами. Моя смерть должна была состояться через десять дней.

Формально я пока не был духом. Я направлялся в потусторонний мир, чувствуя себя неприкасаемым, отвергнутым обществом, вбирающим все больше святости своего тотема. Еще целых десять дней никто не заговорит со мной, не услышит моих слов. Мне нечем было занять себя — до похорон. Но потом, когда соберутся гости, и начнется церемония, и тело откажется лечь и умереть…

Какой выход придумает Торнвальд? Что он сделает? На его месте я бы подсыпал что-нибудь в еду. Я представил себе Торнвальда. Нет, на него это не похоже, но все равно лучше не рисковать. Инкубационный период инфекционного заболевания может колебаться, так что, если надо устроить смерть в назначенный срок, вирус не подходит. Отрава, подсыпанная поближе к нужному дню, более действенный способ. Но пожалуй, еще несколько дней можно спокойно питаться едой, которую приносят мертвецу. Пока что у меня не было выбора — я вполне не отошел после болезни.

Потом, почувствовав себя лучше, я снова вышел в свет, надеясь раздобыть новый комплект одежды. Я сел на движущуюся дорожку, ведущую к театру, и продремал все представление в одном из лучших мягких кресел. Все было в порядке, вот только десять рядов вокруг мигом освободились, когда я занял свое место. Круг на моем лбу светился в темноте, и, казалось, даже актеры чувствовали мое присутствие. Мне было очень неуютно.

По дороге домой я зашел в ресторан. Но официанты не подходили за заказом, посему пришлось искать какую-нибудь забегаловку. Где бы я ни появлялся, везде витал дух удивления: пусть люди ничего не знали обо мне, их пугало нечестивое поведение мертвеца, отказавшегося носить священную тунику и довольствоваться своим домом скорби и священной едой. День совершенно не удался. Но меня грела мысль о грядущих похоронах и трепете, который охватит клан, когда произойдет нечто неслыханное.

Спал я, как… Просто хорошо спал. И проснулся, чувствуя себя окрепшим и почти выздоровевшим. Как всегда, я оказался одетым в голубую тунику, а повседневная одежда пропала. Холодок пробегал по коже при мысли о безмолвных, невидимых гробовщиках, которые самоуверенно расхаживали по дому, пока я спал. Раньше меня не интересовало, как же они это делают: наверняка пускают какой-то снотворный газ, чтобы я невзначай не проснулся, пока они будут менять одежду. Зарождающаяся тревога стихла, как только я решил, что они не могут быть настолько продажными, чтобы отравить меня во сне. Даже если Торнвальд не боится Орла, он не решится на явный подкуп… Но что может помешать ему пробраться в дом, пока я сплю, и сделать все самостоятельно? Ничего. Вообще ничего, только его собственные суеверия. Все зависит лишь от веры мага в свое волшебство.

Я поднялся и отмахнулся от этой проблемы. Я сделаю все возможное, чтобы защитить себя. Остальное — на крыльях Орла. В конце концов, я могу радоваться последним девяти дням.

Это оказались очень долгие девять дней. Вы когда-нибудь задумывались, как мало может сделать человек в одиночку? Я читал, что Робинзон Крузо не был личностью, пока не появился Пятница. А теперь я чувствовал, что теряю собственную личность. Я больше не был Черным президентом, само мое имя стало табу; по мнению окружающих, я даже не был живым. Я был духом, пусть и не очень послушным — уж конечно, не таким послушным, как Халиайа.

В одиночку человек много не сделает. Он слишком много размышляет. Тревожится. И его тревога порождает страх.

Сначала я решил отыскать Флейм. Это заняло довольно много времени. Видеофонная справочная служба отпадала: увидев мое лицо с красным кружком на лбу, оператор тут же отключился. Я попытался обратиться в автоматическую справку, но там тоже повесили трубку. Должно быть, электронные приборы определили, что мой серийный номер больше не является собственностью живущего. Наконец я раздобыл подложный номер и узнал новый адрес Флейм.

Она вернулась в модельный бизнес.

…Лучше об этом и не вспоминать. Разумеется, я нашел ее. Она прошла мимо, не слыша моих слов. Я пошел за ней за угол и схватил за плечо. Она повернулась и почти высвободилась — у меня была только одна здоровая рука, и мне было тяжело удержать ее.

— Я жив! — сказал я. — Подожди, Флейм. Посмотри. Я жив. Это была ошибка. После похорон все это поймут. Флейм, я…

Ее глаза закатились, и она упала. Флейм была довольно крепкой девушкой, и упала она с таким шумом, что я понял: обморок настоящий. Никто не смотрел на меня, пока ее приводили в чувство. Но кто-то, наверное, послал за Торнвальдом, потому что он быстро прикатил вместе со своими шаманскими артефактами.

— Сглаз, да? — Он кивнул в мою сторону.

Он тоже старался не смотреть на меня, но тем не менее был намерен играть свою роль до трагической развязки. Никто из нас не обмолвился о разговоре в его кабинете.

Он обратился ко мне обвиняющим официальным голосом:

— Ты не должен так поступать, дух. Думаю, я могу изгнать дьявола из бедной девушки. Но только Орел способен изгнать злых духов из тебя. Возвращайся домой, надень священную тунику. Не питайся едой живых. Зачем ты борешься с Орлом?

— Не будь идиотом, Торнвальд, — отчетливо произнес я. — Я не умру.

Окружающие охнули, услышав мои слова, но тут же притворились, что ничего не было. Я не видел смысла продолжать. Так что я повернулся и пошел прочь, и толпа расступалась передо мной.

Вечером дома я лег на диване в гостиной подумать, и, когда мне захотелось спать, я понял, что ненавижу черные простыни в спальне. Я решил больше там не спать. Но я понял, что не могу сразу же побороть все былые привычки. Так что я заснул прямо на диванчике.

Среди ночи я сквозь сон почувствовал, что ворочаюсь на жесткой обивке. Очень смутно я помню, как поднялся и пошел в темноте в привычную спальню. Поездка на эскалаторе была похожа на ночной полет. Когда же я проснулся, то обнаружил, что лежу, вытянувшись на спине, как труп, в своей постели на черных простынях.

Конечно, я снова был в голубой тунике, то есть гробовщики опять приходили в темноте. Может, именно они провели меня наверх? Или им это не потребовалось?

Дни медленно текли своей чередой. Было трудно поверить, что прошла лишь неделя с небольшим. В одиночку ничего не сделаешь. Что хуже всего, мне было не с кем поговорить. Я даже решил еще раз сходить к себе в кабинет, зная, что по крайней мере Торнвальд должен меня узнать. Но на этот раз меня засекли еще на подходе, и Торнвальда в кабинете не оказалось.

Как-то раз я поговорил с ребенком. Он был слишком мал и попросту не понимал, что меня не существует. Это был очень интересный разговор, хотя он и напоминал больше монолог. Но тут подбежала мама и оттащила ребенка от меня. Мальчик не хотел уходить. Возражал, что разговаривает с хорошим дядей.

— Нет, сынок, — подталкивала его мать, пока он оглядывался через плечо. — Это был не дядя. Это был дух. Больше никогда не разговаривай с духами.

— Ой. Но он был похож на дядю.

— Нет, это был дух.

— Ой… — Ребенок наконец поверил.

Наверняка она повела его к Торнвальду, чтобы снять сглаз.

Читать в доме было нечего. Я вышел в город и набрал всяких книг и журналов, однако наутро они исчезли. Я принес еды, но гробовщики забрали и ее, как только я заснул. Я ложился спать в разных кроватях по всему дому, но все равно просыпался в своей спальне.

Вскоре я обнаружил, что большую часть времени провожу в постели, натянув священную голубую тунику. Она оказалась гораздо удобнее одежды, за которой надо было еще куда-то идти. Почти все дни и ночи напролет я дремал, временами просыпался, как ночное животное, и начинал бродить по дому, но тут же снова отключался. Я снова стал есть пищу мертвеца, которую мне приносили каждое утро. Если бы Торнвальд хотел, он мог найти множество способов избавиться от меня, так зачем волноваться из-за какой-то еды?

Нужно было дожидаться общества. Больше мне ничего не оставалось.

Как-то раз я глянул в зеркало и поразился, каким осунувшимся и заросшим стало мое лицо с горящим красным кругом на лбу. Мне было страшно.

— Ты почти в их власти, Ллойд, — вслух сказал я, и мой голос эхом пролетел по всему дому. — Ллойд, возьми себя в руки!

Я обхватил зеркало обеими руками и посмотрел себе в глаза. За все это бесконечно долгое время это были единственные человеческие глаза, которые я видел. Я прикоснулся тремя пальцами к зеркальной поверхности — так в видеофоне выглядит подобие рукопожатия. Но я был слишком далеко от своего мира, чтобы пожать собственную руку, даже прикоснуться к собственному отражению в зеркале. Мои пальцы ощутили лишь холодное стекло.

Я встряхнулся. Это становится опасно. Я что было сил сжал руки — пусть боль в загипсованной кисти напомнит мне, что я пока жив. Потом поднялся наверх и в первый раз за все дни побрился. Принял душ и выбросил голубую тунику в стирку. Завернувшись в простыню, я спустился на первый этаж.

Затем открыл дверь и выглянул наружу. Улица была пуста. Общество отказалось от меня, вся материя мироздания отделялась от частицы, которая была мной. Но скоро общество вернется. Я должен быть наготове. Единственной моей защитой были знания. Я знал, что магия — вымысел. Сила объективного и логичного разума оберегала меня от безрассудных эмоций моего мира. Но разум может быть подорван одержимостью.

Одержимость — навязчивая идея, и пусть я знаю, что для нее нет никаких оснований, но я не могу от нее избавиться. Итак, я понимал, что значит это слово. А его ближайший сосед, принуждение, стоит ступенькой выше. Неодолимое желание что-либо сделать против собственной воли. Магия возможна благодаря этим механизмам, работающим в голове и теле ее адептов. Это сгубило Джейка Халиайю. Я помнил, как он дергался, подобно рыбе, на погребальной кровати. Он корчился, как тотем Рыбы, который, по его мнению, входил в него.

Одержимость — это вера в магию.

Принуждение — это имитация тотема Рыбы.

Это смерть.

Но Халиайа сотрудничал с обществом, принимая смерть от магии. А я не собираюсь им помогать. Они могут изолировать меня. Метка на лбу говорила, что я человек без души, идущий в земли тотема Орла и мертвых. Но, вернувшись для погребального ритуала, общество не увидит верующего, покорно принимающего свою участь.

Я стал думать, что сделаю, когда придет этот день. Наверное, лучше всего будет до поры до времени соглашаться с ними. Весь эффект пропадет, если люди обнаружат меня шатающимся по дому. Нет, пусть они видят обыкновенного будущего мертвеца, лежащего в постели, — пока Торнвальд не произнесет свою речь.

И вот тогда…

Я раз за разом прокручивал в голове знакомый наговор, который учил каждый Черный президент. Этот наговор накладывал на самого черного грешника самое страшное проклятие Тотема. Торнвальд ближе к смерти, чем он думает. А может, он об этом и не думает вовсе. Но я надеялся, что все же думает. Мне было приятно представлять, как он тревожится и боится.

Я был вправе сместить Белого президента, допустившего такую грубую ошибку, как и Торнвальд был вправе навлечь на меня удар. Я мог назначить нового президента, как он пытался назначить замену мне. Я представлял, кто подойдет на эту должность, вспоминал всех подающих надежды молодых специалистов. Я чувствовал себя бодрым и счастливым — почти счастливым.

Мне никак не удавалось вспомнить наговор. Было бы неплохо иметь под рукой книги, чтобы освежить в голове его текст. Не важно. Подойдут любые пафосные слова. Важен эффект, производимый на слушателя, ведь в самих фразах нет никакой магии. Разработав подробный план, я ощутил не только усталость, но и покой. Я знал, что делать. Я представлял себе лица людей, когда я сяду в погребальной постели и брошу проклятие в лицо Белому президенту…

Я долго-долго стоял на пороге и смотрел на улицу. Наконец на движущейся дорожке появился человек. Я подумал, что я его знаю. Когда он подъехал ближе, я окончательно уверился в этом. Я не мог вспомнить его имени, но он был членом моего клуба. Я распахнул дверь и высунулся наружу, окликая его.

Сначала я решил, что меня не услышали. Но потом понял. Как это ни смешно, я совсем забыл о своем положении.

Ужас, и ярость, и безграничное одиночество нахлынули на меня. Какая разница, есть ли на мне одежда, решил я, я заставлю его услышать. Я догоню его и заставлю слушать…

Мне казалось, что я спускаюсь по ступенькам и бегу за ним, но весь мир был как в перевернутом телескопе — сколько ни беги, все равно до цели далеко. А потом я увидел, что стою на месте.

Я посмотрел на свои неподвижные ноги, и тут в моем сознании прояснилось нечто. Оно было ближе ко мне, чем мои ноги. Оно было частью меня. Сначала я не мог понять, что это. Но потом понял. Странно. Очень странно. Я увидел тотем Орла на груди. Я четко видел его на ткани, вплоть до мельчайшего стежка.

Но на мне была вовсе не священная туника. Я был завернут в простую простыню…

И я был совершенно один.

Я лег в кровать и попытался сосредоточиться. Это было трудно — мешало чувство синевы, растекшейся вокруг меня, невесомости, полета, ветра, бьющего мне в лицо… Наверное, я просто заснул.

Я подумал: «Подожди. Ты должен дождаться их. Они…»

Тотем Орла.

Они увидят, что магия не действует, если в нее не верить. А я не…

Орел.

А я не верю. Пусть веру вбивали в меня с детства, мне твердили это, когда я даже ребенком не мог называться, когда я был более живым, чем сейчас…

Орел.

Брось. Это одержимость. Здесь, в полутьме, в пустой погребальной комнате, откуда слезла вся ткань общества, больше ничего его не держит. Нет ничего, кроме…

Орел.

Я более не одинок, больше не так одинок, ведь здесь, в синеве, в полете, присутствует… Прекрати!

Мысль перетекает в действие. Одержимость перетекает в принуждение. Но этому не бывать. Я не мог управлять мыслями, но по крайней мере я каким-то образом знал, что мое тело меня не подведет. Я мог управлять своим телом. Если я этого не смогу, то больше не буду собой. Мной будет управлять… нет, не магия. Не тотем. А страшная сила общества, частью которого я был рожден.

А теперь здесь, паря в синеве…

Надо остановиться. Надо подумать. Надо встать с кровати.

Двигайся!

Это легко. Подними руку. Совсем чуть-чуть.

Подними!

Орел. Орел. Орел.

Раздалось пение. По комнате задвигались фигуры в платьях. Я почувствовал, что дом наполнился людьми.

Шевелись. Пошевели кистью, рукой. Если ты сможешь пошевелиться, то сможешь и сесть, бросить проклятие, разбить чары.

Вдоль стены на коленях стояли поющие. В ногах у меня был тотем Орла. Я не мог оторвать от него взгляда.

Кто-то ходил вокруг кровати и пел. Я знал этот голос. Лайла.

Она вернулась. Она снова верила. Она верила в магию, как и до того, как я открыл ей правду. А сейчас, как я и предсказывал, когда крал душу Халиайи, невыносимая власть общества задует робкий огонек разума, который я зажег в ее голове. Я убил ее любовника с помощью магии. Сейчас она в это верила. И она верила во все прочие ритуалы — в духовный брак, который не может быть расторгнут, несмотря на развод. Вот она и стояла здесь как моя ближайшая родственница и пела погребальный плач обряда ухода.

Она действовала как марионетка, без воли, огонек истины навсегда потух в ее мозгу.

Я не мог говорить. Но я должен был двигаться. Я должен был вернуть Лайлу. Но теперь наконец я понял, что не хочу заполучить ее обратно без души. Я пытался сказать ей, чтобы она уходила. Я пытался сказать ей, что нет никакой магии — ни здесь, ни где бы то ни было. Были только внушение и страх, убивающие реальность и правду.

Я не мог ни заговорить, ни пошевелиться.

Я должен двигаться. Чтобы спасти себя и Лайлу. Не от смерти — она не страшна. Людям свойственно умирать. Но жить в темноте — пробираться на ощупь сквозь иллюзорный мир мнимых идолов…

Я должен двигаться. Тогда я смогу разбить чары. Тогда смогу бросить проклятие, и эти глупцы поверят, что моя магия оказалась сильнее. Я снова буду жить и на этот раз скажу всю правду. Пусть я и умру потом. Я снова зажгу огонек разума и знания в голове Лайлы и буду передавать этот огонек прочим, если будет на то Божья воля, если будет угодно, пока он не охватит весь мир и не сожжет фальшивых идолов, чьи тени бросили землю во тьму.

Но сначала мне нужно пошевелиться.

Почему я не могу шевельнуться? Я не верю… Я знаю правду…

И все же через меня проходили волны силы. Они исходили от женщины, марионеткой ходящей вокруг кровати, от плакальщиков, стоящих вокруг стены, от всех и каждого в моем доме… во всем мире.

Они верили.

Я не верил, но они верили.

Нет, я не верил. Однако какая-то часть меня была согласна с ними — глубинная, бессознательная, древняя память. Крепкая, словно гранит, она была во мне еще до того, как я начал ходить и говорить. Но в ней не было тотема Орла… никаких тотемов… никакой магии. Я знал это. Но все равно не мог шелохнуться: каждый раз, когда я пытался пошевелиться, черный парализующий страх нагонял на меня слабость и оцепенение. Как будто я смотрел на Орла. Как будто я верил в Орла.

Лайла была марионеткой, двигающейся по комнате. Плакальщики выли и раскачивались. Безликие фигуры в траурных балахонах ходили по дому. Я видел стены, которые стали прозрачными, как стекло, видел каждого в доме, четко и ясно, наверху и на первом этаже. Я видел и сквозь дом, сквозь весь город, в котором тысячи мужчин и женщин смотрели на меня и бросали меня во тьму силой своей веры. И за городом и кланом, в других городах и кланах… миллионы мужчин и женщин, слившихся в один живой организм, более могущественный и страшный, чем любой бог. Это и есть то чудовище. Монстр — это общество. Общество, свернувшее немного не там и. теперь приведшее нас в этот мир и в это время. Нами всеми управляет страх. Страх закрывает нам глаза на истину и открывает нам внутреннее зрение. Этим внутренним зрением мы видим ложь, в которой только и находим спасение.

Я был сильнее прочих. Нет, я был слабее, ведь, зная правду, я позволил страху завладеть собой. Страху, что я потеряю Лайлу. Страху перед тем, что сделает со мной общество, если я открою всем то, что знаю. Да что я знал? Что нет никакого Орла, никакой магии, только страх и слепая вера в великую силу чудовища. И вот я, неподвижный, лежал перед этим чудовищем, во власти многовекового страха.

Больше ничего не существовало. Все исчезло. Остался только монстр. Сама реальность менялась, пока ложь не стала реальностью. И в своей слепой вере общество летит в пропасть и стирает с лица земли Лайлу и меня, как некогда стерло правду.

Итак…

Я Орел.

Правда? Неужели все кончено? Нет… Лайла, мы не марионетки! Мы можем бороться… Я буду бороться за тебя! Я спасу тебя… и себя. Монстр нематериален. Истина может победить его. Если бы я только мог сказать правду… если бы я смог пошевелиться!

Монстр приближается, склоняется надо мной. Обрядовые песнопения разносятся по комнате, городу, по всему миру. Отпевают меня, отпевают все человечество. Где-то гаснет свет.

Лайла…

Я могу двигаться.

Теперь — могу.

Мои руки движутся, хлещут сверху вниз, все быстрей и быстрей в пустой синеве…

Хлопанье огромных крыльев.

По твоему хотенью

"Салону иллюзий и диковин требуется знаток магии. Требуемые квалификации: божество".

— "Божество"! — воскликнул Джозеф Тинни. — Множество, а не божество! Черти бы взяли всех наборщиков!

— Ну что ж, — спокойно произнес высокий молодой человек в идеально скроенном твидовом костюме, минуту назад вошедший в салон "Престо Трюк". Для меня важно то, что я прочел в "Таймсе" ваше объявление и хочу здесь работать.

Тинни провел ладонью по запавшей щеке.

— Разумеется, мне нужен помощник. Но это не значит, что я дам себя надуть.

— В объявлении было написано, что вы ищете божество, — упрямо стоял на своем молодой мужчина. — Значит, вы должны принять меня, а не какого-нибудь смертного. Разве что явится какой-то другой бог, что маловероятно.

Тинни внимательно разглядывал свои ногти.

— Как вас зовут?

— Сильвер. К. Сильвер.

— К — значит...

— Квентин, — поспешно добавил мистер Сильвер. Это был исключительно красивый молодой человек с золотистыми кудрями и голубыми глазами: улыбка у него была приятная, но создавалось странное впечатление, что он насмешник, который вот-вот взорвется потоком богохульных ругательств. Парень с такой внешностью наверняка понравится клиенткам. Впрочем, их было не так уж много. Клоуны и фокусники, в основном, мужчины.

— Как вы сюда вошли?

— О, — быстро ответил мистер Сильвер, — я превратился в облачко и влетел через замочную скважину. Совершенно неправдоподобно, верно?

— Да уж, — согласился Тинни. — А может, вы косите под Гудини? Впрочем, неважно. Кстати, "Таймс" еще не поступил в продажу. Где, черт возьми, вы прочли мое объявление?

— Да уж сумел, — ответил мистер Сильвер. — Так как насчет работы?

Хозяин магазина задумался.

— Знаток...

— ... магии. Может, это сказано в переносном смысле? Кстати, в свое время я часто посещал Елисейские Поля! — Мистер Сильвер помолчал. — Вы мне не верите?

Тинни лишь мазнул его взглядом.

В дверь постучали. Тинни открыл и впустил невысокого полного мужчину с козлиной бородкой и нафабренными усами.

— Профессор Зенно! — воскликнул он. — Как ваш номер с хлебным ножом?

— Ну... неплохо, — буркнул профессор Зенно, расхаживая между полками и разглядывая предлагаемые товары. — Но это недостаточно зрелищно. Мне нужно что-то новое. Понимаете, что-нибудь впечатляющее.

Тинни заколебался — у него под рукой не было ничего готового, рукой, требовалось сначала закончить кое-какие разработки. Может, номер с девушкой-скелетом? Нет, Зенно не устроит едва очерченная идея.

Однако, прежде чем он успел что-либо сказать, мистер Сильвер ловко перехватил инициативу.

— Я новый помощник мистера Тинни, профессор. Действительно, мы можем вам кое-что показать. Нечто совершенно новое. Прошу сюда...

В этот момент дверь вновь распахнулась и на пороге появился мощный мужчина в клетчатом костюме. В руке он держал мятый экземпляр "Таймс".

— Мистер Тинни! — воскликнул он, глядя на всех троих разом. — Я прочел ваше объявление...

Тинни, как раз собиравшийся одернуть Сильвера за то, что тот лезет не в свое дело, решил, что самое время.

— Вы хотите получить эту работу? — спросил он клетчатого. — Отлично. Я вас беру.

— Минуточку, — сказал мистер Сильвер, подходя к огромному мужчине. Вы — бог? — спросил он и тут же сам ответил на этот вопрос: — Нет, вижу, что нет! Тинни! — Сильвер повернулся к хозяину. — Вы отказываетесь от собственных слов, напечатанных в газете?

Тинни грозно уставился на него.

— Я вас вовсе не принимал. Можете убираться. — И добавил кое-что о психах.

Здоровяк живо сообразил, что к чему.

— Ну, — сказал он, в упор глядя на Сильвера, — вали отсюда. А то я сам тебя выброшу.

Встревоженный профессор Зенно щипал свою козлиную бородку.

— Но мне нужен какой-нибудь номер! — плаксиво сказал он. — А этот молодой человек как раз собирался продемонстрировать...

— О, простите, — с улыбкой сказал Сильвер. — Это совсем просто. Сейчас покажу. Вы можете по-своему обработать звучание формулы. Жесты такие. Потом вы говорите... — И он забормотал что-то непонятное, а закончив, указал пальцем на мощного мужчину в клетчатом костюме.

Тут же сверкнула молния, и огромный мужчина исчез. Зато на полу появилась довольно большая кучка беловатого пепла.

Воцарилась тишина.

— И никакого реквизита? — спросил профессор Зенно.

— Достаточно того, что я вам показал.

— Ага. Превосходно. К счастью, я знаю греческий и могу повторить ваше... гмм... заклинание. А теперь верните этого человека обратно. Люк?

Мистер Сильвер ослепительно улыбнулся.

— Я не могу его вернуть. Он больше не существует. Странно, но мистер Тинни сразу поверил ему. Однако профессор Зенно — нет. Он рассмеялся, дернул козлиную бородку и посмотрел на потолок. Ничего. Тогда он опустился на четвереньки и внимательно изучил пол. С тем же результатом..

Вдали прогремел гром. Тинни, разглядывавший мистера Сильвера, заметил, что глаза юноши широко раскрылись и он почти со страхом посмотрел на дверь.

А потом исчез.

Большой белый кролик появился рядом с профессором Зенно, который продолжал свои поиски и медленно ползал на четвереньках, пока не коснулся носом подрагивающих усов животного. Оба замерли, меряя друг друга взглядами.

— Еще один фокус? — спросил профессор Зенно. Раскаты грома затихли.

— Нет, — ответил кролик. — Просто иногда мне надоедает мой вид.

— Вы прекрасный чревовещатель, — сказал профессор. — Примите мои поздравления.

— Принимаю, — ответил кролик, — раз уж вы такой болван.

Зенно встал.

— Я хотел бы прорепетировать с вами этот трюк с молнией, — заявил он. — Может, в подсобке? Э... где вы?

— Да идите же, — нетерпеливо произнес кролик, прыгая между полками.

Профессор Зенно последовал за ним, украдкой поглядывая в сторону прилавка.

Они исчезли за черной портьерой, оставив Джозефа Тинни в странном нервном возбуждении.

Он не пошел за ними, потому что в магазин вошел маленький мальчик и попросил коробку порошка, вызывающего зуд. Тинни отбил нужную сумму и сунул деньги в кассу, а потом облокотился на нее и погрузился в раздумья. Он не мог закрывать глаза на такую наглость. В конце концов его персонал был всего лишь персоналом, а этот самоуверенный молокосос слишком многое считал очевидным.

Тинни вспомнил вспышку молнии и вздрогнул, сам не зная почему. Он много лет занимался магией и должен был понять, в чем заключался этот фокус, однако...

Он подошел к кучке пепла и разгреб ее ногой. Что-то блеснуло пуговица от воротничка.

Профессор Зенно вышел из подсобки бледный и словно больной. Когда он торопливо проходил мимо Тинни, тот спросил:

— Что-то не так? Может, я...

— Ваш помощник, — прошептал Зенно. — Я понял, кто он. Зачем вы это сделали, Тинни?

— А что такое?

— Сами знаете, — укоризненно заметил фокусник. — Сколько он вам за нее дал? Тинни глубоко вздохнул.

— За что?

— За душу, — прошептал Зенно и умчался, будто за ним гнался мистер Сильвер.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь рычанием двигателей и пронзительными гудками клаксонов, доносящимися с улицы. Тинни стиснул губы и зажмурился. Странно. Зенно человек крепкий, испугать его нелегко...

Какая-то неприятного вида баба, тащившая складной столик и переносной граммофон, остановилась в дверях и взглянула на Тинни. Он невольно отпрянул, но она не двигалась.

— Я вас слушаю.

— Я принесла вам весть, — сообщила она, а затем с невероятной ловкостью установила столик, поставила на него граммофон и положила на диск пластинку. Тинни ошеломленно смотрел на все это. Послышались слова, произносимые хриплым голосом, словно говоривший был простужен.

— Грядет конец света, — загремел граммофон. — Сестра Сила принесла тебе предупреждение! Покайся, грешник...

Тинни скривился, заметив, что собирается толпа. Электрик, державший магазин по соседству, подошел к нему.

— Она сидела у меня и приставала к клиентам, — прошептал он. — Ну и зануда! Я ее знаю, это мошенница. Будет морочить вам голову, пока не получит пять зелененьких.

Глаза женщины вспыхнули, и она добавила громкости. Граммофон захрипел с такой силой, что у Тинни заболели уши.

— Ты, дурной человек! Послушай меня...

— Прошу вас уйти отсюда, — плаксиво сказал Тинни. — Вот вам доллар. У меня болит голова, и это мне вредно.

— Разве один доллар может спасти вашу душу? — спросила злобная ведьма.

— Мне пришлось отвалить ей двадцать, — прошептал электрик.

Именно в этот момент звучание голоса, шедшего из граммофона, изменилось, равно как и смысл проповеди.

— Покайся... а, к черту все это. Вспомнился мне один лимерик: "Некий юноша из Нантакета..."

Лимерик оказался не совсем приличным, зато следующий за ним решительно не годился ни для женщин, ни для детей. Остолбеневшая от ужаса ведьма стояла, тараща глаза на граммофон, который продолжал скрежетать и хрипло орать:

— Ко мне, все ко мне! Редчайший шанс! Покупайте французские открытки! Три штуки за доллар!

И так далее... чем дальше, тем хуже.

Мегера яростно накинулась на Тинни, скрючив пальцы, словно когти, но тут между женщиной и ее потенциальной жертвой возникла стройная фигура. Это был мистер Сильвер, улыбавшийся мило и чуть язвительно.

— Кажется, я вижу полицейского, — сказал он. — Точно-точно, он идет сюда. Простите, миссис, но торговать на улице товаром такого рода просто неразумно. Существуют законы...

Женщине хватило одного взгляда на приближающуюся фигуру в голубом мундире. Оставив граммофон, она бежала с поля боя. Странно, но из аппарата тут же полились слова о греховности нашего мира.

Тинни вновь почувствовал себя неуютно.

— Этот мир воистину плох, — констатировал мистер Сильвер, — но занимателен. В свое время я пережил здесь интереснейшие приключения. Прежде я никогда не скучал на Земле. Но провести вечность, передавая сообщения от...

— От кого?

— Клянусь Юпитером! — вдруг воскликнул мистер Сильвер, меняя тему разговора. — Чуть не забыл. Профессор Зенно дал мне чек. Пятьсот долларов за тот фокус.

— Слишком мало, — сказал Тинни, к которому вернулась его практичность. — Этот номер стоит тысячи две.

— Но именно столько он и заплатил, верно? — удостоверился мистер Сильвер.

Тинни, уже державший чек в руках, еще раз взглянул на него и не поверил своим глазам: это был чек на две тысячи долларов.

Тинни облизал губы. Взглянув в упор на мистера Сильвера, он увидел обезоруживающую искренность в его голубых глазах и понял тайный смысл этой обманчивой улыбки.

— Вы демон? — тихо спросил он.

— Разве я похож? — заинтересовался мистер Сильвер.

— Разумеется, нет. Я не Бельфагор, не Шайтан, не Хел и не Ваал. Ведь я уже говорил, что я — бог, верно? Так оно и есть. Нет, клянусь Имиром, я не демон!

Тинни вышел из-за кассы, чтобы выпить виски, и вскоре вернулся, чувствуя себя готовым к разговору.

— Тот кролик... — отважно начал он.

— Вы сами знаете... — таинственно ответил мистер Сильвер.

— Я уже ничего не знаю! Вы просто ловкий обманщик.

— Люди редко верят на слово. Даже Данае, хотя это продолжалось недолго. Трудно убедить человека. Если бы я явился вам в своем истинном облике, вы наверняка умерли бы. Это было бы слишком жестоко, а кроме того, не соответствует моим планам.

— Каким таким планам?

Мистер Сильвер сидел на прилавке, помахивая ногами в твидовых брюках, и широко улыбался.

— Понимаете, мне скучно. Говорят, будто на Олимпе я незаменим, но это неправда. Я давно не бывал на вашей планете, а тут всегда происходит что-нибудь интересное. Есть еще и другие удовольствия. — Голубые глаза мистера Сильвера вдруг сверкнули. — Впрочем, неважно. Я здесь инкогнито, и для меня было бы лучше работать в вашем мире, как делают это обычные люди. А может ли быть для Гер... для меня лучшая работа, чем должность помощника фокусника?

— Нет! — сказал Тинни. — Нет! Это слишком невероятно. Совсем как Алиса в Стране Чудес. Мы в НьюЙорке, а не в Египте и не в Вавилоне. Боги... С тем же успехом могли бы ожить часы и начать дискуссию о политике.

Он указал на большие старомодные часы, что висели на стене.

— А кстати, — сказали вдруг часы, — что может быть интереснее политики? Именно она решает судьбы мира. Если бы время было в ваших руках так же, как в моих...

— Ой! — вырвалось у Тинни. Часы снова тикали как ни в чем не бывало. Мистер Сильвер улыбнулся.

К Тинни наконец вернулся дар речи.

— Они и вправду говорили?

— Говорили. Магия — это вроде эпидемии, и история

— лучшее тому доказательство. Одно небольшое заклинание, произнесенное мимоходом в вашем мире, действует подобно магниту. Под Троей Хрис начал ту еще заваруху, попросив Апполона отомстить грекам. Зевс помог Брисеиде, и тут, разумеется, вмешалась Гера. А потом в дело втянулись все боги и богини со всей своей магией. Я до сих пор этим занимаюсь. По-моему, чары притягивают новые чары. Ваши фокусы, это, разумеется, элементарный уровень, в основном, шарлатанство, однако и здесь нужно соблюдать основные принципы магии — скажем, для иллюзии. В сущности, вы не представляете собой ничего нового, ваш предок — древний жрец. У жрецов и богов много общего.

Тинни поморщился.

— Неплохо сказано, но я слыхивал байки и лучше. Вы сами уйдете, или вызвать полицию?

Мистер Сильвер провел рукой по золотистым локонам.

— Редко встретишь такого маловера. Ну что ж, постараюсь доказать... Убирайтесь.

— Что?

— Я сказал: убирайтесь. Вон отсюда. Я сам займусь магазином, пока вас не будет. Я достаточно предприимчив, чтобы с этим справиться. Когда будете готовы признать, что я бог, можете вернуться.

— Но послушайте! — сказал Тинни, обращаясь к...... двери собственного магазина. Он оказался на улице, причем не имел ни малейшего понятия, как это произошло и почему он стоит на тротуаре. Но именно так все и было, и в голове его мелькнула мысль о гипнозе.

— Фокусник! — едко бросил из-за двери мистер Сильвер. — Можете тешиться своей посредственностью. Как поумнеете, возвращайтесь.

Ноздри Тинни задрожали, он сделал шаг вперед и остановился, словно невидимая стена преградила ему дорогу. Он не мог войти в собственный магазин.

Вздор! Не может быть! Однако прозрачная стена оставалась на месте. Тинни провел по ней ладонью; для стороннего наблюдателя это выглядело так, словно он делал в воздухе таинственные пассы.

— Простите, — сказал румяный полный мужчина, отталкивая Тинни, который схватил его за руку. — В чем дело?

— Вам... вам нельзя входить в этот магазин.

— Пикет? — удивился полный мужчина. — Вы, наверное, голодны. Вот вам двадцать пять центов.

И он вошел в магазин, оставив Тинни не в самом хорошем настроении.

Фокусник еще раз попробовал одолеть преграду, но, разумеется, безуспешно. Монету он предусмотрительно убрал в карман. Есть же какие-то законы... Магия, как же! Он подозвал полисмена.

— Добрый день, Фланнеган.

— Добрый день, мистер Тинни. Хороший денек, верно?

Отлично! Именно то, что нужно. Фланнеган был достаточно силен, чтобы прогнать мистера Сильвсра из магазина. И наверняка сделает это!

— Минуточку, — сказал Тинни. — Вы должны мне помочь.

— С удовольствием. Что нужно делать?

— Эне, бене, раба... — ответил Тинни.

— Что?

— Квинтер, финтер, жаба...

— Не понимаю.

— Эне, бене, рее...

— Ясно, — мягко заметил Фланнеган. — Вы хорошо себя чувствуете? С вами все в порядке? Ну ладно, мне пора идти.

— Квинтер, финтер, жес! — закончил Тинни, стоя столбом и таращась прямо перед собой. Черт возьми... Он не собирался декламировать глупую детскую считалку, он хотел рассказать Фланнегану о мистере Сильвере. Но губы его сами собой произнесли эту чепуху.

— Фланнеган! — в отчаянии крикнул Тинни. Полицейский обернулся.

— Да?

— Ради бога, выслушайте меня!

— Слушаю, — терпеливо ответил Фланнеган, — Что случилось?

— Котя, котенька-коток, котя, серенький хвосток!..

— Почему бы вам не вернуться в магазин? — буркнул Фланнеган. — Ничего страшного не происходит. Может, вам лучше прилечь отдохнуть?

— Дело в том... — начал Тинни, с трудом хватая ртом воздух, — что я... я не могу...

— Чего не можете?

— Энеки, бенеки...

Разговор был бесполезен, даже Тинни понял это. Он со стоном повернулся и еще раз попытался войти в магазин. Без толку. Только и оставалось, что смотреть, как мистер Сильвер продает полному мужчине дюжину протекающих стаканов.

А может, Сильвер был простым мошенником? Или хотел украсть выручку? Тинни угрюмо усмехнулся. Вчера он ходил в банк, так что денег в кассе было мало. Нечего беспокоиться. И вообще...

И вообще, Тинни решил, что следует выпить. Глядя прямо перед собой стеклянным взглядом, он побрел к ближайшему перекрестку, где заметил закусочную, всю из стекла и металла. На нее приятно было взглянуть, но для Тинни она была оазисом в Сахаре безумия. Он вошел и увидел у стойки знакомую фигуру: великан Люциферно, человек, который сам был страшен, как дьявол.

— Привет, Тинни, — сказал Люциферно. — Подходи, выпей.

— Спасибо, Лю. Виски. И пиво. Спасибо...

— У тебя дрожат руки, — заметил Люциферно. — Похмелье, неприятности или призраки?

— Последнее. У меня проблема.

— Вот как? — брови Лю высоко поднялись. — Что с тобой случилось?

— Эне, бене... ничего! — с яростью ответил Тинни. — Совершенно ничего.

Одним глотком он выпил свое виски, гадая, почему никому не может рассказать о том, что случилось. Это здорово походило на гипноз. Конечно, именно гипноз! Поспешно вынув из кармана карандаш и старый конверт, он принялся писать на нем.

Он хотел написать: "Меня загипнотизировали. Помоги! Мужчина по фамилии Сильвер не пускает меня в мой собственный магазин".

А написал: "На столе лежит арбуз, на арбузе муха..." Тинни скомкал конверт и потянулся за своим пивом. Потом поискал взглядом бармена.

— Слушаю?

— Э-э... кажется, в моем пиве рыбка.

— Простите?

— Золотая рыбка! — с нажимом сказал Тинни. — Она там плавает. Видите?

— Ловко, — похвалил Люциферно. — Конечно, ничего нового, но ты неплохо справляешься. Бармен! — вдруг воскликнул он. — В моем пиве змея.

И действительно, в стакане Люциферно лежала свернувшаяся кольцом змея. Подняв треугольную голову, она раздраженно разглядывала людей.

— Нет-нет! — отчаянно воскликнул Тинни. — Это вовсе не фокус. Я ничего не могу с этим поделать.

— Кто-то заколдовал его! — крикнул Люциферно, никогда не отказывающийся от рекламы. — А может, это пиво? Смотри! Еще одна рыбка!

И точно: уже две золотые рыбки весело плавали в стакане Тинни. К тому же, само пиво превратилось в кристально чистую воду.

— Слушайте, парни, — буркнул бармен. — Вы мешаете работать. Может, прекратите?

В ту же секунду из стакана Тинни поднялся столб воды и с плеском ударил в потолок. Бармен выругался, схватил стакан и поднял его. Тут же потоки воды хлынули из ушей перепуганного мужчины.

— Бедняга, — укоризненно сказал Люциферно. — Это нехорошо.

— Может, хоть ты заткнешься? — простонал несчастный Тинни.

Он спрыгнул со стула, схватил шляпу и надел на голову, но тут же вновь сорвал, чтобы вытряхнуть из нее трех полевок и угря. Затем торопливо выбежал.

Люциферно последовал за ним.

— Эй, я хочу с тобой поговорить. Мне нужно что-нибудь новое, а ты, похоже, разработал новые трюки.

— Святой Иосиф!.. Лю, только не сейчас! Я... я... энеки, бенеки...

Тинни внезапно смолк.

— Ты что, набрался? С одной-то порции?

— Я только что принял нового продавца. — Фраза далась ему без труда. — Хорошего. Может, заглянешь в магазин, познакомишься? А мне... мне пора по делам.

Он отвернулся от приятеля, который в недоумении таращил на него глаза, и остановил такси,

— Паркуэй, — буркнул он первое, что пришло в голову, уселся поудобнее и начал рассуждать,

Ясно было, что мистер Сильвер не человек. Тинни признал это уже давно, но смириться с этим было непросто. Это означало бы признание множества других вещей. Жизнь потеряла бы всякую стабильность, и тогда могло бы случиться все, что угодно...

Тинни боролся сам с собой. Если говорить о состоянии духа, он оказался в тупике. Он не смел поверить в сверх естественные силы мистера Сильвера и вместе с тем уже не мог отрицать их. Бог!

Он с немалым трудом заставил себя рассуждать холодно и логично. Тинни не верил в существование философского камня, но не исключал возможность появления чего-то подобного. В лабораториях совершались превращения элементов. Циклотроны... бомбардировка атомов... Наука давала ответ на все.

Если бы только существовало объяснение случая мистера Сильвера!

А может, оно и существовало. Магия была подобна болезни, и всякое шарлатанство опиралось на основные принципы высшей магии. Шестилетний ребенок не понял бы теорию вероятности. Тинни наморщил лоб, он все еще колебался.

Иллюзия относится к настоящей магии так же, как, скажем, сложение к теории вероятности. То же самое соотношение. С этим не поспоришь. В таком случае...

Значит, мистер Сильвер познал тайны настоящей магии, греки-то знали в этом толк. Тинни вдруг захотелось жить в Древней Греции, быть одним из сынов Эллады.

Его собственное отношение к этой проблеме было довольно странным: разум, обычно уравновешенный и логичный, блуждал окольными путями. Тинни заставил себя успокоиться.

Но ведь бог обладает почти неограниченной силой! Эта мысль потрясла его. Мистер Сильвер доказал, что может делать необыкновенные вещи. Что, если их удастся использовать на практике?

Такое суждение предоставило Тинни рациональное основание, в котором он так нуждался. Он забыл о фантастичности исходных посылок, обдумывая совершенно невероятные возможности. Впрочем, они уже не были невероятными.

Тинни дрожащими руками достал сигарету и закурил. Он вспомнил о своем арендном договоре. Тот сохранял силу еще четыре года, и это очень затрудняло жизнь Тинни. Он нуждался в большем помещении, но хозяин вряд ли согласится расторгнуть договор. И сдать магазин в субаренду некому. Однако допустим, что в магазине начнется пожар... О, разумеется, никаких поджогов! Ничего, что могло бы вызвать чрезмерное любопытство страховой компании. Скажем, на здание упадет метеорит!

При этой мысли у него закружилась голова. Кстати, а властен ли мистер Сильвер над метеоритами? Если бы он мог — и хотел, — одна проблема была бы решена. Основная трудность заключалась в том, чтобы как можно тактичнее подтолкнуть его в нужном направлении.

Возможности открывались беспредельные.

Тинни наклонился к водителю.

— Обратно на Таймс-Сквер, — приказал он. — Быстрее.

Мистер Сильвер был в магазине один. На этот раз Тинни без труда переступил порог. Симпатичный молодой человек взглянул на него и улыбнулся.

— Я вижу, вы изменили мнение. Это хорошо. Тинни огляделся.

— Мы одни?

Мистер Сильвер уселся на прилавок, помахивая ногами и таинственно при этом улыбаясь.

— Понимаю, — сказал он. — Как тут доверять смертным... Похоже, вы придумали, как использовать мое присутствие. Алчность всегда подсказывает убедительные аргументы. Человек верит в то, во что хочет верить. Понимаете, Тинни, если бы только люди смогли забыть о себе, о своем ego, они сделались бы богами. Именно в этом и состоит разница между нами.

Тинни закурил и заглянул в кассу. Денег значительно прибавилось.

— Вы много продали?

— Пожалуй. И бросьте валять дурака. Чего вы от меня ждете?

— Ну...

Сильвер пригладил золотистые локоны.

— Почему вы стыдитесь заключить со мной сделку? Это привилегия людей. Вы можете мне помочь, Тинни. Когда кто-то из богов посещает Землю, в здешних трех измерениях он подвержен некоторым ограничениям. Он не пользуется всей своей мощью, поэтому пребывание с людьми полезно, главным образом, для него. Кроме того, игра заключается в том, чтобы делать вид, будто живешь, как обычные люди. Меня это развлекает, — добавил он. — Есть то же, что и вы, принять ваш сумасшедший образ жизни... А это значит, что нужно на нее заработать.

Тинни неуверенно переспросил:

— Зарабатывать на жизнь?

— Это тоже элемент игры. Я с легкостью мог бы делать золото, но это было бы нечестно. Игроки должны соблюдать правила, верно? А я играю, изображая человека. Это весело.

— Но у вас есть... определенные способности?

— Конечно. И я буду ими пользоваться, если не нарушу при этом правил. Мы можем поговорить об этом. Я охотно помогу вам. Честная сделка. Вам нужны деньги?

У Тинни просто в голове не укладывалось, что к нему в руки вдруг приплывет миллион долларов. С тем же успехом он мог бы попытаться понять астрономическую терминологию. Он рассказал об арендном договоре.

— Значит, метеорит? — протянул Сильвер и исчез. Через секунду он вернулся и улыбнулся.

— Совсем неплохо. Неподалеку крутится небольшой метеорит, и я могу стащить его вниз. Кажется, у вас есть дом в Джерси?

— Да.

— По-моему, будет лучше, если метеорит уничтожит его.

— Вы меня не поняли! — запротестовал Тинни. — Я говорил об аренде...

— Я знаю, — буркнул Сильвер. — Это просто добрый совет. Если не хотите слушать, дело ваше.

— Вы направите метеорит сюда? И магазин сгорит дотла? Я... не хотел бы, чтобы кто-либо погиб.

— Похвальная мысль, — заметил мистер Сильвер. — Никто не погибнет. Но хочу предупредить, Тинни: не пытайтесь меня перехитрить.

— Я вовсе не собираюсь... — честно возмутился Тинни.

Собеседник насмешливо посмотрел на него.

— Это хорошо. Понимаете, боги редко мстят сами, но в мире существует этакая неумолимая справедливость, которая действует сама по себе. Что-то вроде самопроизвольной регулировки. Смертные часто пытались использовать богов в своих целях. Прошу вас, Тинни, не делайте этого.

— Я и не думаю.

— Тогда простите, что забиваю вам голову такими идеями, — сказал мистер Сильвер. — Выйдем отсюда, пока метеорит не ударил.

Они были уже у дверей, когда раздался оглушительный свист, а потом чудовищный грохот...

Пронзительный свист звучал и звучал в голове Тинни, и тот, наконец, понял, что у него закрыты глаза. Открыв их, он увидел над собою белый потолок.

Голова болела. Что, черт побери, случилось?

— Мне, право, неприятно, — произнес знакомый голос, и на фоне потолка появился мистер Сильвер. — Черепица ударила вас по голове, и тут уж я ничего не мог поделать. Но никто не погиб.

Тинни облизал губы.

— Что случилось?

— То, чего вы так хотели. Упал метеорит. Пожалуйста, — сказал Сильвер, сунув в руку Тинни сложенную газету. — У меня много работы. До свидания.

И он исчез. Тинни принялся читать, и его охватила радость.

Магазин сгорел дотла, и это автоматически аннулировало арендный договор. Как и обещал Сильвер, никто серьезно не пострадал.

Метеорит ударил в соседний магазин и вызвал пожар, уничтоживший половину зданий квартала. Все они были собственностью человека по имени Джонас Киддер.

— Отлично! — воскликнул Тинни, не любивший мистера Киддера. Он продолжал читать, но через несколько строк остолбенел от изумления.

В метеорите оказались алмазы. Немного, но крупные и без изъянов. Такого еще не бывало. Однако ученые высказались в том смысле, что нет причин, по которым в метеоритах не могло бы быть алмазов.

Метеорит упал на собственность Киддера, значит, он и обогатился. Теперь он стал еще богаче, чем прежде.

— Проклятье! — выдавил Тинни, радость его обратилась в пепел. Почему он не послушал совета Сильвера? Если бы метеорит упал на его дом в Джерси, он был бы теперь богатым человеком. Почему Сильвер не выразился яснее?

Несомненно, потому, что богам нравятся такие вот шуточки. Тинни закрыл глаза и принялся размышлять.

В следующий раз... о, в следующий раз! Это не сказка, в которой можно загадать определенное число желаний. Мистер Сильвер, похоже, был готов помогать Тинни в различных выгодных предприятиях. Если бог мог стащить с неба метеорит, он наверняка сможет совершать и другие чудеса.

В таком случае...

Деньги, вот что главное. Тинни нажал кнопку, вызвал сиделку и узнал у нее, что через несколько дней его выпишут.

Вскоре появился мистер Сильвер.

— Со страховкой все гладко, — сообщил он. — Я выступаю от вашего имени и по вашей доверенности.

— Я не подписывал никакой доверенности...

— И тем не менее на ней ваша подпись. Что вы теперь собираетесь делать? Откроете новый магазин?

— Послушайте, — ответил Тинни, — мне нужны деньги.

— Но ведь страховая компания заплатит.

— Я имел ввиду неиссякаемый кошелек или что-нибудь в этом роде. Вы не могли бы...

Мистер Сильвер кивнул и исчез. Появившись снова, он вручил Тинни кожаный бумажник.

— Думаю, это подойдет. Откройте его. Тинни повиновался и вынул десять двадцатидолларовых бумажек.

— Теперь закройте. Так... хорошо. Откройте еще раз. Тинни вновь вынул десять банкнот того же номинала и недоверчиво уставился на них. Сильвер пожал плечами.

— Старье. Принцип рога изобилия. Неиссякаемый кошелек — далеко не новая идея. Каждый раз, как вы откроете этот бумажник, в нем будет двести зеленых. Симпатичная кругленькая сумма.

Тинни попытался еще раз. И еще. Получалось превосходно. На коленях у него уже лежала тысяча долларов. Но тут его словно что-то кольнуло, и он начал просматривать номера банкнот.

— Все в порядке, — улыбнулся мистер Сильвер.

— Это настоящие деньги. Но откуда они берутся? Они не новые...

— Они были спрятаны. Нам же подчиняются все тайники. Если деньги где-то спрятаны, наши руки дотянутся до них. Например, ваши — это сбережения некоего скопидома из Парамаунт-Маунтинз в Калифорнии.

— Но ведь это же кража!

Мистер Сильвер не ответил. В его сверкающих голубых глазах читалась насмешка. Тинни покраснел и отвернулся.

— Разумеется, вы оставите бумажник себе, — сказал мистер Сильвер. Вот и хорошо. А теперь поговорим о планах на будущее.

— О планах на будущее? Я...

— Вы не хотите открывать новый магазин, правда?

— Боже, конечно, нет! — воскликнул Тинни. — Меня тошнит от этого. Я думаю вообще уйти от дел.

— Не так скоро, — решительно заявил мистер Сильвер. — Я хочу познать мир. Скажем, так — прожить жизнь. Вы станете настоящим фокусником, Тинни.

— Что?

— Как Гудини и все остальные. Великий Тинни! Вы будете гастролировать по всей стране. А я с вами помощником.

— Но я же не фокусник, — отказывался Тинни. — Я не умею...

— Предоставьте это мне, — с улыбкой сказал Сильвер. — Ваше дело следовать моим указаниям, а уж магия не подведет.

— Минуточку! Мне совсем не нравится эта идея. Я не хочу путешествовать...

— Как вы неблагодарны, — укоризненно заметил Сильвер. — Я сделал вас богачом, вы сможете окружить себя роскошью на весь остаток жизни. Мне же нужна от вас помощь на протяжении, скажем, двух лет. К тому времени Земля мне наверняка надоест и я вернусь к себе. Больше вы меня не увидите и тогда сможете где-нибудь осесть и наслаждаться богатством.

Тинни помял нижнюю губу.

— Однако...

— Думаю, это честная сделка. Впрочем, если хотите, я заберу бумажник и поищу кого-нибудь другого. Ну, как, договоримся?

— Хорошо! — решительно ответил Тинни. — Я согласен. Конечно, согласен.

Мистер Сильвер снова улыбнулся, на этот раз довольно злорадно.

— С низшими существами следует играть по их правилам, — таинственно заметил он. — А теперь я ухожу. Мне много чего нужно сделать. До скорого свидания.

И он исчез. Тинни лег на спину и задумался, судорожно стиснув бумажник. Два года странствий и представлений. Гмм... могло быть хуже. Его не особо влекла такая жизнь, но...

Мистер Сильвер работал быстро. На следующий день странное явление блокировало дорожное движение на Тайм"Сквер. Над островком пешеходов посреди мостовой, чуть севернее от входа в метро, возле здания "Таймс" объявилась человеческая фигура, висящая в воздухе. Фигура женщины, поразительно красивой и одетой лишь в купальный костюм. Трудно было сказать, живая она или нет, потому что глаза ее были закрыты и плавала она в воздухе лицом вниз в восьми метрах от мостовой.

Вызвали пожарных, и вверх выдвинулась лестница, однако тело девушки поднялось выше, так что пожарный, стоявший на вершине лестницы, не смог его достать. Когда пожарная машина уехала, девушка опустилась на прежнюю высоту, где и осталась, если не считать редких взлетов в небеса.

Явился мэр, и его сфотографировали на фоне. Ковбой из Мэдисон-Сквер Гарден попытался поймать летающую девицу лассо. В конторах, выходящих окнами на Тайм"Сквер, почти не работали, а перед театром "Парамаунт" толпилось куда больше народу, чем входило внутрь.

Ситуация не менялась до темноты, а когда стемнело, девушка исчезла и на землю посыпался дождь листовок, на которых было написано:

ВЕЛИКИЙ ТИННИ! Всемирно известный маг, величайший из великих вскоре прибудет в Нью-Йорк! НЕ ПРОПУСТИТЕ ЕГО ГАСТРОЛИ!

Весьма прискорбно, но Джозеф Тинни уже начал подумывать о том, как бы перехитрить мистера Сильвера, не подвергая себя опасности и не слишком рискуя. И разумеется, без его помощи. Дело в том, что Тинни никак не хотел терять два года жизни на странствия по стране с развлекательной программой.

Могло показаться, что это не такая уж высокая цена, и, несомненно, так оно и было, но Тинни горячо желал использовать обретенное богатство самым привычным для него способом. По природе склонный к легкой жизни, он не хотел причинять страданий другим... если без этого можно было обойтись.

А в данном случае это было неизбежно. Зачем ему терять два года? Он и так потерял более сорока. Тинни хотел мобилизовать свои неисчерпаемые богатства и поразвлечься на полную катушку. Он мечтал уехать в Южную Америку — в Рио, Буэнос-Айрес и другие места, известные ему по рекламам "Дон Амиго". Он хотел... очень многого.

И хотел немедленно!

Однако более рассудительная часть его "я" не сдавалась:

"Зачем рисковать? Два года — это недолго. А потом ты будешь совершенно свободен. Так сказал мистер Сильвер".

"К черту мистера Сильвера, — отвечал еще один внутренний голос. Почему я должен нянчиться с ним целых два года?"

"Договор есть договор".

"Сильверу это ничего не стоит, правда? Если бы я был богом, нашел бы себе дело получше, чем мотаться по стране с представлениями".

"Это может оказаться довольно забавно". "Зато далеко не безопасно, запальчиво аргументировал Тинни. — Все знают, как переменчивы боги. Ему что угодно может взбрести в голову!"

"Уж не собираешься ли ты его прикончить?" "Заткнись!" — приказал Тинни, и так оно и стало. Самым важным сейчас было избавиться от Сильвера. Дело казалось нелегким, но оказалось еще труднее, чем он предполагал. Не стоило кропить мистера Сильвера святой водой или стрелять в него серебряной пулей. Он ведь не был ни человеком, ни демоном. Он был богом. Тинни вновь погрузился в мрачные раздумья.

Прошло несколько дней, но у него так и не появилось никаких идей. Мистер Сильвер сообщил ему, что первое представление состоится в огромном нью-йоркском театре и что зал уже снят.

— Снят?

— Я без труда договорился с ними, — с улыбкой сказал мистер Сильвер. — Вы весьма известны в Нью-Йорке, уж я постарался обеспечить вам популярность.

— Знаю, — буркнул Тинни. — Я видел газеты. Слон на шпиле Эмпайр Стейт, боже ты мой! И как это делается?

— Слон был не настоящий, но все равно реклама вышла превосходная.

Они находились в элегантной квартире, которую снял для них Сильвер. Серый свет вливался в комнату через высокие окна. Приближалась гроза.

Сильвер поглядывал по сторонам с явной опаской.

— Вы помните все слова? И жесты тоже?

— Разумеется, но...

— Итак, будьте в театре вовремя. Там мы и встретимся.

— Зачем такая спешка? — спросил Тинни, но ответа не получил — мистер Сильвер исчез. Тинни счел странным, что он так боится грозы, и задумался было, что этому за причина, но его размышления прервал звонок домофона.

Это был здоровяк Люциферно.

— Привет, Тинни. Я к тебе.

Вскоре на пороге появился человек, здорово похожий на дьявола, невесело улыбнулся Тинни и упал в ближайшее кресло.

— Тяжелая была ночь. Я не хотел, чтобы Зенно упился. Есть что-нибудь крепкое?

Тинни подошел к буфету и налил в два стакана виски с водой.

— Нализался?

— Ага, — медленно произнес Люциферно. — Забавно, ведь он всегда старался держаться от этого подальше... Если бы я не знал его так хорошо, то решил бы, что он спятил. Он все время повторял, что ты... гмм... что ты продал душу дьяволу.

— Подумать только! — Тинни неискренне рассмеялся.

— Может, лучше не стоит, — сказал Люциферно, дергая свою бородку клинышком. — Я забежал пожелать тебе удачного дебюта сегодня вечером. Ты вступил в союз?

— Конечно.

Мистер Сильвер побеспокоился обо всем.

— Ты долго скрывал свои способности, Тинни. В последнее время у тебя была невероятная реклама. Это хорошо. Я бы хотел, чтобы ты уступил мне несколько таких штучек, раз уж ты все равно ликвидируешь магазин.

— Ну, — неуверенно протянул Тинни, — я должен оставить кое-что и для себя.

— Гмм. — Что-то угнетало Люциферно, это было ясно видно. В конце концов он отставил стакан и подался вперед. — Я фокусник, — тихо сказал он. — Моя работа основана на иллюзии, если угодно, на магических штучках. Настоящей магии не существует, я всегда был в этом уверен.

— Конечно. — Тинни отвернулся.

— Но иногда я задумываюсь — так ли это. Черт побери! — взорвался вдруг Люциферно. — Вчера вечером мне пришлось таскаться с Зенно. Оба мы были довольно пьяны и... Кто этот твой Сильвер?

Прежде чем Тинни успел ответить, звонок возвестил, что кто-то стоит под дверью. Он с облегчением встал и пошел впустить гостя. Это оказался профессор Зенно.

Он был пьян. Он влетел в комнату, словно резиновый мячик, взглянул на Тинни и повернулся к Люциферно.

— Ну как? — буркнул он. — Рад, что с тобой ничего не случилось. Я беспокоился, что тот тип сделает с тобой что-нибудь ужасное, если ты придешь один.

— Опомнись, человече, — успокаивал его Люциферно, улыбаясь в сторону Тинни. — Зенно непременно хотел, чтобы я пришел сюда и встретился с тобой. Он ждал в коридоре. Держу пари, кто-то здесь спятил. Не знаю только — кто.

Не дожидаясь приглашения, Зенно подошел к бару и наполнил стакан.

— Хорошо, — сказал он, поворачиваясь к Люциферно, — тогда спроси у Тинни. Просто спроси у него. Спроси, кто этот ужасный Сильвер!

— И кто же этот ужасный Сильвер? — послушно спросил Люциферно.

Тинни сел и взял свое виски.

— Во всяком случае, не дьявол.

Зенно одним глотком выпил виски и передернулся.

— Вранье! Он мне показал свою магию... тогда, в подсобке. Омерзительные чары. И нисколько не мошенничал. Люциферно вздохнул.

— И такой вот тертый калач, как ты, позволил обвести себя вокруг пальца какому-то бойкому молокососу, — укоризненно произнес он. — Я удивлен.

Тинни вдруг сказал:

— Он не человек... я имею в виду Сильвера. Зенно прав.

В комнате стало тихо, и Тинни продолжал, глядя в стакан:

— Но он и не дьявол. Он бог.

Люциферно никак не мог проглотить свое виски, а Зенно вытаращил на Тинни круглые, слегка стеклянистые глаза.

— Давай выкладывай, — бросил Люциферно. — Хватит бродить кругами. Вы с Зенно... пора, наконец, разобраться.

Тинни не возражал. Он рассказал, что произошло, однако утаил несколько существенных моментов — среди них, ясно, и неиссякаемый кошелек.

Когда он закончил, все долго молчали. Первым заговорил Зенно.

— Дьявол он или бог, все равно он не принадлежит нашему миру. Нужно его... изгнать! Тинни невесело усмехнулся.

— И каким же образом? Ты думаешь, это я хочу, чтобы он возле меня крутился?

Поразмыслив, Люциферно изрек:

— Я, конечно, не говорю, что убежден. Однако предположим, что Сильвер и вправду бог. Понятно, что с этим нужно что-то делать. Долгие годы я овладевал профессией, могу сделать так, чтобы слон исчез с манежа; и мне щедро платят за такие номера. А теперь допустим, что этот Сильвер махнет рукой и — черт возьми! — исчезнет весь цирк! Это нечестная игра.

— То есть?.. — Тинни не совсем понимал.

— Представь себе, будто ты ищешь золото, — начал объяснять Люциферно. — Ты зарабатываешь на жизнь, извлекая его из земли на свет божий. И вдруг является некто, владеющий философским камнем, и заявляет, что может превратить в золото все что угодно. Это нечестная игра. Никто не будет платить за работу на золотом руднике, если золото можно получить хоть из воздуха. Благодаря настоящей магии представление будет гораздо зрелищнее, чем у простого иллюзиониста. Я не могу конкурировать с богом. Зенно тоже не может. Это... в общем, зрители просто не пойдут на наши представления. Мы будем для них скучны, и они пойдут к настоящему магу — к твоему дружку Сильверу.

До сих пор Тинни об этом не думал. Лично ему было наплевать. Но для Люциферно и Зенно это был вопрос жизни.

— Это не моя вина, — сказал он наконец. — Я не меньше вашего хочу избавиться от Сильвера. И вовсе не хочу становиться фокусником.

— А его можно купить?

— Он — бог, — напомнил Тинни.

— Верно. Денег ему не нужно... А может, пригрозить чем-нибудь?

— Он — бог, — повторил Тинни. — И опасный! Зенно вздрогнул.

— Это противоречит природе. Он угрожает всей цивилизации.

Люциферно допил свое виски.

— Не знаю, почему я всерьез разговариваю о такой ерунде, но я должен защищать свои профессиональные интересы.

Тинни прищурился, обдумывая новую идею.

— Ты говорил об угрозе...

— Ну?

— Сильвер говорил, что человеческий облик ограничивает его возможности. В каком-то смысле он подчиняется законам природы.

Круглое лицо Зенно разрумянилось.

— Его не испугают угрозы.

— В том-то все и дело. Это... это существо опасно, и мы имеем право защищаться. Лю, я имею в виду этот твой трюк с летающим сундуком...

— Ну и что с того?

— Ты сажаешь внутрь своего парня и суешь мечи в щели. Допустим, это будет не твой ассистент... а Сильвер.

— Убийство! — странно, но первым опять заговорил Зенно.

— Убийство? — Тинни пронзил его взглядом. — А кто тут кричал о дьяволе? Можно ли называть убийством изгнание дьявола?

— Я... Люциферно встал.

— Зенно, мы не хотим, чтобы Сильвер вошел во время нашего разговора. Иди в коридор и следи. Если увидишь его, звони. Быстрее.

Он сказал это тоном, не допускающим возражений, и Зенно вышел, испуганно озираясь. Люциферно налил себе виски, добавил воды и улыбнулся Тинни.

— Теперь поговорим серьезно.

— Сильвер может появиться откуда угодно. Зенно за ним не уследит.

— Знаю. Я только хотел, чтобы он вышел. Почему ты так хочешь открутиться от гастролей, хотя это означает большие деньги? Ты сейчас, вроде бы, не при бабках.

— Я боюсь Сильвера.

Люциферно выпил и откинулся в кресле.

— Я подожду, пока ты сам расскажешь. Хорошо, Тинни, я помогу тебе избавиться от Сильвера. Но что я буду с этого иметь?

Тинни быстро задумался.

— Пять тысяч зеленых.

— Десять.

— Десять так десять.

— Ты слишком быстро согласился, — расхохотался Люциферно. — У тебя есть деньги, и немалые. Получил от Сильвера, верно? Так я и думал! Ну, выкладывай, что это за грязные делишки!

Однако Тинни упорно отрицал все и не открыл Люциферно тайны бумажника. В конце концов они сторговались на пятидесяти тысячах долларов. Тинни просто заперся в ванной и вынимал банкноты из бумажника до тех пор, пока не набрал нужную сумму.

Наконец они составили план и позвали Зенно, однако маленький человечек отказался принимать в нем участие и посоветовал вызвать священника. Он боялся мистера Сильвера и не стыдился в этом признаться. Скорее, он даже гордился. Это означало — по его словам, — что он гораздо разумнее своих сообщников.

Люциферно и Тинни не стали его задерживать, выпили по рюмочке, чтобы отметить соглашение, и расстались. Оба были вполне довольны. Никто не заподозрит убийства, если исчезнет corpus delicti. Люциферно как мастер сценической иллюзии легко мог укрыть труп, а затем избавиться от него. Тинни же...

Он не согласился бы на этот план, если бы не чувствовал себя в полной безопасности. Допустим, у Люциферно ничего не выйдет. Тинни всегда может заявить, что ничего не знал о его намерениях другого фокусника. Люциферно действовал на свой страх и риск, и винить в этом Тинни, конечно же, нельзя. Кроме того, Люциферно мог утверждать — если бы у него не вышло, что не собирался причинять вреда Сильверу. Просто меч соскользнул.

В общем, разные были варианты.

Тинни выпил еще рюмочку и приготовился к выступлению. Перед самым выходом позвонил Люциферно.

— Я подумал над этим. Пожалуй, не стоит полагаться на эти мечи. У меня есть идея получше.

У Тинни тоже возникли сомнения, сможет ли клинок ранить Сильвера.

— Что ты придумал?

— Металлический ящик типа Х-13. Я брошу Сильверу вызов: пусть-ка выберется из него. Он войдет внутрь, и, как только закроет дверь, ему конец. Останется только пепел.

— Термит?

— Что-то вроде. Следов не останется. Мы откроем ящик и скажем, что Сильвер сумел-таки из него выбраться. Годится?

— Превосходно, — признал Тинни.

В театре был аншлаг, и надпись "Свободных мест нет" радовала сердце директора. Жители Парк-авеню явились чуть ли не все, обитатели Бродвей-Роуз толпами бродили по фойе. Пришли все, от Уолтера Уинчелла до Алекса Вулкотта. Явился и Литл Флауер, в надежде на суматоху. Великолепный вечер.

Впрочем, он должен был оказаться гораздо занятнее чем кто-либо предполагал.

Джозеф Тинни во фраке и с белой бабочкой выглядел превосходно. Он сидел в своей раздевалке и время от времени вдохновлялся из бутылки, которую предусмотрительно взял с собой. В двадцатый раз к нему заглянул директор, он едва не рвал волосы на голове.

— Мистер Тинни! До сих пор нет вашего реквизита!

— Это неважно.

— Но как же без него! И где ваши люди? Я...

— Кажется, это мое представление, — коротко, но веско ответил Тинни.

— Но театр-то мой! Если что-то сорвется...

— Ничего не сорвется, — заверил его мистер Сильвер, открывая дверь. Все идет по плану, мистер Тинни.

В тот вечер бог напоминал сытого лоснящегося кота. Одетый в смокинг, мистер Сильвер был строен и красив, и по его губам блуждала улыбка. Он кивком отослал директора.

— Сейчас поднимут занавес, — сказал он. — Как вы себя чувствуете? Волнуетесь?

— Нисколько, — солгал Тинни. Его вдруг замутило от страха. Улыбка Сильвера была явно злорадной. Впрочем, он всегда выглядел так. Если же что-то не получится...

Тинни вспомнил о вечно полном бумажнике, и это укрепило его решимость. Два года в разъездах... о нет! Он хотел уже сейчас наслаждаться жизнью. Так оно и будет!

— Через две минуты поднимаем занавес, — крикнул посыльный, заглянув в раздевалку.

— Хорошо. Идемте, Тинни.

Они вышли и остановились за кулисами. Мистер Сильвер взглянул на зал через дырку в занавесе.

— Хорошая публика. Так, оркестр заиграл Грига — это сигнал.

Тинни послушно вышел на середину сцены. Громко прозвучали последние аккорды отрывка из "Пер-Гюнта", и занавес поднялся, открыв сконфуженного Джозефа Тинни, который стоял неподвижно и таращился на зрителей.

Помня о своей роли, он воздел руки и изобразил демоническую улыбку. Выглядело это довольно неприятно. У Тинни не было актерских способностей, и можно было подумать, что он вдруг сошел с ума. Казалось, еще секунда, и он начнет ходить на четвереньках, а затем ощерит зубы и прыгнет в зал.

— Ну, хорошо, — сказал мистер Сильвер и сделал ладонью почти незаметный жест. Сцену мгновенно затянул густой туман, окутавший и Тинни. Тот поспешно бросился к Сильверу.

Туман постепенно редел, на сцене появилась группа девушек с зеленой кожей. Волосы их были изумрудные, а за спиной у каждой виднелось дерево.

— Дриады, — сообщил мистер Сильвер. Девушки начали танцевать. Туман рассеялся, и перед зрителями предстало какое-то странное существо, сидевшее на пне и игравшее на свирели. Нижняя часть его тела выглядела довольно странно.

— Пан? — прошептал Тинни.

— Нет, просто сатир, который обычно ему аккомпанирует. Все сатиры хорошие музыканты.

На сцену выскочила группа кентавров, и дриады рассыпались в стороны. Кентавры выстроились в ряд и послушно загарцевали по сцене. Видно было, что они хорошо обучены.

Директор театра потрясенно уставился на Тинни.

Раздался оглушительный рев, и что-то свалилось на сцену.

Это был дракон, причем самый настоящий. Раскрылась огромная пасть, из нее вырвалось пламя, кентавры и дриады исчезли. Сатир отчаянно дунул в свирель, свалился со своего пня и исчез из виду.

— Пора, — бросил мистер Сильвер, подталкивая Тинни. Тинни неохотно вышел на сцену. Дракон угрюмо пялился на него.

Тинни поднял руки, и дракон начал усыхать. Публика восторженно закричала. Это было здорово:

настоящее магическое искусство. Единственным скептиком был некий юноша из Бруклина, сидевший на балконе.

— Все это липа, — презрительно бросил он своему коллеге. — Меня не проведешь.

— Ой-ой-ой, — сказал его коллега и расхохотался. Тем временем дракон уменьшился до размеров ящерицы, Тинни схватил его за хвост и бросил. Дракон превратился в крылатое чудовище с телом грифа и лицом разгневанной женщины. Гарпия с воплем понеслась над головами зрителей.

— Лонжа, — сказал бруклинец и с умным видом покачал головой. Правда, когда чудовище направилось в его сторону, он нырнул под сиденье.

Скучающий мистер Сильвер зевнул и стиснул кулак. Гарпия вернулась на сцену, села на плечо Тинни и запела модную песенку.

Представление продолжалось.

Его прервало появление высокого угрюмого мужчины. Он шел по проходу; за ним шестеро носильщиков тащили огромный металлический сундук. Это был Люциферно.

Сердце Тинни застучало быстрее.

До этого момента представление шло превосходно. Благодаря магии Сильвера чудеса следовали одно за другим. Директор заперся в своем кабинете с бутылкой джина, машинисты сцены болтали, собравшись кучкой, а зрители знай себе аплодировали.

Люциферно остановился возле сцены и что-то крикнул. Тинни заколебался. В этот момент выступали шестнадцать сирен, они лежали на спине и двигали хвостами настолько синхронно, что были бы достойными соперницами даже для "Рокитс".

Тинни вопросительно взглянул на Сильвера и вышел на сцену. В ту же секунду сирены исчезли.

Стало тихо.

— Это ты — "великий" Тинни? — спросил Люциферно.

— Да.

— А я — Люциферно! — воскликнул конкурент и исчез в облаке пурпурного дыма. Когда дым рассеялся, Люциферно стоял на сцене рядом с Тинни. Зрители зааплодировали.

Люциферно поднял руку, прося тишины.

— Минуточку! Я хочу бросить вызов "великому" Тинни и заявляю, что более искусен, нежели он. Чтобы доказать это...

Он поднял руку, и из рукавов его пиджака начали вылетать голуби. Десятки, сотни. Вскоре вся сцена была полна птиц.

Тинни украдкой взглянул за кулисы, на Сильвера, а тот успокаивающе кивнул и щелкнул пальцами. Тут же из-под воротника Тинни высунулась голова. Голова эта не вызывала доверия, она была плоской, змеиной, она была отвратительной. Чешуйки на ней имели ядовито-зеленый оттенок. Мгновение змея сонно смотрела на Тинни, потом повернулась и высунула язык в сторону Люциферно, так и не сумевшего скрыть свой страх.

Змея постепенно вылезала из-под рубашки Тинни, появлялась сантиметр за сантиметром, а потом и метр за метром. Она была бесконечна, длиннее самой длинной анаконды, и оборачивалась вокруг перепуганного Тинни, пока он не скрылся под дрожащими зелеными кольцами.

А потом змея исчезла, а вместе с нею и Тинни. Впрочем, он тут же вновь забрался на сцену и встал лицом к лицу с Люциферно.

— Что дальше? — спросил он. Люциферно вытянул руку, и носильщики втащили на сцену металлический ящик.

— Вот это! — воскликнул гигант. — Я бросаю тебе вызов: выберись из волшебного сундука. Даже самому Гудини это не удалось.

Тинни сглотнул слюну.

— Я должен залезть в него?

— Ха! — рыкнул Люциферно. — Ты боишься! Так смотри же!

Он откинул крышку сундука, ступил в него и оглядел зрителей.

— Приглашаю желающих осмотреть сундук. Может, кто-то хочет...

Желающие нашлись. Женщина и четверо мужчин быстро забрались на сцену, чтобы тщательно осмотреть и простучать сундук. Похоже было, осмотр их удовлетворил.

— А теперь закрывайте, — распорядился Люциферно.

Боже! Тинни забеспокоился, уж не собирается ли этот человек обратить в пепел самого себя. Однако в последний момент он поймал многозначительный взгляд Люциферно и облегченно вздохнул: все шло по плану, так и было задумано.

Сундук закрыли и заперли, а через несколько секунд открыли снова. Люциферно внутри не было. Он, улыбаясь, прошел по проходу и ловко прыгнул на сцену. Зрители хлопали как безумные.

Люциферно поклонился.

— А теперь, — сказал он, — предоставим "великому" Тинни повторить мой номер. Или нет...

Он сделал вид, что придумал кое-что получше.

— Пусть он выберет кого-нибудь, кого закроют в волшебном сундуке, а потом "великий" Тинни освободит его с помощью магии!

Тинни заколебался, но Люциферно быстро шел к цели.

— Сначала я докажу, что по-настоящему великий фокусник может сделать и не такое. Может, кто-то из зрителей...

Вызвались несколько человек, и Люциферно выбрал одного из них. Подталкиваемый Люциферно, он с трудом забрался в сундук.

Все прошло как и прежде: человек, запертый в сундуке, вскоре появился в проходе между рядами.

— Ты решишься попробовать? — спросил Люциферно у Тинни.

— Ну... конечно. Я...

— В таком случае я укажу тебе человека, чтобы не было никакого обмана. Выбираю этого мужчину! — Люциферно вытянул руку в сторону кулис и указал на мистера Сильвера, небрежно прислонившегося к колонне.

Бог усмехнулся и неспешно вышел на сцену. Он не выказывал беспокойства, и по просьбе Люциферно забрался в сундук. Только Тинни заметил, что фокусник манипулирует чем-то внутри металлического ящика.

Люциферно захлопнул крышку. Воцарилась тишина. Публика ждала...

— Получилось, — прошептал Люциферно Тинни. — Я включил механизм. Когда я закрыл крышку, Сильвер исчез, как облако дыма.

Зрители захлопали. Оба фокусника взглянули в зал и едва не упали в обморок. По проходу, радостно улыбаясь, шел мистер Сильвер.

Люциферно немедленно открыл крышку сундука; запахло паленым, и Тинни заметил, что стенки его внутри закопчены. Впрочем, времени на детальный осмотр не было — мистер Сильвер был уже на сцене.

— Люк в полу, — прокомментировал бруклинец. Сильвер улыбался, теперь уже злорадно. Поклонившись публике, он сказал побледневшему Люциферно:

— Магия великого Тинни побеждает замки и засовы. Великий Тинни владеет такой силой, что даже помощниками у него чародеи более искусные, чем все прочие фокусники. Если позволите...

Он наклонился к Тинни, и тот через силу улыбнулся.

Сильвер посмотрел на зрителей, щелкнул пальцами и превратился в мраморную статую. Потом стал цыганкой Роуз Ли, потом орлом. Затем...

Наконец Сильвер вернул себе свой собственный облик и предложил новое состязание.

— Пусть попробуют свои силы еще раз. Пусть мой хозяин и Люциферно постараются заставить соперника исчезнуть. Тот, кому это удастся, и будет признан лучшим в своем деле.

Идея понравилась публике. Тинни и его противник повернулись друг к другу, а мистер Сильвер встал в небрежной позе в глубине сцены.

Начал Люциферно. Он взмахнул неведомо откуда взявшимся покрывалом и накинул его на голову Тинни.

Потом произнес несколько звучных заклятий и сдернул ткань.

Тинни стоял на месте.

— Твоя очередь, — почти радостно сказал Люциферно.

Руки Тинни поднялись сами собой. Он чувствовал на себе упорный взгляд Сильвера. Сам себя не помня, он произнес какое-то слово на неизвестном языке и стиснул пальцы.

Люциферно исчез.

— О! — воскликнул Тинни и пошатнулся. Сильвер поспешил с объяснениями.

— Это исключительно трудное заклинание, — объяснил он публике, едва смолкли аплодисменты. — Мой хозяин устал. Пора сделать антракт.

Зазвучала громкая музыка, занавес опустился. Сильвер и Тинни остались на сцене одни.

— Я бы хотел, чтобы вы так больше не делали, — заявил бог. Понимаете, это не поможет. Так уж и быть, я дам вам еще один шанс. Не стоит ожидать многого от смертных.

— Не понимаю, о чем это вы, — с трудом произнес Тинни.

— Может, и так, — задумчиво ответил мистер Сильвер. — И все же это было неразумно. Я сам не жажду мести и не сделаю вам ничего плохого... кто же бьет кошку за то, что она высовывает когти? Но запомните, что Мойры существа хитрые. Существует высшая справедливость, она действует сама по себе, поэтому... помните.

— Я...

— Хватит об этом. Мне нужно доставить несколько наяд для второго действия. Увидимся позже.

— Минуточку! Где Люциферно? Мистер Сильвер злорадно усмехнулся.

— На одном острове, у старой моей знакомой. Ха! — И он исчез.

Тинни растолкал машинистов, помчался в раздевалку и сделал несколько глотков из бутылки. Дела были плохи, но могло быть и хуже. Сильвер мог оказаться... злопамятным.

Но точно ли он не хотел мести? Во всяком случае, хотелось так думать.

Воздух перед Тинни вдруг задрожал, и мелодичный голос разгневанной женщины произнес еще до того, как сама она вынырнула из пустоты:

— Послушайте! Я не терплю незванных гостей! Тинни удивленно поднял голову. Перед ним стояла невероятно красивая женщина, одетая в облегающее платье из тонкого белого полотна; ее черные, горящие гневом глаза смутно напоминали Тинни Теду Бару в ее лучшие годы. Он подмигнул ей и снова глотнул из бутылки. Его уже ничто не удивляло.

Впрочем, ясно было, что эта женщина — не какаянибудь там дриада, которых мистер Сильвер поставлял сюда десятками. Она была сильной личностью и к тому же не в лучшем расположении духа. Черные брови сошлись над чудесными глазами, а глубокий голос зазвучал снова:

— Ненавижу незванных гостей! Кое-кто за это заплатит, и, похоже, это будете вы...

— Я ничего не сделал, — торопливо сказал Тинни. — Это представление Сильвера.

— Какого Сильвера? Не знаю, о ком вы. Я имела ввиду того высокого мужчину с глупым лицом, которого вы перенесли на мой остров. Это третий за неделю, и пора бы уже остановиться. Я люблю одиночество, тишину и покой. А вы смеете использовать магию, чтобы сплавлять мне на остров всякий сброд. Предупреждаю, я не потерплю этого!

Тинни завороженно смотрел на нее. Чудесна... это было самое подходящее слово. Чудесная красота обезоруживала, как века назад, когда эта разгневанная дама вызывала у смертных страх. Опасная и чарующая...

— Я ничего не сделал, — сказал он. — Это все Сильвер, только он...

— Сильвер? Может, К. Сильвер?

— Ага, Квентин.

— Разумеется, Квентин, — сказала женщина и резким движением откинула с белых плеч густые черные локоны. — Квентин! Значит, он вернулся на Землю? Можно было догадаться. Эти фокусы в его духе. Но я никогда его не любила, и эти шутки меня не развлекают. Однажды он уже напакостил мне.

Она нахмурилась и топнула ногой, обутой в сандалию.

— А может... — в голове Тинни родилась некая идея.

— Послушайте, — начал он, — вы могли бы мне помочь. Я тоже не люблю Сильвера. Кстати, не хотите выпить?

Дама недоверчиво взглянула на него. Потом недоверие исчезло, сменившись мягкой улыбкой.

— Спасибо. А почему я должна вам помогать?

— Вы только что говорили, что не любите Сильвера.

— Верно, — задумавшись, она долго пробовала языком виски. — А в чем дело?

Тинни коротко рассказал ей всю историю. Прекрасная дама смотрела на него горящими черными глазами, а когда он закончил, одарила хищной улыбкой. Он вновь подумал, что она необычайно красива, но одновременно пожелал, чтобы женщина оказалась как можно дальше от него.

— Ну, это легко, — сказала она, подавая ему бокал. — Пожалуйста, налейте еще немного. Спасибо. Вы заметили, как ведет себя Сильвер, когда слышит гром? Он боится, верно? Видимо, ушел самовольно, просто сбежал с Олимпа. И потому прячется на время грозы, когда Зевс являет свою мощь.

— Боюсь...

— Герм... Сильвер сбегает не первый раз, — объяснила она, допивая алкоголь. — Зевс здорово злится, пока его не найдет. Если бы Зевс узнал, где находится ваш миленький коллега, он затащил бы его на Олимп в одно мгновение.

— Правда?

— Точно, как в банке. Помните заклятие, которое перенесло того человека... как же его... Люциферно? Тинни вздрогнул.

— Я предпочел бы о нем забыть.

— Болван, его нужно использовать против Сильвера. Достаточно изменить первое слово и сказать "Олимпус — закцинг" вместо "Эей — закцинг", и Сильвер мгновенно окажется на Олимпе. А когда его увидит Зевс, мистер Сильвер не скоро вернется на Землю.

Она поставила бокал и послала Тинни гневный взгляд, а темно-красные губы приоткрылись в не очень-то располагающей улыбке.

— Он может мешать мне на острове, — буркнула женщина и таинственно добавила, — из-за моли.

— Моли?[25]

— Это просто растение. Трава.

И она погрузилась в мрачные раздумья.

Тинни налил ей еще немного и наполнил свой стакан. Выглядела она грозно, но была при этом необычайно привлекательна — совсем как тайфун, который вот-вот обрушится.

— А это не опасно? — спросил Тинни.

— О нет! Сильвер сейчас не мстит жителям Земли. Он рассудительный бог. Так или иначе, ему не отвертеться. Он не должен был использовать мой остров для своих целей... ни сейчас, ни прежде. Он вполне заслужил кару. Понимаете, есть высшая справедливость. Мойры строго следят за этим.

Женщина внимательно посмотрела на Тинни, и тот почему-то испугался.

— Справедливость, — повторила она. — Наконец-то у них это вышло, и, клянусь богами, самое время. Но кто мог подумать, что после стольких лет с вашей помощью я смогу отомстить Гер... Сильверу! Разумеется, отсюда должно вытекать, что на вас нет никакой вины. Интересно...

Послышался свист рассекаемого воздуха, и между ними возник мистер Сильвер.

Женщина швырнула на пол пустой бокал, разбив его вдребезги, а из-под нахмуренных темных бровей черной молнией сверкнул ее взгляд.

— Пора! — торжественно сказала она. — Быстро, смертный, говори заклятие!

Мистер Сильвер еще не пришел в себя от удивления. Тинни тоже, но отчаяние помогло ему мыслить четко и действовать быстро. Руки его почти инстинктивно совершали нужные движения, а затем он произнес слова заклинания, которые так хорошо запомнил:

— Олимпус — закцинг...

— Подождите! — закричал Сильвер, медленно исчезая. — Тинни! Предупреждаю вас...

Тинни произнес последний слог, и мистер Сильвер исчез.

Где-то далеки громыхнул гром. Женщина откинула волосы назад.

— Это Зевс. Больше вы не увидите Сильвера. Пройдут века, прежде чем Зевс перестанет следить за ним. А сейчас...

Тинни опустошил бутылку, глаза его торжествующе сверкали.

— За преступление! — поднял он тост.

— О! — сказала женщина, грозно улыбаясь, но Тинни был слишком опьянен радостью и шотландским виски, чтобы это заметить.

— И да здравствуют Мойры, — добавил он.

— Тише, — зловеще произнесла женщина. — Мойры оказали мне услугу, и я чувствую себя у них в долгу. Есть одно небольшое противоречие в их книгах, верно, Тинни?

Он взглянул на нее и замер от зловещего предчувствия.

— О чем вы?

— Ведь не случайно именно я была втянута в вашу жалкую и подлую интригу. Интересно, сохранились ли у меня прежние способности, — она не обращала внимания на вопросительный взгляд Тинни.

— Что?

— Вот так, — сказала женщина. — И так...

Директор шел в сторону раздевалки Тинни, беспокойно дергая себя за волосы.

— Боже мой, — бормотал он. — Меньше минуты до занавеса. Неужели этот человек не слышит звонка? Хотел бы я...

Слова замерли у него на губах, когда он толкнул дверь раздевалки и слегка приоткрыл ее. Директор отступил в коридор, во все глаза глядя на женщину, а та смотрела на него с довольной улыбкой на губах. Она была необычайно красива, но директор ее не знал.

— Что вы здесь делаете?

— Совершаю акт правосудия, — ответила она. — И никогда прежде не бывало более заслуженной кары.

— Но кто... кто вы такая?

— Мое имя Цирцея, — ответила она. Директор остолбенело смотрел на нее.

— Ага, — пробормотал он, потом позвал громче: — Тинни! Мистер Тинни! Мы поднимаем занавес!

Никакого ответа из-за двери. Только какое-то странное, торопливое чавканье...

— Он там, внутри, — сказала женщина. Директор повернулся и успел еще заметить, как она исчезает в воздушном вихре. Он даже не моргнул. После того, что творилось под этой крышей сегодня вечером, его ничто уже не могло удивить.

— Тинни! — заорал он, толкая плечом дверь, упорно не желавшую открываться. — Пора поднимать занавес! Оркестр уже играет! Быстрее!

Дверь внезапно подалась, и директор влетел в раздевалку, едва не упав. В первое мгновение он не понял, что находящееся внутри существо вовсе не фокусник, и автоматически крикнул еще раз:

— Мы поднимаем занавес, Тинни! Вы меня слышите?

На этот раз он получил что-то вроде ответа:

— Хрю!

Шок

Когда Грегг, подняв глаза от книги, увидел, что сквозь стену к нему в квартиру лезет какой-то человек, он на мгновение подумал, что сошел с ума. С такими явлениями обычно не сталкиваются ученые-физики средних лет, подчинившие свою жизнь определенному распорядку. А все-таки в стене сейчас было отверстие, и в эту дыру протискивалось какое-то полуголое существо с ненормально увеличенным черепом.

— Кто вы такой, черт побери? — спросил Грегг, когда к нему вернулся дар речи.

Человек говорил на каком-то странном английском языке: слова сливались, интонации звучали необычно, но понять его все-таки было можно.

— Я — важная персона, — объявил он, покачивая плечами и грудью. — Моя персона сейчас в 1953 году, а?.. а моя важность... у-у-у!

Он сделал судорожное усилие и, протиснувшись в отверстие, тяжело дыша, пополз по ковру.

— А стачно меня зажало. Дыра еще недостаточно расширилась. Повсегда.

В этих словах был какой-то смысл, но не очень ясный. Лицо Мэннинга Грегга, с крупными чертами, напоминающими львиные, помрачнело. Он протянул руку, схватил тяжелую книгу и встал.

— Я — Хэлисон, — объявил незнакомец, поправляя свою тогу. — Это, вероятно, 1953 год. Нечудо одинако.

— Что?

— Смысловые трудности языка, — сказал Хэлисон. — Я живу в будущем... примерно за несколько тысяч лет вперед, в будущем. В вашем будущем.

Грегг пристально посмотрел на отверстие в стене.

— Но ведь вы говорите по-английски.

— Выучил его в 1970 году. Я не впервые путешествую в прошлое. Уже много раз бывал в нем. Ищу одну вещь.

Что-то важное, ургентно важное. Я использую силу мысли, чтобы деформировать фэррон пространства и времени, вот отверстие и открывается. Не можете ли вы одолжить мне одежду?

Все еще держа в руке книгу, Грегг подошел к стене и заглянул в круглую брешь, в которую могло пройти тело худощавого человека. Он смог увидеть лишь голую голубую стену, по-видимому, на расстоянии нескольких метров. Смежная квартира? Невероятно.

— Отверстие потом станет больше, — объявил Хэлисон. Ночью оно открыто, днем закрыто. Я должен вернуться к четвергу. По четвергам ко мне приходит Рэнил-Менс. А сейчас могу я попросить у вас одежду? Мне нужно найти одну вещь... Я ищу ее во времени уже долгие веколетия. Прошу вас!

Он все еще сидел на корточках на полу. Грегг не сводил глаз со своего необыкновенного посетителя. Хэлисон, конечно, не принадлежал к числу homo sapiens образца 1953 года. У него было очень румяное лицо с острыми чертами, огромные блестящие глаза, ненормально развитый и совершенно лысый череп. На руках у него было по шести пальцев, а пальцы на ногах срослись вместе. И он беспрерывно трясся от нервной дрожи, как будто обмен веществ у него никуда не годился.

— Боже милостивый! — воскликнул Грегг, вдруг сообразив что-то. — А это не розыгрыш? Нет? — Он повысил голос.

— Розыгрыш, розыгрыш. Это что, новецкий голлаундов рече? Важная персона что-то напутала? Трудно догадаться, что нужно сказать в новом для тебя мире другой эпохи. Мне очень жаль, но вы не имеете представления о степени развития нашей культуры. Нам трудно спуститься до вашего уровня. После вашего столетия цивилизация пошла вперед быстро, быстро. Но времени у меня мало. После поговорим, а сейчас необходимо, чтобы вы одолжили мне одежду.

Грегг ощутил, как вдоль его позвоночника пробежал какой-то неприятный холодок.

— Хорошо, только... подождите. Если это не какое-то...

— Простите, — перебил его Хэлисон. — Я ищу одну вещь;

очень спешу. Скоро вернусь. Во всяком случае, к четвергу, мне нужно видеть Рэнил-Менса. От него я набираюсь мудрости. А теперь простите преладно.

Он прикоснулся ко лбу Грегга.

— Говорите немного медленнее, пож... — пробормотал физик.

Хэлисон исчез.

Грегг повернулся кругом, оглядывая комнату. Ничего. Разве что дыра в стене увеличилась вдвое. Что за дьявольщина!

Он посмотрел на часы. Они показывали ровно восемь. А ведь только что было около семи. Значит, целый час прошел с тех пор, как Хэлисон протянул руку и коснулся его лба!

Если это гипноз, то он действовал чертовски сильно.

Грегг не спеша достал сигарету и закурил. Затянувшись, он поглядел на отверстие в стене и стал размышлять. Посетитель из будущего, каково? Ну, что ж, посмотрим...

Вдруг сообразив что-то, он пошел в спальню и обнаружил, что исчез один из его костюмов — из коричневого твида, от Гарриса. Не хватало рубашки, галстука и пары ботинок. Но дыра в стене опровергала его предположение о том, что это была умно организованная кража. К тому же и бумажник Грегга остался при нем, в кармане его брюк.

Он снова заглянул в дыру и по-прежнему не увидел ничего, кроме голубой стены. Очевидно, эта стена не имела отношения к смежной квартире, принадлежавшей Томми Мак Ферсону, стареющему повесе, который бросил посещать ночные клубы, чтобы по совету своего врача предаться более спокойным занятиям. Но Грегг все— таки вышел на площадку и нажал кнопку электрического звонка возле двери Мак Ферсона.

— Послушайте, Мак, — сказал он, когда перед ним появилось круглое бледное лицо и заспанные глаза заморгали из-под старательно выкрашенных в каштановый цвет волос. — Вы заняты? Я бы хотел зайти к вам на минутку.

Мак Ферсон с завистью покосился на сигарету Грегга.

— Конечно. Будьте как дома. Я просматривал кое-какие инкунабулы, которые мне прислал мой агент из Филадельфии, и мечтал о том, чтобы выпить. Хотите виски с содовой?

— Если вы составите мне компанию.

— Кабы я мог, — проворчал Мак Ферсон. — Но мне еще рано умирать. Так что же случилось?

Он пошел за Греггом в кухню и стал наблюдать, как тот внимательно осматривает стену.

— Муравьи?

— У меня в стене образовалась дыра, — пояснил Грегг. Однако же она не проходит насквозь.

Это доказывало, что отверстие определенно "сбилось с пути". Оно должно было выйти или в кухню Мак Ферсона, или... куда-то совсем уж в другое место.

— Дыра в стене? Откуда она взялась?

— Я вам покажу.

— Не такой уж я любопытный, — заметил Мак Ферсон. Позвоните домовладельцу. Быть может, он заинтересуется.

Грегг нахмурился.

— Для меня это важно, Мак. Я бы хотел, чтобы вы взглянули. Это... забавно. И я желал бы иметь свидетеля.

— Или дыра есть, или ее нет, — просто сказал Мак Ферсон. — А ваши великолепные мозги случайно не задурманены алкоголем? Как бы я хотел, чтобы это произошло с моими!

Он тоскливо посмотрел на портативный бар.

— Вы мне ничем не можете помочь, — заметил Грегг. — Но все-таки вы лучше, чем никто. Пошли!

Он потащил упиравшегося Мак Ферсона к себе в квартиру и показал ему дыру. Мак подошел к ней, бормоча что-то о зеркале, и заглянул в отверстие. Он тихонько свистнул. Потом просунул туда руку, вытянул ее, насколько было возможно, и попытался дотронуться до голубой стены. Ему это не удалось.

— Дыра увеличилась, — спокойно проговорил Грегг, — даже по сравнению с тем, какой она была несколько минут назад. Вы тоже это заметили?

Мак Ферсон отыскал стул.

— Давайте выпьем, — проворчал он. — Мне это необходимо. Ради такого случая нельзя не выпить. Только немного, добавил он, в последнюю минуту вспомнив об осторожности.

Грегг смешал в двух бокалах виски с содовой и подал один из них Мак Ферсону. За выпивкой он рассказал обо всем происшедшем. Мак не знал, что и думать.

— Из будущего? Рад, что это случилось не со мной. Я бы тут же отдал концы.

— Все совершенно логично, — пояснял Грегг, главным образом самому себе. — Этот малый, Хэлисон, конечно, не может быть человеком, живущим в 1953 году.

— Он, наверное, выглядит, как помесь Пого[26] с Карловым[27].

— Послушайте, ведь вы-то не выглядите, как неандерталец или пильтдаунский человек, нет? У Хэлисона такой череп... наверное, у него потрясающий мозг. Ну, коэффициент умственной одаренности.

— Какой во всем этом толк, если он не пожелал разговаривать с вами? — резонно заметил Мак Ферсон.

Грегг почему-то почувствовал, что к его лицу медленно подступает теплая волна.

— Я, наверное, показался ему чем-то вроде человекообразной обезьяны, — уныло заметил он. — Я с трудом понимал его — и не удивительно. Но он еще вернется.

— В четверг? А кто этот Рэнилпэнтс?

— Рэнил-Менс, — поправил его Грегг. — Я думаю, его друг. Может быть, учитель. Хэлисон сказал, что набирается от него мудрости. Наверное, Рэнил-Менс — профессор какого-нибудь университета будущего. Я не совсем способен рассуждать здраво.

Вы представляете себе значение всего этого, а, Мак?

— Не очень-то мне это интересно, — ответил Мак Ферсон, пробуя свое виски. — Меня что-то страх одолевает.

— А вы прогоните его силой разума, — посоветовал Грегг. — Я так собираюсь это сделать. — Он снова посмотрел на стену. — Дыра здорово увеличилась. Интересно, смогу я пролезть в нее?

Он подошел к самому отверстию. Голубая стена все еще была на прежнем месте, и немного ниже уровня серого ковра Грегга виднелся голубой пол.

Приятная, чуть терпкая струя воздуха проникала в комнату из неведомого мира, странным образом подбадривая физика.

— Лучше не лазайте, — предупредил Мак Ферсон. — Вдруг дыра закроется за вами.

Вместо ответа Грегг исчез в кухне и вернулся с куском тонкой веревки. Он обвязал ею себя вокруг пояса, подал другой конец Мак Ферсону и бросил свою сигарету в пепельницу.

— Она не закроется, пока не вернется Хэлисон. Или, во всяком случае, закроется не слишком быстро. Я надеюсь. А все-таки крикните мне, Мак, если увидите, что она начинает закрываться. Я сразу же нырну обратно.

— Сумасшедший, безумец! — сказал Мак Ферсон.

Грегг переступил порог будущего — при этом губы его довольно сильно побелели. Отверстие уже достигло почти полутора метров в диаметре, его нижний край был на полметра выше уровня ковра. Греггу пришлось нагнуться. Потом он выпрямился, вспомнил, что нужно перевести дух, и посмотрел назад, в дыру, на бледное лицо Мак Ферсона.

— Все о'кэй, — объявил он.

— Ну, что там?

Грегг прижался к голубой стене. Под ногами его был мягкий пол. Круг диаметром в полтора метра был словно вырезанный из стены диск, словно мольберт, висящий в воздухе, или кадр из кинофильма. Грегг мог видеть в нем Мак Ферсона и свою комнату.

Но сам находился теперь в другой комнате, просторной, освещенной прохладным лучистым светом и совершенно не похожей на все, что ему приходилось видеть до сих пор.

Прежде всего его внимание привлекли окна, овальные высокие отверстия в голубых стенах, прозрачные в центре, ближе к краям полупрозрачные и у самых краев лазурно-матовые. Сквозь них он увидел огни, движущиеся разноцветные огни. Он шагнул вперед и, не решаясь идти дальше, посмотрел назад, где его ждал Мак Ферсон.

— На что это похоже?

— Сейчас посмотрим, — сказал Грегг и обошел отверстие. С этой стороны оно было невидимо. Возможно, световые лучи огибали его. Грегг не смог бы этого объяснить. Слегка испуганный, он быстро вернулся, чтобы снова взглянуть на Мак Ферсона, и, успокоившись, стал продолжать свои исследования.

Комната была примерно в восемьдесят квадратных метров, потолок высокий, в форме купола; источник света сначала было трудно обнаружить. Все в комнате слегка светилось. "Поглощение солнечных лучей, — подумал Грегг, — вроде светящейся краски".

Это казалось рациональным.

Собственно, смотреть было не на что. Низкие диваны, мягкие удобные пастельных тонов кресла, по-видимому какого-то специального назначения, и несколько каучуковых столиков. Четырехугольный стекловидный блок величиной с маленький саквояж, сделанный из какого-то пластика, стоял на голубом полу. Грегг не мог понять его назначения. Когда он осторожно поднял его, в нем заиграли фосфоресцирующие краски.

На одном из столиков лежала книга, и Грегг сунул ее в карман как раз в тот момент, когда Мак Ферсон окликнул его.

— Мэннинг? Ну, как там, о'кэй?

— Да, подождите минутку.

Где же тут двери? Грегг криво усмехнулся. Он был слегка обескуражен тем, что у него нет даже самых основных технических знаний, необходимых в этом неведомом мире. Двери могли открываться от давления, от света, от звука. Или даже от запаха, откуда он мог это знать? Быстрый осмотр ничего не подсказал. Но его тревожила дыра. Если она вдруг закроется...

"Ну, что ж, ничего страшного не случится, — подумал Грегг. — Этот мир будущего населен человеческими существами, в достаточной мере похожими на нас. И у них хватит ума, чтобы отправить человека в его собственную эпоху, — доказательством этому служило самое появление Хэлисона". И все-таки Грегг предпочитал иметь открытый путь к отступлению.

Он подошел к ближайшему окну и посмотрел в него. За несколько тысячелетий созвездия на пурпурном небе слегка изменились, но не слишком. Здесь и там мелькали радужные огни. Это летели самолеты. Внизу неясно виднелись темные массы зданий, окутанные мглой. Луны не было. Несколько башен поднималось до уровня этого окна, и Грегг мог различить округлые очертания их верхушек.

Один из огней метнулся к нему. Прежде чем Грегг успел отпрянуть от окна, он заметил маленький кораблик, антигравитация, подумал Грегг, — с юношей и девушкой в открытой кабине. У корабля не было ни пропеллера, ни крыльев.

Парочка напоминала Хэлисона — такие же большие черепа и острые черты лица, хотя у обоих на голове были волосы. Одежда их тоже походила на тогу.

И все-таки они не казались странными. Не было такого ощущения, будто они с другой планеты. Девушка смеялась, и, несмотря на то, что у нее был выпуклый лоб и худощавое лицо, Грегг подумал, что она необыкновенно привлекательна. Конечно, этот народ никому не мог причинить вреда. Неясный страх перед холодной жестокостью бесчеловечной суперрасы стал постепенно исчезать.

Они пронеслись мимо, на расстоянии не более шести метров, глядя прямо на Грегга... и не видя его. Удивленный физик протянул руку, чтобы дотронуться до гладкой, чуть теплой поверхности стекла. Странно!

Но окна других зданий были темные. Они, вероятно, пропускали свет только в одну сторону, чтобы не мешать уединению людей у себя дома. Изнутри можно было смотреть в окно, но снаружи ничего не было видно.

— Мэннинг?

Грегг торопливо обернулся, закрутил вокруг себя веревку и вернулся к дыре. Его встретила нахмуренная физиономия Мак Ферсона.

— Я бы хотел, чтобы вы вернулись. У меня нервы не выдерживают.

— Хорошо, — любезно ответил Грегг и пролез в дыру. — Но там не опасно. Я стащил книжку. Вот вам настоящая инкунабула будущего.

Мак Ферсон взял книгу, но раскрыл ее не сразу. Его тусклые глаза были устремлены на Грегга.

— Что вы там видели?

Грегг стал рассказывать во всех подробностях.

— Вы знаете, по-видимому, это просто замечательно! Тоненький ломтик будущего. Когда я был там, внутри, все это не казалось мне таким странным, но теперь это меня поражает. А виски-то мое стало совсем теплым. Выпьем еще?

— Нет. Впрочем, ладно. Немного.

Пока Грегг ходил на кухню за виски, Мак Ферсон рассматривал книгу. Потом он взглянул на дыру. "Она стала немного шире, — подумал он. — Немного. Вероятно, она уже почти достигла своего максимального размера".

Грегг вернулся.

— Можете прочесть? Нет? Ну, что же, я этого и ожидал. Хэлисон сказал, что ему нужно изучить наш язык. Интересно, что он ищет... в прошлом?

— Интересно, кто этот Рэнил-Менс.

— Хотел бы я с ним встретиться, — заметил Грегг. — Слава богу, у меня есть кое— какие знания. Если бы Хэлисон... или кто-нибудь другой... объяснил мне некоторые вещи, я бы, наверно, мог постигнуть основы техники будущего. Вот было бы здорово. Мак!

— Если только он согласится.

— Ведь вы его не видели, — сказал Грегг. — Он был настроен дружески, хотя и загипнотизировал меня. А это что такое?

Он схватил книгу и начал внимательно рассматривать картинку.

— Осьминог, — подсказал Мак Ферсон.

— Карта. Интересно. Она выглядит совсем как структурная формула, но я никогда не встречал такого вещества. Как бы я хотел прочесть эти чертовы завитушки! Они похожи на комбинацию бирманского и питмэновского письма. Даже система цифр отличается от арабской. Да здесь целая сокровищница, а ключа к ней нет!

— Гм-м-м. Возможно. Все-таки мне кажется, что это немного опасно.

Грегг взглянул на Мак Ферсона.

— Не думаю. Нет никаких причин ожидать неприятностей. Это был бы сюжет для дешевого бульварного романа.

— А что такое жизнь, как не бульварный роман? — угрюмо спросил Мак Ферсон, порядочно захмелевший — он уже успел отвыкнуть от спиртного.

— Это просто вы смотрите на нее под таким углом зрения. И в соответствии с этим и живете — Грегг говорил недовольным тоном, главным образом потому, что не выносил безнадежной философии Мак Ферсона, которую тот периодически проповедовал — Попробуйте для разнообразия рассуждать логически Человечество идет вперед, несмотря на диктаторов и профессиональных политиканов. Промышленная революция ускоряет социальные изменения Биологическая мутация тесно с ними связана Она прогрессирует. За последующие пятьсот лет мы пройдем такой же путь, какой прошли за последние десять тысяч. Это как лавина, низвергающаяся с горы.

— Ну, и что же?

— А то, что в будущем настанет царство логики, — пояснил Грегг, — и не хладнокровной бесчеловечной логики. Логики человеческой, которая принимает во внимание эмоции и психологию. То есть будет принимать. Там обойдутся без Великого Мозга, стремящегося завоевать миры или поработить остатки человечества. Этакое мы уже видели Хэлисон хотел поговорить со мной, но он тогда очень торопился. Он сказал, что все объяснит потом.

— Я знаю только одно что в стене есть дыра, — заметил Мак Ферсон. — Такое обычно не случается. А теперь случилось. Жаль, что я подвыпил.

— Таким способом вы поддерживаете свой эмоциональный баланс, — произнес Грегг. — А я предпочитаю делать это, следуя математическим законам. Решаю уравнение, исходя из имеющихся данных. Индуктивный метод дает немногое, но позволяет судить о том, каким потрясающим должно быть целое Совершенный мир будущего...

— Откуда вы знаете?

Грегг замялся.

— Ну, мне так показалось. Через несколько тысячелетий человечество сможет применять технику достаточно широко и будет учитывать все тонкости. И в теории, и на практике. Но самое лучшее, что люди от этого не станут зазнаваться. Это просто не будет им свойственно. Во всяком случае, этот Хэлисон вовсе не зазнавался.

— Смотрите, дыра больше не увеличивается, — заметил Мак Ферсон. — Я это вижу по пятнышку на обоях.

— Но и не уменьшается, — неуверенно проговорил Грегг. Хотел бы я знать, как там открываются двери. Сам я не могу разобраться в этой чертовщине.

— Выпейте-ка еще. Должно помочь.

Но это не очень помогло. Грегг не отважился снова пролезть в дыру, боясь, что она может неожиданно закрыться, и, сидя с Мак-Ферсоном, курил, пил виски и разговаривал. Медленно проходила ночь. Время от времени они снова принимались разглядывать книгу, но она им ни о чем не говорила.

Хэлисон не появлялся. В три часа утра отверстие начало уменьшаться. Грегг вспомнил, что сказал человек из будущего: брешь будет открыта ночью и закрыта днем. Вероятно, она опять откроется. Если же нет, значит, он прозевал случай, выпадающий один раз за сто человеческих жизней.

Через полчаса дыра совершенно закрылась, не оставив никакого следа на обоях. Мак Ферсон, смотря перед собой остекленевшим взором, вернулся домой Грегг запер книгу в ящик письменного стола и лег в постель, чтобы поспать несколько часов, прежде чем беспокойство поднимет его на ноги.

На другой день, одеваясь, Грегг позвонил в Хэверхилскую исследовательскую лабораторию — сообщить, что сегодня он не придет на работу. Он хотел быть дома на случай, если появится Хэлисон. Но Хэлисон не пришел. Грегг провел все утро, бросая в пепельницу недокуренные сигареты и перелистывая книгу.

После полудня он отправил ее с посыльным в университет профессору Кортнею, приложив короткую записку с просьбой сообщить сведения об этом языке. Кортней, который собаку съел на языках, позвонил и сказал, что он в недоумении.

Разумеется, его разбирало любопытство Греггу пришлось пережить несколько неприятных минут, пока он не отделался от профессора. В следующий раз Грегг решил быть осторожнее. Ему вовсе не хотелось разглашать свою тайну всему свету. Даже и Мак Ферсону.. Ну, тут уж ничего не поделаешь. Ведь открытие принадлежало. Мэннингу Греггу, и это только справедливо, если он будет иметь на него все права.

Эгоизм Грегга был совершенно бескорыстным. Если бы он проанализировал его причины, то понял бы, что его существо жаждало интеллектуального опьянения — самый подходящий термин для такого случая. Грегг и вправду обладал необыкновенно острым умом, и ему доставляло глубокую радость применять его на деле. Он мог испытывать настоящее опьянение, разрабатывая технические проблемы, и получал при этом такое же удовольствие, как инженер при взгляде на красиво выполненный чертеж или пианист, разбирающий сложную композицию. Он любил все совершенное. И теперь, если он будет обладать ключом от совершенного мира будущего...

Разумеется, он не был так уж уверен в совершенстве этого мира, но постепенно его уверенность крепла. Особенно после того, как в шесть тридцать вечера отверстие начало медленно открываться.

На этот раз Грегг сунулся в дыру, едва лишь она увеличилась настолько, что он смог пролезть в нее. У него в запасе была уйма времени. Сколько он ни искал дверей, он так и не нашел их, но сделал другое открытие: голубые стены оказались в действительности дверцами огромных шкафов, наполненных необыкновенными предметами. Прежде всего, конечно, книгами — но он не мог прочесть ни одной. Из— за некоторых чертежей он буквально претерпел танталовы муки: они были ему почти понятны, он почти мог подогнать их под свой образ мышления — и все-таки не совсем. Раскрашенные картинки в трех измерениях смутными проблесками чарующе намекали ему на жизнь в будущем.

Ему казалось, что это счастливая жизнь.

Шкафы...

В них хранились чертовски интересные вещи. Все они, без сомнения, были очень хорошо известны Хэлисону, но Грегг не знал, что делать, например, с куклой высотой больше полуметра, созданной по образу и подобию человека будущего, которая декламировала на неведомом языке что-то похожее на стихи. Насколько он мог понять, рифмы были замечательные, а ритм — сложный, необыкновенный — оказывал определенное эмоциональное воздействие даже на незнакомом языке.

В шкафах были и каучуковые прозрачные блоки с движущимися огоньками внутри, и металлические конструкции (в одной из них Грегг узнал модель солнечной системы), и садик, выращенный гидропонным способом; он мог изменять цвет, как хамелеон, и фигурки из пластика, возможно изображавшие мифических животных; соединяясь, они могли производить других животных — гибриды или биологические разновидности (поразительная демонстрация чистой генетики); все это и еще многое, многое другое! У Грегга закружилась голова Он подошел к окну, чтобы немного прийти в себя.

Радужные огни все еще мерцали во мраке. Глубоко внизу Грегг заметил прерывистые вспышки лучистого света — будто взрывались осветительные ракеты. На мгновение он замер: у него мелькнула мысль о войне. Но еще одна вспышка, фонтаном поднявшаяся вверх, успокоила его. Вытянув шею, он смог разглядеть крошечные фигурки, принимавшие разные позы и танцевавшие в воздухе среди бушующего моря красок — что-то вроде балета в состоянии невесомости. Нет, это был совершенный мир.

Вдруг его охватило непреодолимое желание вырваться из этой безмолвной комнаты в сверкающую радостную суматоху за окнами. Но он не мог понять, как открываются окна. И не нашел кнопок, управляющих дверями. Грегг вспомнил, как нелегко было обнаружить скрытые кнопки, при помощи которых открывались шкафы.

Он со злорадством подумал о старом Даффи из Нэверхилла и о том, что бы тот стал делать, если бы увидел все это. Ну да ладно, к черту Даффи. Пусть потом пьет весь мир, но сейчас Грегг хотел сделать то, что заслужил, — первым вне себя от восторга хлебнуть из этой бутылки с чудесным вином.

Он надеялся, что кто-нибудь войдет в эту комнату, к Хэлисону, может быть, Рэнил— Менс. Сначала Грегг, возможно, поймет не все, — если только посетитель не изучал архаический английский язык, что было маловероятно, — но потом уж он как— нибудь преодолеет трудности. Только бы Рэнил-Менс появился и показал ему, как работают приборы, спрятанные в шкафах! Это ведь золотые россыпи для физика!

Однако никто так и не появился, и Грегг, нагруженный трофеями, возвратился в свою эпоху, где обнаружил Мак Ферсона. Откинувшись в кресле, тот пил виски с содовой и скептически посматривал на дыру.

— Как вы попали в квартиру? — спросил Грегг.

— Очень просто, — ответил Мак Ферсон. — Дверь была открыта. В комнате стоял Хэлисон, и мне захотелось выяснить, в чем дело. Он вполне реальный, все в порядке.

В его бокале звенели кубики льда.

— Хэлисон был здесь? Мак, какая...

— Не расстраивайтесь. Я вошел и спросил его, кто он такой. — Хэлисон, — ответил он. — Я просто зашел на минутку, или что-то в этом роде. — Грегг хочет вас видеть, — сказал я. — Пока у меня нет времени, — ответил он. — Я ищу одну вещь. Вернусь в четверг, чтобы повидаться с Рэнил-Менсом. Тогда и скажу Греггу все, что он хочет знать. Я могу рассказать ему о многом... я ведь отношусь к категории гениев. — То, что он говорил, было довольно двусмысленно, но я каким— то образом умудрился все понять. После этого он вышел. Я побежал за ним, закричал: "Где Грегг?" Он помахал рукой, показав... на отверстие, и побежал вниз по лестнице. Я просунул голову в дыру, увидел вас и почувствовал себя как-то странно. Тогда я приготовил виски с содовой и сел, чтобы подождать вас. От этого малого у меня мороз по коже подирает.

Грегг положил свою ношу на диван.

— Вот проклятие! Значит, я прозевал его. Ну, ничего, он еще вернется, это единственное утешение. Почему, черт побери, у вас от него мороз по коже подирает?

— Он совсем не похож на нас, — просто сказал Мак Ферсон.

— Ничто человеческое нам не чуждо. Вы же не можете утверждать, что он не человеческое существо.

— Конечно, человеческое, а как же, но это совсем другой вид человеческого. Даже его глаза. Он смотрит, будто насквозь пронизывает, будто видит тебя в четвертом измерении.

— Может быть, и видит, — рассуждал Грегг. — Я бы хотел... гм-м-м. Он скажет мне все, что я хочу знать, а? За это стоит выпить. Вот повезло-то! И он действительно гений, даже для своего века. Я думаю, только гений мог устроить эту шутку с пространством и временем.

— Это его мир, Мэннинг, а не ваш, — спокойно заметил Мак Ферсон. — Я бы на вашем месте не совался туда. Грегг засмеялся, глаза его ярко заблестели.

— При других обстоятельствах я согласился бы с вами. Но теперь я уже знаю кое— что об этом мире. По картинкам в книжках, например. Это, несомненно, совершенный мир. Только пока еще он за пределами моего понимания. Эти люди ушли далеко вперед во всех отношениях, Мак. Сомневаюсь, сможем ли мы понять там все. Но я же не совсем умственно отсталый. Я буду учиться. Мой опыт поможет мне. Я все-таки техник и физик.

— Ну и прекрасно. Поступайте, как вам нравится. Я сейчас напился потому, что сидел и все время смотрел на эту дыру в стене и боялся, не захлопнется ли она навсегда.

— Чепуха, — сказал Грегг.

Мак Ферсон встал, покачиваясь.

— Пойду лягу. Позовите меня, если я зачем-нибудь вам понадоблюсь. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Мак. Да, послушайте. Вы никому обо всем этом не говорили, а?

— Нет, и не собирался. А глаза Хэлисона испугали меня, хотя в них и было что-то дружелюбное. Человек и сверхчеловек. Б-р-р!

Мак Ферсон выплыл из передней, окутанный парами виски. Грегг усмехнулся и старательно запер за ним дверь.

Кем бы ни был Хэлисон, но сверхчеловеком он быть не мог. Эволюция не привела его к этой крайности, или, может быть, homo sapiens и не мог путем эволюции превратиться в homo superior. Многое в человеке будущего казалось таинственным, например его загадочные поиски в глубинах времени... но в четверг — Грегг на это надеялся — можно будет получить ответ хотя бы на некоторые из вопросов. Только бы ему дотерпеть до четверга!

На следующий день, во вторник, Грегг опять не пошел на работу. Он провел много времени, размышляя над предметами, принесенными из будущего, и находя в этом какое-то слабое утешение.

Он ждал до тех пор, пока его не начал мучить голод. Тогда Грегг решил выйти, чтобы купить за углом сэндвич. Но тут же передумал и пошел напротив, через улицу, в грязную закусочную, откуда можно было наблюдать за его домом.

Он увидел, как в дом вошел Хэлисон.

С полным ртом, чуть не подавившись, Грегг бросил официанту горсть монет и вылетел из закусочной. Он едва не споткнулся о ступеньку и удержался на ногах лишь благодаря тому, что крепко вцепился в удивленного швейцара. Лифт...

Грегг проклинал его медленный ход. Дверь квартиры была открыта. Из нее выходил Хэлисон.

— Премильно хэлло, — приветствовал его Хэлисон. — Я забегал за чистой рубашкой.

— Подождите, — с отчаянием сказал Грегг. — Я хочу поговорить с вами.

— Пока еще некогда. Я до сих пор ищу полеон энтар... еще не нашел...

— Хэлисон! Когда вы поговорите со мной?

— В ночь со среды. Завтра. Я должен буду вернуться, чтобы в четверг увидеть Рэнил-Менса. А он, кстати, еще умнее меня.

— А дыра не закроется совсем?

— Конеш нет. До тех пор пока поступает сила мысли. Она закроется не раньше, чем занито примерно через две недели.

— Я боялся, что останусь на другой стороне, как в ловушке.

— Слуги-роботы каждый день приносят пищу; вы бы не проголодались. Вы можете вернуться этой ночью, когда отверстие опять откроется поленто. Безопасно. В моем мире никто не приносит вреда другим. Помогать и лечить для общего блага... Плохой перевод. От вашего языка... разит сакраментом.

— Но...

Хэлисон выскользнул за дверь, как призрак, и уже спускался по лестнице. Грегг помчался за ним, но тот легко оставил его позади. Помрачнев, он вернулся к себе. А все-таки завтра ночью...

Завтра ночью!

Ладно, сейчас он, во всяком случае, может потратить время на хороший обед. Утешенный этой мыслью, Грегг пошел в свой любимый ресторан и съел телячий эскалоп. Потом он встретился с Мак Ферсоном и передал ему свой разговор с Хэлисоном. Мак Ферсон выслушал его без особой радости.

— Никто в его мире не приносит вреда другим, процитировал Грегг.

— Все равно... не знаю. А все-таки я боюсь.

— Я пролезу туда опять и посмотрю, что там еще есть интересного. Грегг так и сделал. Он даже не подождал, пока дыра станет достаточно широкой, и бросился головой вперед. При этом он оттолкнулся от стены и стукнулся лбом о стол, но так как стол был из довольно упругого материала, это не имело значения. У будущего были свои удобства.

Эта ночь была повторением предыдущей. Грегг сгорал от любопытства. Его окружали тайны культуры, далеко обогнавшей его собственную, и ключ к этим тайнам был так близко, что Грегг почти мог ощутить его кончиками пальцев. Ждать теперь стало совсем уж невмоготу.

Но ему приходилось ждать. Он до сих пор не разгадал, как открывалась дверь, и забыл спросить об этом Хэлисона. Если здесь и существовали телефон или телевизор, то они были запрятаны в каком-то тайнике, и Грегг не мог их обнаружить.

Ну, да ладно.

В среду Грегг пошел на работу, но вернулся домой рано и не находил себе места от нетерпения. Ненадолго заглянул Мак Ферсон. Но Грегг выпроводил его: ему не хотелось разговоров втроем. Он начал записывать на бумаге вопросы, которые собирался задать Хэлисону.

В шесть тридцать пять отверстие начало открываться.

В полночь Грегг места себе не находил от нетерпения.

В два часа он разбудил Мак Ферсона и попросил, чтобы тот с ним выпил.

— Он забыл про меня, — беззвучно проговорил Грегг, закурив сигарету и тут же бросив ее в пепельницу. — Или с ним что-нибудь случилось. Проклятие!

— Времени у вас сколько угодно, — проворчал Мак Ферсон. — Не расстраивайтесь. Я— то надеюсь, что он не появится.

Они ждали долго. Отверстие начало медленно суживаться. Грегг в сердцах бубнил монотонно проклятия. Зазвонил телефон. Грегг ответил и после короткого разговора положил трубку. Когда он повернулся к Мак Ферсону, лицо у него было расстроенное.

— Хэлисон убит. На него наехал грузовик. В кармане его пиджака нашли мою визитную карточку.

— Откуда вы знаете, что это Хэлисон?

— Мне его описали. Подумайте, Мак, как не повезло! И нужно же было этому... чтоб его... ходить по улицам, лезть под грузовик. Черти бы его разорвали!

— На то была воля провидения, — тихонько сказал Мак Ферсон, но Грегг его все— таки услышал.

— Остается все же Рэнил-Менс.

— Еще неизвестно, кто он такой.

— Конечно, друг Хэлисона! — Грегг говорил резким тоном. — Завтра — в четверг — он придет в квартиру Хэлисона. Вот вам первая возможность вступить в контакт с человеком из того мира, Мак. Я ведь был там еще этой ночью. И не мог выйти из его комнаты. Не мог найти дверь. Но если я буду там завтра, когда придет Рэнил-Менс...

— А что, если отверстие больше не откроется?

— Хэлисон сказал, что откроется... Это вполне логично. Энергия мысли, как и всякая другая, должна тратиться постепенно, если только она не выключена. А смерть Хэлисона, очевидно, не выключила ее. — Грегг кивнул в сторону отверстия, которое медленно закрывалось.

— Говоря словами пророка, отойди от зла, — предупредил Мак Ферсон.

Он вышел и приготовил себе бокал почти не разбавленного шотландского виски. По спине его струйкой пополз холодный, расслабляющий страх.

Они еще немного поговорили, не решив ничего определенного. В конце концов, Грегг полез в дыру, потом выглянул из нее, как портрет из круглой рамы.

— Пока все идет хорошо, — объявил он. — Завтра увидимся, Мак. И я смогу рассказать вам многое.

Мак Ферсон сжал кулаки, так что ногти впились ему в ладони.

— Не лучше ли вам передумать? Я бы хотел... Грегг усмехнулся.

— Не выйдет. Я мальчик, который на этот раз хочет получить ответы на свои вопросы. И наконец, зарубите себе на носу, Мак, что никакой опасности здесь нет.

— 0'кэй.

— Дайте мне бокал. На той стороне нет виски... спасибо. Желаю счастья!

— Желаю счастья! — повторил Мак Ферсон.

Он сидел и ждал. Отверстие сужалось.

— Через минуту будет слишком поздно, Мэннинг.

— И сейчас уже слишком поздно. Скоро увидимся, дружище. Завтра в шесть тридцать. И может быть, я приведу с собой Рэнил-Менса.

Грегг поднял бокал. Отверстие постепенно уменьшилось до размеров десятицентовой монеты. И исчезло.

Мак Ферсон не шевелился. Он сидел на месте и ждал. Он был во власти страха, холодного, безотчетного и неодолимого, хотя, разумеется, противоречащего всякой логике.

И тогда, не оборачиваясь, он почувствовал, что в комнате кто-то есть.

В поле его зрения появился Хэлисон.

— Безназванно опоздал, — объявил он. — Ну, ладно, вернусь завтра ночью. Жаль только, что пропущу Рэнил-Менса.

Пары алкоголя, казалось, вихрем закружились в голове Мак Ферсона.

— Грузовик, — проговорил он. — Грузовик. Несчастный случай... Хэлисон пожал плечами.

— У меня совсем иной обмен веществ. И со мной часто бывает столбняк. От нервного шока я как раз и пришел в это септольное состояние. Я проснулся в этом... как его?.. морге, объяснил там приблизительно, что со мной произошло, и прибежал сюда. Но слишком поздно. Я до сих пор не нашел того, что искал.

— А что же вы искали? — спросил Мак Ферсон.

— Я ищу Хэлисона, — пояснил Хэлисон, — потому что он был потерян в прошлом, а Хэлисон не может вновь обрести свою целостность, пока я не найду его. Я работал много, много, и однажды Хэлисон ускользнул и ушел в прошлое. И вот теперь я должен искать.

Мак Ферсон похолодел как ледышка: он понял, чем объяснялось странное выражение глаз Хэлисона.

— Рэнил-Менс, — проговорил он. — Значит... о господи! Хэлисон протянул дрожащую шестипалую руку.

— Убийно. Так вы знаете, что они сказали. Но они ошибались. Я был изолирован, для лечения. Это тоже было неправильно, но это дало мне время открыть дверь в прошлое и искать Хэлисона там, где он потерялся. Слуги-роботы давали мне пищу, и меня оставили в покое, который был мне полноместно необходим. Но игрушки, те, что они положили ко мне в комнату, не были мне нужны, и я ими почти не пользовался.

— Игрушки...

— Зан, зан, зан. Далекно тайничный... но слова ведь меняются. Даже для гения этот способ очень мучительный.

Я не то, что они думают. Рэнил-Менс понимал. Рэнил-Менс — это робот. Все наши врачи — роботы, обученные в совершенстве выполнять свои обязанности. Но вначале было тяжело. Лечение... зан, зан, зан, дантро. Нужен сильный мозг, чтобы выдержать лечение, которое Рэнил-Менс применял ко мне каждую неделю. Даже для меня, гения, это было... зан, зан, зан, и они, быть может, хватили через край, вихревым способом навсегда изгоняя из меня побочные сигналы...

— Что же это было? — спросил Мак Ферсон. — Что это было, черт вас побери?

— Нет, — внезапно повалившись на ковер и закрыв лицо руками, проговорил Хэлисон. — Финтакольцевое и... нет, нет...

Мак Ферсон подался вперед; он весь покрылся потом; рюмка выскользнула у него из пальцев.

— Что?!

Хэлисон поднял на него блестящие невидящие глаза.

— Лечение шоком от безумия, — сказал он. — Новое, ужасное, долгое, долгое, бесконечно долгое лечение, которое Рэнил-Менс применял ко мне раз в неделю, но теперь я не против этого лечения, и оно мне нравится, и Рэнил-Менс будет применять его к Греггу вместо меня, зан, зан, зан и вихревым способом...

Все теперь стало на свое место. Мягкая мебель, отсутствие дверей, окна, которые не открывались, игрушки. Палата в больнице для умалишенных.

Чтобы помочь им и вылечить их.

Шокотерапия.

Хэлисон встал и пошел к открытой двери.

— Хэлисон! — позвал он.

Его шаги замерли в передней. Тихонько доносился его голос.

— Хэлисон в прошлом. Зан, зан, зан, а я должен найти Хэлисона, чтобы Хэлисон снова стал цельным. Хэлисон, зан, зан, зан...

В окна заглянули первые лучи солнца. Наступило утро четверга.

Трофей

Майор Сатура уважал логику. В качестве представителя Японской империи он на протяжении многих лет неукоснительно следовал в высшей степени логичным приказам своих военачальников — сначала будучи студентом-медиком в Вене, затем — интерном в Нью-Йорке и, наконец, став практикующим хирургом и работая во многих значительных городах мира. В соответствии с этими приказами он не забывал смотреть в оба, и Токио получил от красавца майора Сатуры очень много ценной информации.

Даже сейчас, заброшенный судьбой на необитаемый островок в Тихом океане где-то между Новой Гвинеей и Каролинскими островами, Сатура оставался хорош собой, на тот загадочный, лощеный манер, который многие женщины находят невыразимо привлекательным. Ночью он ухитрился побриться, в темноте и без зеркала. А вот капрал янки, единственный уцелевший из всего экипажа американского бомбардировщика, наверняка уже смахивал на обезьяну. Упадочная раса, эти белые. Даже немцы… впрочем, майор немедленно прогнал крамольную мысль о союзниках. Это не его дело. У военачальников свои планы.

Он высадился на острове два дня назад, и с тех пор успел столкнуться с необъяснимой загадкой. Все началось прошлой ночью, когда на западе показался самолет янки и люди Сатуры по его приказу подали сигнал бедствия. Если бы все прошло хорошо, самолет приземлился бы на берегу, экипаж вышел бы наружу, и его расстреляли бы из засады. К несчастью, события начали развиваться в неожиданном направлении.

Когда самолет янки заходил на посадку, показался еще один воздушный корабль. Внешне он напоминал тупорылую торпеду, летел низко и невероятно быстро. Немцы? Возможно. Как бы то ни было, корабль явно преследовал американцев. С оглушительным ревом промчавшись над островом на бреющем полете, он поднял ураганный ветер, который подхватил накренившийся самолет янки и зашвырнул его в пенный прибой, превратив в груду искореженных обломков.

А потом эта странная машина взяла и исчезла. Быть может, приземлилась на другой стороне острова, Сатура не мог утверждать этого наверняка, но допускал такую возможность. На Тихом океане сейчас опасно — и будет опасно до тех пор, пока Япония не сокрушит всех своих врагов и не установит диктатуру над странами Востока, как того требует император.

Японские и американские солдаты вступили в бой. Даже несмотря на гибель самолета, боевой дух янки оказался сильнее, чем можно было ожидать. Когда они выбрались на мелководье, из зарослей на них обрушился смертоносный град пуль — но, вопреки всякой логике, американцы не остановились. Те, кто не упали, сраженные огнем японцев, продолжали наступать. Дело дошло до ближнего боя, противники стреляли в упор и орудовали штыками, и, когда все было кончено, белый песок покраснел от крови и более дюжины трупов остались лежать на берегу.

Тела майора Сатуры среди последних, разумеется, не было. Он держался в стороне, выжидая своего часа. Этот час должен был пробить достаточно скоро, поскольку в бою уцелели только два американца, и, скорее всего, одному из них оставалось жить не так уж долго. Тем не менее капрал янки был вооружен, и… и не имело смысла рисковать. Другое дело — ловушка, засада…

Не теряя присутствия духа, майор нашел убежище в зарослях пандануса, подальше от берега, и всю ночь невозмутимо приводил себя в порядок, словно находился в своих роскошных апартаментах в Токио. Тщательно почистил пистолет, а штык спрятал под кителем. И пока он всем этим занимался, в его мозгу начал смутно вырисовываться план. Майор не сомневался, что выйдет победителем, поскольку знал, что может положиться на свой мозг, этот превосходно отлаженный коллоидный механизм, благодаря которому он стал одним из самых успешных хирургов, а также одним из самых успешных шпионов на службе императора.

Тем не менее кое-что вызывало у Сатуры беспокойство. В самом деле, странно: как на тропе среди диких джунглей могла оказаться груда золотых монет? Он наткнулся на них ночью, и в ярком свете тропической луны монеты так и сверкали. Сначала мелькнула мысль, что это мираж…

Нет, это был не мираж. Самые что ни на есть настоящие монеты, законное платежное средство — английские соверены, сияющие, как мечта Мидаса. Наверняка они заминированы, подумал Сатура. Очень дорогостоящая ловушка. Слишком дорогостоящая. Может, это янки подбросил монеты? Нет, у него не .было времени. Тогда кто? Непонятно. На всякий случай Сатура осторожно обошел сокровище, держась от него как можно дальше. Под золотом наверняка спрятана граната… Да, безусловно, очень странная находка.

Сидя под хлебным деревом, майор массировал длинные тонкие пальцы. Прохлада ночи сдавала свои позиции — сквозь переплетение ветвей уже проглядывало жемчужно-розовое зарево рассвета. Сатура снова подумал о торпедообразном воздушном корабле, который видел вчера. Интересно, он приземлился? Может, это те, кто прилетели на нем, расставили ловушку? Но тогда на чьей они стороне? Сильная рука Сатуры любовно погладила сталь штыка, спрятанного под кителем.

Он решил еще раз обследовать поле вчерашней битвы и двинулся на разведку. Через полчаса стало ясно, что в живых остался только один противник — капрал, но американца нигде не было видно. На бесстрастное лицо Сатуры набежала тень. Враг мог затаиться в засаде где угодно!

И не то чтобы Сатура наивно верил в святость человеческой жизни вообще и жизни японцев в частности. Для него, опытного хирурга, тела были просто телами, неважно, к какой расе они принадлежали. Кровь что у янки, что у японцев одного цвета. Однако демонстрировать это на собственном примере у Сатуры не было ни малейшего желания.

Поэтому он нашел у себя чистый носовой платок — у такого человека, как майор Сатура, не могло не быть чистого платка,— привязал его к палке вместе со своим пистолетом и поднял этот импровизированный флаг перемирия. Он был уверен, что янки не застрелит его без переговоров, хотя и будет держаться настороже. Тщательно все спланировав, Сатура вытащил штык из-за пазухи и спрятал его под упавшим листом пандануса рядом с грудой золота, которую нашел на тропе в глубине острова. При этом к самому золоту он не прикоснулся — майор Сатура, с его прекрасным логическим мышлением, никогда бы не попался на такую приманку.

Вместо этого он вышел на побережье и принялся громко кричать «Kamerad!» на нескольких языках. Там же, на берегу, забинтовал правую руку, слегка измазав ее кровью убитых и подвесив на перевязи. Для большей убедительности.

Все эти меры, однако, ничуть не убедили капрала Фила Джанегана с меньшей неприязнью относиться к поганым япошкам. Послужив на Тихом океане, он уяснил для себя, что эти узкоглазые низкорослые люди невероятно безнравственны и что для них цель всегда оправдывает средства. Перл-Харбор и казни в Токио наглядно это показали. Хотя, в общем-то, бойня в Токио никого особенно не удивила. И без нее было ясно, что японцы на войне не придерживаются международных соглашений. Просто те казни добавили еще один пункт к длинному перечню претензий, который рано или поздно будет им предъявлен.

Вот почему, когда капрал Джанеган, крупный, мускулистый детина, который видел смысл своего участия в войне в том, чтобы убивать япошек, вышел из джунглей, его автоматический пистолет был направлен на Сатуру, а лежащий на спусковом крючке средний палец подрагивал. Указательный палец капрал потерял в Новой Гвинее, что, однако, не помешало ему остаться метким стрелком. Он смотрел на майора, майор смотрел на него, и в жарком тропическом воздухе между ними трепетала смерть. Лежащие на песке свидетели этой встречи, увы, не могли уже ничего ни сделать, ни сказать.

— У меня флаг перемирия,— глядя в дуло пистолета, внезапно заговорил Сатура.

Так и произнес — «флаг». В отличие от большинства японцев он умел выговаривать чужеземное «л».

Джанеган не отвечал, однако его серые глаза распахнулись чуть шире.

— Ты не можешь не уважить перемирие, капрал,— продолжал Сатура.— Я не вооружен. Мой пистолет…

— Вижу,— проворчал Джанеган.— Навоевался вчера вечером, да? Ты…— И для убедительности он добавил несколько отборных ругательств.

Майор тем временем присмотрелся к своему противнику, и результаты наблюдений его обнадежили. Этот американец явно не блещет умом. Провести его не составит труда. И раз капрал не выстрелил до сих пор, он и не станет стрелять. Это же основы психологии, и все равно, на каком языке говорит человек.

— Мне просто повезло.— Сатура улыбнулся.— Не я в ответе за это. Я хирург, капрал, о чем свидетельствуют мои знаки различия. Мое дело — исцелять.

— Ты командовал этими людьми,— проворчал Джанеган, не двигаясь и скользя взглядом по телам на берегу.— Устроил засаду, да?

— Тот, кто командовал, мертв. Я оставил его несколько часов назад, в глубине острова. Он был ранен в бою.

Джанеган снова выругался и вдруг спросил:

— А что за странный самолет гнался за нами? Ваш?

— Нет. Не знаю. У него не было крыльев. Какого-то нового типа. Я подумал, может, это враг… в смысле, корабль союзников… Тут так неудобно стоять! Солнце светит мне в глаза. Можно, я… Так ты уважишь перемирие?

— Как же, перемирие! Знаю я вас, обезьян…— Джанеган сделал шаг вперед.— Подними руки. Нет, сначала брось пистолет. Вот так. А теперь посмотрим, что ты припрятал в рукаве.

— Я безоружен.

— Сейчас увидим.

Джанеган быстро обыскал майора. Тот сказал правду, поскольку его хитроумный план предусматривал этот шаг капрала. Сатура был безоружен, если не считать безопасной бритвы и маленьких ножниц в небольшой аптечке первой помощи.

Джанеган подобрал пистолет японца и сунул его в карман.

— Ну, теперь ты, значит, мой пленник. Хотя… мы оба пленники. С острова-то никак не выбраться, а?

— Мне не известно ни одного способа сделать это.

— Спустя неделю, если не раньше, тут должен появиться один из наших самолетов. Мы успели сообщить по радио координаты, когда шли на посадку. Правда, помехи были сильные — где-то за час до того, как мы упали, эфир наполнился шумом. Так что парням понадобится время, чтобы найти нас. Но они найдут, и тогда, обезьяна, ты сядешь за решетку до конца войны.

Сатура пожал плечами.

— Я хирург, не воин,— сказал он.

И не соврал. «Воин» и «убийца» — это и в самом деле не одно и то же.

— А кстати, эта ловушка в джунглях — твоя работа? — спросил майор.

Джанеган непонимающе уставился на него, и японец торопливо описал золотую груду.

— Не знаю, откуда там взялось золото, но только оно там лежит не так уж долго. Монеты даже не успели запылиться.

— Если ты рассчитываешь поймать меня на такой дешевый трюк, ты еще глупее, чем кажешься.

— Как пожелаешь. Я просто подумал, что, может, тот, другой корабль приземлился где-то на острове.

— Остров невелик,— сказал капрал.— Если он здесь, мы найдем его.

— А может, его команда найдет нас раньше. И они окажутся союзниками… одного из нас.

Джанеган обдумал это соображение. Аж лоб наморщил от усилий.

— Ладно,— сказал он наконец.— Я по-прежнему считаю, что ты лживая ящерица, но, так или иначе, остров осмотреть надо. Так что давай, двигай. Держись все время впереди, если не хочешь получить пулю в живот.

На мгновение на жестком лице янки вспыхнуло выражение первобытной ярости. И хотя оно тут же пропало, Сатура еще больше утвердился в мысли, что, имея дело с этим человеком, нельзя идти напролом. Тут нужно действовать хитростью. Может, засада… или смертельная ловушка…

А ловушка уже была расставлена.

Итак, они двинулись по тропе в глубь острова и вскоре наткнулись на груду золота. Джанеган остановился, поглаживая спусковой крючок и недобро щурясь. Сатура, впереди него, тоже замер и многозначительно пожал плечами.

— Видишь, я не солгал. Мы не одни на этом острове.

— Из всех безумных вещей это…— пробормотал капрал.— Бросить чистое золото вот так вот, посреди леса! Небось заминировано, а?

— Может…— начал Сатура и замолчал.

Несмотря на тропическую жару, майора будто холодной водой окатили. Потому что груда золота внезапно… исчезла.

Как сквозь землю провалилась.

А потом там, где только что было золото, появилось нечто другое… Оно… она вмиг возникла прямо на пустом месте, такая реальная, такая живая, что трудно было не позабыть о чудесном способе ее появления. Это была девушка, высокая, стройная, с фигурой Афродиты. тело представляло собой симфонию плавных, текучих линий. Оно было безумно изящно и привлекательно, даже не верилось, что такая красота может существовать в этом мире…

Но тело это было необитаемым!

Глаза красавицы походили на зеркала — блестящие, бесцветные, ничего не выражающие глаза, затененные длинными ресницами. Черные как ночь локоны струились по округлым плечам, руки были раскинуты в стороны…

Но в глазах не было ни капли жизни. Никакое волшебство, никакая неземная наука не могли вдохнуть душу в этот прекрасный мираж.

Сатура первым осознал это. И его разум, пусть и не понимая природу чуда и целей его создания, ухватился за возможность, которой майор ждал. Один враг лучше, чем два. Почти у самых его ног под листом пандануса лежал спрятанный загодя штык.

Майор упал на колени. Взгляд Джанегана метнулся к нему, не заметил опасности и возвратился к девушке. Палец американца по-прежнему лежал на спусковом крючке, но решимость покинула капрала — он стоял столбом и чего-то ждал, обескураженный, растерянный, сбитый с толку. Сатура выжидать не стал. Он вскочил на ноги и бочком, бочком, чтобы его тело заслоняло штык, отошел в сторону, якобы в ужасе перед призраком.

— Стреляй,— прошептал он.— У тебя есть пистолет. Стреляй в нее, капрал. Не медли! Она опасна. Неужели ты не видишь?

— Нет,— ответил Джанеган.— Это же просто девушка.— Затем он добавил громче, внезапно охрипшим от напряжения голосом: — Какого дьявола ты тут делаешь? Отвечай немедленно! Знаешь, что такое пистолет?

— Этого она, может, и не знает,— сказал Сатура.— Но зато прямо сейчас узнает, что такое штык.

С этими словами он нанес удар. В его умелых, сильных руках острая сталь проникла глубоко, и Джанеган протяжно застонал от боли. Раненый капрал попытался направить пистолет на Сатуру, но майор с силой ударил его по запястью. И Джанеган сгорбился, кашляя кровью.

Тем не менее он ухитрился пнуть Сатуру ногой в бок. Штык вошел в тело не совсем под нужным углом и лишь ранил, а не убил янки. Американец был по-прежнему жив, и это совершенно не устраивало майора.

Помогло джиу-джитсу. Драка закончилась тем, что Сатура сумел ухватить штык и повернуть его в ране. Джанеган затих. Испустив долгий вздох облегчения, майор вытащил штык, и из спины американца потоком хлынула кровь.

Сатура отступал, держа американца на прицеле и настороженно поглядывая на девушку. Та не двигалась и не говорила. Когда он отошел на расстояние около десяти футов, Джанеган снова зашевелился — этим упрямым янки свойственна невероятная живучесть. Пошатываясь, он поднялся и попытался броситься на майора. Сатура выстрелил. Пуля попала в цель.

— Ты… косоглазый…

Снова послышался треск пистолетного выстрела, однако Джанеган, хоть и тяжело раненный, на этот раз успел отпрыгнуть в сторону. И прежде чем Сатура смог выстрелить снова, капрал головой вперед нырнул в заросли и скрылся из виду. Он с шумом ломился сквозь густые джунгли, и настигнуть его там не составило бы труда, но Сатура поступил иначе. Сощурив глаза, он вскинул пистолет и выпустил несколько пуль наудачу, широким веером. Послышался сдавленный крик и звук падения тела.

Только тогда, очень настороженно, Сатура двинулся следом.

Однако Джанегана он не нашел. Кровавый след уводил в зеленый сумрак. Майор решил, что игра не стоит свеч. Как хирург, он понимал, что янки смертельно ранен и нет никакого смысла попусту рисковать жизнью, преследуя его. Поэтому, нацепив на лицо очаровательную улыбку, Сатура вернулся, чтобы разобраться с миражом.

Девушка исчезла.

А на ее месте обнаружился превосходный коротковолновый радиопередатчик.

Да что тут, черт побери, происходит? Может, все-таки это мина? На всякий случай майор несколькими выстрелами уничтожил передатчик. Сам он, конечно, не решился бы его использовать, но не хотел предоставить такую возможность Джанегану, если тот еще жив.

Превратив передатчик в обломки, Сатура вернулся на берег, собрал оружие, большую его часть забросил далеко в море, а себе оставил только патроны. Выходя из моря в последний раз, он с удивлением обнаружил на берегу еще один подарочек.

Это был самолет без экипажа, само присутствие которого здесь казалось совершенно невероятным. Лицо Сатуры, и прежде совершенно бесстрастное, превратилось в маску хладнокровия. Он вскинул пистолет, тщательно прицелился, но стрелять не стал. Менее разумный человек на его месте, скорее всего, испытывал бы страх. Возможно, не избежал этого и Сатура, однако он хорошо понимал, какую губительную роль может сыграть страх, если ему поддаться, и как важно держать нервы под контролем.

Безжалостная логика подсказывала, что тут не может быть никакого самолета. А высокоразвитый, вооруженный обширными  познаниями мозг всегда следует логике.

Самолет так и приглашал забраться внутрь… Майор вскинул бровь, осторожно обошел его и углубился в джунгли. Пройдя неколько футов вдоль тропы, он заметил кое-что, чего не видел прежде: свет, поблескивающий на металле. Автоматический пистолет.

Пистолет логическому объяснению поддавался: его вполне мог прошлой ночью обронить какой-нибудь янки. А майор Сатура всю жизнь следовал логике. Поэтому он сделал шаг вперед и наклонился, чтобы подобрать пистолет…

Рука прошла сквозь металл. Майор отскочил назад, уже понимая, что опоздал, и в тот же миг каждую клеточку его тела пронзила дергающая, свербящая боль. Свет вдруг сделался невыносимо ярким и ослепил Сатуру. Майор ощутил головокружение, земля ушла у него из-под ног. Казалось, что темные вихри рвут на части саму душу, яростно сотрясая ее. А потом все эти кошмарные метаморфозы исчезли без следа и так же внезапно, как появились.

Вот только теперь майор был не в джунглях.

Ловушка захлопнулась. Засада оказалась успешной. Западня сработала. Сатура оглядывался по сторонам, волчьи оскалив зубы. Вся его хваленая бесстрастность рассыпалась вдребезги. Логика ко всему этому не имеет — не может иметь! — отношения. Это… это настоящее колдовство!

Майор Сатура тут же отбросил эту мысль и взял себя в руки. На помощь, как обычно, пришел здравый смысл. Со всех сторон его окружали стены. Он стоял в абсолютно голой светлой комнате площадью около семи квадратных футов. В одной стене виднелась дверь, хотя никаких признаков замочной скважины Сатура не обнаружил. Стены, пол, потолок — все было сделано из сероватого металла, испускающего бледное свечение, настолько рассеянное, что предметы не отбрасывали теней.

Тюрьма?

Сатура ждал, что враг как-то проявит себя, но ничего не происходило. Наконец майор сунул пистолет в кобуру и медленно двинулся к двери, при каждом шаге носком сапога осторожно пробуя пол.

Он вспомнил, как действуют охотники: расставляют ловушки и возвращаются в свою хижину, а потом лишь время от времени обходят капканы и силки. Если так, может быть, врага сейчас здесь нет? Возможно. По крайней мере, Сатура надеялся на это. В таком случае у него будет чуть больше времени, чтобы разобраться в этой таинственной истории.

Дверь выполняла свои функции безупречно. На свете существовало очень мало людей, способных проникнуть в тайну запирающего ее замка. Однако Сатура обладал интеллектом значительно выше среднего уровня, а его руки были руками хирурга, привыкшего действовать чрезвычайно выверенно, не допуская даже самых ничтожных неточностей. Кое-какие инструменты нашлись у него в аптечке первой помощи, вместо недостающих он использовал то, что было под рукой. Он трудился над дверью пять часов, и все это время по гладким щекам струился пот, потом пропитался и китель. Раз в час майор позволял себе пятиминутный перерыв на отдых. Но не более того.

Нужно использовать все преимущества, которые давала отсрочка. А то, что это именно отсрочка, не вызывало сомнений. И пока умелые пальцы Сатуры неустанно трудились, он все больше убеждался в том, что столкнулся с чем-то поистине невероятным. Разум, который изобрел этот замок, определенно не был человеческим, поскольку принципы замка, эти хитроумные сочетания ритма и нажима, не базировались на обычных законах физики. Похоже, и дверь, и замок были созданы в расчете на необычные условия — например, очень высокое или низкое атмосферное давление. На Земле таких условий не существует, разве что в глубинах океана или в верхних слоях стратосферы.

Продолжая работать, майор пытался выстроить хоть какую-то гипотезу. Однако данных для этого явно не хватало — так, всего лишь несколько смутных намеков, ничего особенно не проясняющих. Вопреки своему стоицизму, Сатура чувствовал, как в его душе нарастает напряжение, будто кто-то все больше взводит тугую пружину. Если дверь не поддастся в самое ближайшее время…

Но она в конце концов поддалась, бесследно исчезла, словно лопнувший пузырь, и на ее месте открылся прямоугольный проход. Силовое поле, надо полагать. Впрочем, сейчас это не имело значения. Сейчас важно, выражаясь на американский манер, как можно быстрее «рвать когти».

Сквозь дверной проем видно было немного. Мерцающие стены тюрьмы едва-едва освещали пространство за порогом, но постепенно глаза майора привыкли к полумраку. Пусть и не сразу, но Сатура понял, что за дверью находится еще одно помещение, хотя и весьма необычное по форме и размерам. Там, насколько ему удалось разобрать, ничто не двигалось, не издавало никаких звуков. Впрочем, в неверном свете он мог и обмануться.

Благодаря полумраку казалось, будто в помещении царит зловещая атмосфера, в духе готических романов. И в то же время оно выглядело странно знакомым… У Сатуры возникло необъяснимое чувство, будто он уже видел нечто подобное, хотя, конечно, такого быть не могло.

Он сделал несколько шагов вперед и замер, выжидая. Тусклый свет, льющийся из дверей камеры за его спиной, отбрасывал на дальнюю стену огромную тень Сатуры. Стена была изогнутой, но в ней присутствовали и плоские участки, и углы, о существовании которых майор скорее догадывался.

В воздухе висело множество прозрачных цилиндров разных размеров. Они парили без всякой опоры, если не считать тонких, как карандаш, горизонтальных лучей, выходящих из торцов каждого,— цилиндры свисали с этих пучков света, как гамаки. И лишь возвышение, уставленное незнакомой аппаратурой, навело майора на верную мысль.

Это был операционный зал.

Сатура быстро оглянулся, увидел еще одну дверь, на этот раз открытую, и торопливо прошел сквозь нее. Он, конечно, был вооружен, однако сильно сомневался, что от его пуль будет толк против… против Охотника.

Охотник со звезд. Исследователь, инопланетянин, нечеловек, выискивающий своих жертв в отдаленных глубинах космоса… Его трофеи висели в огромном зале, где теперь оказался Сатура. Тот зал был огромным, с сообразным его ширине высоким потолком, и утопал в полумраке, отчего казался еще больше. Сквозь серые тени медленно проступали предметы, каких не увидишь и в кошмарном сне — трофеи Охотника, развешанные на голых стенах, отлично сохранившиеся, выглядевшие совсем как живые.

Экспонатов с Земли было немного. Голова слона с изогнутым хоботом и горящими красными глазами; лапы с длинными когтями — лапы, и больше ничего,— скорее всего, принадлежавшие кроту, известному своим умением рыть под землей норы; блестящие кольца с хвоста гремучей змеи; еще несколько трофеев с этой планеты. Все очень логично и функционально — здесь было представлено только то, что является главным фактором выживания в процессе эволюции. Крот живет благодаря своим лапам; для тех же целей — и, в частности, для добывания пищи — предназначен сильный, гибкий хобот слона. А висящие рядом похожие на пузыри предметы были, скорее всего, чернильными мешками каракатицы.

С этими экспонатами все было ясно. Чего не скажешь об остальных. «Охотник обыскал множество миров, чтобы добыть эти трофеи»,— подумал Сатура. От волнения у него пересохло во рту. Зеленоватая, трехглазая звериная голова, увенчанная гибкими щупальцами,— какая планета породила это клыкастое чудовище? А этот невероятный комок плоти, утыканный блестящими, как самоцветы, кристаллами,— каким целям он служил?

Трофеев было множество — весь огромный зал был увешан ими, но Сатура не стал надолго задерживаться. Его интересовало одно — как отсюда сбежать.

Он обнаружил, что ни одна дверь не заперта — кроме двери его тюрьмы. Из зала с трофеями он перешел в помещение, выглядевшее как жилая каюта, хотя обстановка явно не предусматривала удобство в человеческом понимании этого слова. У майора даже возникло неприятное подозрение, что, возможно, Охотник не является созданием из плоти и крови. Теоретически нельзя исключать возможности существования созданий из чистой энергии. Или из комбинации энергии и плоти… скажем, на основе углерода и электричества.

Машинное отделение, расположенное на носу корабля. Сейчас Сатура не сомневался, что находится внутри того похожего на торпеду аппарата, который видел прошлой ночью. Это подтверждалось изгибом стен и планом помещений. Двигатели… при виде них внутри у Сатуры все заледенело. Он попытался прикоснуться к одному, но в нескольких дюймах от пластиковой решетки его рука наткнулась на невидимую преграду. Снова силовое поле, надо полагать. Или что-то в этом роде.

В конце концов он по чистой случайности нашел ту дверь, которую искал. Размещена она была высоко на полом, как будто Охотник влетал и вылетал сквозь нее, чего Сатура, ясное дело, сделать не мог. Он подтащил к стене несколько странных на вид предметов обстановки, соорудил из них пирамиду и вскарабкался на нее. Сердце майора бешено колотилось — в любой момент Охотник мог вернуться!

С дверью особых хлопот не возникло. Поворот, толчок — и створка открылась, впустив теплый, насыщенный запахом гибискуса ветер. Было еще рано, солнце только-только перевалило через зенит. Корабль стоял прямо посреди тропического леса — Охотник не делал никаких попыток спрятать или замаскировать его.

До земли было далеко, однако Сатура предпочел рискнуть и прыгнуть, нежели испытывать судьбу, замешкавшись. Приземлился майор не очень удачно и даже подумал, что сломал лодыжку, однако боль быстро прошла, и он, слегка прихрамывая, углубился в джунгли. Только раз он оглянулся, но ничего нового не увидел, лишь неподвижно покоящийся на чужой земле космический корабль.

Майор побежал. Сейчас ему стало известно гораздо больше, и выводы из всего увиденного получались неутешительные. Прежде всего, он отдавал себе отчет в том, что этого противника физически ему не одолеть. Пули — какая чушь! Майору могли помочь лишь тщательно продуманная стратегия и логика.

Он заброшен на остров, где, кроме него и Охотника, никого нет. Не вызывает сомнений, что, когда Охотник вернется, его фантастическое научное оснащение позволит ему запросто выследить и снова пленить Сатуру. Майора и спасло-то лишь временное отсутствие Охотника.

Все сходится. Охотники на крупную дичь всегда коллекционируют трофеи. По-видимому, жизнь существует и в других планетарных системах, и нет никаких оснований полагать, что она повсюду развивается точно так же, как на Земле. Наука базируется на жестких принципах, и потребность в образцах будет всегда. Трофеи коллекционируют по двум причинам: в качестве биологических образцов и забавы ради.

Конкретно в данном случае явно преследовалась первая цель, но с определенным уклоном. Охотник вешал на стены не просто головы созданий, которых смог поймать. Он придерживался научного подхода и забирал в коллекцию лишь те органы, которые жизненно важны с точки зрения выживания. У крота — лапы, у слона — хобот, у человека… голову.

Сатура, решительно углубляясь все дальше в лес, задумчиво покивал собственным мыслям. Голова, мозг — вот что является определяющим органом для эволюции вида homo sapiens. Охотник наверняка преследовал самолет янки, вот только его планам помешала авария. Тогда он просто расставил везде ловушки и отправился куда-то по своим, ведомым лишь ему одному чужеземным делам.

Более мелким человеком в подобных обстоятельствах, подумал майор, могла бы овладеть замешенная на суеверии трусость. Но Сатура был не таков. Он боялся, да, но этот страх не выбивал его из колеи, страх был не более чем сигналом, предупреждающим об опасности и тем самым обеспечивающим возможность уцелеть. Теперь никакие ловушки его не обманут.

Чтобы поймать тигра или крокодила, привязывают козленка. Чтобы заманить птицу, сгодятся и хлебные крошки. Чтобы поймать человеческое существо, требуется кое-что посложнее. Золото, женщина, оружие, возможность покинуть остров, которую предлагал тот самолет на берегу.

Что это, проекции образов или зрительные иллюзии? Как это было сделано? Сатура не знал. Впрочем, на данном этапе это его мало заботило. Суть в том, что Охотник может читать разум человека с такой же легкостью, с какой люди способны предвидеть реакцию кролика. Он даже, скорее всего, не счел необходимым лично заниматься подготовкой. Расставить ловушки и поймать Сатуру могли и должным образом натасканные роботы. Майор вспомнил операционный зал и обнажил зубы в безрадостной ухмылке.

Однако Охотник имеет дело с майором Сатурой, а не с каким-нибудь суеверным, беспомощным глупцом вроде… вроде, к примеру, капрала янки. Этот янки…

Сатура резко остановился, широко распахнув глаза,— его озарило, как можно спастись. Нет, это было не озарение; просто сделало свое дело логическое мышление, присущее его острому уму.

Посылка первая: Охотник хочет — иначе и быть не может — заполучить в качестве образца голову человека. В зале с трофеями ничего похожего нет.

Посылка вторая: пока не придет помощь, покинуть остров невозможно. На замкнутой территории и с помощью своей науки Охотник без труда выследит жертву.

Вывод: нужно найти другую жертву.

Итак, с облегчением понял Сатура, изменив курс в нужном направлении, решение найдено, но действовать следует быстро. Конечно, может оказаться, что Охотник желает заполучить не голову целиком, а только мозг. Что ж, остается надеяться, что все же голову. Ведь прочие трофеи выглядят как законченные части тела, а не как вычлененные органы.

Другая голова...

Майор наконец обнаружил оставленный Джанеганом кровавый след. Пройдя по нему, он нашел американца — тот лежал без сознания под колючими кустами, где, видимо, пытался спрятаться. Его туловище стягивала самодельная повязка — топорная работа, заставившая Сатуру презрительно улыбнуться. Впрочем, сейчас ему было не до злорадства — каждая секунда была на

счету.

Он набрал дров, разжег костер, принес свежей воды из ближайшего ручья и подвесил котелок над огнем. Потом настала очередь аптечки первой помощи и бритвы. Стерилизовать инструменты в полевых условиях невозможно, но Сатура сделал все, что было в его силах.

После этого он раздел Джанегана и осмотрел его раны. Нанесенная штыком уже не кровоточила и выглядела вполне прилично. Другое дело — рана от пули, вошедшей в опасной близости от позвоночника.

Жарким днем на поляне в тропическом лесу майор Сатура занимался тем, что умел лучше всего: оперировал. Он был прекрасным хирургом, никто не посмел бы это оспорить. И никогда еще ему не приходилось делать операцию в таких сложных условиях. Приходилось постоянно напрягать слух, ловя каждый звук, могущий свидетельствовать о том, что приближается опасность… о том, что Охотник вернулся. Нужно было закончить все до того, как это произойдет.

Три часа спустя дело было сделано, однако майор остался совершенно без сил. Капрал Джанеган по-прежнему пребывал без сознания, но теперь он будет жить: пуля удалена, раны промыты асептическим раствором и перевязаны. Сатура отступил на шаг, испустил долгий вздох и посмотрел на американца, лежащего у его ног.

Варвар. Самый настоящий варвар. Без сомнения, именно он станет трофеем Охотника, а майор Сатура уцелеет, чтобы продолжать служить своему императору и Стране восходящего солнца. Хотя без жертв не обойтись…

Какой, однако, урод этот янки! Ступни огромные, не то что у Сакуры, маленькие и изящные; и руки — грубые, мускулистые, на правой отсутствует указательный палец… разве их можно сравнить с тонкими, гибкими руками японского майора? Да-а, если придется выбирать между ними…

Нужно помочь Охотнику сделать выбор. Сатура открыл бритву, вынул лезвие и простерилизовал его. Взял маленькое металлическое зеркальце, асептический материал, еще кое-какие необходимые предметы…

Поскольку Охотник хочет иметь голову… он наверняка предпочтет ту, которая в хорошем состоянии. Не искалеченную.

Сатура сделал себе местную анестезию, но все же время от времени шипел от боли. От подкожной анестезии немного толку, а такая ужасная мазохистская операция не может не быть болезненной.

Тем не менее это был логичный ход, и к тому же единственно возможный. Позже можно будет исправить нанесенный вред с помощью пластической хирургии. О, наверняка! Если не обращать внимания на несколько еле заметных шрамов, майор Сатура будет столь же неотразим, как раньше.

А пока придется потерять лицо…

Когда операция была завершена, майор превратился в настоящую горгулью. Повязки покрывали все, кроме глаз. Под повязками были умело перерезанные мышцы, гротескно расширенные раны, расщепленный рот… и прочее в том же духе. Дрожащими пальцами майор достал сигарету и раскурил ее. Операция оказалась тяжелее, чем он рассчитывал.

Джанеган очнулся.

Открыл глаза, увидел Сатуру и разразился потоком ругательств, не иссякавшим ровно десять минут,— майор засекал время. Когда янки наконец замолчал, Сатура улыбнулся.

— Неблагодарный! — Говорить ему было трудно за ран и повязок.— Я спас тебе жизнь. Ты, похоже, этого не заметил?

— И что с того? — взъярился Джанеган.— У тебя наверняка что-нибудь припрятано в рукаве. Наши парни прилетели? Рассчитываешь захватить меня в заложники?

— Не разговаривай. Ты все еще слаб, не стоит перенапрягаться.

— Какого черта! Я в норме.

Американец с трудом поднялся и, покачиваясь, сделал шаг вперед.

Сатура небрежным жестом вытащил из кобуры пистолет.

— Отдай должное моим медицинским навыкам. Да, ты будешь жить, капрал. Потеря крови большая, но ты силен… достаточно силен, чтобы побриться. Давай-ка, займись этим!

Джанеган вытаращился на него.

— А? Что за чушь?

— У меня не хватило времени, а то я побрил бы тебя. Так что сделай это сам, иначе я тебя пристрелю. Вон там горячая вода. И учти, я не шучу.— Вкрадчивый тон майора превратился в приказной.— Делай, что сказано, и побыстрее!

Капрал Джанеган удивленно заморгал и пожал  плечами. Сатура улыбнулся.

— Бритва против пистолета — не слишком подходящее оружие, если это у тебя на уме.

Ответа не последовало. Джанеган взял металлическое зеркало и принялся соскребать щетину со своих огрубевших щек.

— Ах ты, обезьяна, придурок чертов,— бормотал он, стирая остатки мыльной пены с лица.— Я всегда знал, что япошки сумасшедшие,— и вот, нате вам! Что тут происходит, можешь мне объяснить?

Сатура не отвечал. Он не сводил взгляда со сверкающей точки, появившейся на расстоянии футов десяти в пустом воздухе над поляной. Даже в надвигающихся сумерках он различал нечто, окружающее инопланетное создание, точно ажурный узор или сплетение теней, похожее на рентгеновский снимок. Очертания эти были настолько чужеродными, настолько нечеловеческими, что, когда Сатура пытался разглядеть пришельца, глаза отказывались ему подчиняться.

Охотник вернулся.

Джанеган резко обернулся, Сатура чисто автоматически — поскольку понимал всю бесполезность этого действия — вскинул пистолет, и тут их накрыла завеса, состоящая из… пустоты. Майор почувствовал, как пистолет выпал из руки, и услышал стук его удара о землю. По ногам майора что-то скользнуло: это Джанеган бросился за упавшим оружием. Перед лицом этой непосредственной угрозы Сатура встрепенулся, попытался пнуть капрала ногой, но не попал.

Они с Джанеганом сцепились. Пистолет сейчас был у капрала, и… и…

И Сатура почувствовал, как тело американца уплывает прочь, растворяется — как и весь мир вокруг — в огромной пустоте, внезапно разверзшейся под ним. В последнее мгновение майор успел поразиться эффективности этой ментальной анестезии, а потом она подействовала. Забвение поглотило его.

Последняя сознательная мысль была о том, что он победил на дуэли с созданием, несравненно более могущественным, чем он сам. А все потому, что руководствовался логикой…

Голова Джанегана, а не его, Сатуры, изрезанное лицо будет красоваться на стене в зале с трофеями.

Час спустя Сатура открыл глаза и увидел над головой клочок звездного неба. Он лежал на берегу, у самого края джунглей. И что-то его разбудило…

Неподалеку тяжело протопал человек, на ходу он громко, на чем свет стоит, ругался. Сатура узнал голос Джанегана. Американец явно не опасался быть обнаруженным.

Майор лежал молча, незаметный в сгущающихся тенях, и настороженно прислушивался. Вскоре шаги и ругань затихали, а потом и вовсе смолкли. Сатуру реполняли недоверие и дурные предчувствия. Что произошло? Охотник отверг обоих людей… счел их неподходящими для своей коллекции?

Боль жгла перевязанное лицо.

Он утомленно приподнял голову и оглядел собственное тело, заметив, что оба пистолета заткнуты за пояс. Видимо, во время последней схватки он все-таки сумел вырвать пистолет у Джанегана. Значит, американский капрал безоружен, беспомощен. И…

Почему Охотник не захватил свой трофей?

Сатура недоумевал лишь до тех пор, пока не попытался встать. Охотник оказался таким прекрасным хирургом, а его исцеляющая мощь столь совершенна, что боль начисто отсутствовала. Кровотечение было полностью остановлено, разрез обработан антисептиками. Операционный зал инопланетного корабля все-таки пригодился еще раз. Охотник получил свой трофей — самую ценную для эволюции часть человеческого тела.

Не мозг, поскольку по сравнению с мозгом Охотника человеческий мозг был не лучше обезьяньего.

На Земле есть одно-единственное млекопитающее, которое может согнуть большой палец таким образом, чтобы он пересекал ладонь. Именно эта способность позволила человеку стать доминирующей расой.

Огненная полоса, прочертившая ночное небо, грохот и свист ветра возвестили о том, что Охотник ушел, отправился на поиски новых трофеев. Однако теперь на острове был другой охотник, безжалостный мститель, которому не нужны пистолеты, чтобы совершить убийство.

Что же до пистолетов Сатуры…

Без рук из пистолета не особенно-то постреляешь.

Рассвет

К востоку от Голливуда, в горах Анджелес-Форест, жил исключительно мерзкий отшельник, который действовал Хейсу Каллистеру на нервы не хуже сломанного зуба. Каллистер раз за разом задевал за этот зуб языком — позвольте еще раз воспользоваться той же метафорой — и тем не менее продолжал смотреть в бинокль на другую сторону долины, гце находилась пещера, занятая отшельником.

Каллистеру частенько хотелось убить этого человека.

Сейчас он стоял в дверях своего дома и смотрел в бинокль под яркое утреннее солнце. Да, отшельник был тут как тут и завтракал. Объектом приложения сил служил ему гигантский мосол, который этот мерзкий субъект жадно обгрызал. Сидя на корточках под лучами солнца, он самозабвенно работал челюстями в атмосфере какого-то жуткого атавизма, растрепанный, драный и несказанно омерзительный.

Вдруг отшельник повернулся и посмотрел на долину, заинтересовавшись блеском стекол бинокля. Симпатичное лицо Каллистера исказила гримаса. Он убрался в дом и, прихлебывая кофе, стал думать о более приятных вещах, но озверелое лицо отшельника по-прежнему стояло у него перед глазами.

Это была единственная фальшивая нота в устоявшейся жизни биолога. Фетишем Хейса Каллистера была мысль о том, что он человек высокоцивилизованный. Его дом, спроектированный лично им и построенный в .пятнадцати километрах от ближайшего поселка, представлялся ему тепло поблескивающей драгоценностью.

Лаборатория тоже не грешила ни единой фальшивой нотой, поскольку была строго функциональна. Каллистер был идеально приспособлен к среде, которую создал для себя сам. Здесь не было места для фальшивых нот.

Цивилизация и эготизм... Впрочем, у Каллистера не было никаких особенных пороков. Спортивный, физически безупречный, он потянулся как кот и закурил сигарету, чтобы оттенить тонкий вкус бренди. Словно тень появился Томми, слуга-филиппинец, и вновь наполнил чашку своего хозяина. Томми был аморален и предан ему без остатка, и это должно было помочь.

С технической точки зрения эксперимент не был убийством, однако некоторые сравнения с вивисекцией напрашивались. Каллистер с досадой отбросил эти мелодраматические ассоциации: он просто использовал инструмент, подвернувшийся ему под руку.

Его компаньон, Сэм Прендергаст, стоял у него на пути. Многословный, крикливый Прендергаст, с этим его вульгарным хохотом. Гмм... Несомненно, Сэм хорошо подходил для эксперимента.

Личной антипатии здесь почти не было. Прендергаст финансировал Каллистера и потому воображал, что ему позволено совать нос в чужие дела. И при этом нельзя было послать его к дьяволу, потому что снова и снова возникали срочные потребности и необходим был постоянный приток наличных.

Первый эксперимент едва не провалился из-за объективных трудностей, однако морская корова подверглась удивительному превращению.

Проблема заключалась в следующем: Прендергаст обладал контрольным пакетом акций всего предприятия и будет невероятно мешать, суясь во что не надо. А поскольку Каллпстер хотел работать то-своему, от Сэма Прендергаста следовало избавиться.

Совершив это, Каллистер, если будет достаточно ловок. сможет разделаться тем же образом и с наследниками. План был весьма практичен, ибо договор о сотрудничестве он редактировал с мыслью о будущем. Только Прендергаст мог бы доказать, что упомянутый процесс является...

Впрочем, Каллистер не дал ему названия. Любое название звучало бы слишком фантастично.

Вошел Сэм Прендергаст. Это был могучий мужчина лет сорока с зычным голосом — превосходный экземпляр экстраверта. Его любили собаки и маленькие дети. Синклер Льюис безуспешно пытался развенчать этот тип человека. Самое удивительное, что Сэм и вправду был хорошим парнем.

Одевался он — а как же иначе! — в твид, волосы имел необычайно длинные. Внимательный взгляд Каллистера отметил легкое смещение вперед челюсти и почти незаметное отклонение назад лобной кости. Кроме того, казалось, что Сэм немного горбится.

— Привет, — сказал Прендергаст. — Хочу кофе. Совсем из сил выбился. И голова болит. — Он рухнул в кресло и рявкнул на филиппинца: — Кофе, я сказал!

— Ты же сам упрашивал, чтобы я тебя сюда пригласил...

— Мне нравятся эти последние шаги, эти эксперименты, венчающие дело. Знаешь, этакий обезьяний восторг. И потом этот пингвин... Какие крылья!

— Это, конечно, фантастично, — признал Каллистер. — Но, честно говоря, я не хотел бы торопиться с публикацией. Нас просто высмеют.

— Не высмеют, когда увидят наши доказательства, — решительно возразил Прендергаст.

— И все-таки они могут, самое большее, проглотить версию о том, что мы располагаем методом восстановления рецессивных черт. Но если бы мы заявили, что можем повернуть вспять эволюцию...

— Но мы же сделали это...

— Но пока не можем огласить результаты. Сначала нужно подготовить почву. О, ты порезался?

Прендергаст пощупал пальцами щеку и кивнул.

— Щетина становится невероятно твердой. Никогда прежде она меня так не донимала.

— Ara... — озабоченно буркнул Каллистер и умолк, поглядывая на уши Сэма. Раковины уменьшались день ото дня.

— Сегодня я возвращаюсь домой, — сказал Прендергаст с внезапной решимостью. — Понимаешь, в конторе меня ждут горы почты. Неделя — это достаточно долго.

— Может, еще кофе? — предложил Каллистер. Он громко отдал приказ вошедшему филиппинцу и сделал незаметный знак рукой. — Как хочешь, Сэм. Последние эксперименты дали отличные результаты, но мне все же не хотелось бы сообщать о них публично.

— Однако это одна из причин, по которым я возвращаюсь в город. Жду не дождусь минуты, когда привезу сюда репортеров.

Каллистер покраснел.

— Они выставят нас на посмешище, не станут даже ждать, когда мы представим им наши доказательства. Гораздо лучше действовать постепенно...

— Но у нас есть доказательства. Мы вернули пингвинам крылья, а морским коровам — ноги!

— Они скажут, что это ошибка природы. Процесс длится долго, он должен набрать скорость. Ты же сам знаешь, что в первую неделю изменения почти незаметны.

— Зато во вторую! Студень!

— Основной одноклеточный организм. Все правильно. Аналогия жизненного цикла в миниатюре, мы же его просто поворачиваем вспять.

Прендергаст задумался.

— Продукты стоят целое состояние, — сказал он.

— Скорость обмена веществ колоссальна. Несмотря на наши холодильники, особи все время имеют высокую температуру. Как ты, наверное, понимаешь, Сэм, это рост, хотя и повернутый. Матрицы уже существуют, но мы меняем заряд с положительного на отрицательный, и получается ретрогрессия. В конце концов я найду способ, как ускорить рост положительного заряда. Тогда можно будет творить суперсуществ.

— Только не сейчас, — буркнул Прендергаст, слегка вздрагивая, и Каллистер с готовностью согласился.

— Да, еще не сейчас. Пока мы занимаемся практической стороной. Зондируем все эти боковые ответвления, которые вымерли или преобразились.

— Помнишь того кита...

Каллистер помнил. В Сан-Педро, в крытом бассейне, процессу был подвергнут молодой кит. В результате он начал изменяться: его тело становилось все менее обтекаемым, исчезал китовый ус, появлялись зубы. Хвост уменьшился, стал как у головастика, а потом и вовсе исчез. Но самое удивительное в конце концов появились ноги, передние и задние.

Они не могли удержать огромной тяжести тела, и бассейн пришлось наполнить до половины. В один прекрасный день существо выбралось из бассейна и вырвалось на волю. Сейчас оно либо сдохло, либо вело в водах Тихого океана странную жизнь существа, остановившегося на полпути к своему доисторическому статусу обитателя суши.

Проводилось также множество других экспериментов. Появлялись невероятные утраченные черты и органы, приспособленные к давно минувшим условиям среды обитания...

Томми принес еще кофе, и Прендергаст начал громко прихлебывать из чашки.

"Обезьяна! — подумал Каллистер, а потом: — Ну конечно".

Все дело было в манипуляциях с хромосомами, в шишковидной железе или в нервной системе, причем зачастую работа шла наугад. Главное, что методика, готовая к использованию, уже существовала. Все началось с одноклеточного морского существа, которое обзавелось участками, чувствительными к свету в сущности раковыми опухолями, как предполагал Каллистер.

Свет раздражал эту амебу, и она, в виде самообороны, развила у себя глаза, чем и началось вырождение, давшее существу зрение. И так далее. Окончательный результат в виде рода человеческого слагался из ряда черт, добавлявшихся постепенно по мере течения времени. Именно этот процесс он и пускал вспять.

Древние сумчатые имели сумку, но не обладали хвостом. Когда они стали жить на деревьях, хвост у них вырос. Потом начал развиваться мозг, а хвост отпал.

Возьмем постоянную матрицу, биологическую форму, в которой отливаются все существа. Подадим на нее не положительный, а отрицательный потенциал, значительно увеличим его, и хвост вырастет вновь.

У кита и морской коровы выросли ноги, утраченные в далеком прошлом. Пингвин обзавелся крыльями, копыта пони стали трехпалыми — echippus. Ленивец, пожирая все подряд, вырос и ходил на четырех лапах, вместо того чтобы висеть на ветке. Некоторые птицы покрывались чешуей.

"Да, — думал Каллистер, — некоторые из древних черт могли бы оказаться ценнейшей, наиболее практичной частью человеческих организмов. Процесс еще не разработан до конца, придет время и для тонких экспериментов: скрещивания видов, развития силы, интеллекта, а также специальных способностей. Живые роботы, приспособленные для любой цели".

Прендергаст был уже готов. Кофе с наркотиком подействовал, и компаньон спал как убитый. Каллистер вызвал филиппинца. С помощью этого невысокого молчаливого человека он перенес Прендергаста в небольшое помещение, похожее на тюремную камеру и прилегающее к лаборатории. В нем не было никакой мебели, а только сенник и санитарные приспособления. В двери было наблюдательное окошечко из небьющегося стекла с маленькой дыркой в нем.

Помещение имело кондиционер и холодильник, а потолок сделали из пластика, проницаемого для лучей, используемых в процессе.

Каллистер раздел Прендергаста догола и внимательно осмотрел. Компаньон изрядно заволосател. Несколько ночей его подвергали процедуре, и уже появились первые результаты. Каллистер сделал рентгеновские снимки, взял кровь и образцы кожи, после чего изучил пробы.

Кожа стала тверже, а в крови увеличилось содержание эритроцитов. Разумеется, повысилась температура тела. Рентгеновские лучи скорее намекали на перемены, чем показывали их. Кость нелегко плавится в эволюционном тигле.

Поскольку Прендергаста уже неделю подвергали воздействию, можно было без опасений увеличить напряжение. Теперь изменения пойдут быстрее. Этот человек дегенерирует, пойдет против естественного течения эволюции, превратившись в конце концов в капельку студня. Какой мог бы быть corpus delicti [Corpus delicti (лат.) — состав преступления], какое "вещественное доказательство номер один"!

Будь Прендергаст хоть чуть цивилизованнее, в этом не возникло бы необходимости. Однако тут сыграла свою роль и личная антипатия. Каллистер просто не мог доверяться такому компаньону. В его глазах Прендергаст стоял на лестнице развития лишь на одну ступеньку выше дегенерата-отшельника, который жил на другой стороне долины.

Каллистер был человеком цивилизованным и оценивал свой уровень выше среднего. К большей части человечества он относился с добродушным пренебрежением, но старался держаться от них подальше.

Съев ленч, он закурил, прогулялся по долине и прослушал несколько опусов Моцарта. Потом заглянул через глазок к Превдергасту. Компаньон все еще был без сознания, но перемены не вызывали сомнений.

Каллистер тронул свою гладко выбритую щеку и отправился в лабораторию. Спустя несколько часов туда явился Томми.

— Ну?

— Он проснулся, — сообщил филиппинец.

— Хорошо. Я иду.

Прендергаст действительно пришел в себя. Он стоял у двери, прижавшись лицом к стеклу. Он сразу понял, в чем дело.

— Сколько ты хочешь, Каллистер? — Голос его был отчетливо слышен через дырку в стекле.

— За то, чтобы тебя выпустить? Мне очень жаль, но риск слишком велик. А главное, я хочу проследить процесс до конца.

Прендергаст нервно облизнулся.

— Я отдам тебе все.

— Вот тебе еда. Теперь тебе ее понадобится много. А вот зеркальце для развлечения.

— Каллистер!

— Слишком поздно. Я не могу тебя выпустить. Дал бы тебе несколько книг, чтобы ты мог убить время, но вряд ли ты будешь этим заниматься. Впрочем, если хочешь, я могу давать тебе снотворное, по нескольку таблеток сразу.

Тишина, потом:

— Хорошо.

— Но я должен видеть, как ты их принимаешь. Чего доброго, ты накопишь их побольше, а потом сразу примешь смертельную дозу.

— Ах ты, мерзавец! — выкрикнул Прендергаст слишком высоким голосом, чтобы его можно было счесть яростным.

— Хочешь снотворное?

— Нет. Каллистер, а нельзя ли нам как-нибудь...

— Нельзя, — отрезал Каллистер и вышел, оставив Прендергаста с его обедом.

После этого визита атмосфера сгустилась, поскольку Каллистер не был ни садистом, ни бесчувственной машиной. Он просто захлопнул свой мозг перед неприятными эффектами эксперимента. Процесс продолжался, набирал темп. Прендергасту возвращались утраченные черты.

К концу дня он был уже сгорбленным, неуклюжим и не мог прижать большой палец к ладони. Большие пальцы ног стали подвижными, кожа порозовела, и, несмотря на охлаждение, резко вырос аппетит. Он литрами пил воду и бульон, пригоршнями глотал капсулы с витаминами. На закате солнца его уже невозможно было узнать. Что-то вроде кроманьонца. Потом неандерталец. Питекантроп...

Две ночи спустя Прендергаст бежал через отверстие в стене, где крепился поворотный столик. Сила его была удивительна: он согнул металл голыми руками. Вернувшись с прогулки, Каллистер побелел как бумага, наткнувшись в холле на тело филиппинца. Ворвавшись в лабораторию, он схватил пистолет и начал следствие.

Томми был жив, только оглушен. Следы плоских ступней перед домом указали направление, в котором удрал Сэм. Каллистер зарядил еще один пистолет усыпляющими зарядами и отправился на охоту. Если человеко-зверь сохранил способность общаться с людьми, все пропало.

Впрочем, говорить Прендергаст уже не умел, а руки его стали слишком неуклюжими, чтобы он мог держать в них перо или карандаш. И все-таки...

Каллистер дошел по следам беглеца до проселочной дороги, а по ней до асфальтированного шоссе, которое змеилось между горами. Навстречу ему попалась перепуганная девушка, которая при виде мужчины упала в обморок.

Пришлось оказать ей первую помощь. Он уже видел пару раз эту девушку — она жила в нескольких километрах отсюда — и догадался, что произошло. Придя в себя, она рассказала все.

— Страшная горилла... — начала она.

— Не бойтесь, вам ничто не грозит. — Каллистер показал ей пистолет, и девушка успокоилась.

— Я ехала по дороге на велосипеде, а она выскочила на меня из кустов. Я... налетела прямо на нее. Она подняла меня вверх и принялась скалить зубы и рычать.

Каллистер широко открыл глаза.

— И что? — спросил он.

— Я думала... я даже не помню, о чем я думала. Потом мне удалось вырваться, и я убежала. Она немного гналась за мной, потом вернулась к велосипеду и села на него. Я прыгнула в кусты, а это существо проехало мимо меня, направляясь вниз по склону. Потом я побежала в обратную сторону.

— Понятно. Она неопасна. Это дрессированная горилла, я купил ее недавно... Зайдете ко мне, а потом я отвезу вас домой.

Девушка облегченно вздохнула. Каллистер задумчиво пожевал губу — Прендергаст направлялся к ближайшему городку, Алтадене, расположенному у подножия холмов. Если бы только удалось настичь беглеца...

Он взял машину, отвез девушку домой и помчался по дороге, словно восьмое воплощение Вишну. Сосны бросали на дорогу причудливые тени, лучи фар прочесывали округу. Прендергаста нигде не было.

Кружной дорогой через горы до городка было пятнадцать километров, но человеко-зверь двигался напрямик, таща велосипед на спине. По следам было ясно, что он спускался по склонам и сбегал по лесным просекам. Ловкость и сила уравнивали его шансы с автомобилем, которому мешали частые повороты.

Каллистер вспомнил вдруг об отпечатках пальцев. Интересно, сохранились они еще у Прендергаста?

На дороге впереди он увидел останки велосипеда — он не выдержал грубого обращения. Однако внизу уже сияли огни Алтадены, а еще ближе светились окна зданий, стоящих на отшибе. До мотеля оставался еще километр. Услышав отчетливый треск из зарослей, Каллистер нажал на тормоз.

Нет, это просто испуганный олень. Он вновь прибавил газу. В мотель?

Прендергаст явно был в мотеле, откуда доносились истерические крики. Каллистер переступил порог, и его глазам предстал настоящий судный день. В приглушенном свете мужчины и женщины разбегались в разные стороны наподобие расширяющейся Вселенной, лишь бы оказаться подальше от существа, занимающего центр танцплощадки. Руководитель оркестра храбро стоял на своем месте, закрываясь саксофоном, за его спиной пряталась полураздетая женщина.

Прендергаст постоял немного — нечеловеческий и гротескный, — поглядывая по сторонам. Люди замерли и ждали, возможно, они предполагали, что это какой-то номер программы.

Каллистер на секунду усомнился, что сможет справиться с этой скотиной. В сравнении с его громадной массой пистолеты казались совершенно беспомощные.

Прендергаст заметил его, и тонкие губы исказились в гримасе. Существо наклонилось вперед, чтобы лучше видеть в полумраке; в глазах его отражались огни.

Впрочем, узнавания в них не было. Взгляд Прендергаста блуждал по залу, пока не остановился на ближайшей тарелке с бутербродами. Подойдя к ней, он присел и принялся есть.

Каллистер отметил, что процесс повлиял не только на тело, но и на мозг. На окраину Алтадены Прендергаста привел какой-то слепой инстинкт. Он уже не был разумен.

Каллистер глубоко вздохнул, поднял пистолет со снотворными ампулами и всадил Прендергасту в бок весь магазин. Эффект был почти мгновенным.

По волосатой коже, покрывающей массивное тело Прендергаста, пробежала дрожь. Он оглянулся, не прекращая набивать рот бутербродами, потом опустился на пол, безвредный, но по-прежнему страшный.

"Да уж, страшнее некуда", — подумал Каллистер, присматривая за погрузкой потерявшего сознание существа на заднее сиденье машины. Нужно было придумать какое-то правдоподобное объяснение.

Впрочем, звонок мэру Алтадены все уладил.

Безвредная, ручная горилла удрала из его частного зверинца высоко в горах. Да, совершенно безвредная. Нет, ни о какой опасности и речи быть не может. Дело завершили несколько банкнот, украдкой сунутых руководителю оркестра и конферансье.

Обратно Каллистера проводил офицер полиции, и Каллистер не имел ничего против этого. Он не боялся Прендергаста, но само присутствие этого... этого создания действовало ему на нервы.

Не обошлось, конечно, без расспросов, так что только в полночь Каллистер, усталый, но успокоившийся, оказался в постели. Томми, пришедший в себя сразу после отъезда Каллистера, заделал пролом крепкими железными прутьями. Полицейский уехал. Вид лаборатории так впечатлил его, что он не заметил ничего подозрительного.

Прендергаст вновь оказался под воздействием лучей. С этого момента ретрогрессия должна была пойти стремительно, невероятными темпами. Пугающая сила питекантропа сойдет на нет. Следующий шаг вспять вел не к силе, а к ловкости.

У Прендергаста отрастал хвост.

Прошло несколько дней, и бывший компаньон превратился в сумчатое. Теперь он был значительно меньше и со своими большими глазами и огромными ушами больше походил на лемура.

Каллистер ждал. Он уже не боялся следствия. Контора Прендергаста работала исправно, и всего один раз позвонил управляющий. Впрочем, никаких осложнений не возникло.

Прендергаст менялся на глазах. Чрезвычайное ускорение процесса привело к тому, что метаморфоза напоминала фильм, пущенный в обратную сторону. Прендергаст непрерывно ел, чтобы успеть за ускоренным обменом веществ, и пришлось использовать пищевые концентраты.

Потом Прендергаст лишился волос, около часа оставался таким, а затем покрылся чешуей.

Он ракетой мчался против хода эволюции, уже давно добравшись до главного ствола, поэтому такие излишние придатки, как крылья, не появлялись.

Вскоре после этого Каллистер поместил его в аквариум. Прендергаст вяло плескался в нем, брызгая на Каллистера водой.

Было уже около восьми вечера, и Каллистер чувствовал себя усталым. Через час, а может, и раньше, Прендергаст уменьшится до первичного одноклеточного организма. Вероятно, это протянется не больше часа, ибо процесс непрерывно ускорялся. Преодоление целых эпох стало делом нескольких минут.

Не имело смысла ждать дольше. Работа практически завершилась. Каллистер взглянул на аквариум и чуть улыбнулся. Он знал, что утром исчезнет даже то, что еще оставалось от Прендергаста.

В дверях Каллистер остановился, не совсем понимая, почему. Его коснулось некое неуловимое предчувствие. Впрочем, он тут же отогнал его, пожал плечами и вышел, чтобы выпить вечернюю рюмку бренди с содовой. Он поднял тост за Прендергаста, точнее, за упокой его души.

— Все вполне логично, — бормотал он. — Высший организм должен побеждать всегда. И это хорошо...

Раздавив в пепельнице окурок, Каллистер пошел спать, и сны ему снились приятные. Они были бы куда менее приятны, если бы он знал, что происходит в камере Прендергаста.

Какое-то время там ничего не менялось. В камере царила полная тишина, невидимые лучи падали сквозь пластиковый потолок, омывая и проницая создание, некогда бывшее Сэмом Прендергастом. Оно неподвижно лежало на дне аквариума, почти бесформенное, с едва заметными зачатками плавников и хвоста, жабры судорожно подрагивали в такт дыханию.

Потом оно начало изменяться.

Плавники уменьшились и исчезли совсем — теперь существо стало совершенно бесформенным. Оно ничего не видело, потому что не имело глаз, и не дышало, потому что не нуждалось в этом. Вырождаясь все больше, оно становилось меньше и меньше, но его активность внезапно выросла. Амеба искала пищу.

Этот этап продолжался недолго. Когда организм стал невидим невооруженным глазом, он перестал питаться. Теперь это был фильтрующийся вирус, первичный протозародыш жизни.

Это было дно эволюционной бездны. Сэм Прендергаст вернулся в пропасть, из которой так долге и с таким трудом поднималась человеческая раса. Он вновь оказался в туманном, неземном начале.

Камера казалась пустой. Среди голых стен, в тишине и стерильности не было ни звука, ни движения, лишь поток невидимых лучей пронизывал ее.

И вдруг что-то случилось.

Внешне было не так уж эффектно, но имело огромное значение. Это явление могло показаться совершенно нелогичным. Прендергаст возвращался. А возвращался он потому, что лучи, вызвавшие эволюционный регресс, продолжали поставлять энергию в его тюрьму.

Короче говоря, произошло следующее: в аквариуме снова появилась амеба.

Несколько минут она оставалась бесформенной, потом на ее поверхности появились светлые пятнышки, и под сильным микроскопом можно бы было разглядеть маленький кишечник. Выдвинулись псевдоподии и больше не пропадали.

Вскоре существо уже обладало плавниками, хвостом и жабрами, оно росло и развивалось на глазах. Оно возвращалось!

Через час это уже была кистеперая рыба. Еще через час маленькая чешуйчатая ящерица. В эволюционном тигле тело ее изменялось и превращалось почти на глазах. Чешуйки уступили место волосам.

И вот это уже сумчатое.

Ночь тащилась минута за минутой, ночь истинных чудес, когда существо, бывшее некогда Сэмом Прендергастом, вторично поднималось по лестнице времени.

Теперь оно походило на лемура.

Эта фаза продолжалась совсем недолго. На несколько минут оно стало питекантропом, потом его место занял Homo erectus. Похожее на обезьяну существо сидело посреди камеры на корточках, а его тело менялось, словно под руками скульптора. Неандерталец... кроманьонец... гомо сапиенс...

Поток лучей все лился. Постепенно, почти незаметно, начались дальнейшие превращения. Создание, сделавшись человеком, не остановилось на этом, оно изменялось дальше.

Перемены в психике были более существенны, чем во внешнем виде, хотя и эти имели довольно причудливый характер. Тело вытягивалось миллиметр за миллиметром, пока не достигло двухметровой длины. Коленные и локтевые суставы развились так, что больше походили на шарниры.

Посреди лба, чуть выше бровей, появился третий глаз, нос с вертикальным разрезом; он представлял собой разновидность шишковидной железы, ее развитую версию.

Появились и другие необычные черты. Прежде всего человек этот был телепатом, а его мозг представлял собой самую совершенную мыслящую машину из всех, что существовали на Земле за бесчисленные миллионы лет.

Супермен встал, его мозг заработал.

Он подошел к двери, и пока он приближался к преграде, тело перестроило свою атомную структуру. Он практически не заметил этой физической регулировки, его электронная матрица материя, образующая тело, — просто и естественно изменилась.

Супермен прошел сквозь дверь, не открывая ее. Коридор, в котором он оказался, заливал серебристый лунный свет.

В его мозгу возникали новые схемы мышления, он постепенно начинал понимать. Однако это было нелегко: он не имел никаких воспоминаний и располагал только интеллектом.

Но интеллектом супермена.

Чисто случайно он нашел путь в лабораторию и долго стоял, глядя в темноту, которая не могла ничего скрыть от его взгляда. Потом решительно двинулся вперед.

На рассвете Каллистер проснулся, но не до конца. Им овладело странное чувство, будто нечто проникает в его разум, зондирует, ищет, а потом лишает его воли каким-то фантастическим психическим снотворным.

Целую вечность лежал он в туманном сумраке между сном и явью, почти понимая, что его мозг обыскивают, а его самого держат в гипнотическом трансе.

Ощущение это прошло внезапно, и Каллистер в одно мгновение пришел в себя. Открыв глаза, он сел на кровати, щурясь от лучей полуденного солнца, что вливались через окно. Странно! Уже много лет ему не случалось просыпаться так поздно, да и кошмары никогда его не мучили.

Злясь на самого себя, он позвонил, вызывая Томми. Никакого ответа. Найдя халат и тапочки, Каллистер ополоснул лицо холодной водой и отправился на поиски филиппинца. Услышав шум, доносившийся из лаборатории, он остановился. Черт возьми! Неужели Томми забрался на запретную для него территорию?

Гневным рывком Каллистер открыл дверь настежь и ворвался внутрь. Он успел сделать два шага, прежде чем до него дошел смысл того, что увидели его глаза. Он остановился как вкопанный, сердце его стиснула холодная рука. Лаборатория изменилась!

Во-первых, там стоял новый аппарат — странное устройство, совершенно неизвестное Каллистеру. Этот сверкавший в углу ящик... вероятно, какой-то тигель. Возле него высилась груда сваленных как попало лабораторных приборов — микроскопов, осциллографов и тому подобного. Полуемонтированная машина, занимающая центр помещения, была полной загадкой, в ней парадоксально сочетались простота и немыслимая сложность.

Но к месту Каллистера приковало зрелище обнаженного трехглазого мужчины, который ковырялся в машине.

Почувствовав опасность, Каллистер прыгнул в сторону и рванул ящик стола. Рука его сомкнулась на рифленой рукояти автоматического пистолета. Прикосновение холодного металла сразу успокоило его. Повернувшись на пятке, Каллистер едва не вскрикнул от удивления: трехглазый мужчина даже не обернулся, чтобы взглянуть на него.

— Кто вы такой, черт побери? — рявкнул Каллистер, поднимая пистолет. — Вы понимаете по-английски?

Гигант стоял спиной к Каллистеру, и он вдруг вспомнил о необъяснимом сне сегодняшнего утра. Первое впечатление походило на молнию, сверкнувшую во тьме, но потом мозг Каллистера успокоился под влиянием чего-то, что ассоциировалось у него с ладонью.

— Положи оружие, — пришел приказ.

Сопротивляясь изо всех сил, Каллистер смотрел, как его руки кладут автоматический пистолет обратно в ящик стола. Разоруженный, он смотрел на гиганта — тот не прекращал своего таинственного занятия, словно Каллистер вообще не существовал. Однако это существо все время осознавало его присутствие, потому что в мозг Каллистера непрерывно поступали чужие мысли. Каким-то необъяснимым способом мысли эти преосуществлялись в слова.

— Сегодня утром я изучил твою память и должен поблагодарить тебя за помощь. Когда мое сознание проснулось, у меня не было никаких воспоминаний, я был машиной, которая еще никогда не действовала, и мне пришлось разгадывать загадку своего происхождения.

Каллистер затаил дыхание. Кем было это... существо? Где... Прежде чем он успел мысленно сформулировать вопрос, ,сверкнул ослепительный ответ. Гигант проснулся к разумной жизни в камере Прендергаста.

— Я нашел этот ответ, Каллистер. — Гигант не отрывался от работы, уделяя телепатическому разговору лишь часть своего внимания. — К счастью, мой мозг достаточно развит. Пришлось прибегнуть к логике. Я находился далеко отсюда, лишенный тела в пространстве-времени. Здесь и кроется ответ.

Медленно, постепенно Каллистер начинал понимать невероятную правду.

Началось все в далеком прошлом. Задолго до возникновения жизни на Земле космический корабль покинул другую галактику. Экипаж составляли трехглазые люди. Космический полет продолжался долго — не сотни и не тысячи лет, а гораздо дольше. Затем корабль влетел в сферу космоса, гце эволюционный процесс шел в обратном направлении. Каллистер открыл ту же закономерность, изолировавшись от этой сферы.

Трехглазые люди подверглись вырождению, причем процесс шел слишком быстро, чтобы они успели спастись. Чудесные приборы стали бесполезными в руках, потерявших навыки работы с ними.

Подобно Прендергасту, трехглазые падали с лестницы эволюции, пока не достигли стадии амебы. Потом корабль, управляемый автоматами, достиг Земли, опустился на нее и открыл свои шлюзы. Внутри него находились одноклеточные организмы, некогда бывшие представителями высокоразвитой расы.

Условия на Земле оказались вполне подходящими, однако жизни там не было. Поверхность молодой планеты омывали горячие моря.

Внутри корабля находились простейшие, зародыши жизни, и вскоре они выбрались наружу.

На Земле эволюция началась вновь. Под воздействием окружающей среды одни зародыши стали предками растений, другие микробами, просуществовавшими все последующее время в неизменном виде. Третьи росли в доисторических водах и покрывались пятнами раздражений, которые постепенно превращались в глаза.

Со временем они развились до уровня позвоночных, и последним звеном в этой цепи стал человек. Медленно, с трудом поднимались они по пути эволюции, и через несколько сотен тысяч лет, если считать с сегодняшнего дня, вновь обрели бы свой прежний вид.

Однако Прендергаст подвергся процессу, отбросившему его до состояния амебы и споры, а затем поднялся, так сказать, по противоположному склону долины. Ускорение процесса привело к тому, что это все произошло в течение одной ночи. Прендергаст стал представителем исходной трехглазой расы, существовавшей на их собственной планете. Разумеется, имелись некоторые различия, вызванные спецификой окружающей среды и...

Продолжения лекции Каллистер просто не понял.

Проще говоря, Прендергаст упал с лестницы эволюции в первичную яму, и Каллистер не знал, что по другую сторону этой ямы находится еще одна лестница.

— Когда ты будешь готов подвергнуться преображению по моему образу и подобию, вернуть себе утраченное наследие, приходи ко мне, будем работать вместе.

— У тебя ничего не выйдет! Полиция будет... — лихорадочно начал Каллистер.

— Придется принять меры предосторожности. Мы развернем над этим районом силовое поле. Вмешательство извне только помешает нам.

Смотреть на эту голую спину было выше сил Каллистера, он чувствовал, что желудок его падает в бездонную пропасть. Хуже всего было сознание собственного бессилия. Гигант слишком отличался от человека!

— Ты никак не можешь свыкнуться с моим видом. Через некоторое время ты уподобишься мне и будешь этому безмерно рад.

Даже мысли Каллистера не представляли для него тайны! Охваченный внезапным ужасом, Каллистер выскочил в коридор и бросился бежать, подгоняемый бичом страха. Но трехглазый мужчина не пустился за ним в погоню.

Мысли Каллистера стянулись в какой-то дикий узел. Добравшись до машины, он вывел ее из гаража и выехал на подъездную дорогу. Краем глаза он заметил Томми и нажал на тормоз.

— Садись! Едем в полицию...

— Они ничего не смогут сделать, — телепатически ответил ему Томми. — Я тоже прохожу процесс. Вы сделаете то же самое, когда будете готовы.

— Боже!

Томми усмехнулся.

— Есть возможность преодолеть эволюционную пропасть без возвращения к стадии простейших. Этакая дорога напрямик через пространство-время...

Каллистер нажал на газ и помчался вниз по склону.

Трасса его бегства с гор проходила мимо здания, которое он узнал, — мимо дома девушки, у которой несколько дней назад Прендергаст забрал велосипед. На подъездной дороге стоял автомобиль лесной охраны с нарисованной на дверце сосной. После недолгого колебания Каллистер повернул и направился к дому.

Он застал там лесника, девушку и всю ее семью. Их реакцию можно было предсказать заранее: они решили, что он пьян.

— Черт побери, я требую, чтобы вы начали следствие! Если же нет, то...

— Минутку, мистер Каллистер... Давайте по порядку.

— Поезжайте со мной ко мне и... и...

Так и не договорившись с ними. Каллистер выбежал из дома и забрался в машину, чтобы продолжать свой головоломный спуск. Он проехал еще с километр, а потом двигатель заглох. Силовой барьер уже работал.

Позднее ок убедился, что барьер был чем-то вроде перевернутой вверх дном прозрачной чаши, накрывающей окрестности, с его собственным домом в фокусе. Основной проблемой оставалось бегство. Каллистер испытал все немногочисленные дороги и большинство троп, пока не убедился окончательно, что выхода нет.

Солнце уже садилось, когда он вернулся к лаборатории.

Вокруг дома крутились шестеро человек, занятых понятными делами. Там был Томми, трехглазый гигант и лесник. В остальных он узнал девушку и ее родителей.

Даже с такого расстояния Каллистер видел, что Томми уже начал изменяться.

До его мозга дошел телепатический вопрос:

— Ты уже готов присоединиться к нам? Мы с радостью примем тебя...

Каллистер, белый как полотно, выругался, развернул машину и удрал.

Потом его охватило что-то вроде безумия. Он никак не мог уйти из-под купола силового поля, не мог найти или вызвать помощь, потому что сам же поставил свой дом в самой глуши Анджелес-Форест, к тому же сейчас был мертвый сезон.

Прошла неделя, потом вторая. Каллистер потерял счет времени. Он был страшно одинок и радовался, что у него есть хотя бы крыша над головой — покинутый домик девушки и ее родителей. Людей, что жили теперь в его собственном доме, уже невозможно было узнать. Все они стали трехглазыми гигантами, обретя утраченное наследие человечества.

Однажды вечером, сидя на корточках перед горящим камином, Каллистер поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть материализующуюся перед ним фигуру. Он инстинктивно вскочил, но трехглазый мужчина — теперь уже полностью из плоти и крови успокаивающе улыбнулся.

— Я ничего тебе не сделаю, Каллистер. Мы вынуждены просить тебя покинуть этот дом. Его нужно уничтожить. Мы перемоделируем пейзаж, и это здание не подходит к нему.

Каллистер облизал губы.

— Ты... Прендергаст?

Несмотря на все усилия, он не смог сдержать восхищения этим сверхсуществом — совершенной формой, в которой неумело отлили род людской.

— Прендергаст? — дошла до него мысль. — А, понимаю... Нет, я был отшельником и жил в пещере напротив твоего дома. Сейчас я, разумеется, изменился. Мне безотлагательно нужно сравнять это здание с землей. Ты покинешь его?

Каллистер не мог извлечь из себя ни звука.

Конечно, ему пришлось покинуть дом, и потом он не имел уже ни крыши над головой, ни пищи. Он пытался охотиться, одежда его была вся в лохмотьях, через неделю он зарос грязью и заволосател. Но хуже всего было соянание, что в конце концов ему придется присоединиться к этим трехглазым гигантам.

И только сделав это, он обретет спокойствие духа.

Каллистера удерживал только эготизм. Он тянул время. Всю жизнь он ставил себя на ступень выше обычных людей, считал себя человеком полностью цивилизованным. Ничего не опасающийся, уверенный в своем положении, он посматривал вниз снисходительно и чуточку самовлюбленно. Он был пес plus ultra [Nec plus ultra (лат.) — самый лучший, непревзойденный]...

Присоединяясь к трехглазым, он продвинулся бы вперед, стал бы куда более цивилизованным. И вместе с тем признал бы, что вся его прежняя жизнь протекла в варварстве. В одно мгновение он презрел бы все культурные завоевания своего вида.

Именно эготизм, бунт против уничтожения своего фетиша удерживал его какое-то время, даже несмотря на обещанную награду. И не страх держал его: ведь бояться было нечего, его приняли бы с распростертыми объятиями...

И все же...

Он был голоден, от оленя, убитого на прошлой неделе, осталось совсем немного. Сидя на корточках у входа в пещеру отшельника, он потянулся за жирным мослом, на котором еще оставалось несколько клочьев мяса. Солнце жгло его кожу, проглядывавшую сквозь лохмотья.

Там, по другую сторону долины, стоял переделанный дом, странный и одновременно чарующий своей чуждостью. И вдруг Каллистер вздрогнул: там блеснули стекла бинокля.

Кто-то следил за ним. Вполне возможно, трехглазый мужчина, который некогда был отшельником.

Наследник Пилата

Город захлебывался ревом. Он надрывался шестьсот лет. И пока этот невыносимый рев звучал, город был работоспособным объектом.

— Ты переходишь на особый режим, — сообщил Нерал, глядя на юного Флеминга, который сидел в мягком кресле в другом конце большой, голой, тихой комнаты. — При обычных обстоятельствах тебя допустили бы до Контроля не ранее чем через шесть месяцев, но кое-что произошло. Другие считают, что не помешает свежий взгляд. Тебя избрали, потому что ты старший из помощников.

— Бриттон старше меня, — возразил Флеминг, невысокий и плотный рыжеволосый мальчик с грубоватыми чертами лица, которым подготовка придала необычайную чуткость.

Он сидел и ждал, расслабленный до предела.

— Физиологический возраст ничего не значит. Куда важнее цивилизационный показатель. И уровень эмпатии. Тебе всего семнадцать, но эмоционально ты взрослый. С другой стороны, ты еще не… не закостенел. В отличие от тех, кто на Контроле многие годы. Мы считаем, ты можешь предложить новый подход, который будет нам полезен.

— Я думал, новые подходы нежелательны.

На худом усталом лице Нерала мелькнула скупая улыбка.

— По этому поводу возникли разногласия. Культура — живой организм, она не может существовать на отходах собственной жизнедеятельности. Во всяком случае, не до бесконечности. Однако мы не собираемся оставаться в изоляции бесконечно.

— Я не знал, — заметил Флеминг.

Нерал разглядывал кончики пальцев.

— Не воображай, будто мы повелители. Мы — слуги, куда более, чем простые горожане. Мы должны следовать плану. Однако не все его подробности нам известны. Так было задумано специально. В один прекрасный день Барьер упадет. Тогда город не будет больше изолирован.

— Но — снаружи!.. — Флеминг слегка занервничал. — Положим…

— Шестьсот лет назад был построен город и создан Барьер. Этот Барьер совершенно непроницаем. Имеется переключатель — когда-нибудь я тебе его покажу, — который в настоящее время бесполезен. Его назначение — возводить Барьер. Но никому не известно, как Барьер разрушить. Существует теория, что его нельзя уничтожить, пока срок его полураспада не истечет и энергия не достигнет достаточно низкого уровня. Тогда он отключится автоматически.

— Когда?

Нерал пожал плечами.

— Этого тоже никто не знает. Может, завтра, может, еще через тысячу лет. Вот в чем суть. Город изолировали, чтобы защитить его. Это означало полную изоляцию. Ничто — вообще ничто — не способно преодолеть Барьер. Поэтому нам ничто не грозит. Когда Барьер исчезнет, мы увидим, что произошло со всем остальным миром. Если опасность миновала, можно начинать колонизацию. Если нет, мы снова воспользуемся переключателем и окажемся в безопасности за Барьером еще на неопределенное время.

Опасность. Земля стала слишком большой, слишком перенаселенной. Древние обычаи никак не хотели отмирать. Наука угила вперед, но цивилизация безнадежно отставала. В то время было выдвинуто множество планов. Выполнимым оказался лишь один. Строгий контроль — безотходное использование новой энергии — и нерушимая броня. Так город был возведен и окружен Барьером, в то время как все остальные города рушились…

— Мы осознаем опасность status quo, — продолжал Нерал. — Новые теории и новые эксперименты никто не запрещал. Отнюдь нет. Многие из них, подавляющее большинство, развивать в настоящее время не представляется возможным. Но записи ведутся. Когда Барьер упадет, этот справочный материал будет в наличии. А пока город — наша спасательная шлюпка. Эта часть человеческой расы обязана выжить. Вот в чем наша главная забота. В спасательной шлюпке не учат физику. В ней пытаются выжить. Когда она причалит к берегу, можно будет снова приступить к работе. А пока…

Остальные города рушились, ужас волной катился по земле. Шестьсот лет назад. То была эпоха гения и злодейства. Наконец-то люди заполучили в свои руки оружие богов. Его использование сокрушило основы материи. Спасательную шлюпку подхватил тайфун. Ковчег сражался с потопом.

Иными словами, одна беда влекла другую — и планета содрогнулась.

— Сначала строители полагали, что достаточно будет одного Барьера. Город, разумеется, должен был обладать полной автономностью. Это была нелегкая задача. Человек — существо неавтономное. Ему требуется еда, топливо — из воздуха, из растений и животных. Решение крылось в создании всего необходимого в пределах города. Однако затем положение ухудшилось. Бактериологическое оружие вызвало мутации бактерий. Начались цепные реакции. Сама атмосфера из-за постоянной бомбардировки…

Ковчег все усложнялся и усложнялся.

— И люди построили город, как было запланировано, но обнаружили, что он… непригоден для жизни.

Флеминг вскинул голову.

— О, мы защищены экранами, — успокоил его Нерал. — Нас адаптировали. Мы же Контролеры.

— Да, знаю. Но я тут подумал… Почему нельзя было….

— Защитить экранами горожан? Потому что они должны выжить. Мы имеем значение лишь до тех пор, пока не упал Барьер. После этого мы станем бесполезным балластом, который скидывают со шлюпки. В нормальном мире нам нет места. Но здесь и сейчас, как Контролеры города, мы важны. Мы служим.

Флеминг беспокойно заерзал.

— Тебе нелегко будет это постичь. Тебя начали готовить еще до рождения. Ты никогда не знал — как и все мы — нормальной жизни. Ты глух, нем и слеп.

Мальчик уловил в этих словах проблеск смысла.

— Вы говорите о…

— …способах восприятия, которыми наделены горожане, потому что они им понадобятся, когда Барьер падет. Мы в сложившихся обстоятельствах не можем позволить себе их иметь. Замена — телепатическое чутье. Позже я расскажу тебе об этом подробнее. А сейчас я хочу, чтобы ты сосредоточился на проблеме Билла Нормана. Он горожанин.

Нерал помолчал. Он ощущал безмерный вес города, давящий ему на плечи, и ему казалось, что фундамент крошится, не выдержав этой тяжести…

— Билл Норман выходит из-под контроля, — ровным голосом произнес Нерал.

— Но я же никто, — сказал Билл Норман.

Они танцевали в саду на крыше. Седьмой монумент, возвышавшийся над ними даже здесь, разбрасывал мерцающие неяркие огоньки. В вышине серела пустота Барьера. Музыка заводила. Миа протянула руку, растрепала волосы у него на затылке.

— Только не для меня, — возразила она. — Впрочем, я небеспристрастна.

Высокая, стройная, темноволосая, девушка являла собой разительный контраст белокурому богатырю Норману. Его чуть озадаченные голубые глаза изучали ее.

— Мне повезло. А вот тебе — не уверен.

Музыка возвысилась в ритмичном крещендо, достигла высшей точки; духовые грянули басовито и громко, мелодия настойчиво повторялась снова и снова, вселяя смутную тоску. Норман беспокойно повел могучими плечами и свернул к парапету, увлекая за собой Мию. В молчании они пробрались сквозь толчею к проему в высокой стене, огораживающей сад. Здесь можно было побыть в уединении, любуясь городом сквозь узкую амбразуру.

Время от времени Миа украдкой поглядывала на встревоженное лицо своего спутника. Он смотрел на увенчанный светом Седьмой монумент; позади Седьмого высился Шестой, за ним вдалеке маленький Пятый — памятники каждой из Великих Эпох человеческой истории.

Но город…

Во всем мире никогда не было ничего подобного. Ни один город прежде не строился для человека. Мемфис, рвущийся к небу исполин, был возведен во славу царей; Багдад был жемчужиной султана; тот и другой волею монарха представляли собой всего лишь большие увеселительные заведения. Нью-Йорк и Лондон, Париж и Москва — все они до конца своего существования оставались менее приспособленными для жизни, менее функциональными, чем пещеры троглодитов. Жить в них было — все равно что возделывать бесплодную землю.

А этот город создавался для человека.

И дело не просто в парках и дорогах, в самодвижущихся лентах-транспортерах и парагравитационных потоках для левитации. Не только в проектировании и архитектуре кроется его секрет. Город был спланирован в соответствии с законами человеческой психологии. Он обнимал, как мягчайшая перина. В нем царил покой. В нем царили красота и функциональность. Он безукоризненно подходил для своих целей.

— Я сегодня опять был у психолога, — сказал Норман.

Миа сложила руки на груди и прислонилась к парапету. На своего спутника она не смотрела.

— И?

— Общие слова.

— Но они ведь всегда знают ответы, — сказала Миа. — Правильные ответы.

— Этот — нет.

— На это может уйти время. Правда, Билл, понимаешь, никто… никто не испытывает неудовлетворенности.

— Я не знаю, что со мной, — продолжал Норман. — Возможно, наследственность. Я знаю лишь, что у меня бывают эти… эти вспышки. Которых психологи не могут объяснить.

— Но должно же быть какое-то объяснение.

— Психолог тоже так сказал. Тем не менее он не смог объяснить, что со мной происходит.

— Неужели ты не можешь все проанализировать? — не сдавалась она; ее руки скользнули в его ладони. Его пальцы сжались. Он устремил взгляд на Седьмой монумент, потом еще дальше.

— Нет. Просто я чувствую, что никакого ответа нет.

— На что?

— Не знаю. Я… мне хотелось бы выбраться из города.

Ее руки внезапно ослабли.

— Билл. Ты же знаешь…

Он негромко рассмеялся.

— Знаю. Пути наружу нет. Барьер непреодолим. Может, я совсем не этого хочу. Но это… это… — Он уперся взглядом в монумент. — Это все порой кажется неправильным. Не могу объяснить. Весь город. Он сводит меня с ума. А потом начинаются эти вспышки…

Его рука одеревенела. Он выдернул ее из пальцев Мии. Билл Норман закрыл лицо руками и закричал.

— Вспышки понимания, — сказал Нерал Флемингу. — Они не затягиваются надолго. Иначе он сошел бы с ума или умер. Разумеется, городские психологи не могут ему помочь. Это им не под силу по определению.

Флеминг, чуткий к телепатическим эмоциям, заметил:

— Вы встревожены.

— Разумеется. Нас, Контролеров, готовят специально. Обычный горожанин не может обладать нашими способностями, это было бы небезопасно. Строители разработали множество планов, прежде чем решили создать нас. Они хотели поручить контроль специально сделанным роботам и андроидам, но требовался человеческий фактор. Чтобы поддаваться подготовке, нужны эмоции. С рождения нас при помощи гипноза готовят защищать горожан и служить им. Мы ничего больше не умеем. Так задумано.

— Каждого горожанина? — спросил Флеминг, и Нерал вздохнул.

— В этом-то и беда. Каждого горожанина. Целое равняется сумме частей. Для нас один горожанин представляет всю группу. Я не уверен, что это не ошибка строителей. Ведь когда один горожанин угрожает группе… как Норм….

— Но мы должны разрешить проблему Нормана.

— Да. Это наша проблема. Каждый горожанин должен находиться в физическом и душевном равновесии. Должен. Я тут подумал…

— Да?

— Ради блага целого было бы лучше, если бы Нормана можно было уничтожить. В силу чисто логических причин ему следует позволить сойти с ума или умереть. Впрочем, я не могу это санкционировать. Моя подготовка не позволяет.

— И моя тоже, — заметил Флеминг, и Нерал кивнул.

— Вот именно. Мы должны излечить его. Должны вернуть его обратно в состояние психологического равновесия. Иначе нам самим грозит срыв — поскольку нас не готовили справляться с неудачами. Так вот. Ты среди нас самый молодой, у тебя больше общего с горожанами, чем у всех остальных. Так что, возможно, тебе удастся отыскать ответ там, где нам это не под силу.

— Надо было сделать Нормана Контролером, — сказал Флеминг.

— Да. Но теперь уже слишком поздно. Он взрослый. У него скверная наследственность — с нашей точки зрения. Математики и теологи. Монументы могут разрешить затруднения каждого жителя города. Мы можем дать ему именно те ответы, которые ему нужны. Но Норман гонится за абстракцией. Вот в чем проблема. Мы не можем дать ему ответ, который его устроил бы!

— Разве в истории никогда не было сходных случаев психоза?

— Это не психоз, в этом-то и загвоздка. Разве что по жестким стандартам города. О, мы сталкивались с множеством человеческих проблем — к примеру, когда женщина хочет иметь детей и не может. Если медицина бессильна помочь ей, в дело вступают монументы. Отвлекают внимание, обращая ее материнский инстинкт на другой объект или направляя его в иное русло. Заменяя его чем-то. Заставляют ее поверить, будто она исполняет определенную миссию. Или создают эмоциональную привязанность иного рода, не материнскую. Суть в том, чтобы докопаться до психологических корней проблемы, а затем каким-то образом избавиться от неудовлетворенности. Именно неудовлетворенность — причина всех бед.

— Может, отвлечь?..

— Вряд ли получится. Проблема Нормана — абстракция. Если бы мы разрешили ее, он сошел бы с ума.

— Я не понимаю, в чем моя проблема, — с отчаянием в голосе сказал Норман. — Нет у меня проблем. Я молод, здоров, занимаюсь любимым делом, у меня есть невеста…

Психолог почесал подбородок.

— Если бы мы знали, в чем ваша проблема, то могли бы как-то с ней бороться, — сказал он. — Наиболее сомнительный момент во всем этом… — Он зашелестел бумагами. — Ну-ка, посмотрим. Я сейчас кажусь вам реальным?

— Вполне, — ответил Норман.

— Но иногда… В этом синдроме нет ничего необычного. Иногда вы сомневаетесь в реальности. У многих время от времени возникает подобное чувство. — Он откинулся на спинку кресла и задумчиво хмыкнул.

Сквозь прозрачную стену виднелся Пятый монумент, пульсирующий мягким светом.

— То есть вы не знаете, что со мной, — подытожил Норман.

— Пока не знаю. Но выясню. Сначала нам необходимо определить, в чем ваша проблема.

— Сколько времени на это уйдет? Десять лет?

— У меня у самого однажды была проблема, — признался психолог. — Тогда я не знал, в чем она заключалась. Но теперь знаю. Мне грозила мания величия, я хотел изменить человечество. Потому я и занялся этой работой. Я обратил свою энергию в полезное русло и тем самым избавился от неудовлетворенности. Этот способ подойдет и вам, как только мы разберемся, что вас тревожит.

— Я лишь хочу, чтобы прекратились галлюцинации, — сказал Норман.

— Слуховые, зрительные и обонятельные, по большей части, галлюцинации… И, по сути, не спровоцированные ничем извне. Это не иллюзии, это галлюцинации. Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали о них поподробнее.

— Не могу. — Норман съежился и даже стал казаться меньше. — Меня словно бросают в кипящий металл. Это просто не описать. Какой-то шум, огни — появляются и исчезают, как вспышка. Адская вспышка.

— Завтра мы с вами еще раз попробуем лечение наркотиками. А я пока соберусь с мыслями. Возможно, это всего лишь…

Норман вступил в левитационный поток и стал подниматься в восходящей струе воздуха. На уровне верхнего балкона Пятого монумента он сошел. Там были люди, всего несколько человек. Они не обратили на него внимания, занятые своими делами — нежничаньем и любованием городом. Норман облокотился на перила и стал смотреть вниз. Он поднялся сюда в смутной несбыточной надежде, что на этом балконе высоко над городом будет потише.

Здесь было тихо, но не тише, чем в городе. Под ним изгибались и плавно скользили самодвижущиеся ленты транспортеров. Они двигались бесшумно. В вышине безмолвно серел купол Барьера. Норману преставилось, как оглушительные раскаты грома лупят по Барьеру снаружи, как несокрушимая полусфера начинает трескаться и коробиться, впуская внутрь рокочущий вал хаоса…

Он вцепился в прохладный поручень. Прочный пластик под руками не успокаивал. Еще миг — и Барьер разверзнется…

Монумент не принес облегчения. Норман оглянулся через плечо на основание лучащегося мягким светом шара, по поверхности которого пробегала золотистая рябь, но и он, казалось, вот-вот разлетится вдребезги. Норман хотел прыгнуть обратно в нисходящий поток, но в последний момент оступился. Он совершенно промахнулся и не попал в поток. На один леденящий миг он очутился в свободном падении. Потом защитный кокон парагравитации плотно сомкнулся вокруг его тела и плавно втянул в поток. Норман медленно полетел вниз.

Однако теперь его занимала новая мысль. Самоубийство.

Тут крылось два вопроса. Хочет ли он покончить с собой? И возможно ли это? Норман задумался о последнем.

В задумчивости он машинально ступил на движущуюся дорожку и опустился в одно из мягких кресел. Никто в городе не умирал насильственной смертью. Никто и никогда, насколько ему было известно. Но были ли попытки самоубийства?

Это была новая, необычная идея. Вокруг так много страховочных средств. Ни одна опасность не осталась непредусмотренной. Несчастных случаев не бывает.

Дорога поворачивала. В сорока футах, за лужайкой и невысокой стеной, возвышался Барьер. Норман поднялся и двинулся к нему, манящему и отталкивающему одновременно.

По ту сторону Барьера…

Норман остановился. Вот он, прямо перед ним — гладкая серая поверхность без всяких отметин и узоров. Не материя. Что-то другое, что создали строители — давным-давно.

Как там, снаружи? Шесть сотен лет миновало с тех пор, как был воздвигнут Барьер. За такое время весь остальной мир мог значительно измениться. В голову ему пришла странная мысль: а вдруг планету уничтожили? Вдруг какая-нибудь цепная реакция в конце концов обратила ее в пыль? Отразилось бы это на городе? Или город, отгороженный фантастическим барьером, оказался не просто под защитой, а и впрямь переместился на другой уровень существования?

Норман с силой грохнул кулаком по этой серости; она была как резиновая. Им вдруг овладел ужас. Собственного крика он не услышал.

Впоследствии он дивился, как вечность может втиснуться в одно-единственное мгновение. Мысли его вернулись к самоубийству.

— Самоубийство? — предложил Флеминг.

В мыслях Нерала творился сумбур.

— Экология подводит, — заметил он. — Полагаю, беда в том, что город — замкнутый объект. Мы искусственно делаем то, что шестьсот лет назад было законом природы. Но у природы не было любимчиков, как у нас. И природа оперировала переменными. Я говорю о мутациях. Никто не мешал ей вводить в игру новые фигуры — более того, никто не мешал ей вводить новые правила. Однако здесь, в городе, мы вынуждены придерживаться первоначальных правил и первоначальных фигур. Если Билл Норман покончит с собой, я не знаю, что может произойти.

— С нами?

— С нами, а через нас и с горожанами. Психолог Нормана не в силах ему помочь, он тоже горожанин. Он не знает…

— Кстати, что у него была за проблема? Ну, у психолога. Он сказал Норману, что решил ее, занявшись психологией.

— Садизм. Справиться с этим было несложно. Мы возбудили в нем интерес к изучению психологии. Его умственный показатель был так высок, что прооперировать его мы не могли; ему требовалась более изощренная интеллектуальная разрядка. Зато теперь он прекрасно вписывается в общество и вполне уравновешен. Занятия психологией дают ему сублимацию, в которой он нуждался, и он весьма сведущий специалист. Однако до корней расстройства Нормана ему не докопаться. Экология подводит, — повторил Нерал. — В нашем случае организм несовместим со средой обитания. Галлюцинации! Нет у Нормана никаких галлюцинаций. И даже иллюзий. У него просто периоды просветления рассудка — к счастью, непродолжительные.

— В любом случае это ненормальная экология.

— Должно быть. Город непригоден для обитания.

Город захлебывался ревом!

Замкнутый микрокосм, он вынужден был противостоять невообразимым нагрузкам, чтобы сохранять работоспособность. Он был забортным мотором в спасательной шлюпке. Бушевал шторм. Мотор выбивался из сил, натужно гудел, искрил — захлебывался ревом. Внутренняя среда города была полностью искусственной — настолько, что ни одна нормальная технология не могла бы удержать равновесие.

Шесть столетий назад строители изучали и отклоняли план за планом. Максимальный диаметр Барьера равнялся пяти милям. Уязвимость повышалась пропорционально квадрату диаметра. А неуязвимость была главнейшим критерием.

Город должен был быть построен и функционировать как автономный организм внутри небывало крошечного радиуса.

Оцените задачу. Автономный организм. Никаких трубопроводов наружу. Цивилизация должна была неопределенно долгое время существовать на продуктах собственной жизнедеятельности. Пароходы и космические корабли в сравнение не шли. Они могли зайти в порт и пополнить запасы.

Городу-шлюпке предстояло находиться в плавании много дольше, чем шесть столетий. А горожане — потерпевшие крушение — должны были не просто выживать, но еще и оставаться здоровыми, физически и духовно.

Чем меньше площадь, тем больше концентрация. Строители могли создать нужные механизмы. Они знали, как это сделать. Но подобных механизмов не создавали на планете еще никогда. В такой концентрации — никогда!

Цивилизация — искусственная среда обитания. Со всеми необходимыми механизмами город становился настолько искусственным, что жить в нем не смог бы никто. Строители добились результата: они построили город, который мог существовать сколь угодно долго, производя весь необходимый воздух, воду, пищу и энергию. Этим занимались машины.

Но какие машины!

Энергия, которая затрачивалась и высвобождалась, поражала воображение. Она не могла не выделяться. И выделялась — в виде света, звука и радиации, внутри пятимильной зоны, окруженной Барьером.

Любой живущий в городе через две минуты заработал бы невроз, через десять — психоз, и вообще протянул бы немногим дольше. Строители получили автономный город, но обитать в нем не мог никто.

Решение было одно.

Гипноз.

Все в городе находились под гипнозом. Это был избирательный телепатический гипноз, а так называемые монументы — мощные гипноизлучатели — исполняли роль контролирующих устройств. Выжившие пассажиры в спасательной шлюпке и не подозревали, что снаружи бушует шторм. Они видели лишь безмятежные воды, по которым плавно скользила их лодка.

Город ревел перед глухими. Шесть столетий никто не слышал его. Никто не чувствовал радиации и не видел ослепительного, убийственного света города. Горожане — потому что не могли, Контролеры — потому что не могли тоже: они были слепы, глухи и немы, а также лишены еще некоторых чувств. Они были наделены телепатией, экстрасенсорным восприятием, которые давали им возможность исполнять их задачу — править шлюпкой. Как и горожане, они должны были выживать.

Шесть столетий рева города не слышал никто — кроме Билла Нормана.

— У него пытливый ум, — сухо заметил Нерал. — Чересчур пытливый. Его проблема — абстракция, как я уже говорил, и если он получит верный ответ, это убьет его. Если же не получит, то сойдет с ума. В любом случае пострадаем мы, потому что нас не готовили к неудачам. Главный принцип, гипнотически внедренный в наше сознание, — каждый горожанин должен выжить. Ладно. Теперь у тебя есть все факты, Флеминг. Что-нибудь наклевывается?

— У меня нет всех фактов. В чем проблема Нормана?

— Он из опасного племени, — расплывчато ответил Нерал. — Теологи и математики. Он мыслит… чересчур рационально. Что же касается его проблемы… что ж, Пилат задавал тот же вопрос три тысячи лет назад, и что-то Я не припомню, чтобы он получил на него ответ. Этот вопрос лежал в основе каждого исследования с самого зарождения научной мысли. Но до сих пор ответ не был роковым. Вопрос Нормана прост: что есть истина?

Повисла пауза. Потом Нерал продолжил:

— Он не сформулировал его даже для себя. Он не знает, что задается этим вопросом. Но мы-то знаем, у нас есть доступ к его мыслям. Этот вопрос мучит его своей неразрешимостью, и весь ужас в том, что это постепенно выводит его из-под нашей власти, из-под гипноза. Пока что у него были только проблески понимания. Мыслительные периоды длиной в долю секунды. Это довольно скверно для него. Он видел и слышал город таким, каков он есть.

Новая пауза. В голове у Флеминга было пусто. Нерал сказал:

— Это единственная проблема, которую нам не под силу решить гипнотическим внушением. Мы пытались. Но все без толку. Норман — та самая поразительно редкая личность, человек, который доискивается истины.

— Он ищет истину, — медленно проговорил Флеминг. — Но… непременно ли он должен… отыскать ее?

Его мысли ворвались в сознание Нерала и, словно удар кремня о кресало, высекли огонь.

Три недели спустя психолог объявил, что Норман излечился, и они с Мией немедленно поженились. Держась за руки, они вместе поднялись на Пятый монумент.

— Раз ты понимаешь… — начал Норман.

— Я пойду за тобой, — пообещала она ему. — Куда угодно.

— Ну, это будет не завтра. Я двигался по неправильному пути. Подумать только, пытаться проложить проход через Барьер! Нет. С огнем надо бороться огнем. Барьер — следствие естественных законов физики. В том, как он был создан, нет никакой тайны. Вот как его разрушить — это уже совсем другой вопрос.

— Говорят, его нельзя разрушить. В один прекрасный день он исчезнет, Билл.

— Когда? Я не намерен ждать. Может быть, у меня уйдут на это годы, потому что мне придется учиться пользоваться моим оружием. Годы учения, тренировки и исследований. Но у меня есть цель.

— Нельзя же стать экспертом в ядерной физике за одну ночь.

Он рассмеялся и обнял ее за плечи.

— Я и не собираюсь. Всему свое время. Чтобы стать хорошим физиком, сначала нужно выучиться. Эрлих, Пастер и Кюри — у них у всех был стимул, мотивация. Теперь они есть и у меня. Я знаю, чего хочу. Я хочу выбраться отсюда.

— Билл, а если у тебя не получится…

— Наверное, поначалу и не будет получаться. Но в конце концов у меня все получится. Я знаю, чего хочу. Выбраться!

Миа придвинулась к нему, и они умолкли, глядя на привычное дружелюбие города внизу. «Еще какое-то время я потерплю, — подумал Норман. — Особенно рядом с Мией. Теперь, когда психолог разобрался с моей болезнью, я могу заняться работой».

Над ними лучился мягким пульсирующим светом исполинский шар монумента.

— Миа?

— Что?

— Теперь я знаю, чего хочу.

— Но он не знает, — сказал Флеминг.

— Ничего страшного, — весело ответил Нерал. — Он никогда не понимал по-настоящему, в чем его проблема. Ты нашел ответ. Не тот, какого он хотел, но наилучший. Замещение, отвлечение, сублимация — называй как хочешь. В основе своей это то же решение, что и направление садистских наклонностей в благотворное русло хирургии. Мы дали Норману его компромисс. Он все равно не знает, чего ищет, но при помощи гипноза мы внушили ему, что он найдет это за пределами города. Положи еду на вершину стены, так, чтобы голодающий не мог до нее дотянуться, и получишь невроз. Но если дать ему материалы для постройки лестницы, его энергия будет направлена в производительное русло. Норман положит всю жизнь на исследования и, может быть, даже сделает какие-нибудь ценные открытия. Он снова в здравом уме. Мы подвергли его превентивному гипнозу. И он умрет, веря, что выход наружу существует.

— Сквозь Барьер? Его нет.

— Разумеется нет. Однако Норман покорился гипнотическому внушению и поверил, что выход есть, дело только за тем, чтобы найти его. Мы дали ему материалы для постройки лестницы. Он будет терпеть неудачу за неудачей, но никогда не отчается. Он ищет истину. Мы убедили его, что он сможет найти ее за Барьером и что ему под силу отыскать выход. Теперь он счастлив. Он больше не раскачивает нашу шлюпку.

— Истина… — протянул Флеминг. — Нерал… Я тут подумал…

— Что?

— А Барьер существует?

— Но город ведь выжил! Ничто извне ни разу не проникло сквозь Барьер…

— Предположим, что Барьера не существует, — не сдавался Флеминг. — Как тогда выглядел бы город снаружи? Возможно, как реактор. Он непригоден для жизни. Мы не можем себе представить подлинный облик города, нам это под силу не больше, чем загипнотизированным горожанам. Вы стали бы соваться в реактор? Нерал, возможно, город и есть сам себе Барьер.

— Но мы ощущаем Барьер. И горожане ощущают…

— Ощущают ли? И мы — ощущаем? Или это тоже часть гипноза, часть, о которой нам неизвестно? Нерал… я не знаю. Возможно, Барьер существует, и, возможно, он исчезнет, когда истечет период его полураспада. Но представьте себе, что мы просто думаем, будто Барьер существует.

— Но… — Нерал запнулся. — Получается… Норман может найти выход!

— Мне тут пришло в голову… а что, если строители так и задумали? — сказал Флеминг.

Ниточка в будущее

«Прием. Начальные процедуры выполнены. Я успешно включился в социальную структуру».

«Хорошо. Связь установлена. Корис, тебе периодически будут поступать директивы и руководства…»

Зазвенел телефон. Флетчер поплотнее закрыл глаза и сделал вид, что ничего не слышит. Он пытался вернуть приятный сон, но настойчивый звон все не прекращался. В полусне время будто бы растянулось, и Флетчеру казалось, что между звонками были долгие минуты покоя. А потом вновь: дзинь!

Наконец он выполз из постели, на ощупь прошел через комнату и после короткой заминки у двери добрался до телефона. Он поднял трубку и пробормотал что-то нечленораздельное.

— Корис, — раздалось в телефоне, — это ты?

— Вы ошиблись номером, — раздосадованно буркнул Флетчер.

Но не успел он бросить трубку, как голос снова заговорил:

— Хорошо. Мне не сразу удалось наладить связь. Прошла временная буря — по крайней мере, мы так думаем, однако возможно, что во всем виновато смещение крибов. Ты же знаешь, как тяжело поддерживать связь — почему ты так долго не отвечал?

В трубке надолго повисла тишина. Флетчер тупо покачивался с пятки на носок, ничего не соображая спросонок, слишком сонный даже для того, чтобы отодвинуть трубку от уха.

Голос снова заговорил:

— Плохая связь, да? Странно. Теперь-то хоть слышишь? Итак, тебе пора начинать делать заметки к диссертации. Вот тебе указание: купи «Трансстил», через два дня продай. Это обеспечит тебя деньгами на текущие расходы.

Тишина. И снова:

— Так. И помни о скромности. Старайся по возможности не фелкать соркинов.

На другом конце провода повисло долгое молчание. Флетчер проворчал что-то о неуместности шуток, повесил трубку и направился к кровати. Ему снилось, как он фелкает соркинов. Соркины напоминали соленые огурцы с голубыми глазами и в ярких красных кафтанчиках. Потом он увидел перемещение крибов — больших пауков, которые носились по берегу, как стайка леммингов…

Флетчер проснулся. Голова раскалывалась, будто с похмелья. Проклиная разыгравшееся воображение, он пошел в ванную — холодный душ наверняка взбодрит его. Он побрился, наскоро сообразил завтрак и открыл свежую газету. Акции «Трансстил», отметил он, шли по двадцать восемь с четвертью.

Флетчер отправился на работу в свое рекламное агентство и сделал несколько никуда не годных макетов. Однако потом удача все же улыбнулась ему: он договорился о свидании с Синтией Дейл, которая писала слоганы для одежды и парфюмерии. Рыжеволосая красотка Синтия обладала страстью к дорогим вещам и поразительной устойчивостью к выпивке. После работы они решили вместе пообедать, чему Флетчер был несказанно рад. За вечер его головная боль поутихла, к тому же Синтия держалась более раскованно, чем обычно. На следующее утро Флетчер лениво валялся в постели и вспоминал головку Синтии на своем плече и ее хрипловатый голос, подбирающий синонимы к слову «ароматный».

— Благоуханный, — предложил Флетчер.

— Заткнись, Джерри. Я почти нашла нужное слово…

— Я тоже. — Флетчер поднял бокал. — Обалденный.

Телефон зазвонил только в восемь. К этому времени Флетчер уже допивал кофе, старательно избегая резких движений. Его голова была набита заплесневелым сеном: он ощущал его привкус, оно заполняло всю черепную коробку, и это было отвратительно. От резкой телефонной трели перед глазами Флетчера заплясали цветные пятна.

Он поднял трубку.

— М-м-м, да…

— Доброе утро, Корис, — весело сказал голос. — Правда, тут еще ночь. Купил акции «Трансстил»?

— Что за дурные шутки? — вскипел Флетчер. — Я не…

— Тогда продай их завтра, — заявил голос. — По сто семь. Как тебе люди?

— Ненавижу людей, — отрезал Флетчер, но, похоже, на том конце провода ничего не услышали.

— Насморк в те времена — обычное дело. Если бы мы могли перемещать тела целиком, то заранее позаботились бы о прививках. Но тебе придется обходиться тем организмом, что имеется… Хотя вообще-то мы используем вполне здоровых особей. Если бы ты изучал медицину, мы бы отобрали для тебя больного, но раз ты занимаешься социально-экономическими вопросами…

Флетчер нажал на рычаг, однако связь не оборвалась.

— …Избавься от этого, — жизнерадостно щебетал голос. — От насморка и всяких мелких недомоганий есть одно простое средство. Немного хлорида натрия, щепотка пищевой соды… — Он назвал еще несколько составляющих. — Это поможет. До свидания, и удачи тебе.

— Гхм, — буркнул Флетчер.

Если так будет продолжаться и дальше, решил он, придется пожаловаться в телефонную компанию. Каждое утро выслушивать какого-то психа — перспектива не очень-то радужная. Даже когда голова не раскалывается от похмелья. Вспомнив об Армагеддоне под черепом, Флетчер отправился на кухню выпить томатного сока. Сока в холодильнике не оказалось ни капли. Резко распрямившись, Флетчер испытал приступ головокружения и тошноты. Это смещались крибы. По крайней мере, судя по ощущениям.

Он поднял солонку и уставился на нее. Хлорид натрия. Что там посоветовал этот чертов голос? Насморк… Нет, Флетчер не был простужен, просто у него раскалывалась голова, ломило все тело и на душе было тоскливо. Может, эта смесь его все-таки не убьет…

Флетчер страдал легкой ипохондрией — возможно, виной тому были мигрени, которые мучили его все чаще. По этой причине он просто не мог удержаться, чтобы не попробовать новое целебное средство. Все составляющие были под рукой, но он никогда раньше не слышал, чтобы их смешивали. Микстура оказалась зеленой, шипучей и мерзкой на вкус. Но Флетчер все равно выпил ее, надеясь, что она остановит крибов.

Через десять секунд он поставил стакан и уставился в пустоту. Осторожно помотал головой…

Крибы исчезли.

Невероятно. Как можно мгновенно вылечить такое глобальное похмелье?

Но тошноты больше не было, равно как головной боли и ломоты в суставах. Флетчеру стало хорошо.

— Будь я проклят, — прошептал он, схватил бумагу и карандаш и на всякий случай, чтобы не забыть, записал состав спасительного средства.

Он протянул руку и глазам своим не поверил: она не тряслась.

Незнакомец помог.

В офисе никто не признавался, что звонил утром Джерри Флетчеру. Телефонный благодетель вроде был мужчиной, но, возможно, Флетчер просто не узнал спросонок хриплый голос Синтии? Он спросил ее про лекарство. Она все отрицала и вообще была не в духе. Если бы Синтия знала чудо-средство от похмелья, то наверняка чувствовала бы себя куда лучше.

У него на столе лежала газета, которую Флетчер прихватил с собой по дороге в кабинет. Его интересовали финансовые новости. Но акции «Трансстил» упали на три с четвертью и сейчас шли по двадцать пять. В новостях не было ничего такого, чтобы можно было ожидать резких перемен в спросе и предложении, которые за одну ночь поднимут цену до ста семи. Флетчер пожал плечами, решив не отказываться от подарка судьбы, и засел за презентацию печенья.

На следующее утро телефон зазвонил опять.

— Привет, Корис. Не забудь о «Трансстил», до полудня акции упадут.

— Вы меня слышите? — спросил Флетчер.

— Ну, в твоем собственном доме — только никому не говори. Это опасно, если выпустить из-под контроля. Но я считаю, так будет только честно: какого черта ты должен терпеть неудобства? Это же полевая практика, а не вступительный экзамен.

— Эй, ты, как там тебя… Корис?..

— Итак, я диктую уравнение.

Флетчер потянулся за карандашом и стал торопливо конспектировать все, что говорил голос. Некоторых технических терминов он не знал, поэтому записал их, как расслышал. Математические символы отнюдь не были его коньком.

— Все в полном порядке, — весело заявил голос. — Жду от тебя интересной диссертации, когда вернешься. Не забывай о соркинах, парень.

В трубке засмеялись, потом что-то щелкнуло. Флетчер немного подождал, повесил трубку и принялся грызть ноготь.

Затем он позвонил в телефонную компанию, пытаясь выяснить, что происходит. Ему пообещали, что проверят. Флетчер подозревал, что они ничего не обнаружат. Выражение «полевая практика» направило его мысли в другое русло. Он перечитал уравнение — безрезультатно, ни проблеска понимания. Может быть…

Он машинально оделся, выхлебал кофе и отправился на работу. В обед он договорился встретиться с доктором Сотелем, инженером, который работал в крупной коммерческой компании, сотрудничающей с рекламным агентством. Сотель был худощавым седым мужчиной с проницательными голубыми глазами.

— Откуда у вас это? — поинтересовался он.

— Я бы предпочел пока об этом умолчать. Мне просто любопытно.

Сотель посмотрел на формулу.

— Но это невозможно! Вы не могли… нет, точно не могли!

Он стал рассказывать что-то о периоде полураспада и свойствах сплавов, но для Флетчера его профессиональный жаргон был совершенно непонятен.

— То есть такая формула существует?

— Нет. По крайней мере… Давайте я лучше возьму ее с собой. Хочу свериться со справочниками. Может, там отыщется что-нибудь подходящее.

— Перепишите ее, — предложил Флетчер, что Сотель и сделал.

На этом обсуждение и завершилось.

Газеты писали, что акции «Трансстил» поднялись до двадцати семи с половиной. Однако это не меняло дела. Флетчер пожал плечами, договорился с Синтией о свидании и думать забыл обо всех этих странностях, пока незадолго до рассвета не вернулся домой. Он сильно набрался, но чудодейственное средство мгновенно привело его в норму. Раздеваясь, он включил радио.

— …Дом доктора Эндрю Сотеля, ученого-химика. Здание полностью разрушено взрывом. Все члены семьи погибли…

Флетчер потянулся к выключателю и заставил радио замолкнуть, а затем сел и уставился в пустоту. Так он и сидел, пока не зазвонил телефон.

Голос казался слегка напряженным:

— У меня мало времени. Даки в беде. Я знал, что так и будет, когда он провалил курс психической адаптации… Что? Ну конечно, фелкал соркинов! Надо бы и в самом деле позволить сжечь его на костре, если только он все же не решит специализироваться на испанской инквизиции. А можно просто перенести его в наше время, но тогда не видать ему приличной оценки как своих ушей. Если придумаю, как помочь ему другим способом, я помогу.

Тишина. Флетчер ждал, обливаясь холодным потом.

— Не важно, нет. Как там «Трансстил»? Ну, пятнадцать тысяч долларов — отнюдь не плохо по тем временам. Что?.. Ставки на выборах. Да. Социальный феномен тех лет. Подожди-ка, у меня с собой справочник… Следующим президентом станет Браунинг. Только постарайся не выиграть все пари. Ты же не хочешь привлечь слишком пристальное внимание, верно? И помни, твоя оценка будет зависеть от того, насколько ненавязчиво ты впишешься в тогдашнюю жизнь.

Пауза.

— Экстравагантность в ту эпоху только приветствовалась. Ты можешь проиграть пари, просто для страховки… — Снова тишина, а потом смех. — Хорошо. Забавная будет картина, если ты въедешь на лошади в вестибюль «Уолдорф-Астории». Продолжай работу, тебе надо изучить все чудаковатости, характерные для этого периода, и тебе еще повезло с темой. Вот если бы ты как-нибудь провел пару дней в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году и исследовал помешательство леммингов — массовые самоубийства вроде плясовых маний в средние века. Так что вперед, делай ставку.

Флетчер облизал губы. Головная боль понемногу возвращалась. Когда через некоторое время голос снова зазвучал, было ясно, что собеседники сменили тему.

— Хорошо. Эмбрион-Корис быстро растет. Через два месяца он станет жизнеспособным. Как-нибудь найди время встретиться с его матерью. Она приходила в инкубатор каждую неделю, пока ее не отправили изучать погоду на полюсе. Но у меня правда нет времени, Корне, — нужно позаботиться о Даки. Удачи тебе, парень.

Щелк.

Флетчер пошел на кухню, отыскал бутылку дешевого виски и жадно припал к ней губами. Он наклонился и медленно провел рукой по прохладной зеленой плитке за кухонной раковиной. Поверхность была твердой и знакомой. Почему-то от этого стало еще хуже. Ведь когда случается землетрясение, ожидаешь чего-то необычного. А не твердой почвы под ногами.

Президент Браунинг!..

Пятнадцать штук за акции «Трансстил»!..

Где же этот Корис… и когда?

Когда Флетчер добрался до работы, он все еще был слегка пьян, однако прибегать к помощи таинственного лекарства не хотелось. Алкоголь помог ему отгородиться от стресса. Он занялся макетами, но почти ничего не сделал. Время незаметно пролетело мимо. Наконец в кабинет, на ходу надевая нелепую маленькую шляпку, зашла Синтия Дейл и с удивлением воззрилась на Флетчера.

— Джерри, ты работаешь как вол. Домой не собираешься?

— Не могу. Я фелкал соркинов.

— А ты их содовой разбавь, — предложила Синтия.

Он хлопнул руками о стол и осоловело воззрился на нее.

— Содовой нету. У меня в ящике бутылка… Выпьешь?

— Чистого виски? Нет уж, спасибочки.

— Тогда выходи за меня. Мы сможем вместе навещать эмбрион-Флетчера каждое воскресенье.

— Так, я все поняла.

Синтия безапелляционно вытащила Флетчера из кресла, надела на него шляпу и поволокла к лифту.

— Тебе нужно что-то по-настоящему действенное. Выбирай между выпивкой и турецкой баней. Если выберешь баню, лишишься моего общества.

— Видишь ли… — с трудом подбирая слова, начал Флетчер. Губы его замерзли, язык еле шевелился. — Доктор Сотель взорвался. И вся его семья тоже. Мертвей мертвых. А у меня в кармане формула. Я убийца.

Он продолжал распространяться на эту тему за большой порцией виски. Опытный в таких делах бармен подал к выпивке палочку лакрицы, и в голове у Флетчера прояснилось. Синтия выплыла из туманной дымки и снова стала собой — милой и невозмутимой девушкой.

— Так что я сегодня еще раз позвонил в телефонную компанию, — объяснял Флетчер. — Там сказали, все в порядке. По крайней мере, они не смогли обнаружить ничего такого.

— Значит, это розыгрыш.

— Доктор Сотель, если бы его удалось собрать из кусочков, с тобой бы не согласился. — Флетчер прикурил сигарету и той же спичкой поджег клочок бумаги, где была записана формула. — Это уравнение… Я боюсь хранить его. Голос сказал, что оно может быть небезопасно, если выпустить его из-под контроля, но он так и не объяснил, как его контролировать.

— Он?

— Ну да. Этакий коротышка с огромной, как арбуз, головой. Из будущего. Я все понял. Это профессор, и он посылает студентов в прошлое на практику.

— Ага, и снабжает их переносным телефоном.

— Нет, обычным телефоном. Им надо держать все в секрете. Так что они тайком подсоединяются к нашим телефонным линиям — логично? Вызов попадает точно к адресату. Но крибы сместились. И каким-то образом провода пересеклись. Теперь я могу слышать часть разговора. Голос. Но я не слышу Кориса.

— Ты напился. Не верю ни единому слову, — заявила Синтия, однако в глазах ее промелькнуло беспокойство.

— Корис, — продолжал Флетчер, — живет в том времени, когда некто Браунинг стремится стать президентом. И этот Браунинг будет президентом. Отсюда и нестыковка с «Трансстил». Корис сейчас в нашем будущем. Не знаю в каком. В шестидесятых годах, в семидесятых, может, еще позже. Ты знаешь политика по имени Браунинг?

— Я знаю поэта по имени Браунинг. Но он жил в прошлом.

— Да. Он рисовал герцогинь… Так что же мне делать?

— Сменить номер.

— Может… Слушай, Синтия, мне страшно делать что— либо и страшно ничего не делать. У меня прямая связь с будущим. Никогда раньше такого не случалось. Это таит в себе чудесные возможности. Я мог бы заработать миллион баксов, написать книгу или еще что-нибудь в таком духе.

— Запатентуй свое чудо-средство от похмелья.

— Но возможности ограничены. Я не могу задавать вопросы, только слышу Голос. И не могу обнаружить Кориса, потому что он тоже в будущем. Будь я трезвым, я бы так не рассуждал — мешал бы скептицизм. Но почему мне не верить в Кориса и Голос? Ведь могу же я, например, видеть, что вот там, на потолке, отклеились обои.

— Это субъективно, — заметила Синтия.

— Но что же мне делать?

Девушка покрутила в руках бокал.

— Если бы я тебе верила — а я, разумеется, не верю, — то упомянула бы о последствиях, которые логически вытекают из того, что ты рассказал. Как копирайтер, я знаю правила эффектных и неотвратимых развязок. Возможно, Голос узнает, что ты подслушиваешь, и заставит трубку забиться тебе в горло и задушить тебя.

— Ох! — скривился Флетчер.

— А еще он может послать Кориса убить тебя… или эмбрион-Кориса.

— Но я ничего не сделал!

— Ну… — протянула Синтия. — Есть еще один вариант. В тысяча девятьсот шестидесятом Голос позвонит тебе, а Корис — это твое будущее имя.

— Ненавижу парадоксы, — решительно заявил Флетчер. — Это не бред. К сожалению. Тогда бы я знал, как поступить. Но в жизни просто идешь на ощупь и не можешь ни в чем быть уверенным. У меня нет оборудования, чтобы подслушивать телефонные звонки из будущего.

Глаза Синтии загорелись.

— А может, ты и есть Корис — просто ты потерял память! И Голос действительно обращается к тебе, хотя ты этого и не знаешь.

— Успокойся. Прекрати. Завтра утром мне снова позвонят…

— Не бери трубку.

— Ха! — презрительно фыркнул Флетчер, и разговор на некоторое время застопорился.

— Видишь ли, — снова начал он, — я так понимаю, мы исходим из того, что будущее вполне определено, хотя бы теоретически. Мы предполагаем, что в будущем будут всякие супермашины, но понимаем, что появятся они не вдруг. И, сталкиваясь с проявлением будущего, мы шарахаемся от него.

— Ты боишься?

— Очень боюсь, — признался Флетчер. — Соблазн слишком велик. Я могу подслушать какое-нибудь уравнение, опробовать его на практике и превратиться в каплю протоплазмы. Тут чересчур много неизвестных. И я не собираюсь рисковать жизнью.

— И?

— Я не хочу совать свой нос куда не следует, и только. Золото маленького народца! — Он криво усмехнулся. — Знаю я, до чего доводит такая пожива. Но есть еще один выход. Я не буду принимать ничего из предложенного ими. Я не буду мошенничать. Только слушать. В этом нет ничего плохого.

— Они могут упомянуть твою смерть.

— Я знаю, что когда-нибудь умру. Я готов к этому. Смерть, как и налоги, нельзя предугадать, существование одного препятствует другому — pro tem[28]. Пока я буду просто слушать, пока не буду пытаться завоевать мир или создать смертельные лучи, все в порядке.

— Мне это напоминает старую сказку о парне, который в Хэллоуин решил срезать путь и пройти через зачарованный лес, — сообщила Синтия. — Он думал, что никогда не грешил и черти не поймают его просто потому, что он идет по лесу, — ведь это было бы нечестно.

— Ну и?

— А потом голос за его спиной сказал: «Это и правда нечестно», — мило улыбнулась Синтия. — И все.

— Я ничем не рискую, — заявил Флетчер.

— А я не верю ни единому твоему слову. Но в любом случае, это свежо. Расплатись за виски и пошли куда-нибудь поедим.

Флетчер полез за кошельком.

Он стал осторожен. Не воспроизводил формул и не выполнял инструкций Голоса для Кориса. Где-то, в туманной бездне будущего, Голос жил в своем невообразимом мире и рассматривал карты времени, как сейчас люди сверяются с атласами. Там были и пробирочные дети, и какой-то немыслимый университет, и метеостанция на одном из полюсов. А Даки спасли от инквизиции с помощью чего-то, что Голос мимоходом назвал йофлисом. «Йофлис — это силфой наоборот, — подумал Флетчер. — Это животное, растение или минерал? Да какая разница!»

Интерес Флетчера к утренним звонкам стал чисто научным. Он больше не хотел заполучить что-то для себя лично. У него камень с души свалился, когда он понял, что не собирается красть ничего из будущего и повторять роковую ошибку бедняги Сотеля. Правда, были некоторые сомнения по поводу лекарства от похмелья. Оно казалось вполне безвредным, но какое воздействие оно может оказать на живущих сейчас людей? Ведь если дать им чудодейственное средство, они перестанут задумываться о последствиях. В результате Флетчер порвал рецепт и заставил себя забыть ингредиенты.

Между тем он с интересом наблюдал за успехами Кориса. Подглядывать в будущее было так увлекательно… Памятуя о предупреждении Синтии, он боялся, как бы Голос не обмолвился, что человек по имени Джерри Флетчер был сбит, допустим, вертолетом. Но этого так и не произошло. Правила неизбежной развязки не работали.

А с чего бы им работать? Флетчер же не вмешивался. Он не высовывался. Он следовал холодной логике — актеры на сцене обычно не убивают зрителей.

Джон Уилкс Бут…[29]

Но телефонные звонки были больше похожи на кино, чем на спектакль. Актеров отделяла от зрителя пропасть времени. Тем не менее Флетчер больше не перебивал Голос, а трубку поднимал и вешал очень осторожно.

Так продолжалось целый месяц. Наконец он услышал, что Корис готовится к отправке в свой сектор времени. Практика подошла к концу. Браунинга избрали президентом, «Доджерс» стали чемпионами, на Луне построили ракетную базу. Флетчер ломал голову, какие это годы — шестидесятые, семидесятые?.. Или еще позже?

Синтия упорно отказывалась прийти домой к Флетчеру послушать Голос. Она настаивала, что это всего лишь розыгрыш. «Это, конечно, не какие-нибудь шумы на линии, — признавала она, — но все происходящее слишком надуманно, чтобы быть правдой». Однако Флетчер полагал, что на самом деле Синтия верит ему больше, чем пытается показать.

Ему было все равно. Так или иначе, скоро все закончится. Для карьеры Флетчера наблюдения вреда не принесли: ему светило повышение зарплаты и продвижение по службе, а ипохондрия приняла почти безобидную форму. Порой он сомневался в крепости собственного здоровья и для профилактики принимался глотать витамины, но это бывало нечасто.

Флетчер даже не записывал за Голосом. Теперь он боялся делать это — так некоторые люди стараются не наступать на трещины на асфальте, чтобы не пошел дождь.

— Завтра он уезжает, — сообщил как-то раз Флетчер Синтии за обедом.

— Кто?

— Корис, разумеется.

— Хорошо. Значит, скоро ты прекратишь болтать о нем. Пока у тебя в голове не заведутся новые тараканы. Что дальше? Ручной лепрекон?

Флетчер усмехнулся:

— Это мне не по средствам.

— Они едят сливки, да? В смысле, пьют сливки.

— Мой будет пить дешевый виски и прочую огненную воду.

— А этот цыпленок «качиатторе» ничего, — проговорила Синтия с набитым ртом. — Если ты обещаешь все время кормить меня такой вкуснятиной, я пересмотрю свои взгляды на женитьбу.

Это было самое щедрое обещание с ее стороны. Флетчер тут же предался мечтам. Позже, в саду на крыше они остановились, чтобы передохнуть между танцами, и стали любоваться мерцающим городом. Огни внизу делали ночь еще более бескрайней и черной.

— Ракетная база на Луне, — тихо проговорил Флетчер.

По щеке ударил прохладный ветер. Флетчер обхватил Синтию рукой и привлек к себе. Внезапно ему стало очень хорошо от мысли, что он не наступал на трещины на асфальте. Он не полагался на удачу. Будущее — неизвестное будущее — опасно, потому что оно и есть сама неизвестность.

А ведь опасность может подстерегать совсем рядом. Вот здесь, сейчас — до парапета всего два шага… По счастью, у людей есть барьеры, не дающие сделать эти два шага.

— Тут холодно, — сказал он. — Давай зайдем в зал, Синтия. Мы же не хотим подхватить воспаление легких — тем более сейчас.

Телефон зазвонил. Этим утром голова у Флетчера снова раскалывалась. После вчерашнего, надо полагать. Он бросил сигарету в пепельницу и тихонько поднял трубку. Наверное, это последний звонок…

Голос сказал:

— Все готово, Корис?

Пауза.

— Тогда даю полчаса. Отчего ты задержался?

Снова пауза, дольше прежней.

— Что, правда? Надо будет записать. Но в те времена неврозы были обычным явлением. Эмбрион-Корис тоже склонен к неврозу, но мы все исправили. Кстати, по чистой случайности его мать как раз сейчас приехала в отпуск. Через несколько часов ты сможешь ее увидеть. Теперь об этом человеке. Он знает, кто ты?

Пауза.

— Не понимаю, как он мог узнать! Или вычислить тебя. Если бы он нес такой бред, его бы заперли в лечебнице. Как его зовут?

Пауза.

— Флетчер… Джеральд Флетчер. Я проверю, но уверен, что насчет него нет никаких записей. Он не из наших. Плохо. Сбежал ли он из больницы, или… А, понимаю. Ну, думаю, сейчас он в надежных руках. Да, тогда это называлось психлечебницей. В своей работе ты не касался медицины тех лет. Забавно, что он узнал о тебе. Не могу понять…

Пауза.

— Назвал тебя по имени? Не Корисом? Да уж. Как он вообще мог узнать? Это и правда интересно. А когда он впервые дал о себе знать?

Пауза.

— Толпа… да, конечно. В «Уолдорф-Асторию» не каждый день въезжают на лошади. Но я же говорил тебе, что в этом нет ничего страшного. Все спишут на эксцентричное пари на выборах. Хм, если он действительно стащил тебя с лошади и назвал по имени — это очень любопытно. Очевидно, он сумасшедший, но как он узнал… Не может же быть, что он провидец… Нет подтверждений тому, что безумцы обладают повышенной восприимчивостью… Что ты узнал о нем?

Пауза.

— Ясно. Сначала, конечно, невроз навязчивых состояний. Он чего-то боялся — возможно, будущего. В его среде это нормально. Врачи сказали… Ах, вот как! Выходит, он сбежал из лечебницы. Забавный случай: наверное, вначале он страдал от обычной ипохондрии, вызванной каким-то хроническим заболеванием, например головными болями, или… В любом случае, за долгие годы она могла перерасти в психоз. Сколько ему лет?

Некоторое время в трубке слышалось только жужжание. И снова:

— Хм. Типично, я тебе скажу, для его возраста. Что ж, ничего не поделаешь, а жаль. Он безнадежно свихнулся. Интересно все-таки, что же было изначальным импульсом, направившим его по неправильному пути? Что могло выбить из колеи человека его типа и эпохи? Достаточно часто все начинается с ипохондрии, как ты ее описал, но почему он был так уверен, что сойдет с ума? Естественно, если убедить себя, что сойдешь с ума, и думать об этом годами… А впрочем, ладно, мы можем обсудить этот случай более подробно при встрече. Итак, через полчаса?

Пауза.

— Хорошо. Я рад, что ты не фелкал соркинов, мой мальчик, — весело расхохотался Голос.

Трубку повесили.

Флетчер смотрел, как его рука медленно кладет трубку на черный телефон.

И чувствовал, как смыкаются вокруг него стены.

Голос омара

Не вынимая сигары из зубов, но держа ее под безопасным углом, Теренс ЛАо-Цзе Макдафф приник глазом к дырке в занавесе и внимательно оглядел аудиторию.

— Дело на мази, — буркнул он под нос. — А может, все-таки нет? У меня странное чувство, будто по спине взадвперед ползает мокрая мышь. Жаль, что нельзя отправить к ним девчонку с Малой Веги, чтобы выступила вместо меня. Ну ладно... иду.

Когда занавес начал медленно подниматься, он приосанился и весело начал:

— Добрый вечер всем! Я счастлив видеть так много любознательных существ, собравшихся сегодня здесь, на самом зеленом из альдебараиских миров.

Послышались приглушенные крики, смешанные с запахом пижмы, характерным для альдеба ранцев, а также с запахами многих других рас и видов. На Тау Альдебарана как раз наступило Время Лотереи, и знаменитое торжество, заключавшееся в подсчете семян в первом плоде сфиги, привлекло сюда ловцов удачи со всей Галактики. В зале был даже землянин со спутанной гривой рыжих волос. Он сидел в первом ряду и с грозной миной смотрел на Макдаффа. С трудом избегая его взгляда, Макдафф торопливо заговорил:

— Леди, джентльмены и альдебаранцы! Я предлагаю вам мой Универсальный Радиоизотопный Гормональный Омолаживающий Эликсир — бесценное средство, которое вернет вам утраченную молодость за вполне умеренную цену, не превышающую ваших финансовых возможностей.

Какой-то предмет просвистел над головой Макдаффа. Его тренированное ухо выловило из гомона межзвездных языков несколько знакомых слов, и он понял, что чувства собравшихся далеки от одобрения.

— Этот тип мошенник! С места мне не сойти! — орал рыжеволосый землянин.

Автоматически уклонившись от перезрелого плода, Макдафф взглянул на него.

"Ого, — подумал он. — Интересно, как он сообразил, что эти карты краплены для инфракрасного света?"

Воздев руки в театральном жесте, словно прося тишины, он сделал шаг назад, пнул рычаг люка и мгновенно исчез под полом. Зрители взревели от разочарования и ярости. Быстро скользя среди старых декораций, Макдафф слышал над головой топот многочисленных ног и лап.

— Опять прольется хлорофилл, — бормотал он, мчась что есть мочи. — Все неприятности с этими альдебаранцами из-за того, что в глубине души они так и остались овощами. Никакой этики, одни рефлексы.

На бегу он споткнулся о полупустую банку прогестерона, гормона, необходимого, если олень, то есть клиент, был из птиц или млекопитающих.

— Дело наверняка не в гормонах, — вслух рассуждал Макдафф, пинком отбрасывая банку в сторону. — Все из-за того изотопа. Напишу рекламацию фирме в Чикаго. Каковы халтурщики! Следовало предвидеть, что их продукт никуда не годен при такой-то низкой цене. Три месяца — и все! Еще и двух недель не прошло, как я продал первую бутылку! Только-только рассчитался с долгами, только-только появилась надежда на прибыль!

Последние слова он произнес уже серьезяо. В этот вечер Универсальный Радиоизотопный Гормональный Омолаживающий Эликсир должен был принести Макдаффу первые деньги. Алчность альдебаранских чиновников имела размеры, редкие для существ, родившихся на огороде. Где теперь быстро достать денег, чтобы получить место на корабле? Все указывало на то, что дальнейшее пребывание на планете нежелательно.

— Одни неприятности, — пыхтел Макдафф, несясь по коридору. Он выскочил наружу и предусмотрительно перевернул штабель пустых ящиков, преграждая преследователям дорогу. Из-за образовавшейся баррикады послышались яростные вопли.

— Ну, прямо Вавилонская башня, — сказал он сам себе, переходя на рысь. — В этом главная трудность галактических путешествий: слишком много легковозбудимых рас.

Низко пригнувшись, он торопливо удалился с места происшествия, продолжая негромко комментировать его, поскольку имел обычай думать вслух. Впрочем, чаще всего это бывали похвалы в свой собственный адрес.

Убедившись, что оказался на безопасном расстоянии от толпы, пылающей жаждой мести, он замедлил шаги, вошел в небольшой ломбард и потратил несколько монет из своих скромных запасов. Взамен он получил небольшой потертый чемодан, содержавший все необходимое для поспешного бегства с планеты. Все, кроме самого главного: у Макдаффа не было билета.

Если бы он предвидел, каких размеров достигли на Тау Альдебарана коррупция и подкуп, он наверняка взял бы с собой побольше денег на взятки. Но он хотел поспеть к большому фестивалю сфиги, и времени на тщательную финансовую подготовку не хватило. Несмотря на это, он не терял присутствия духа. Капитан Мастерсон с "Саттера" был его должником, а его корабль должен был стартовать завтра утром.

— Может, и удастся что-то сделать, — невесело подумал Макдафф, шагая по улице. — Нужно подумать. Но прежде всего Ао.

Ао, девушка с Малой Веги с выдающимися телепатическими способностями, могла бы стать превосходным фасадом — разумеется, в переносном смысле — для махинаций Макдаффа.

— Одних денег здесь мало. Даже если я сумею уговорить Ао, останется проблема ее опекуна.

Опекуном девушки являлся алголианин Эсс Пу [Уменьшительная фонетическая форма. Настоящее имя произнести невозможно]. Макдафф позаботился о том, чтобы быть в курсе его дел, и потому знал, что алголианин уже два дня играет в кости недалеко от центра города, в Мельнице Счастья возле Ультрафиолетового Фонаря. По видимому, противником его по-прежнему был бургомистр Альдебаран-Сити.

— Более того, — рассуждал Макдафф, — у Эсс Пу и Ао есть билеты на "Саттер". Прекрасно. Решение очень просто — мне нужно только присоединиться к игре, выиграть Ао и оба билета, после чего отрясти пыль этой чертовой планеты со своих ног.

Небрежно размахивая чемоданом, он быстро шагал по улицам, по-прежнему слыша вдали нарастающий шум, и вскоре уже стоял у дверей Мельницы Счастья возле Ультрафиолетового Фонаря. Низкий арочный вход был закрыт кожаными портьерами. Макдафф остановился на пороге и оглянулся, удивленно отметив, что в городе царит невероятная суматоха. Подсознательное чувство вины и самолюбие заставили его на мгновение подумать, что это из-за него. Однако, поскольку за свою долгую карьеру он лишь однажды вызвал против себя гнев жителей целой планеты [Продав им Землю], Макдафф решил, что, вероятно, где-то пожар.

Итак, он раздвинул портьеры и вошел, поглядывая, нет ли где-нибудь поблизости Ангуса Рэмсея. Это, как без труда догадается читатель, был рыжеволосый мужчина, порочившим Макдаффа в театре.

— А ведь он сам настаивал на покупке бутылки эликсира, подумал неудачливый изобретатель. — Нет, его тут нет, но зато есть Эсс Пу. Я давал ему тысячу возможностей воспользоваться моим великодушием и продать Ао, но он не захотел. Пусть теперь пеняет на себя.

Напрягая мышцы своих узких плеч (приходится признать, что фигурой Макдафф несколько напоминал грушу), он пробился в угол зала, где Эсс Пу горбился над зеленым столиком вместе со своим напарником, бургомистром. Новичку в космосе могло бы показаться, что это просто невинная партия в кости между одним из местных жителей и омаром. Однако Макдафф был истинным космополитом. Уже при первой встрече с Эсс Пу, несколько недель назад, он разглядел в нем достойного и опасного противника.

Все алголиане опасны и известны своей склонностью к ссорам, неожиданным вспышкам ярости и обратной шкалой чувств.

— Это невероятно, — рассуждал Макдафф, вглядываясь в Эсс Пу. — Они чувствуют себя хорошо, только если ненавидят кого-нибудь. Чувства удовольствия и боли поменялись у них местами. Алголиане культивируют ярость, ненависть и жесткость и потому достойны сожаления.

Эсс Пу, упершись в стол покрытым чешуей локтем,

тряхнул кубок перед носом противника. Поскольку облик альдебаранских овощей хорошо известен, благодаря популярности их видеопрограмм, мне незачем описывать бургомистра детально.

Макдафф упал на ближайший стул, держа чемоданчик на коленях, открыл его и торопливо посмотрел содержимое, куда среди прочего входили: колода игральных карт, несколько слитков плутония (не стоивших ничего) и множество бутылочек с образцами гормонов и изотопов. Имелась там и небольшая пробирка с летейской пылью, этим неприятным наркотиком, действующим на психокинетическую обратную связь. Подобно тому, как повреждение мозжечка ведет к неспособности принимать какие-либо решения, летейская пыль нарушает механизм психокинеза. Макдафф решил, что небольшая путаница в психике Эсс Пу может оказаться полезной, и с этой мыслью принялся внимательно следить за игрой.

Алголиянин повел по столу взглядом своих глаз, сидящих на подвижных стебельках, складчатые перепонки вокруг его физиономии стали бледно-синими. Кости покатились — выпало семь. Мембраны Эсс Пу позеленели, одна из костей еще раз дрогнула, покачнулась и перевернулась, давая единицу. Довольный алголианин щелкнул клешнями, бургомистр в отчаянии заломил руки, а Макдафф, с криком восхищения наклонился, чтобы похлопать по спине Эсс Пу и высыпать содержимое пробирки в его стакан.

— Коллега, — восторженно обратился он к омару. — Я пересек галактику из конца в конец, но еще никогда...

— Фе! — фыркнул Эсс Пу, собирая выигрыш, а потом добавил, что не продал бы Ао, даже если бы мог. — Так что вали отсюда! — закончил он, презрительно щелкая клешнями перед носом Макдаффа.

— Почему ты не можешь ее продать? — допытывался тот. Хотя "продать" в данном случае неподходящее слово. Я имею в виду...

Тут его осенило, что алголианин уступил Ао бургомистру. Макдафф удивленно уставился на эту выдающуюся личность, которая явно чувствовала себя неважно.

— Простите, не узнал Вашей Милости, — сказал Макдафф. Я, видите ли, с трудом различаю представителей негуманоидных рас. Правильно ли я понял, Эсс Пу — ты сказал, что продал ее бургомистру? Насколько я помню, правительство Малой Веги лишь отдает в аренду подходящим опекунам...

— Эсс Пу отказался от опеки в мою пользу, — поспешно заметил бургомистр, и это была наглая ложь.

— Убирайся, — рявкнул алголианин. — Ао ты не получишь, она — objet d'art [Objet d'art (фр.) — произведение искусства].

— Твое знание французского великолепно для омара, — тактично заметил Макдафф. — Что же касается этого прелестного существа, то в своем научном исследовании я собираюсь заняться прогнозированием настроений крупных скоплений народа. Как всем известно, жители Малой Веги обладают способностью ввергать слушателей в состояние ощеломления. Имея на эстраде такую девушку, как Ао, я мог бы обеспечить себе неизменный интерес аудитории.

Его прервал резкий писк видеоприемника. Все посмотрели на экраны. Дополнительные аппараты для инфракрасных и ультрафиолетовых лучей, установленные для гостей с различными типами зрения, тихо гудели. На всех видны были вытаращенные глаза диктора, читающего сообщение.

— Лига Защиты Морали уже собрала общее заседание.

Бургомистр начал было испуганно подниматься, но потом решил, что лучше остаться на месте. Судя по всему, совесть его была нечиста. Спрошенный об этом Эсс Пу грубо посоветовал Макдаффу убираться и оскорбительно надулся при этом.

— Фи, — бесстрастно ответил Макдафф, знавший, что бегает быстрее него. — Отвяжись!

Перепонки алголианина стали пурпурными от ярости. Прежде, чем он успел что-либо сказать, Макдафф быстро предложил выкупить у него билет Ао, чего сделать не мог бы, да и не собирался.

— У меня нет ее билета, — рявкнул омар. — Он у нее. А теперь убирайся, пока...

Он поперхнулся от злости, закашлялся и осушил свой стакан. Не глядя на Макдаффа, он выбросил шестерку и подтолкнул стопку жетонов на центр стола. Бургомистр с нервным интересом взглянул на видеоэкран и тоже поставил. В этот момент приемник взвыл жутким голосом обозревателя:

— ...толпы демонстрантов движутся на резиденцию правительства! Разгневанный народ требует отставки нынешний администрации, обвиняя ее в коррупции и бездарности! Непосредственной причиной беспорядков явилось, вероятно, раскрытие махинаций некоего Макдаффа...

Бургомистр Альдебаран-Сити подпрыгнул и бросился бежать, но Эсс Пу схватил его клешней за полу сюртука. Видео продолжало жутко пищать, передавая точное описание

изобретателя Омолаживающего Эликсира, и только дымка в зале защищала Макдаффа от мгновенного опознания. Он Стоял, терзаемый сомнениями: рассудок подсказывал, что нужно поскорее уходить отсюда, но инстинктивно он чувствовал, что за столом вскоре произойдет что-то интересное.

— Я должен идти домой! — стонал бургомистр. — Дела необычайной важности...

— Ставишь Ао? — допытывался омар, многозначительно потрясая клешнями. — Ставишь, а? Ставишь? Ну, говори!

— Да! — крикнул измученный бургомистр. — Да, да, да! Все что хочешь!

— У меня была шестерка, — напомнил Эсс Пу, гремя кубком. Мембраны на его морде покрылись странными пятнами, а глаза беспокойно шевельнулись на подвижных столбиках. Вспомнив о летейской пыли, Макдафф начал медленно продвигаться к выходу.

Алголианин взревел от удивления и ярости, когда увидел, как уже непослушные его воле кости легли, давая семь. Держась за горло, он схватил свой стакан и подозрительно заглянула него. Игра кончилась. Мельница Счастья содрогнулась от диких воплей омара, но Макдафф уже выскользнул наружу и быстро скрылся в холодном, насыщенном запахом пижмы мраке альдебаранской ночи.

— Как бы то ни было, мне по-прежнему нужен билет, — рассуждал он. — А также Ао, если это возможно. Пойду-ка я во дворец бургомистра. Если меня не разорвут на кусочки, — добавил он, сворачивая, чтобы разминуться с размахивающей факелами толпой, заполнявшей улицу.

— Забавно, — бормотал Макдафф. — В такие минуты я горжусь, что принадлежу к цивилизованной расе. Да-а, это вам не Солнечная Система. — Он поспешно прополз под забором, пересек улицу и добрался до задних дверей роскошной резиденции из розового порфира. Ухватив молоток, он постучал в дверь из красного дерева. С тихим шорохом открылся глазок, и Макдафф решительно взглянул на невидимого привратника.

— Сообщение от бургомистра, — заявил он. — У него неприятности, и он послал меня, чтобы я незамедлительно привел ему девушку с Малой Веги. Это вопрос жизни и смерти. Поспеши!

Из-за двери донесся удивленный вскрик и удаляющиеся шаги. Через некоторое время дверь открылась, явив бургомистра собственной персоной.

— Вот! — воскликнул обезумевший от страха чиновник. — Она твоя. Только забери ее отсюда поскорее. Я никогда в жизни не видел ни Эсс Пу, ни тебя, ни ее. Я вообще никого не видел. О, эти безумные реформаторы! Достаточно лишь тени подозрения, и я погиб, погиб!

Слегка удивленный неожиданной удачей, Макдафф быстро взял себя в руки.

— Можете на меня рассчитывать, — сказал он несчастному овощу, когда стройную красивую девушку вытолкнули за порог. — Она покинет Тау Альдебарана завтра на рассвете. Я немедленно отвезу ее на борт "Саттера".

— Да-да, хорошо! — ответил бургомистр, безуспешно пытаясь закрыть дверь, чему мешала нога Макдаффа.

— Билет на корабль у нее?

— Билет? Какой билет? А, да. Он прикреплен к ремешку на запястье. О, вот они идут! Смотрите!

Перепуганный бургомистр захлопнул дверь. Макдафф схватил Ао за руку и вместе с ней нырнул в гущу кустов, окружающих дворец. Секундой позже их поглотил густой туман и лабиринт улочек Альдебаран-Сити.

В первой же подворотне Макдафф остановился и взглянул на Ао. На нее стоило посмотреть. Девушка стояла, не думая ни о чем: ей незачем было думать, она была слишком красива.

Никому еще не удалось описать существо с Малой Веги и, вероятно, никогда не удастся. Электронные мозги выходят из строя и ртуть застывает у них в клетках памяти при попытке анализа того неуловимого фактора, что превращает любого живого в соляной столб. К сожалению, вся эта раса, а значит и Ао, не отличалась избытком интеллекта. Макдафф смотрел на девушку с чисто платоническим восторгом.

Она идеально подходила для приманки. Мозги жителей Малой Веги излучают какие-то неизвестные волны, действующие гипнотически. Макдафф знал, что если бы Ао была с ним час назад, он почти наверняка сумел бы успокоить разозленных покупателей и предотвратить беспорядки. Волшебной очарование Ао могло бы успокоить даже Ангуса Рэмсея. Удивительно, но все контакты Ао с противоположным полом имели исключительно платонический характер, разумеется, исключая представителей сильной половины населения Малой Веги. Всем остальным хватало одного ее вида. Честно говоря, зрение не имело с этим ничего общего, потому что у каждой расы свой канон красоты. Но все живые организмы одинаково реагировали на присутствие жителей Малой Веги.

— Здесь что-то назревает, моя дорогая, — сказал Макдафф, размашисто шагая. — Почему бургомистру не терпелось от тебя избавиться? Конечно, нет смысла спрашивать у тебя. Лучше давай проберемся на борт "Саттера". Уверен, что капитан Мастерсон даст мне денег на билет. Сообрази я раньше, наверняка бы уговорил бургомистра одолжить мне немного... а может, и чуть побольше, — добавил он, вспомнив явное чувство вины у этого благородного гражданина. — Похоже, я упустил хороший случай.

Ао грациозно перескочила через лужу, размышляя о более приятных и возвышенных вещах.

Они уже подходили к космодрому, когда доносящиеся издалека звуки и зарево подсказали Макдаффу, что толпа подожгла порфировый дворец бургомистра.

— Это всего лишь овощ, — сказал он себе, — и все-таки я чувствую... О господи!

Ои умолк, потрясенный. Перед ними раскинулся космодром, на котором сверкало толстое тело "Саттера". Послышался рокочущий раскат — корабль прогревал двигатели. Толпа пассажиров бурлила на помосте перед ним.

— Боже, они улетают, даже не сообщив пассажирам! — воскликнул Макдафф. — А может, они дали извещение по видео? Да, пожалуй, так и было. Это осложняет дело. Капитан Мастерсон будет в рубке, в комнате с надписью "Не мешать" на двери. Старт корабля — дело сложное. Как на Тау Альдебарана попасть на борт, имея на двоих только один билет?

Двигатели угрюмо урчали, тяжелые полосы тумана ползли по черным и белым плитам взлетного поля. Макдафф побежал, таща за собой Ао.

— Есть идея, — сипел он. — Во-первых, нужно пробраться на корабль. Потом они, конечно, проверят всех пассажиров, но капитан... гмм...

Он внимательно вгляделся в офицера, стоявшего на конце помоста, проверявшего билеты и отмечавшего в списке фамилии пассажиров. Путешественники, слегка встревоженные, двигались в образцовом порядке, видимо, успокоенные уверенным голосом офицера. Макдафф пушечным ядром ворвался на помост, таща за собой Ао и вереща во все горло.

— Они идут! — ревел он, продираясь сквозь толпу и опрокидывая по пути массивного жителя Сатурна. — Это второе восстание боксеров [Имеется в виду восстание в Китае в 1911 году]! Вторжение ксериан! Все бегают и кричат: "Альдебаран для альдебаранцев!"

Волоча Ао и яростно размахивая чемоданом, он буквально месил густую толпу пассажиров, бегал взад-вперед по помосту, распихивая стоявших в очереди и истошно крича. Офицер у люка попытался его перекричать, но без особого успеха. Стараясь придерживаться приказа, он заверил, что пусть даже капитан ранен, нет причин для беспокойства...

— Слишком поздно! — завыл Макдафф, ныряя в центр быстро растущей группы, поддавшейся панике.— Слышите, что они кричат? "Смерть чужеземцам!" Кровожадные дикари. Слишком поздно, слишком поздно! — добавил он, пробиваясь вместе с Ао сквозь толпу. — Закрывайте люк! К оружию! Они уже здесь!

В этот момент очередь рассыпалась, и перепуганные пассажиры различных рас бросились на штурм люка. Судорожно стискивая чемодан и Ао, Макдафф возглавил атаку и секундой позже оказался вместе с остальными на корабле, оставив позади лежащих пластом офицеров. Торопливо проверив свое имущество, он пробежал по коридору, а затем перешел на быстрый шаг. Если не считать Ао, вокруг никого не было. Издалека доносились чьи-то проклятья.

— Паника имеет свои положительные стороны, — бормотал Макдафф. — У меня не было другого способа. Что этот дурень говорил о капитане? Ранен? Надеюсь, ничего серьезного. Я должен выбить у него кредит. Ну, моя дорогая, какая у тебя каюта? А, вот оно — отсек R. Лучше укроемся до тех пор, пока не окажемся в космосе. Слышишь сигнал? Это значит, что мы стартуем, и, следовательно, проверка билетов откладывается. Быстро в сетку, Ао!

Он рывком открыл дверь каюты R и толкнул девушку к паутине волокон, свешивающихся с потолка, словно гамак.

— Входи и жди меня, — приказал он. — Я должен найти еще один гамак.

Тонкая сетка влекла Ао словно пена морской волны сирену. В одно мгновение девушка скользнула в ее мягкое нутро, мечтательно глядя, вдаль.

— Очень хорошо, — сказал Макдафф сам себе,

Он вышел, закрыл за собой дверь и направился к каюте X, которая, к счастью, не была заперта. Кроме того, никто не занимал единственного гамака.

— Ну вот... — начал было Макдафф.

— Это опять ты! — раздался вдруг знакомый голос.

Макдафф быстро повернулся на пороге. На другой стороне коридора, в дверях соседней с Ао каюты стоял уже знакомый читателям омар.

— Какой сюрприз, — сердечно сказал Макдафф. — Мой старый друг Эсс Пу. Единственный... гмм... алголианин, которого я хотел бы...

Закончить ему не дали. Выкрикивая что-то, в чем с трудом можно было разобрать слова "пыль" и "летейская", Эсс Пу бросился вперед. Макдафф поспешно захлопнул дверь и повернул ключ. Снаружи послышался глухой удар и яростный скрежет.

— Наглое нарушение общественного порядка, — бормотал он про себя.

Напор на дверь усиливался, но его заглушил звуковой и инфразвуковой сигнал, предупреждающий об экстренном старте. Дверь оставили в покое, скрежет клешней затих. Макдафф прыгнул в противоперегрузочную сетку. Устраиваясь в ее мягких волокнах, он надеялся, что склочный алголианин не успеет вовремя к своему гамаку и ускорение размажет его по полу. Двигатели плюнули огнем, "Саттер" покинул беспокойную планету и ее взбудораженных жителей, а неприятности Макдаффа только начались.

Пожалуй, пора уже объяснить, во что же невольно впутался Макдафф. Я уже упоминал мимоходом о таких, казалось бы, не связанных вещах, как семена сфиги и ксериане.

В самых дорогих парфюмерных магазинах на самых роскошных планетах можно найти малюсенькие пузырьки, содержащие несколько капель жидкости соломенного цвета и украшенные знаменитой этикеткой "Сфиги № 00". Эти духи из духов ценятся одинаково, независимо от того, продают их в обычной бутылочке или в платиновом флаконе, украшенном драгоценными камнями. Они настолько дороги, что по сравнению с ними "Кассандра", "Радость Патоу" и "Марсианская Страсть" — просто дешевка.

Сфиги — растение-эндемик Тау Альдебарана. Его семена охраняются так тщательно, что даже основным соперникам альдебаранцев — ксерианам, не удалось раздобыть их ни силой, ни хитростью, ни даже честной торговлей. Все знают, что ксериане продали бы свои души или, точнее, душу, за несколько семян. Из-за их сходства с термитами всегда имелось сомнение, обладает ли отдельный ксерианин разумом и волей, или же все представители этой расы являются клетками одного общего мозга, выполняющими приказы коллектива.

Основная сложность со сфиги заключается в том, что цикл развития растения должен идти почти непрерывно. Семена теряют всхожесть через тридцать часов после снятия плода с растения...

— Мягкий старт, — бормотал Макдафф, выбираясь из гамака. — Вряд ли Эсс Пу получил хотя бы трещину в панцире.

Он выглянул наружу и в ту же секунду дверь по другую сторону коридора стремительно распахнулась, явив готового к броску алголианина. Макдафф отпрянул назад со скоростью испуганной газели.

— Как крыса в ловушке, — бормотал он, расхаживая по каюте из угла в угол. — Где тут интерком? Вопиющее беззаконие! Ага, вот он. Прошу немедленно соединить меня с капитаном! Говорит Макдафф, Теренс ЛАо-Цзе Макдафф. Капитан Мастерсон? Хочу поблагодарить вас за удачный старт. Превосходная работа. Я слышал, с вами случилось несчастье... надеюсь, ничего серьезного?

Интерком издал предсмертный хрип, набрал воздуха и изрек:

— Макдафф.

— Вас ранили в горло? — сочувственно предположил Макдафф. — Однако, к делу, капитан. У вас на борту опасный маньяк. Этот алголианский омар совершенно спятил и караулит под моей дверью — каюта Х — собираясь убить меня, если я выйду. Пришлите, пожалуйста, пару вооруженных людей.

Из интеркома донеслись странные звуки, которые Макдафф принял за подтверждение.

— Спасибо, капитан, — вежливо сказал он. — И еще одна мелочь. Обстоятельства заставили меня прибыть на корабль в последний момент, и я не успел купить билет. Время поджимало, а кроме того, я должен был позаботиться о девушке с Малой Веги и защитить ее от гнусных посягательств Эсс Пу. Хорошо бы, если известие о ее присутствии в каюте R не дошло бы до этого омара.

Он глубоко вздохнул и доверительно произнес:

— Произошли ужасающие события, капитан Мастерсон. Меня преследовала толпа, жаждущая крови, Эсс Пу пытался обмануть при игре в кости, а Ангус Рэмсей угрожал...

— Рэмсей?

— Возможно, вы слышали это имя, хотя оно наверняка фальшивое. Его с треском вышвырнули со службы за контрабанду опиума. Я уверен...

Кто-то постучал в дверь кабины, и Макдафф на секунду умолк.

— Быстро сработано, капитан, — сказал он. — Полагаю, это ваши люди?

В ответ послышалось утвердительное бормотание, и трубку положили.

— Au revoir [Au revoir (фр.) — до свидания], — сказал Макдафф и открыл дверь. Перед ним стояли двое членов экипажа в форме. По другую сторону коридора в открытой двери каюты стоял Эсс Пу и тяжело сопел.

— У вас есть оружие? — спросил Макдафф. — Этот рак готов нас атаковать.

— Каюта X, — сказал один из мужчин. — Ваша фамилия Макдафф? Капитан хочет вас видеть.

— Разумеется, — ответил Макдафф, достал сигару и смело вышел в коридор, убедившись, однако, что один из стражников находится между ним и Эсс Пу. Развязно срезая кончик сигары, он вдруг остановился и ноздри его задрожали.

— Идемте, — сказал охранник.

Макдафф не шелохнулся. Из открытой кабины алголианина доносился слабый восхитительный запах — словно дохнуло ветерком из рая. Макдафф, наконец, прикурил и торопливо двинулся по коридору, выпустив густой клуб дыма.

— Идемте, идемте к капитану. Я должен с ним повидаться.

— Тоже мне новость, — сказал стражник, выдвигаясь вперед, тогда как второй сместился за спину Макдаффа. Так они дошли до офицерских кают, и всю дорогу Макдафф с удовольствием разглядывал себя в зеркальных переборках.

— Впечатляюще, — бормотал он, выпуская клубы душистого дыма. — Конечно, не красавчик, но по-своему неплох. А живот — просто признак хорошего питания... А, капитан Мастерсон! Отлично, мои дорогие, теперь вы можете оставить нас наедине. И закройте за собой дверь. Ну, капитан...

Он вдруг умолк. Мужчина за столом медленно поднял голову. Как наверняка поняли все, кроме самых глупых читателей, это был Ангус Рэмсей.

— Значит, контрабанда опиума?! — сказал он, скаля зубы в недоброй усмешке. — Выброшен со службы?! Ах ты, жалкий мошенник! Да знаешь ли ты, что я с тобой сделаю?!

— Бунт! — пролепетал Макдафф. — Что вы здесь делаете? Взбунтовали экипаж и захватили "Саттер"? Это вам с рук не сойдет! Где капитан Мастерсон?

— Капитан Мастерсон, — ответил Рэмсей, с видимым усилием сдерживая гнев и забывая на момент о своей привычке пользоваться сленгом, — лежит в больнице на Тау Альдебарана. Видимо, бедняга попал в руки разъяренной

толпы. В результате капитаном "Саттера" стал я. И для меня имеет значение только одно: у тебя нет билета.

— Вы меня неверно поняли, — сказал Макдафф. — Разумеется, у меня был билет. Подымаясь на борт, я отдал его офицеру. Этому интеркому совершенно нельзя верить.

— Так же, как и твоему Эликсиру Бессмертия или некоторым игрокам, использующим карты, крапленые для инфракрасного света, — буркнул капитан Рэмсей, многозначительно сжимая кулаки.

— Вы ответите за нарушение личной неприкосновенности, испуганно напомнил Макдафф. — У меня есть право гражданина...

— Верно, — согласился Рэмсей, — но у тебя нет прав пассажира на этом корабле. Так что ты, жалкий клоун, будешь пахать за свой билет до первой остановки на Ксерии, а там получишь пинка под зад.

— Я куплю билет, — пообещал Макдафф. — Правда, сейчас это для меня несколько сложно...

— Если я поймаю тебя. на надувательстве пассажиров или на азартных играх с кем-либо, ты сядешь в кутузку, — коротко сказал капитан. — Вышвырнули, да? За контрабанду опиума! Ха!

Макдафф лихорадочно перечислял свои права, но Рэмсей лишь злорадно посмеивался.

— Если бы ты попался мне на Альдебаране, — сказал он, — я с удовольствием разорвал бы на куски твою жирную тушу. Щас придется обойтись тем, что ты будешь пахать с уборщиками. На этом корабле ты будешь честным, хоть сдохнешь с непривычки. А если ты думаешь о той девушке с Малой Веги, то я все проверил, и стянуть у нее билет тебе не удастся.

— Вы не смеете лишать ее опеки! Это бесчеловечно! — крикнул Макдафф.

— Пшел вон! — гневно прервал его Рэмсей, вставая. — И берись за работу!

— Минуточку, — сказал Макдафф. — Вы пожалеете, если не выслушаете меня. На этом корабле совершено преступление.

— Верно, — ответил капитан, — и я уже просек, кто его совершил. Катись!

Он бросил в интерком несколько слов, и в дверях появились охранники.

— Нет! — зАорал Макдафф, чувствуя неумолимое приближение тяжелой работы. — Это Эсс Пу! Алголианин! Он...

— Если ты надул его, как и меня... — начал капитан Рэмсей.

— Это контрабандист! — крикнул Макдафф, вырываясь из рук охранников, тащивших его из комнаты. — Он вывозит сфиги с Тау Альдебарана! Говорю вам, я учуял запах! У вас на борту контрабанда, капитан Рэмсей!

— Стой! — приказал Рэмсей. — Поставьте его. Это что — новый прикол?

— Я унюхал его, — упорствовал Макдафф. — Вы же знаете, как пахнет сфиги, тут не ошибешься. У него в каюте наверняка есть растения.

— Растения? — задумался Рэмсей. — Вот те на! Гмм... Ну ладно, позовите сюда Эсс Пу.

Он опустился в кресло, пристально глядя на Макдаффа. Тот бодро потер ладони.

— Можете ничего не говорить, капитан. Не нужно извиняться за излишнее рвение ваших людей. Разоблачив перед вами этого опасного преступника, я подвергну его перекрестному допросу, и он признается во всем. Разумеется, вы его арестуете, и каюта окажется свободной. Я взываю к вашему чувству справедливости.

— Тс-с-с, — ответил капитан Рэмсей. — Заткнись.

Грозно хмурясь, он вглядывался в дверь. Наконец она открылась, и вошел Эсс Пу. Он неуклюже направился к столу и вдруг заметил ненавистного врага. Мембраны на его физиономии мгновенно покраснели, а клешни поднялись для удара, судорожно щелкая.

— Но-но, приятель! — предупредил его Рэмсей.

— Вот именно, — подхватил Макдафф. — Помни, где находишься. Все раскрылось, Эсс Пу, и ложь тебе не поможет. Шаг за шагом мы с капитаном докопались до истины. Ты продался ксерианам, выкрал семена сфиги, и сейчас доказательство вины находится в твоей каюте.

Рэмсей задумчиво смотрел на алголианина.

— Н-ну? — спросил он.

— Подождите немного, — сказал Макдафф. — Когда Эсс Пу убедится, что мы знаем все, он поймет бессмысленность запирательства. Позвольте действовать мне.

Видя, что Макдаффа не остановить, капитан буркнул что-то неразборчивое и, взяв толстый том "Справочника межзвездного права", принялся листать страницы. Эсс Пу резко щелкнул клешнями.

— Неважный план, — продолжал Макдафф. — С самого начала даже для меня, гостя на Тау Альдебаране, было ясно, что администрация планеты насквозь продажна. Нужно ли и дальше искать ответ? Думаю, нет. Сейчас мы летим прямо на Ксерию, чьи жители много лет подряд всеми правдами и неправдами стараются порушить монополию альдебаранцев.

Он с негодованием ткнул сигарой в сторону алголианина.

— Купленный ксерианами, ты прибыл на Тау Альдебарана, сам подкупил несколько высших чиновников, добыл семена сфиги и перехитрил таможенников. Подарив бургомистру Ао, ты заручился его тайной поддержкой. Можешь пока не отвечать, — поспешно добавил он, желая продлить свой триумф.

Эсс Пу вдруг вспомнил кое-что, и из горла его вырвался булькающий звук:

— Летейская пыль! А-а-а! — Алголианин бросился на Макдаффа.

Тот поспешно отступил за стол.

— Вызовите своих людей, капитан, — посоветовал он.

— Он совсем спятил. Нужно его разоружить.

— Алголианина можно разоружить, только расчленив, — рассеянно ответил Рэмсей, отрываясь от параграфов и статей. — Я вижу, ты не оправдываешься, Эсс Пу?

— А как он может оправдываться? — вмешался Макдафф. Этот близорукий мерзавец посадил семена в своей кабине, и даже не поставил там нейтрализатор запахов. Глупцов не стоит жалеть.

— Н-ну? — спросил капитан с непонятным сомнением. Эсс Пу тряхнул узкими плечами, многозначительно хлопнул хвостом об пол и раззявил пасть, изображая улыбку.

— Сфиги? — спросил он. — Конечно. Ну и что?

— Сам признался! — восхитился Макдафф. — Больше ничего и не требуется. Берите его. Мы поделимся наградой, если она будет, капитан.

— Нет, — решительно ответил Рэмсей, откладывая справочник. — Ты снова влип, Макдафф, потому что не знаешь межзвездного права. Мы находимся за пределами зоны ионизации Тау Альдебарана, и значит, вне ее юрисдикции. Все остальное просто треп, однако значение этого параграфа совершенно ясно. Альдебаранцы сами должны были следить, чтобы никто не выкрал у них семена сфиги, а если уж не смогли этого сделать, то мне-то и подавно наплевать. Честно говоря, и не могу. Это противоречит закону.

— Вот именно, — самодовольно ответил Эсс Пу.

Макдафф вздохнул.

— Вы потворствуете контрабанде?

— Ко мне не подкопаешься, — сказал алголианин, делая в сторону Макдаффа оскорбительный жест.

— Он прав, — признал Рэмсей. — Закон говорит об этом совершенно однозначно. Что касается моего К этому отношения, то Эсс Пу может держать у себя сфиги, маргаритки и даже заразиху, — задумчиво добавил он.

Омар фыркнул и повернулся к двери. Макдафф умоляюще положил руку на плечо капитана.

— Но он мне угрожал! Моя жизнь в опасности! Взгляните на его клешни.

— Да, — неохотно сказал Рэмсей. — Ты знаешь, что грозит за убийство, Эсс Пу? Хорошо. Приказываю тебе не убивать этого жалкого мошенника. Я вынужден придерживаться устава, поэтому смотри, чтобы я или кто-нибудь из команды не поймал тебя на месте преступления. Усек?

Эсс Пу, похоже, все усек. Он хрипло засмеялся, щелкнул клешнями и выкатился из комнаты, весело раскачиваясь на ходу.

Оба охранника стояли под дверью.

— Сюда, — приказал им Рэмсей. — У меня есть для вас работа. Отведите этого зайца к уборщикам, и пусть старший им займется.

— Нет! Нет!! — заверещал Макдафф, пятясь. — Только троньте меня! Отпустите! Я не пойду! Отпустите меня! Капитан, я требую... Капитан Рэмсей!

Прошло несколько дней, разумеется, бортового времени. Ао по-прежнему лежала, свернувшись в своем гамаке, погруженная в сонные видения. Где-то под потолком послышалось сопение, скрежет и покашливание, а затем за решеткой вентиляционного отверстия появилось лицо Макдаффа.

— Ах, моя маленькая подружка, — приветствовал он ее. Так вот где ты. Мне теперь приходится ползать по вентиляционным каналам, словно какому-то фагоциту.

Он внимательно осмотрел густую сетку.

— Приварена, как и везде. Во всяком случае, я хоть вижу, что к тебе хорошо относятся, моя дорогая.

Он вожделенно уставился на обильно заставленный поднос с завтраком. Ао мечтательно смотрела в пространство.

— Я отправил сообщение, — продолжал голос из глубины стены. — Продал несколько ценных семейных реликвий, которые были при мне, и набрал достаточно денег, чтобы послать телеграмму по льготному тарифу. К счастью, мое удостоверение журналиста еще сохранилось.

Среди обширной коллекции документов Макдаффа можно было найти что угодно, вплоть до членского билета Клуба Низкорослых Любителей Овсянки и Маршей.

— Более того, я только что получил ответ. И теперь придется рискнуть, моя дорогая. Сегодня в кают-компании объявят условия лотереи, и я должен там быть, даже под угрозой ареста или избиения. Это будет нелегко. Можно сказать, я пал здесь жертвой всех возможных оскорблений, за исключением... какая наглость! — воскликнул он вдруг.

Веревка, обвязанная вокруг ноги, натянулась и потащила его вглубь шахты. Крики Макдаффа быстро удалялись. Слабеющим голосом он сообщил, что в кармане у него бутылка битетрапентатрихлорофеноксиуксусной кислоты, которая может разбиться и угрожать его жизни. После этого все стихло. Ао осталась невозмутимой, почти не заметив недолгое присутствие Макдаффа.

— Да, — философски заметил этот последний, удирая по коридору от твердого носка ботинка инспектора контроля атмосферы, — справедливость слепа. Вот тебе благодарность за сверхурочную работу... по крайней мере, три минуты после конца рабочего дня. Зато теперь я свободен и могу приступить к делу.

Пять минут спустя, ускользнув от инспектора и слегка почистившись, он смело двинулся в кают-компанию.

— Очко в мою пользу, — рассуждал он. — Эсс Пу, вероятно, не знает, что Ао здесь. Когда он в прошлый раз гнался за мной, то все время жаловался, что из-за меня оставил ее на Альдебаране. Увы, пока это мое единственное преимущество. А сейчас нужно затеряться среди пассажиров и не попасться на глаза Эсс Пу, капитану Рэмсею и остальной команде. Хотел бы я обладать способностями жителей Церес [Жителей Церес долгое время считали невидимыми. В конце концов оказалось, что на Церес никто не живет]. Ну ладно.

Осторожно продвигаясь в сторону кают-компании, Макдафф размышлял о преследующих его неудачах. Молниеносный темп, в котором он скатывался по лестнице общественной иерархии корабля, просто ошеломлял.

— Хотите заставить Архимеда работать лопатой? — спросил он. — Это все равно, что взвешивать слона на аналитических весах.

Ему велели заткнуться и браться за лопату. Макдафф тут же принялся обдумывать лучший способ использования принципа рычага. Какое-то время у него занял точный расчет коэффициента влияния фоновой радиоактивности на альфа-волны мозга.

— Иначе может случиться что угодно, — объяснил он и продемонстрировал.

Черенок с треском сломался.

По просьбе старшего уборщика Макдаффа перевели на другую работу. Однако вскоре стало ясно, что знания, которыми он обладает, не включают сведений о глажении белья, смазывании гомеостатически-симбиотического контрольного механизма, обеспечивающего удобства пассажирам, равно как и умения проверять показатель рефракции биметаллических термостатов. Когда это было доказано на практике, его перевели в секцию гидропоники, где он устроил происшествие с радиоактивным изотопом углерода. Макдафф говорил потом, что дело тут не в изотопе, а в гаммексене, точнее, в применении этого инсектицида без мезоинозитола...

Как бы то ни было, когда тридцать квадратных футов тепличного ревеня принялись в результате мутации, вызванной гаммексеном, выделять двуокись углерода, Макдаффа отправили прямо на кухню, где ему удалось подсыпать в суп гормон роста, что едва не привело к катастрофе.

Сейчас он был не самым ценным работником секции контроля атмосферы и выполнял работу, которой никто другой заниматься не хотел. Все чаще чувствовал он запах сфиги. Ничто не могло замаскировать этого специфического аромата, проходящего с помощью осмоса сквозь клеточные фильтры, проникающего во все уголки корабля и в ноздри всех пассажиров.

Пробираясь в кают-компанию, Макдафф отметил, что слово "сфиги" было на устах у всех, как он и предвидел.

Он осторожно остановился на пороге зала, окружающего весь корабль по периметру наподобие пояса — или, точнее, галстука — так что пол везде поднимался в обе стороны. Идущий по этому залу, чувствовал себя как белка в колесе.

— Какая роскошь! — вслух подумал Макдафф.

Его душа сибарита рвалась к столикам, заставленным всевозможными холодными закусками. Мимо проехал по своему рельсу подвижной бар, похожий на дворец изо льда. Оркестр играл "Звездные Дни и Солнечные Ночи" — произведение, вполне уместное на корабле, летящем в пространстве, а воздух наполнял чудесный аромат сфиги.

Несколько минут Макдафф невозмутимо стоял у дверей, разглядывая толпу пассажиров. Он ждал появления капитана Рэмсея. Наконец послышались возбужденные голоса, и пассажиры сбежали по наклонному полу салона, собравшись в одном месте. Прибыл капитан. Макдафф молниеносно растворился в толпе.

С улыбкой на покрытом шрамами лице Рэмсей стоял посреди кают-компании. Он нигде не видел ни следа Макдаффа, хотя время от времени из-за широкого тела представителя чешуекрылых с Плутона доносились чьи-то тихие комментарии.

Капитан заговорил:

— Как вы, конечно, знаете, мы должны установить правила лотереи. Возможно, кое-кто из вас впервые в космосе, поэтому мой заместитель объяснит, как это делается. Мистер Френч, пожалуйста.

Мистер Френч, серьезный молодой человек, откашлялся, помешкал и внимательно оглядел собравшихся, когда за спиной чешуекрылого пассажира кто-то захлопал в ладоши.

— Спасибо, — сказал он. — Э-э... многие, вероятно, знают принципы традиционной корабельной лотереи, когда пассажиры угадывали время прибытия судна в порт. Наши компенсационные системы, эффекторы и субтракторы ведут наш корабль настолько четко, что мы можем не сомневаться в точном времени прибытия на Ксерию...

— К делу, парень, к делу, — произнес чей-то голос, и капитан Рэмсей нервно посмотрел в сторону пассажира с Плутона.

— Э-э... да, — продолжал мистер Френч. — Есть у кого-нибудь идеи?

— Угадывание даты на монете, — предложил кто-то, но его заглушил хор голосов, произносящих слово "сфиги".

— Сфиги? — спросил капитан Рэмсей, изображая удивление. Вы говорите о духах?

Все рассмеялись. Слово взял житель Каллисто, похожий на мышь.

— Капитан Рэмсей, — сказал он. — А может, устроить лотерею с семенами сфиги, как это делают на Тау Альдебарана? Насколько я знаю, она заключается в угадывании числа семян в первом плоде сезона. Предсказать количество семян невозможно. Иногда их несколько сотен, иногда — несколько тысяч и сосчитать их нельзя, не разрезая плода. Если Эсс Пу согласится...

— Позвольте мне убедить алголианина, — сказал капитан.

Омар угрюмо поглядывал по сторонам и поначалу отказался, но потом согласился — за половину выигрыша. Только очарование сфиги и исключительный шанс рассказывать об этой лотерее всю оставшуюся жизнь заставили пассажиров смириться с такой беспардонной алчностью. В конце концов все было оговорено.

— Стюарды пройдут по кают-компании, — сказал Рэмсей, — и раздадут карточки. На них нужно написать свою фамилию и предполагаемое число семян сфиги, а затем бросить в ящик. Эсс Пу, вы тоже можете принять участие, если захотите.

Алголианин захотел. Он не собирался упускать случая. После долгого раздумья он написал какое-то число, со злостью нацарапал свою подпись (фонетическую) и уже хотел удалиться, когда что-то еще более утонченное, чем запах сфиги, воцарилось в воздухе. Разговоры стихли, и все головы повернулись в одну сторону. Удивленный Эсс Пу огляделся, и его яростный рев несколько секунд метался между стенами кают-компании. Стоявшая на пороге Ао не обратила на это внимания. Она вглядывалась своими прекрасными глазами куда-то вдаль, распространяя вокруг себя волны очарования. Ее присутствие подняло температуру всех живых существ в салоне, и Эсс Пу не был исключением. Как я уже говорил, хорошее самочувствие алголианина обычно выражается в безграничной ярости.

— Моя! — хрипел омар, размахивая клешнями перед носом капитана. — Она моя!

— Держи свои клешни при себе, приятель, — с достоинством ответил Рэмсей. — Пошли-ка вон в тот угол. Попробуй-ка изложить свое дело повежливее. Вот щас давай!

Эсс Пу потребовал Ао и достал документ, подтверждающий, что он прибыл на Тау Альдебарана с девушкой, как ее опекун. Капитан Рэмсей задумчиво потер подбородок. Тем временем бурлили пассажиры, бросая свернутые карточки в ящик. Запыхавшийся Макдафф выбрался из толпы как раз вовремя, чтобы вырвать девушку из клешней.

— Полегче, омар! — с угрозой произнес он. — Только тронь ее, и пожалеешь!

Таща за собой Ао, он отскочил за спину капитана Рэмсея.

— Так я и думал, — сказал офицер, грозя пальцем омару: Не говорил ли я тебе, Макдафф, чтобы ты не приближался к пассажирам?

— Это нарушение закона! — кричал Макдафф. — Ао находится под опекой у меня, а не у этого уголовника!

— И ты можешь это доказать? — спросил Рэмсей. — У него-то есть свидетельство.

Макдафф вырвал документ из клешни Эсс Пу, бегло просмотрел, смял и бросил на пол.

— Вздор! — презрительно сказал он, обвиняющим жестом вынимая телеграмму. — Читайте, капитан. Как видите, это отправлено правительством Малой Веги. Они утверждают, что Ао была нелегально вывезена с планеты, и что именно алголианин подозревается в этом преступлении.

— Что? — удивился Рэмсей. — Минуточку, Эсс Пу!

Однако омар уже торопливо пробирался к выходу. Рэмсей нахмурился, перечел телеграмму, потом оглядел зал и подошел к цефанскому прокурору, находившемуся среди пассажиров. После краткого разговора он вернулся, качая головой.

— Я мало что могу сделать, Макдафф, — сказал он. — Это не нарушение межзвездного закона, увы. Я лишь могу отдать Ао законному владельцу, а поскольку такого здесь нет...

— Ошибаетесь, капитан, — прервал его Макдафф. — Вам нужен законный опекун девушки? Он перед вами. Вот вторая часть телеграммы.

— Что?! — воскликнул капитан Рэмсей.

— Вот именно: Теренс ЛАо-Цзе Макдафф. Так здесь написано. Правительство Малой Веги приняло мое предложение стать Loco parentis [Loco parentis (лат.) — здесь: опекуном] для Ао, pro tern [pro tern (лат.) — временно].

— Ладно, — неохотно согласился офицер, — Ао остается под твоей опекой. Тебе придется утрясать это с властями на Ксерии, ибо, не будь я Ангус Рэмсей, ты вылетишь с корабля, едва только мы сядем. Можете драться там с Эсс Пу. А пока я не желаю видеть члена команды среди пассажиров. Шагом марш!!!

— Я требую уважения моих прав пассажира, — запальчиво произнес Макдафф, отступая на шаг. — Лотерея включена в стоимость билета, и я требую...

— Ты не пассажир, а недисциплинированный член команды.

— Ао пассажирка! — пискнул довольный Макдафф. — Она имеет право участвовать в лотерее, не так ли? Ну, капитан, дайте же мне карточку!

Рэмсей пробормотал что-то сквозь зубы, но сделал знак стюарду.

— Пусть Ао заполнит карточку.

— Вздор, — сказал Макдафф. — Ао находится под моей опекой, и я заполню карточку вместо нее. Более того, если окажется, что каким-то чудом она выиграла, я буду обязан

распорядиться этими деньгами в ее интересах, то есть купить нам обоим билеты на Малую Вегу.

— К чему весь этот шум? — смягчился вдруг капитан.

— Если тебе повезет, если произойдет такое чудо...

Прикрывая рукой карточку, Макдафф быстро заполнил ее, свернул и бросил в отверстие. Рэмсей взял у стюарда ящик и запечатал его.

— Честно говоря, — заметил Макдафф, глядя на него, — меня угнетает атмосфера, царящая на "Саттере". Глядя на потворство контрабанде, мошенничество адвокатов и азартные игры, вынужден заметить, капитан, что ваш корабль — гнездо порока. Идем, Ао, поищем воздуха посвежее.

Ао лизнула свой большой палец и подумала о чем-то очень приятном, может, о вкусе своего пальца. Этого никто никогда не узнает.

Прошло немного времени — и бергсонианского, и ньютоновского. Похоже было, что Макдаффу недолго осталось пребывать на корабле.

— Взявший меч от меча и погибнет, — сказал капитан Рэмсей своему первому офицеру в тот день, когда "Саттер" должен был прибыть на Ксерию. — Я только удивляюсь, что Макдафф до сих пор ухитряется избегать клешней Эсс Пу, хотя постоянно крутится вокруг сфиги. Не пойму, чего он хочет добиться, торча у кабины алголианина со счетчиком йодистого натрия и спектроскопами. Что бы он ни написал на своей карточке, этого уже не изменить: ящик заперт в моем сейфе.

— А если он найдет способ открыть его?

— Не найдет. Кроме часового замка сейф контролируется альфа-волнами моего мозга... О, легок на помине. Смотрите-ка, кто к нам идет.

В коридоре появилась приземистая, но ловкая фигура, на шаг опережавшая алголианина. Макдафф тяжело дышал и, заметив офицеров, скользнул между ними, как цыпленок под крыло наседки. Ослепленный ненавистью, омар щелкнул клешнями перед носом капитана.

— Опомнись, человече! — крикнул ему Рэмсей.

Эсс Пу что-то пробулькал и замахал в воздухе какой-то бумагой.

— Много чести! — язвительно заметил из своего временного укрытия Макдафф. — Это же просто омар-переросток. Стоит кому-то вырасти, как его относят к гуманоидам; совсем снизили критерии. Так и лезет всякая шпана со всей Галактики. Марсиане положили начало, и теперь уже не остановишь. Я понимаю: некоторый либерализм нужен, но ведь это оскорбляет достоинство истинных гуманоидов, когда гордым именем Человек называют какого-то там омара. Он ведь даже не двуногий. Честно говоря, даже то, как он носит свой панцирь, оскорбительно для общественной морали.

— Да ладно, это я так, к слову пришлось. Что это такое, Эсс Пу? Что за бумагу ты мне суешь?

Из бессвязного бормотания алголианина офицеры поняли, что Макдафф уронил эту бумагу, удирая. Омар требовал, чтобы капитан внимательно прочел эти записи.

— Потом, — ответил Рэмсей, запихивая ее в карман. — Щас мы будем садиться на Ксерию, и мне нужно в рубку. Шагом марш, Макдафф!

Макдафф повиновался с удивительной готовностью, по крайней мере, пока находился в поле зрения капитана. Хрипло ворча, Эсс Пу двинулся следом за ним. Только тогда капитан вынул бумагу из кармана, прочитал, фыркнул и подал первому офицеру. На листе было написано:

Задача: Определить, сколько семян находится в спелом плоде, в котором, кстати, не все семена могут быть уже сформированы. Обычный диапазон волн непригоден.

Первый день: Попытка пометить сфиги радиоактивным изотопом, чтобы затем день за днем следить за его распадом и составлять графики. Неудача. Эсс Пу расставил ловушку — явный признак преступного менталитета. Удалось ускользнуть.

Второй день: Попытка подкупить Эсс Пу Эликсиром Молодости. Увы, я забыл, что алголиане презирают молодость (маленькие мозги больше всего ценят крупные размеры). Эсс Пу в ярости.

Третий день: Попытка сфокусировать инфракрасное излучение на сфиги и измерить вторичное излучение акустическим интерферометром. Неудача. Эксперимент с окрашиванием клеток плода световыми волнами. Неудача.

Четвертый день: Попытка впустить хлороформ в кабину Эсс Пу. Неудача. Невозможно подобраться к плоду настолько, чтобы опробовать протонный ядерный резонанс. Начинаю подозревать, что Эсс Пу повинен в том, что случилось с капитаном Мастерсоном на Тау Альдебарана. Вероятно, подкрался к нему сзади на темной улице. Все грубияны — трусы. Не забыть бы натравить на Эсс Пу ксериан после посадки. Но как?

На этом "дневник" заканчивался. Френч вопросительно взглянул на капитана.

— Я не знал, что Макдафф использует такие научные методы, — буркнул Рэмсей. — Это лишь подтверждает слова Эсс Пу о том, что Макдафф пытается подобраться к сфиги. Однако, до сих пор он не смог и впредь не сможет. А щас готовимся к посадке.

И он удалился вместе с наступающим ему на пятки первым офицером. Некоторое время в коридоре было пусто и тихо, потом на стене ожил интерком:

— Сообщение для всех. Вниманию пассажиров и команды "Саттера". Приготовиться к посадке. Сразу после нее пассажиры собираются в кают-компании и проходят таможенный досмотр. Там же будут сообщены результаты лотереи. Явка обязательна. Благодарю за внимание.

Наступившую тишину нарушал лишь звук тяжелого дыхания, а затем кто-то другой произнес:

— Тебя тоже касается, Макдафф. Понял?

Через четыре минуты "Саттер" опустился на Ксерию. Протестующего Макдаффа вытащили из каюты и приволокли в салон, ще уже собрались все пассажиры. Явились ксерианские чиновники и, с трудом скрывая радость, бегло просматривали документы пассажиров и без особого рвения обыскивали корабль в поисках контрабанды. Ясно было, что их интересуют только сфиги. Посреди кают-компании установили стол, а на него сфиги — каждое растение в отдельном горшочке. Полные золотистые плоды свисали с веток, а розовый отблеск их пушистой кожицы доказывал, что они созрели. Вокруг расходился небесный запах. Эсс Пу стоял на страже, время от времени обмениваясь фразами с начальником ксериан, который уже успел прикрепить [Разумеется, с помощью присосок] медаль к панцирю алголианина.

— Какая наглость! — кричал, вырываясь, Макдафф. — Мне нужно было всего несколько минут, чтобы закончить важные исследования...

— Перестань щелкать клювом,— сказал ему капитан Рэмсей. Я лично с наслаждением вышвырну тебя из "Саттера".

— И оставите меня на милость этого омара? Он же меня убьет! Я взываю к нашей гуманоидальной общности...

Капитан Рэмсей коротко посовещался с начальником ксериан, и тот кивнул.

— Вы правы, капитан, — сказал он или, если быть точным, сказало оно. — По нашим законам должники отрабатывают долг, а телесные повреждения наказываются, в

зависимости от степени их тяжести, различными денежными штрафами. Разумеется, за убийство мы наказываем смертью. А почему вы спрашиваете?

— Это относится и к Эсс Пу? — продолжал расспрашивать капитан.

— Конечно, — ответил ксерианин.

— Вот видишь, — многозначительно заметил Рэмсей Макдаффу.

— Хорошо? Он будет так богат, что сможет позволить себе заплатить за удовольствие изуродовать меня! А у меня так легко появляются синяки.

— Но он, по крайней мере, не убьет тебя, — успокоил Рэмсей. — Это будет для тебя уроком, Макдафф.

— Ну раз так, то я хотя бы приложу ему сначала, — сказал Макдафф, вырвал у ближайшего пассажира толстую трость и с треском обрушил ее на панцирь омара. Алголианин издал жуткий свист и, взъярившись до безумия, бросился на Макдаффа, который, пользуясь тростью, как рапирой, отступал, не переставая, однако, наносить удары.

— Ну, иди сюда, ты, холодная закуска! — выкрикивал он. Давай разберемся!

— Бей, Макдафф! — подбадривал эрудит с Ганимеда.

— Стоять! — рявкнул капитан Рэмсей, созывая своих людей на помощь. Однако, ксериане оказались первыми и быстро воздвигли стену между дерущимися. Потом один вырвал трость из руки Макдаффа.

— Если он тебя ранил, Эсс Пу, то выплатит штраф, — сказал начальник. — Так гласит закон. Ты ранен?

По звукам, издаваемым омаром, можно было понять, что нет. Ксерианское право не учитывает оскорбленного достоинства. Термиты — существа не шибко гордые.

— Давайте, наконец, закончим, — сказал капитан Рэмсей, разозленный разгромом своей кают-компании. — Только три пассажира выходят здесь: Ао, Эсс Пу и Макдафф.

Макдафф огляделся, нашел Ао и поспешно спрятался за ее спиной.

— Кстати, — сказал ксерианин, — Эсс Пу рассказал мне о лотерее. Мы не возражаем, но с условием, что ни один нексерианин не подойдет к столу, и я лично сосчитаю семена.

— Хорошо, — согласился Рэмсей, беря запечатанный ящик и отходя в сторону. — Когда вы разрежете самый большой плод и сосчитаете семена, я открою ящик и назову победителя.

— Подождите! — воскликнул Макдафф, но никто не обратил на него внимания.

Начальник ксериан поднял со стола серебряный нож, выбрал самый крупный и спелый ллод сфиги и старательно разрезал его пополам. Половинки упали на стол, демонстрируя идеальную внутренность... без семян. Тревожный крик ксериан эхом отразился от стен зала. Серебряное лезвие засверкало, рассекая плод на мелкие кусочки, однако в кремовой мякоти не нашлось ни единого семечка.

— Что случилось? — допытывался Макдафф. — Нет семян? Это обман. Я никогда не верил этому Эсс Пу. Он пыжился как...

— Тихо! — холодно остановил его ксерианин.

Среди общего молчания и растущего напряжения он поднял серебряный нож еще раз.

— Нет семян? — тупо спросил капитан Рэмсеи, когда был вскрыт последний плод. Ксерианин молчал, поигрывая ножом и пристально глядя на Эсс Пу. Алголианин казался таким же удивленным, как все остальные, однако, как громко заметил Макдафф, с омарами ни в чем нельзя быть уверенным. Капитан Рэмсеи отважно нарушил молчание, вышел вперед и напомнил чиновникам, что представляет здесь ГБР.

— Без проблем, — холодно ответил ксерианин. — На борту вашего корабля, капитан, мы ничего не можем сделать.

— Этот омар мне сразу не понравился, — торжествующе заявил Макдафф. — Взял у вас деньги и стакнулся с альдебаранцами. Мошенник! Поспешное бегство с Тау Альдебарана и всем известная склонность к летейской пыли...

Яростно взревев, Эсс Пу бросился на Макдаффа, который в последний момент успел выскочить через открытый люк в слабый свет ксерианского дня. Эсс Пу погнался за ним, громко ругаясь, мембраны его пылали пурпуром. Начальник ксериан мгновенно отдал приказ, и остальные ксериане выбежали следом за ними. Снаружи донеслись странные звуки, и вскоре появился запыхавшийся Макдафф.

Один.

— Странные существа эти алголиане, — доверительно обратился он к начальнику, качая головой. — Я вижу, ваши люди... э-э... да, задержали Эсс Пу.

— Да, — ответил термит. — За пределами корабля он подпадает под нашу юрисдикцию.

— Так я и думал, — буркнул Макдафф, медленно подходя к Ао.

— Минуточку, — сказал Рэмсеи ксерианину. — Вы не...

— Мы не варвары, — с достоинством ответил тот. — Мы дали Эсс Пу пятнадцать миллионов космических кредитов за эту работу, и он нас обманул. Если он не сможет отдать эти пятнадцать миллионов плюс проценты, то будет их отрабатывать. А час работы на Ксерии (тут Макдафф нервно сглотнул) стоит одну шестьдесятпятую кредита.

— Это абсолютно противозаконно, — сказал Рэмсей, — Но меня уже не касается. Макдафф, хватит дыбиться. Ты тоже выходишь на Ксерии, не забыл? Советую не становиться на пути у Эсс Пу.

— Думаю, он будет слишком занят, — вежливо ответил Макдафф. — Мне неприятно напоминать такому опытному офицеру о его обязанностях, но вы забыли об одной мелочи — лотерее.

— Что? — Рэмсей пустым взглядом уставился на иссеченный плод. — Лотерея, разумеется, отменяется.

— Вздор, — прервал его Макдафф. — Никаких уверток. Можно подумать, что вы стараетесь заначить выигрыш.

— Да ты спятил! Какой выигрыш? Лотерея заключалась в том, чтобы угадать количество семян сфиги, и если плод пуст... Надеюсь, ни у кого нет возражений...

— У меня есть! — крикнул Макдафф. — От имени моей подопечной требую публично прочесть все карточки!

— Не сходи с ума, — не сдавался капитан. — Если ты хочешь отсрочить момент, когда я вышвырну тебя с "Саттера"...

— Вы должны закончить лотерею по всем правилам, — настаивал Макдафф.

— Заткнись ты, наконец! — рявкнул Рзмсей, поднимая опечатанный ящик и подключая к нему небольшое устройство. — Как хочешь. Но твое тебя все равно на минует, Макадфф. А щас все тихо!

Он прикрыл глаза и беззвучно зашевелил губами. Ящик вдруг открылся, и из него кучей высыпались свернутые карточки. Рэмсей махнул рукой — один из пассажиров подошел и начал громко зачитывать имена и цифры.

— У тебя пятиминутная отсрочка, — тихо сказал Макдаффу первый офицер. — Потом отправишься за Эсс Пу. Кстати, мне совершенно ясно, что ты выманил его наружу сознательно.

— Ерунда! — оскорбился Макдафф. — Разве я виноват, что этот омар обратил на меня свои антиобщественные инстинкты?

— А разве нет? — спросил Рэмсей. — Ты хорошо знаешь, что так оно и было.

— Самец Кор-зе-Каблум, семьсот пятьдесят, — прочитал пассажир, развернув очередную карточку. — Лорна Секундас, две тысячи девяносто девять. Ао, замещаемая...

Он умолк.

— Ну? — поторопил его капитан Рэмсей, держа Макдаффа за воротник. — Сколько?

— Теренсом ЛАо-Цзе Макдаффом, — продолжил пассажир и вновь умолк.

— Да сколько же он написал?! — выходил из себя капитан. Стоя у открытого люка, он уже отвел ногу, и готовился окончательно расстаться с Макдаффом, который ожидал этого на удивление спокойно.

— Я, кажется, спросил кое о чем! Какая цифра написана на карточке?

— Ноль, — слабым голосом ответил пассажир.

— Вот именно! — воскликнул Макдафф, вырываясь из рук капитана. — А теперь, капитан, буду вам очень признателен, если вы вручите мне половину выигрыша, как опекуну Ао — разумеется, вычтя из нее цену наших билетов до Малой Веги. Что касается части Эсс Пу, то пошлите ему эти деньги с поздравлениями от меня. Может, это спишет несколько месяцев с его срока, который, по моим подсчетам, составляет девятьсот сорок шесть ксерианских лет. Макдафф прощает даже врагов. Идем, дорогая Ао. Я хочу выбрать для нас подходящую каюту.

Сказав это, он закурил новую сигару и с достоинством удалился, оставив капитана Рэмсея таращиться куда-то вдаль и шевелить губами, как в тихой молитве. Наконец, к капитану вернулся дар речи.

— Макдафф! — окликнул он. — Макдафф! Как ты это сделал?

— Благодаря научному подходу, — бросил Макдафф через плечо.

В известном кабаре на Малой Веге гремела веселая музыка, двое комиков перебрасывались шуточками. За одним из столиков сидели Ао, Макдафф и капитан Рэмсей.

— Я все еще жду, что ты объяснишь, как это сделал, — сказал капитан. — Уговор дороже денег. Я же подписал твое прошение, верно?

— Признаться, — сказал Макдафф, — твоя подпись облегчила мне получение формального согласия на опеку над Ао, да живет она сто лет. Шампанского, Ао?

Девушка не ответила. С необычайным для нее интересом она смотрела в глаза молодого самца с Малой Веги, что сидел рядом.

— Помни, что я должен написать рапорт о полете, и мне нужно знать, что случилось со сфиги, — настаивал Рэмсей. — И с другой стороны, не думаешь же ты, что я рехнулся и дал за тебя полное ручательство? Нет, я написал осторожно: "насколько мне известно". Но ведь ты заполнил эту карточку задолго до того, как плод созрел, я же сам видел!

— Верно, — ответил Макдафф, потягивая шампанское. — Надо было лишь отвлечь внимание противника. Думаю, теперь я могу рассказать правду. Давай вспомним ситуацию. Ты собираешься оставить меня на Ксерии вместе с этим омаром, и я, чтобы уменьшить его преимущество, должен скомпрометировать его перед ксерианами. Выигрыш в лотерее был лишь неожиданным побочным эффектом. Просто заслуженная улыбка фортуны, основанная на использовании научных методов.

— Это ты о тех записях, которые нашел Эсс Пу... об ахинее насчет интерферометров и ионных анализаторов? Значит, ты нашел способ считать семена... Или нет?

— Конечно, нет, — Макдафф покачал бокалом и пригладил свои перья. — Я сделал эти записи специально для Эсс Пу. Он был так занят охраной сфиги и погоней за мной, что времени подумать у него не оставалось.

— Ничего не понимаю, — признался Рэмсей. — Даже если ты как-то узнал, сколько в плоде семян, как ты мог угадать, что лотерея будет заключаться именно в этом?

— Ну, это самое простое. Вспомни ситуацию на корабле. У всех еще свежа в памяти лотерея на Альдебаране, а по кораблю кружат слухи о контрабандной сфиги. Если бы никто этого не предложил, я сам подсказал бы эту идею и... Что такое? Уйди! Перестань!

Он обращался к комикам, подходившим к столу Макдаффа. Капитан Рэмсей взглянул на них как раз вовремя, чтобы увидеть новый скетч.

Традиция развлекать зрителей, высмеивая кого-то из них, Имеет многовековую историю, а галактические путешествия открыли в этом направлении необъятные возможности. Предметом насмешек стали целые виды и расы.

Двое комиков, оживленно болтая, принялись изображать обезьян, занятых ловлей блох. К общему хохоту не присоединились лишь клиенты, происходящие от обезьян.

— Фу! — гневно фыркнул Рэмсей и начал подниматься со стула. — Эти чертовы!..

— Тише, тише, капитан. Взгляни на это объективно. Это просто вопрос семантики.

Макдафф подмигнул.

— Будь выше этого и наслаждайся мастерством клоунов в абстрактном искусстве подражания. Я как раз собирался объяснить, почему нужно было отвлекать внимание Эсс Пу. Я боялся, что он сочтет странным такое быстрое созревание плодов.

— Фу! — сказал Рэмсей, но все-таки вновь опустился на стул, потому что комики начали другой номер. — Хорошо, продолжай.

— Отвлечь внимание, — довольно сказал Макдафф. — Ты встречал когда-нибудь худшего члена команды, чем я?

— Никогда, — ответил Рэмсей. — Ни разу в жизни.

— Вот именно. Меня перебрасывали из одной секции в другую, пока я не попал в секцию контроля атмосферы — именно туда, куда я и стремился. У ползания по вентиляционным трубам есть свои плюсы. Например, мне хватило секунды, чтобы опорожнить бутылку битетрапентатрихлорофеноксиуксусной кислоты, — он с наслаждением произнес название вещества, — в вентилятор Эсс Пу. Кислота должна была проникнуть всюду, и в плоды сфиги тоже.

— Трихлоро... что? Ты что-то сделал с плодами до лотереи?

— Ну да! Говорю тебе, лотерея — просто побочный продукт. Чтобы спасти собственную шкуру, я хотел подложить свинью Эсс Пу. К счастью, у меня был с собой запас гормонов. Тот, что я назвал, снимает потребность в перекрестном опылении и, по законам биологии, в результате получается плод без семян. Спроси любого садовода — так всегда делают.

— Плод без семян, — тупо повторил Рэмсей. — Перекрестное опыление... черт побери!

Несомненно, Макдафф собирался сказать что-то еще, но тут его внимание привлекло выступление комиков. Он умолк на полуслове, затянулся сигарой и стал внимательно смотреть. Тот, что поменьше, принялся выступать важно, словно павлин, стряхивая пепел с воображаемой сигары. Напарник издал радостный крик и хватил его по голове.

— Скажи, друг, — фальцетом воскликнул он, — что за пингвин был с тобой прошлым вечером?

— Это был не пингвин, — радостно захихикал первый. — Это был венерианин! — В то же мгновение свет прожектора упал на сморщенную голову Макдаффа.

— Что? Что?! Вы посмели!.. — рявкнул разъяренный Макдафф, но голос его потерялся в хохоте остальных гостей. — Ложь и клевета! Никогда еще меня так не оскорбляли!

Капитан Рэмсей задыхался от смеха.

Взъерошенный Макдафф грозно посмотрел по сторонам, встал и схватил Ао за руку.

— Не обращай на них внимания, — уговаривал его Рэмсей срывающимся от смеха голосом. — Ты же действительно венерианин, Макдафф, даже если утверждаешь, что вылупился в Глаз... то есть, я хотел сказать "родился". Да, по происхождению ты шотландец и относишься к гуманоидам, верно? Ты не более пингвин, чем я обезьяна.

Однако Макдафф уже шагал к двери. Ао послушно шла за ним, бросая прощальные взгляды парню с соседнего столика.

— Какая наглость! — кипел Макдафф.

— Вернись! — крикнул ему вслед Рэмсей, с трудом сдерживая смех. — Насладись абстрактным искусством подражания. Это всего лишь вопрос семантики...

Выпрямившийся, словно струна Макдафф игнорировал его зов. Таща Ао и семеня на своих коротких утиных ножках, Теренс ЛАо-Цзе Макдафф окончательно исчез во мраке ночи, бормоча что-то себе под нос. Как поймет наименее развитый читатель [Я имею в виду тех читателей, для которых использованные в рассказе научные термины оказались непонятными], Макдафф был не совсем тем, за кого себя выдавал...

— Ха! — сказал капитан Рэмсей, широко улыбаясь. — Я все-таки дождался этой минуты! Хватит пить шипучую дрянь! Официант, виски! Нужно отметить одно событие. Понимаешь, впервые в жизни этот беспринципный мошенник покинул сцену, не оставив позади какого-нибудь обманутого бедолаги. Что? Ты о чем?! Какой еще счет, тупица? Ведь это Макдафф меня пригласил, и с него... О, проклятье!!

Мелкие детали

Решив наконец, что оторвался от погони, он направился к киоску с газетами. Его интересовала дата. Он не знал, сколько времени провел в Замке Иф, ибо уже в конце первого года стало ясно, что считать дни не имеет смысла.

Бегство было попросту невозможно. Правда, Эдмон Дантес все-таки бежал из настоящего Замка Иф, но здесь этот номер не прошел бы. Когда "гости" этого единственного в своем роде пансионата умирали, где-то в подземельях проходила быстрая кремация.

Это была одна из немногих крох информации, которые ему удалось собрать за время заточения. За все это время он ни разу не покидал одиночной, почти роскошно обставленной комнаты без окон и совершенно уж роскошной сиамской кошки Шан, которая скрашивала его одиночество. С болью расстался он с Шан, но она привязывалась к предметам, а не людям, и для нее эта комната не была тюрьмой. Чудо, сделавшее возможным его бегство, было не из тех, что продолжаются бесконечно. Он использовал подвернувшийся случай и выбрался на свободу, когда еще не стихли раскаты взрыва где-то внизу.

Он не знал, что это было, но возможности тамошних охранников были почти сверхъестественными.

Он выбрался в мешке, брошенном вместе с несколькими другими на платформу лифта, а потом попытался сориентироваться, положившись — временно — на осязание и слух. Узнал он немного, но предположил, что мешками занимаются автоматы.

Во всяком случае геликоптер управлялся именно автоматом — это он обнаружил, выбравшись из мешка и пережив несколько напряженных минут, пока не разобрался в управлении. В 1945 году геликоптеры были невероятно сложными машинами, и он никак не мог избавиться от склонности к ненужному усложнению своей задачи.

Перед самой посадкой пульт буквально взорвался огнями и криками. Охранники, годами державшие его в Замке Иф, уже бросились в погоню. Вот и хорошо. Он был в превосходной физической форме. Здоровое тело и психику позволили ему сохранить специальное облучение в процедуры. Источником образования и развлечения был телевизор, а кроме того, книги.

Однако он никогда не видел и не читал ничего, что появилось бы после июля 1945 года. Может, именно потому беспокойство не въелось в его мозг и нервную систему. Разумеется, он понимал, что мир идет вперед, но не видел этого движения. И это помогало.

Геликоптер приземлился на вспаханном поле. Была ночь, но светила полная луна. По контурам, рисовавшимся на фоне слабого зарева, он сделал вывод, что до города недалеко. Геликоптер поднялся в воздух и улетел. У него не было позиционных огней, и он быстро исчез вверху, должно быть, поднялся в стратосферу.

Мужчина несколько раз глубоко вздохнул и тут почувствовал на себе взгляд, которого не было. Мурашки пробежали по его телу, и он вспомнил, что его преследуют.

Вокруг все было иначе, но не слишком. По улицам ходили люди, и покрой их одежды изменился мало. Сам он носил копию того самого костюма, который был на нем в 1945 году, в тот июльский день, когда за ним пришли. Начальники сидели снаружи и ждали, пока их подчиненные… брали… Теннинга.

— Я — Дейв Теннинг, — подумал он и испытал легкое потрясение от этой мысли. Он отвык думать о себе подобным образом. Спокойное, непоколебимое осознание личности с течением лет постепенно пропадало. Подобно ребенку, он перестал сознавать собственное "я". В этом просто не было никакой необходимости.

— Я — Дейв Теннинг, но существует еще и другой Дейв Теннинг. — Именно здесь кончалась действительность и начинался страх. До сих пор до него как-то не доходило, что снаружи ходит по свету его alter ego. Все потому, что внешний мир очень скоро практически перестал для него существовать, а населяющие его люди, даже те, которых он хорошо знал, стали менее реальны, чем чувственное равнодушие сиамской кошки Шан.

Одежда его не бросалась в глаза, и никто не смотрел ему вслед. Разумеется, у него не было денег, но эту проблему можно было решить. Парни из "Стара" накинутся на него. Однако следовало быть осторожным, чтобы не наткнуться на псевдо-Дейва Теннинга, пока он не подготовится к этому. Возможно, понадобится пистолет. Этих двойников можно было убить, а еще — они всегда умирали вместе со своим оригиналом.

Именно потому оригиналам сохраняли жизнь и поддерживали их в хорошей физической и психической форме. Существовала какая-то важная психическая связь, динамизм жизненной силы Оригинала, индуктивно связанного со своим двойником. Он много размышлял на эту тему, и пока все сходилось.

Все-таки он чувствовал себя как-то странно, ибо это был уже не его мир. Ему все казалось, что проходящие мимо мужчины и женщины вот-вот остановятся, приглядятся и тогда прозвучит окрик. Какой, он не представлял, но понимал, что стал чужаком. А в 1945 году он был здесь своим.

Знал он и за что его посадили. Фельетонист городской газеты слишком много знал. Им требовались свои люди — двойники — на ключевых постах. Несомненно, их было много. 1945 год стал переломным. Это был один из немногих случаев, когда открывали ящик Пандоры, когда слишком многое становилось доступным любопытной цивилизации.

Немцы уже стояли на коленях, Япония угасала, и на послевоенный мир тенью ложился страх. Не потому, что так много требовалось сделать, а потому что открывалось слишком много путей для дальнейшего развития. Это был не ящик Пандоры, это была удочка счастья.

Гораздо труднее технических были общественные проблемы, ибо отношения между людьми не изменились: ведь люди меняются не так быстро, как творения их рук. Можно запланировать цыпленка в горшочке для каждого, но конверсия целой общественной системы — совершенно иное дело.

Непохоже было, чтобы многое изменилось.

Он даже узнавал некоторые места. Появились новые здания, хотя и немного; машины имели другую форму: они лишились обтекаемых линий и стали приятнее для глаз. Вдоль тротуаров двигались автобусы без водителей, они то и дело останавливались. Уличные фонари светили как-то странно, в витринах магазинов были выставлены одежда, спортивные товары, алкоголь, игрушки, но ничего принципиально нового.

Однако из-за этих мелких деталей Теннинг чувствовал себя чужим. Он не был здесь дома. При этом он знал, что где-то существует другой Дейв Теннинг, вытеснивший его, и это сознание отчасти стирало ощущение собственного "я".

На мгновение его охватило совершенно абсурдное ощущение вины, словно, убегая из Замка Иф, он помешал правильной реализации плана. "Ты чужой, — говорили люди, проходившие мимо и не удостаивающие его даже взгляда. — Ты — чужой".

"И вовсе нет, — возражал он. — Я жил в этом городе восемь лет, и люди читали в газете мою колонку. Что с того, что я не писал как Уинчелл, Пил или Дэн Уолкер? Я никогда не стремился ни к чему большему, чем место второразрядного фельетониста. Меня читали за завтраком, за кофе, и люди веселились при виде грязи, которую я разгребал.

Я Дейв Теннинг. Много лет, а может, столетий я просидел в небольшой уютной тюрьме с божественной библиотекой и кошкой по имени Шан. Не знаю, куда я теперь иду, но мне нужны какие-нибудь зацепки. Например, дата".

В киоске лежали нормальные газеты, а еще — небольшие толстые кружки из пластика или лакированного картона. Теннинг остановился, чтобы посмотреть. Вот и дата…

Децем фиш 7. Ну и что с того?

— Газету, сэр? — спросил киоскер. — Бумажную или рото?

— Скажите, что у нас сегодня? — пробормотал Теннинг.

— Децем.

Он хотел задать еще один вопрос, но передумал; просто повернулся и ушел, ломая голову над тем, что может означать эта семерка. Седьмой год? Наверняка не от Рождества Христова. Тогда от чего же?

В таких вот мелочах будет труднее всего разобраться. Люди не меняются, а просто стареют, зато моды, приборы и всякие бытовые мелочи меняются быстро и порой до неузнаваемости. А он все еще не знал, какой сейчас год.

Ну и черт с ним. Он стоял на Гарднер-стрит и по крайней мере знал, как дойти до здания "Стара". Теннинг прыгнул в один из автоматических автобусов, когда тот остановился. Ему захотелось закурить. Впервые со времени бегства у него выдалась свободная минута, но нервы его не отдыхали.

Никто из пассажиров автобуса не курил. Он вспомнил, что до сих пор не видел ни одного курящего.

Здание "Стара" стояло на прежнем месте, большое, старое и, что самое удивительное, темное. С крыши исчезла неоновая надпись. Теннинг поднялся по ступеням и постучал в дверь. Она была закрыта, и он несколько минут нерешительно топтался перед ней.

Сейчас он по-настоящему боялся. Преследуемый лис прячется под землю, но если он застанет свою нору заваленной, его дело плохо. Теннинг автоматически начал рыться в карманах. Все были пусты.

Крепко сложенный мужчина, шагавший по улице, остановился и поднял голову, чтобы взглянуть на него. Под нависшими бровями сверкнули глаза.

— Это здание закрывается в тилте, — сообщил он Теннингу.

Тот оглянулся на закрытую дверь.

— Во сколько?

— В тилте.

— В самом деле?

— Это государственное учреждение, — сказал мужчина, пожимая плечами, — и открыто только в рабочее время. Нечего колотить в дверь. Во всяком случае не в фент утра.

Теннинг спустился по лестнице.

— Я думал, это здание "Стара".

— Нет, — сообщил ему уверенный, спокойный голос. — Уже нет. Но мы ждали тебя здесь.

Натянутые нервы Теннинга не выдержали. Он ударил мужчину в челюсть, затем дополнил первый удар еще несколькими. Он колотил наугад, охваченный паникой. Только громкие крики заставили его понять, что его противник лежит на земле, а к нему бегут какие-то люди.

Он знал здесь каждую улицу и переулок, поэтому легко ушел от них. Это несколько утешило его. Преследователи были обычными прохожими. Будь это люди из Замка Иф, оторваться от них было бы куда труднее.

Итак, они шли по его следам. Отлично. Он мечтал о пистолете, мечтал о большой палке, утыканной шипами, или о ядовитом газе, мечтал о бомбах и огнеметах. Но больше всего он мечтал об укрытии.

Полагаться на знание города было опасно. Имелись отличия в деталях и это могло подвести его. Его могла погубить излишняя уверенность в себе. Например, переулок, по которому он шел, выглядел совершенно как знакомая ему Поплар Уэй, но тротуар вполне мог вдруг взлететь вверх, унося его вместе с собой обратно в Иф.

Дойдя до Трущоб, он не заметил, чтобы они сильно изменились. Зато изменились люди. Он не знал никого из них. Возможно, в новой общественной системе на дно скатились совсем другие люди. Но сильно ли изменилась общественная система?

Наткнувшись на пивную в сквере, он вошел за барьер, обращая внимание на детали. Клиенты расплачивались за напитки какими-то жетонами. У столика, что стоял под деревцем в кадке, сидела одинокая девушка, в руке у нее был высокий бокал.

Они переглянулись. При виде приближающегося официанта Теннинг поспешно встал и вошел в телефонную будку. В ней обнаружилось несколько устройств неизвестного назначения, но телефонной книги не было. Выйдя из будки, он остановился, не зная, что делать дальше.

Наконец, он подошел к девушке. Она тоже производила впечатление потерянной.

— Простите, — начал Теннинг, — можно подсесть к вам?

— Ничего… не сходится, — пробормотала она. — Никак не могу понять. Ты не тот человек, черт побери.

Она была изрядно пьяна, но держалась хорошо и красота ее от этого не страдала.

— Садись, — буркнула она наконец. — Тоже потерялся?

— Да. Потерялся и сломался. Мне нужно пять центов, чтобы позвонить.

Голубые глаза девушки расширились, и она неприятно рассмеялась. Потом подозвала официанта.

— Два виски.

Теннинг ждал. Напиток был неплох на вкус, но чего-то в нем не хватало.

— В чем дело? — спросил он. — Спасибо за выпивку, но вообще-то я хотел…

— Ты не можешь дозвониться в такие давние времена, — сказала она, и у Теннинга мурашки побежали по спине. Он стиснул стакан.

— Что вы хотите сказать? — осторожно спросил он.

— У меня тоже ничего не вышло. Я родилась не в то время. Некоторые люди просто не могут приспособиться. Мы с тобой из их числа. Меня зовут Мэри. А тебя?

— Дейв, — представился он, ожидая ее реакции, но не дождался никакой.

Значит, она не знала. Да и откуда бы ей знать? Не мог же весь мир следить за ним. Не весь мир был связан с Замком Иф. Кот, крадущийся по кирпичному полу, не был в телепатическом контакте с Шан и не передавал ей, где находится беглый узник.

— Почему ты не можешь позвонить? — спросил он.

— Не стоит устанавливать телефоны для людей вроде нас. Мы вымрем, Дейв. Мы не можем размножаться. Нас оставили в покое только потому, что мы не становимся на их пути. Но как только зацепился — конец. Остается только напиваться и думать об Энди. Ты знал Эйди?

— Кого?..

Она рассмеялась.

— Он умер, а я нет. Или наоборот. Я никогда тебя здесь не видела.

— Меня не было… в городе. Довольно долго.

— Я бы никогда не решилась уехать.

— Телефон…

— Ты знаешь, как они теперь действуют? — спросила она. — И как их теперь называют?

Теннинг смотрел на часы, висящие высоко на стене, и не понимал цифр на циферблате. Собственно, это были не цифры, их заменили какими-то странными знаками.

— Села плюс, — сказала Мэри, — значит, у нас масса еще времени. Энди не придет. Я уже говорила тебе, что он умер.

Мелкие детали очень важны. Они создали собственные даты, собственные названия часов. Зачем? Возможно, чтобы посеять в людях чувство неуверенности. А может, потому, что определение времени было своего рода общим знаменателем и, подставляя другой, людей постепенно направляли на иной путь развития.

Внезапные большие перемены просто нереальны. Города, полные небоскребов, не вырастают за одну ночь, космические корабли не полетят ни с того ни с сего к другим планетам. И все потому, что люди изменяются медленнее, чем предметы. После возрождения приходят хаос и революция. Если у людей достаточно сил.

Тогда, в 1945 году, сил было с избытком.

Возникали сотни планов строительства нового мира, и у каждого были свои сторонники, зачастую фанатичные.

Тогда выбрали Гардинга, потому что он обещал нормальность. Люди устали после войны и хотели вновь заползти в лоно 1912 года. Они не желали новых экспериментов, которые могли бы еще более усложнить жизнь.

Еще перед поражением Японии дорога в будущее была четко очерчена — сотни планов и сотни фанатиков. И мощное оружие. Выбор какого-то одного плана повлек бы за собой сопротивление и смертельную опасность для цивилизации, потому что к 1945 году развитие науки и техники позволило изобрести оружие слишком большой разрушительной силы, чтобы его осмелился употребить кто-либо, кроме фанатиков.

Все сходились на одном — на платформе Гардинга. Довоенная безопасность, добрый старый образ жизни. Пропаганда в этом направлении была очень легкой — люди жаждали отдыха.

Вот они и отдыхали, а Утопия все не наступала. Однако появлялись определенные изменения.

Плавные линии не были обязательны для наземных машин, и от них отказались.

Спиртные опьяняли, однако не вызывали отравления.

Децем фиш 7.

Села плюс.

Но официально — никаких перемен. Люди были довольны и чувствовали себя в безопасности, обретя, как казалось, старый, проверенный образ жизни. Кроме того, возможно, они бессознательно приспосабливались, и теперь им казалось естественным, что сегодня децем фиш 7.

Горстка же неприспособившихся, которые не могли принять психофоны…

Дейв был репортером и по профессиональной привычке разговорил Мэри. Для этого пришлось немного выпить и при этом так направлять разговор, чтобы не коснуться Энди, который умер, но много чего делал во времена, когда еще использовались телефоны.

— Люди теперь другие, — сказала Мэри. — Это так, словно… не знаю даже, как сказать. Чего-то они добиваются, но я не знаю, чего. Помню когда-то в школе всем очень хотелось выиграть у команды Тех Хай. Мне это было безразлично, но всем другим — нет. Началось что-то вроде массовой истерии. Где-то глубоко в себе все работали на эту победу, а я никак не могла этого понять. Ну и что, если не выиграем? Что тогда?

— Ты — антиобщественный тип, — заметил Теннинг.

— Теперь тоже что-то висит в воздухе. Все опять работают для победы над Тех Хай. Вот только не я и не… — Она махнула рукой. — Людей вроде нас это даже не волнует.

— Когда-то я работал в редакции "Стара", — сказал он. — Теперь они переехали, правда?

— Конечно, как и все газеты. Их где-то издают, только никто не знает, где.

— А ты… читала "Стар"?

— Я не хочу ничего читать.

— Я имел в виду этого фельетониста… Теннинга.

Она пожала плечами.

— Я знаю, о ком ты говоришь. Он теперь не работает в "Старе". Перешел на местную радиостанцию.

— Это… радио…

— Уже нет. Теннинг сейчас популярен, Дейв. Все его слушают.

— О чем он говорит?

— Сплетни. Политика. Люди это слушают…

"Итак, люди слушают этого чертового двойника, а он формирует общественное мнение. Формирует так, как того хотят важные персоны. Именно поэтому меня схватили в тысяча девятьсот сорок пятом. Я не занимал тогда высокого положения, но меня слушали. Я пользовался популярностью. Посадить на ключевые места нужных людей, которые будут проводить их план…

Дублеры, двойники на определенных местах. Безболезненная психологическая процедура, политая лакрицей пропаганда. И мир покатился вперед, оставляя позади настоящего Дейва Теннинга — огромный шар, толкаемый тысячами двойников, менял курс и набирал скорость.

Ну ладно, может, сам план и был хорош, но Дейв Теннинг слишком долго был узником".

— У меня есть друзья… точнее, были, — сказал он. — Мэри, как мне связаться с человеком по имени Пелхэм?

— Не знаю.

— Ройс Пелхэм. Он издавал "Стар".

— Закажи еще выпить.

— Это очень важно.

Она встала.

— Хорошо, Дейв, я устрою это.

И она вошла в кабину психофона. Теннинг сидел и ждал.

Ночь была теплой, стакан, охлаждаемый по принципу индукции, приятен на ощупь. Пивная в трущобах, вонючая и не очень чистая, с засыхающими деревцами в кадках, казалось, растворяется в лунном сиянии.

"Добро пожаловать домой, Дейв Теннинг. Добро пожаловать снова в число живых. Нет духового оркестра, но и что с того? Духовой оркестр играет Дейву Теннингу Второму. Псевдочеловеку, творящему добро". Откуда-то доносились безумные, прыгающие ритмы мелодии, вызывающей ностальгическую грусть.

Вернулась Мэри, она была бледна.

— Я все думаю об Энди, — сказала она. — Какой он был, когда жил. Ему нравились эти психофоны, а я никак не могу привыкнуть.

А вправду ли после 1945 года люди хотели жить по-старому? А может, вступили в действие законы развития общества, назрели эволюционные перемены? Внешне все осталось по-прежнему, но ведь люди всегда любили окружать себя новыми предметами — если только они не были слишком новыми и не слишком назойливо указывали путь к Изменению. Прежде чем ребенок начнет бегать, он должен научиться ходить, пересиливать страх.

— Ну и что с Пелхэмом? — спросят Теннинг.

— Кариб-стрит вела ти.

— Как… как туда добраться?

Она объяснила ему, но он так толком и не понял. Мэри осушила свой стакан.

— Ладно, я провожу тебя. Покончим с этим и снова вернемся сюда.

Они сели в автобус — никто не требовал платы за проезд — и в конце концов добрались до уютного старомодного домика на окраине. Мэри заявила, что подождет в баре на углу и выпьет чанга. Нажимая кнопку звонка, Теннинг гадал, какого цвета этот чанг.

Дверь открыл сам Пелхэм. Он был теперь ниже, совершенно лысый и какой-то пыльный. Красное, обвислое лицо вопросительно поднялось к Теннингу.

— Слушаю?

— Ройс? Ты узнаешь меня, да?

— Нет, — возразил Ройс Пелхэм. — А что, должен бы?

— Не знаю, как давно это было, но… Теннинг, Дейв Теннинг. "Стар". Тысяча девятьсот сорок пятый.

— Вы друг Теннинга? — спросил Пелхэм.

— Мне нужно с тобой поговорить. Я постараюсь объяснить…

— Пожалуйста, входите. Сегодня вечером я один в доме, дети ушли.

Они уселись в роскошной комнате, обставленной в основном старой мебелью, среди которой, впрочем, встречались и новые предметы, нарушающие гармонию, вроде сверкающего, движущегося и звучащего кристалла на подставке. Пелхэм был вежлив, он сидел и слушал. Теннинг рассказал ему все, что испытал и узнал, не скрывая ничего.

— Но вы же не Теннинг, — сказал Пелхэм.

— Я ведь уже сказал, что он дублер.

— Вы даже не похожи на Теннинга.

— Я постарел.

— Вы никогда не были Теннингом, — отрезал Пелхэм и сделал какой-то странный жест. Часть стены превратилась в зеркало. Теннинг повернулся и увидел человека, который не был Теннингом. Который даже не походил на Теннинга.

Это сделали в Замке Иф. У них там не было ни одного зеркала. Только Шан могла бы рассказать правду, но ей было все равно. Пять, десять, даже двадцать лет не могли его так изменить, лицо было совершенно иным. Он стал старше, но не был и постаревшим Дейвом Теннингом. В Замке Иф постарел кто-то совершенно другой.

— Отпечатки пальцев, — прошептал Теннинг после долгой паузы и повторил это дважды, прежде чем голос его перестал дрожать. — Отпечатки, Ройс. Они не могли их изменить.

Но потом он взглянул на свои ладони. Теннинг помнил, как должны выглядеть его отпечатки пальцев; эти линии и спирали были какими-то необычными.

— Мне кажется… — начал Пелхэм.

— Неважно. Они ничего не упустили. Но мозг у меня по-прежнему мой. Я помню времена прежнего "Стара".

Он умолк — двойник тоже помнил бы их. Двойник был идеальной копией Дейва Теннинга образца 1945 года вместе с его воспоминаниями и всем прочим. ЕНОХ АРДЕН. ЧУЖОЙ И НАПУГАННЫЙ. В МИРЕ, КОТОРЫЙ Я ТАК НИКОГДА И НЕ СОЗДАЛ.

— Должен быть какой-то способ узнать…

— Я человек без предубеждения, — сказал Пелхэм, — но, поверьте, я знаю Теннинга много лет. В прошлый квестен мы встречались с ним за ленчем в Вашингтоне. Вы просто не вправе ожидать, что у вас получится то… чего вы хотите.

— Может, и нет, — буркнул Теннинг. — Значит, в конце концов они настигнут меня и вновь отправят в уютную маленькую комнатку черт знает где.

Пелхэм развел руками.

— Ну ладно, — закончил Теннинг. — Во всяком случае спасибо и за это. Я пойду.

И он вышел.

Когда Теннинг вошел в бар, Мэри пила у стойки свой апельсиновый чанг. Теннинг сел на стул рядом с ней.

— Как дела? — спросила она.

— Просто великолепно, — криво усмехнулся он.

— Есть какие-нибудь планы?

— Пока нет, но будут.

— Пошли со мной, — приказала она. — Теперь моя очередь, я хочу кое-что увидеть.

Они поехали на центральную площадь, которую он помнил, остановились у тротуара, напротив навеса над входом в отель, и смотрели, как посреди теплой, пророческой ночи в слабом ритме пульсировала новая жизнь.

Теннинг заметил, что люди стали какими-то другими. Это было нечто неуловимое. Они, конечно, постарели, но не так, как он. Даже не так, как Мэри. Они приспособились к замедленному темпу.

И при этом каждое лицо выражало затаенное ощущение безопасности. Не будет никаких революций, корни прочно вросли в старые предметы. А новые появлялись постепенно, но неотвратимо.

— Пропади все пропадом, — буркнул Теннинг.

— Что?

Все было не так. Он легко сумел бы приспособиться к совершенно новому миру. Совершенно новой была бы цивилизация, которая будет существовать через тысячу лет, — это он смог бы принять. Но здесь изменились только мелкие детали. Да еще разум людей.

Какой-то мужчина вышел из отеля и сел в машину, остановившуюся у тротуара. Это был совершенно обычный человек, но когда машина отъехала, пальцы Мэри судорожно стиснули руку Теннинга.

— В чем дело?

— Это был Энди, — сказала она.

В первый момент он не понял, а потом подумал: "Выходит, умер не Энди, а Мэри. Точнее, перестала жить. Ей по-прежнему нужны были телефоны, тогда как Энди начинал привыкать к психофонам".

Она тоже была жертвой.

— Вернемся в пивную, — предложил Теннинг.

— Охотно. Пошли.

Они отсутствовали недолго, но за их столиком уже кто-то сидел — мужчина с кустистыми бровями, которого Теннинг встретил у дверей "Стара". На его щеке виднелась пурпурная ссадина.

Теннинг похолодел, напрягся и огляделся по сторонам.

— Я один, — произнес мужчина. — Послушай, не начинай опять скандала. Я забыл дать тебе вот это. — Он хлопнул ладонью по кожаной папке, лежавшей на столе.

— Ты не заберешь меня обратно! — рявкнул Теннинг и автоматически согнул ноги в коленях, одновременно закрывая собой Мэри.

— Конечно, нет. Ты вышел на неделю раньше, чем следовало, но это не имеет особого значения. Удачи тебе. — Мужчина улыбнулся, встал и вышел, оставив Теннинга совершенно растерянным.

Мэри открыла папку.

— Это был твой друг?

— Н-нет.

— Наверняка друг, раз оставил это.

— А что там? — Теннинг продолжал смотреть на дверь.

— Платежные жетоны, — сказала девушка. — И много. Теперь ты можешь поставить мне выпивку.

Он схватил папку.

— Деньги? И для этого… черт возьми! Теперь я смогу с ними бороться! Могу рассказать всему миру правду. Мы еще посмотрим…

Шан мурлыкала на коленях рыжеволосого мужчины.

— На сегодня Теннинг единственный, кто сбежал, Джерри, — сказал мужчина, осторожно поглаживая кошку.

— Ничего бы не случилось, не устрой мы тогда реконверсии. Впрочем, это все равно не имеет значения. Его должны были выпустить через неделю или около того. Если у тебя будет свободное время, можешь просмотреть его документы. Теннинг — интересный тип, из самых беспокойных.

— Для меня еще не все ясно, — сказал второй мужчина. — Я занимаюсь геополитикой, а не физикой. Эти двойники…

— Это дело техников, а ты специалист по администрированию и общественной психологии. Сейчас ты видишь все как бы с высоты птичьего полета — проходишь что-то вроде практики.

Что же касается двойников… что ж, понятие Копии довольно интересно. Когда появляется такая Копия, связь между нею и Оригиналом очень сильна. Именно поэтому мы и вынуждены держать Оригинал в заключении.

Через некоторое время Копия развивает свою личность настолько, что может жить независимо, и тогда Оригинал выпускают на свободу. К тому времени он уже безопасен.

— А поначалу был опасен?

— О да. Особенно такой, как Теннинг. Он входит в группу риска. Творцом его не назовешь, но влияние у него есть. Понимаешь, творцы и техники были с нами с самого начала, они понимали, что это единственное безопасное решение. Однако Теннинг и ему подобные, люди средних способностей, но наделенные агрессивностью… Представь себе, сколько вреда мог он причинить в тысяча девятьсот сорок пятом, выплескивая в эфир свои эмоции. Недисциплинированные, недозрелые эмоции, то и дело меняющие направление.

Это, разумеется, нормально — в тысяча девятьсот сорок пятом все меняли мировоззрение. Именно этому мы и должны были положить конец, пока не воцарился хаос. Теннинг — из нерешительных неудачников, но он был слишком популярен, чтобы запросто менять точку зрения, чтобы решиться на конструктивное сотрудничество с нами.

Не было никаких шансов договориться с людьми его типа. Мы даже не могли сказать им всю правду. Двойник Теннинга сделал много хорошего… под контролем. Все наши ключевые люди хорошо проявили себя. Нам нужны такие, как Теннинг, чтобы направлять людей на нужный путь.

— Под контролем. — добавил Джерри.

Рыжеволосый мужчина рассмеялся.

— Мы не надзиратели, не позволяй этой мысли зародиться в твоей душе, Джерри. Люди с диктаторскими замашками подвергаются вторичной адаптации… причем довольно быстро. Ответ заключается в том, что в данной системе мы никогда не сможем стать надзирателями, даже если бы захотели. Изменения совершаются слишком медленно.

Разумеется, в этом и заключалась наша концепция, а сама медлительность процесса способствует надежному функционированию системы взаимного контроля и равновесия, которая влияет и на наше поведение. Если бы кто-то из нас проявит вдруг диктаторские замашки, пришлось бы изменить всю общественную систему.

А люди не приняли бы такой резкой перемены, они и так уже видели их слишком много. Воцарился бы хаос, и оставшийся в одиночестве диктатор не имел бы никаких шансов. У него было бы слишком много противников. Все наши усилия — не забывай об этом, Джерри, — направлены на изменение мировоззрения. Работы хватит на всех.

— А что делать с Теннингом? Не опасно ли оставлять его на свободе?

— Никакой опасности нет. Меллорн дал ему достаточно платежных жетонов, чтобы он прожил переходный период и приспособился… если сумеет.

— Тяжело ему в чужом мире, правда?

— Ну, не такой уж он и чужой. Привыкнет. То есть привыкнет сейчас или никогда. Лично я в этом не уверен. Некоторые просто не могут приспособиться. Способность изменяться вместе с окружением требует определенной эластичности и уверенности в себе.

Люди вроде Теннинга… сам не знаю. Это забавно, Джерри, но теперь появился новый класс, скатывающийся на самое дно общественной системы. Люди, которые не могут или не хотят принимать новые вещи. Разумеется, это случается после любого общественного потрясения, но на сей раз мы получили новую группу неприспособленных.

По большому счету пользы, разумеется, больше. Мне жаль этих неприспособившихся, но мы ничего не можем для них сделать. Не знаю, что будет с Теннингом. Мы будем следить за ним и поможем, если это будет в наших силах.

Но у этих людей со средними способностями и тягой к заискиванию перед общественным мнением есть одно слабое место. Надеюсь, он справится. Очень надеюсь.

— Не понимаю, Дейв, — сказала Мэри, — с кем ты хочешь бороться?

Он яростно стиснул кожаную папку.

— С теми, что состряпали психофоны и ввели эту чертову систему с децем фиш седьмым. Со всем этим бардаком. Уж ты-то должна понимать.

— Но чего ты хочешь? — спросила она. — За что, по-твоему, борешься?

Он взглянул на нее, переполненный ненавистью.

— Я буду бороться, — пообещал он. — Я… я это остановлю.

Теннинг повернулся и вышел. Официант остановился у столика Мэри.

— Виски со льдом, — заказала она.

— Одно? — Он вопросительно посмотрел вслед Теннингу.

— Да, одно.

— Он уже не вернется?

Девушка помолчала, прислушиваясь к тихой музыке, доносящейся из-за спины.

— Сегодня уже нет, — сказала она наконец. — Но вообще-то вернется. Ему там нечего делать. Больше нечего. Конечно, он вернется… Когда-нибудь.

Работа по способностям

Когда Денни Хольт зашел в диспетчерскую, его вызвали к телефону. Звонок не обрадовал Денни. В такую дождливую ночь подцепить пассажира ничего не стоит, а теперь гони машину на площадь Колумба.

— Еще чего, — сказал он в трубку. — Почему именно я? Пошлите кого-нибудь другого; пассажир не догадается о замене. Я ведь сейчас далеко — в Гринвич— вилледж.

— Он просил вас, Хольт. Сказал фамилию и номер машины. Может, приятель какой. Ждет у памятника — в черном пальто, с тростью.

— Кто он такой?

— Я почем знаю. Он не назвался. Не задерживайтесь.

Хольт в огорчении повесил трубку и вернулся в свое такси. Вода капала с козырька его фуражки, полосовала ветровое стекло. Сквозь дождевой заслон он едва видел слабо освещенные подъезды, слышалась музыка пианол-автоматов. Сидеть бы где— нибудь в тепле эдакой ночью. Хольт прикинул, не заскочить ли в "Погребок" выпить рюмку виски. Эх, была не была! Он дал газ и в подавленном настроении свернул на Гринвич-авеню.

В пелене дождя улицы казались мрачными и темными, как ущелья, а ведь Ньюйоркцы не обращают внимания на сигналы светофоров, и в наши дни проще простого сшибить пешехода. Хольт вел машину к окраине, не слушая криков "такси". Мостовая была мокрая и скользкая. А шины поизносились.

Сырость и холод пронизывали до костей. Дребезжание мотора не вселяло бодрости. Того и гляди, эта рухлядь развалится на части. И тогда... впрочем, найти работу нетрудно, но Денни не имел охоты изнурять себя. Оборонные заводы — еще чего!

Совсем загрустив, он медленно объехал площадь Колумба, высматривая своего пассажира. Вот и он — одинокая неподвижная фигура под дождем. Пешеходы сновали через улицу, увертываясь от троллейбусов и автомобилей.

Хольт затормозил и открыл дверцу. Человек подошел. Зонта у него не было, в руке он держал трость, на черном пальто поблескивала вода. Бесформенная шляпа с опущенными полями защищала от дождя голову; черные пронзительные глаза испытующе смотрели на Хольта.

Человек был стар — на редкость стар. Глубокие морщины, обвисшая жирными складками кожа скрадывали черты лица.

— Деннис Хольт? — спросил он резко.

— Так точно, дружище. Скорей в машину и сушитесь.

Старик подчинился.

— Куда? — спросил Хольт.

— А? Поезжайте через парк.

— В сторону Гарлема?

— Как... да, да.

Пожав плечами, Хольт повернул к Центральному парку. "Тронутый. И никогда я его не видел". Он посмотрел на пассажира в зеркальце. Тот внимательно изучал фотографию Хольта и записанный на карточке номер. Видимо, успокоившись, откинулся назад и достал из кармана "Таймс".

— Дать свет, мистер?

— Свет? Да, благодарю.

Но свет горел недолго. Один взгляд в газету — и старик выключил плафон, устроился поудобнее и посмотрел на ручные часы.

— Который час? — спросил он.

— Около семи.

— Семи. И сегодня 10 января 1943 года?

Хольт промолчал. Пассажир повернулся и стал глядеть назад, в темноту. Потом наклонился вперед и снова заговорил:

— Хотите заработать тысячу долларов?

— Это что — шутка?

— Нет, не шутка, — ответил старик, и Хольт вдруг заметил, что у него странное произношение — согласные мягко сливаются, как в испанском языке. — Деньги при мне — в вашей валюте. Сопряжено с некоторым риском, так что я не переплачиваю.

Хольт не отрываясь смотрел вперед.

— Ну?

— Мне нужен телохранитель, вот и все. Меня намереваются устранить, а может быть, даже убить.

— На меня не рассчитывайте, — отозвался Хольт. — Я отвезу вас в полицейский участок. Вот куда вам нужно, мистер.

Что-то мягко шлепнулось на переднее сиденье. Хольт опустил взгляд и почувствовал, как у него напряглась спина. Держа руль одной рукой, он поднял другой пачку банкнот и полистал. Тысяча монет — целая тысяча.

От них исходил какой-то затхлый запах.

Старик сказал:

— Поверьте, Денни, мне требуется только ваша помощь. Я не могу рассказать вам суть дела — вы подумаете, что я лишился рассудка, — но я заплачу вам эти деньги за услугу, которую вы окажете мне сегодня ночью.

— Включая убийство? — набрался смелости Хольт. — Откуда вы разведали, что меня зовут Денни? Я вас отроду не видел.

— Я справлялся... знаю о вас многое. Потому-то я и выбрал вас. Ничего противозаконного в этой работе нет. Если сочтете, что я ввел вас в заблуждение, вы вольны в любую минуту отступиться и деньги оставить себе.

Хольт задумался. Чудно... но заманчиво. И, собственно, ни к чему не обязывает. А тысяча монет...

— Ладно, выкладывайте. Что надо делать?

— Я пытаюсь скрыться от своих врагов. И мне нужна ваша помощь. Вы молоды, сильны, — сказал старик.

— Кто-то хочет убрать вас с дороги?

— Убрать меня... о! Вряд ли до этою дойдет. Убийство не исключено, но только как последнее средство. Они меня выследили, я их видел. Кажется, сбил со следа. За нами не едут машины?..

— Непохоже, — сказал Хольт.

Молчание. Старик снова посмотрел назад.

Хольт криво усмехнулся.

— Хотите улизнуть, так Центральный парк неподходящее место. Мне легче потерять ваших дружков там, где большое движение, 0'кей, мистер, согласен. Но я оставляю за собой право выйти из игры, если почую неладное.

— Прекрасно, Денни.

Хольт свернул влево, к 72-й стрит.

— Вы меня знаете, а я вас нет. И с чего вы вздумали наводить обо мне справки? Вы сыщик?

— Нет. Моя фамилия Смит.

— Ясно.

— А вам, Денни, двадцать лет, и вас признали негодным к военной службе из-за болезни сердца.

Хольт проворчал:

— Ну и что?

— Я не хочу, чтоб вы свалились мертвым.

— Не свалюсь. Мое сердце, как правило, о'кей. Это доктор, что осматривал, не уверен.

— Мне это известно, — подтвердил Смит. — Так вот, Денни...

— Да?

— Надо убедиться, что нас не преследуют.

— А что, если я подкачу к Военному штабу? Там не жалуют шпионов, — подчеркнуто тихо сказал Хольт.

— Как вам угодно. Я докажу им, что я не вражеский агент. Мое дело никакого касательства к войне не имеет, Денни. Я просто хочу предотвратить преступление. Если мне не удастся, сегодня ночью спалят дом и уничтожат ценную формулу.

— Это забота пожарной охраны.

— Только вы и я в состоянии с этим справиться. Не могу объяснить вам почему. Тысячу долларов — не забудьте.

Хольт не забыл. Тысяча долларов много значила для него сейчас. В жизни он не имел таких денег. Это огромная сумма; капитал, который откроет ему дорогу. Он не получил образования. Думал, что так и будет всю жизнь корпеть на нудной работе. Но при капитале... конечно, у него есть планы. Теперь времена бума. Почему бы не стать бизнесменом? Вот она — возможность делать деньги. Тысяча монет! Это же залог будущего!

Он вынырнул из парка на 72-й стрит и повернул на юг к Центральному Вест-парку. Краешком глаза заметил такси, мотнувшееся навстречу. Хотят задержать... Хольт услышал невнятный крик своего пассажира. Он притормозил, увидел проскочившую мимо машину и начал бешено крутить руль, изо всех сил выжимая сцепление. Сделав крутой разворот, он понесся в северном направлении.

— Не волнуйтесь, — сказал он Смиту.

В той машине было четверо; Хольт видел их мельком. Все чисто выбритые, в черном. Может быть, вооружены; в этом он не был уверен. Они тоже повернули — хотели догнать, но помешала пробка.

При первом же удобном случае Хольт свернул налево, пересек Бродвей, у развилки выскочил на аллею Генри Гудзона и, вместо того чтобы ехать по дороге к югу, сделал полный круг и возвратился на Вест-Энд авеню. Он гнал по Вест-Энд и вскоре выехал на 80-е авеню. Здесь движение было гуще. Автомобиль преследователей исчез из виду.

— Что теперь? — спросил он Смита.

— Я... я не знаю. Надо удостовериться, что они отстали.

— 0'кей, — сказал Хольт. — Они будут кружить здесь, искать нас. Лучше убраться отсюда. Положитесь на меня.

Он завернул в гараж, уплатил за стоянку и помог Смиту выбраться из машины.

— Теперь надо как-то убить время, пока ехать опасно.

— Где?

— Как насчет тихого бара? Выпить бы. Уж очень ночь муторная.

Смит, казалось, всецело отдал себя в руки Хольта. Они вышли на 42-ю стрит, с ее едва освещенными кабаре, кафешантанами, темными театральными подъездами и дешевыми аттракционами. Хольт протиснулся сквозь толпу, волоча за собой Смита. Через вертящуюся дверь они вошли в пивную, но там отнюдь не было тихо. В углу гремела пианола-автомат.

Хольт углядел свободную кабину у задней стены. Усевшись, он кивнул официанту и попросил виски. Смит нерешительно заказал то же самое.

— Мне это место знакомо, — сказал Хольт. — Тут есть запасная дверь. Если нас выследили, мы быстренько смоемся.

Смита трясло.

— Вы не бойтесь, — подбадривал Хольт. Он показал связку кастетов. — Я их таскаю с собой на всякий случай. Так что будьте спокойны. А вот и наше виски.

Он выпил рюмку одним глотком и заказал вторую. Поскольку Смит не проявил желания платить, расплатился Хольт. Когда в кармане тысяча долларов, можно себе позволить такую роскошь.

Хольт достал банкноты и, заслонив своим телом, принялся разглядывать. Вроде порядок. Не фальшивые; номера серий о'кей. Но тот же странный, затхлый запах, что привлек его внимание раньше.

— Вы, видно, давненько бережете их, — отважился он.

Смит рассеянно сказал: — Экспонировались шестьдесят лет... — Он осекся и отпил из своей рюмки.

Хольт нахмурился. Это не были старинные, большие бумажки. Шестьдесят лет — чепуха! Не потому, что Смит не выглядел настолько старым; морщинистое, бесполое лицо могло принадлежать человеку между девяносто и ста годами. Интересно, как он выглядел в молодости? И когда же это было? Скорее всего, в Гражданскую войну!

Хольт убрал деньги, испытывая удовольствие отнюдь не от одной только выпивки. Эти деньги для Денниса Хольта начало. С тысячью долларов тебя примут компаньоном в любое дело, и можно обосноваться в городе. Прощай такси — уж это наверняка.

На крошечной площадке тряслись и раскачивались танцующие. Шум не смолкал, громкий разговор в баре соперничал с музыкой пианолы. Хольт машинально вытирал бумажной салфеткой пивное пятно на столике.

— Может, все-таки скажете, что означает вся эта волынка? — спросил он наконец.

На невообразимо старом лице Смита мелькнуло что-то, но о чем он думал, трудно было сказать.

— Не могу, Денни. Вы все равно не поверите. Который час?

— Около восьми.

— Восточное поясное время, устарелое исчисление и 10 января. Нам надо быть на месте незадолго до одиннадцати.

— А где?

Смит извлек карту, развернул и назвал адрес в Бруклине. Хольт нашел по карте.

— У берега. Глухое местечко, а?

— Не знаю. Я никогда там не был.

— А что произойдет в одиннадцать?

Смит покачал головой, уклоняясь от прямого ответа. Он разложил бумажную салфетку.

— Есть самописка?

Хольт ответил не сразу, сначала достал пачку сигарет.

— Нет... карандаш.

— Благодарю. Разберитесь в этом плане, Денни. Здесь нижний этаж дома в Бруклине, куда мы отправимся. Лаборатория Китона в подвале.

— Китона?

— Да, — помедлив, ответил Смит. — Он физик. Работает над важным изобретением. Секретным, я бы сказал.

— 0'кей. Ну и что?

Смит торопливо чертил.

— Здесь, вокруг дома, — в нем три этажа, — очевидно, большой сад. Тут библиотека. Вы сможете проникнуть туда через одно из окон, а сейф где-то под шторой... — Он стукнул кончиком карандаша. — Примерно здесь.

Хольт нахмурился.

— Чую что-то подозрительное.

— А? — рука Смита дернулась. — Не перебивайте. Сейф не будет заперт. В нем вы найдете коричневую тетрадку. Я хочу, чтобы вы ее взяли...

— ... и воздушной почтой переправил Гитлеру, — закончил Хольт, криво усмехаясь.

— ... и передали в Военный штаб, — невозмутимо сказал Смит. — Это вас устраивает?

— Пожалуй... так более разумно. Но почему вы сами этим не займетесь?

— Не могу, — отозвался Смит, — не спрашивайте почему, просто не могу. У меня связаны руки — Проницательные глаза блестели. — Эта тетрадка хранит чрезвычайно важную тайну, Денни.

— Военную?

— Формула не зашифрована; ее легко прочитать, а также использовать. В этом-то вся прелесть. Любой может...

— Вы сказали, владельца дома в Бруклине зовут Китон. А что с ним произошло?

— Ничего... покамест, — ответил Смит и тут же поторопился замять: — Формула не должна пропасть, поэтому нам надо там быть именно около одиннадцати.

— Если уж так важно, почему мы не едем сейчас, чтоб взять тетрадку?

— Формула будет завершена только за несколько минут до одиннадцати. Сейчас Китон разрабатывает последние данные.

— Больно мудрено. — Хольт был недоволен. Он заказал еще виски. — А что, Китон — нацист?

— Нет.

— Может, ему, а не вам нужен телохранитель?

Смит покачал головой.

— Вы ошибаетесь, Денни. Поверьте, я знаю, что делаю. Очень важно, жизненно необходимо, чтобы эта формула была у вас.

— Гм-м...

— Есть опасность. Мои враги, быть может, поджидают нас там. Но я их отвлеку, и у вас будет возможность войти в дом.

— Вы сказали, они не постесняются убить вас.

— Могут, только вряд ли. Убийство — крайняя мера, хотя эвтаназия не исключена. Только я для этого неподходящий объект.

Хольт не пытался понять, что такое этаназия; он решил, что это местное название и означает проглотить порошок.

— Ладно, за тысячу долларов рискну своей шкурой.

— Сколько времени понадобится, чтобы доехать до Бруклина?

— Наверно, час при эдакой тьме. — Хольт вскочил. Скорее. Ваши дружки тут.

В черных глазах Смита отразился ужас. Казалось, он сжался в комок в своем объемистом пальто.

— Что теперь делать?

— Через заднюю дверь. Они нас еще не заметили. Если разминемся, идите в гараж, где я оставил машину.

— Да... Хорошо.

Они протиснулись между танцующими и через кухню вышли в безлюдный коридор. Открыв дверь, Смит выскользнул в проулок. Перед ним возникла высокая фигура, неясная в темноте. Испуганный, Смит сдавленно вскрикнул.

— Удирайте! — Хольт оттолкнул старика.

Темная фигура сделала какое-то движение; Хольт быстро замахнулся в едва видимую челюсть. Кулак проскочил мимо. Противник успел увернуться.

Смит улепетывал, уже скрылся во мраке. Звук торопливых шагов замер вдали.

Хольт двинулся вперед, сердце его бешено колотилось.

— Прочь с дороги! — прохрипел он, задыхаясь.

— Извините, — сказал противник. — Вам не следует сегодня ночью ездить в Бруклин.

— Почему?

Хольт прислушался, стараясь по звукам определить, где враг. Но, кроме далеких автомобильных гудков и невнятного шума с Таймс-сквер за полквартала, ничего не было слышно.

— Вы все равно не поверите, если я скажу вам.

То же произношение, такое же испанское слияние согласных, какое Хольт заметил в речи Смита. Он насторожился, пытаясь разглядеть лицо человека. Но было слишком темно.

Хольт потихоньку сунул руку в карман — холод металлических кастетов подействовал успокаивающе.

— Если пустите в ход оружие... — начал он.

— Мы не применяем оружия. Послушайте, Деннис Хольт, формулу Китона необходимо уничтожить и его самого — тоже.

— Ну, вы...

Хольт неожиданно нанес удар. На этот раз он не промахнулся. Кастеты, тяжело звякнув, соскользнули с окровавленного, разодранного лица. Едва различимая фигура упала, крик застрял в горле. Хольт огляделся, никого не увидел и вприпрыжку понесся по улочке. Для начала недурно.

Через пять минут он уже был в гараже. Смит ждал его подшибленный ворон в большущем пальто. Пальцы старика нервно барабанили по трости.

— Пошли, — сказал Хольт. — Надо торопиться.

— Вы...

— Я его нокаутировал. У него не было оружия... а может, не хотел применить. Мне повезло.

Смит скорчил гримасу. Хольт завел мотор и, съехав по скату, осторожно повел машину, ни на минуту не забывая об опасности. Выследить машину проще простого. Темнота только на руку.

Он держался на юго-запад к Бовери, однако у Эссекс-стрит, возле станции метро, преследователи его нагнали. Хольт мотнулся в боковую улицу. Левый локоть, упиравшийся в раму окна, застыл и совсем одеревенел.

Он вел одной правой, пока не почувствовал, что левая обрела подвижность. Через Вильямсбург-бридж доехал до Китса. Он кружил, менял направление, то давал, то сбавлял газ, пока наконец не сбил врагов со следа. На это ушло порядочно времени. Таким окольным путем не скоро доберешься до места.

Свернув вправо, Хольт устремился на юг к Проспект-парк, потом на запад к глухому прибрежному району между Брайтон-бич и Канарси. Смит, скрючившись, безмолвно сидел позади.

— Пока что недурно, — бросил Хольт. — Хоть рукой могу шевелить.

— Что приключилось с ней?

— Должно быть, ушиб плечо.

— Нет, — сказал Смит. — Это сделал парализатор. Вот такой. — Он показал свою трость.

Хольт не понял. Он двигался вперед и вскоре почти добрался до места. На углу, возле лавки со спиртным, он затормозил.

— Прихвачу бутылочку, — сказал он. — В такую холодину и дождь требуется что— нибудь бодрящее.

— У нас мало времени.

— Хватит.

Смит закусил губу, но возражать не стал. Хольт купил виски и приложился к бутылке, после того как пассажир отрицательно мотнул головой в ответ на предложение выпить.

Виски, безусловно, пошло на пользу. Ночь была мерзкая, холод отчаянный; струи дождя заливали мостовую, текли по ветровому стеклу. От изношенного "дворника" было мало толку. Ветер визжал, как злой дух.

— Уже совсем близко, — заметил Смит. — Лучше остановимся, найдите место, где спрятать такси.

— Где? Тут все частные владения.

— В проезде... а?

— 0'кей, — сказал Хольт и нашел местечко, отгороженное густыми деревьями и кустарниками. Он выключил мотор и фары и вышел, уткнув подбородок в поднятый воротник макинтоша. Дождь поливал безостановочно. Извергался мерным, стремительным потоком, звонко барабанил, капли отрывисто падали в лужи. Под ногами была скользкая грязь.

— Постойте, — сказал Хольт и вернулся в машину за фонариком. — Порядок. Что дальше?

— К дому Китона.— Смит дрожал всем телом. — Еще нет одиннадцати. Придется ждать.

Они ждали, спрятавшись в кустах сада Китона. Сквозь завесу отсыревшего мрака вырисовывались неясные контуры дома. В освещенное окно нижнего этажа был виден угол комнаты, должно быть библиотеки. Слева слышался бурный клокот воды в отводах.

Вода струйками текла Хольту за воротник. Он тихонько выругался. Нелегко достается ему эта тысяча долларов. Но Смит испытывал те же неудобства, однако не жаловался.

— Не кажется ли вам...

— Тсс! — предостерег Смит. — Они, возможно, здесь. Хольт послушно понизил голос.

— Значит, тоже мокнут. Хотят завладеть тетрадкой? Чего же они мешкают.

Смит кусал ногти.

— Они хотят ее уничтожить.

— Верно, это самое сказал тот парень в переулке, испуганно подтвердил Хольт. — Кто они все-таки?

— Это не имеет значения. Они издалека. Вы не забыли, о чем я говорил вам, Денни?

— Насчет тетрадки? А если сейф будет заперт?

— Не будет, — доверительно сказал Смит. — Теперь уже скоро. Китон заканчивает эксперимент в своей лаборатории.

За освещенным окном мелькнула тень. Хольт высунулся; он чувствовал, что Смит, стоявший позади, натянут как струна. Старик дышал прерывисто и шумно.

В библиотеку вошел мужчина. Он приблизился к стене, раздвинул штору и стал спиной к Хольту. Потом шагнул назад и открыл дверцу сейфа.

— Готово! — воскликнул Смит. — Теперь — все! Он записывает последние данные. Через минуту произойдет взрыв. После этого ждите еще минуту, чтобы я мог уйти и поднять тревогу, если те явились.

— Навряд ли они тут.

Смит покачал головой.

— Поступайте так, как я велел. Бегите в дом и возьмите тетрадку.

— А что потом?

— Потом удирайте что есть духу. Не дайтесь им в руки ни при каких обстоятельствах.

— А как же вы?

Глаза Смита приказывали строго и неумолимо, блестя сквозь тьму и ветер.

— Обо мне забудьте, Денни! Я вне опасности.

— Вы наняли меня телохранителем.

— В таком случае освобождаю вас от этой обязанности.

Дело это первостепенной важности, важнее, чем моя жизнь. Тетрадка должна быть у вас...

— Для Военного штаба?

— Для... конечно. Так вы сделаете, Денни?

Хольт колебался.

— Если это так важно...

— Да! Да!

— Что ж, о'кей.

Мужчина в комнате писал за письменным столом. Вдруг оконная рама сорвалась с петель. Шум был заглушен, словно взрыв произошел внизу, в подвале, но Хольт почувствовал, как земля дрогнула у него под ногами. Он видел, как Китон вскочил, сделал полшага, вернулся и схватил тетрадку. Физик подбежал к сейфу, бросил ее внутрь, распахнул дверь и на миг задержался, стоя спиной к Хольту. Потом метнулся — и исчез из виду.

Смит сказал взбудораженным, срывающимся голосом:

— Он не успел запереть. Ждите, пока я подам знак, Денни, потом берите тетрадку.

— 0'кей, — ответил Хольт, но Смита уже не было — он бежал через кустарник.

В доме раздался пронзительный крик; из дальнего окна в подвале вырвалось багровое пламя. Что-то рухнуло кирпичная стена, подумал Хольт.

Он услышал голос Смита. Увидеть старика мешал дождь, но доносился шум схватки. Хольт колебался недолго. Синие пучки света прорывались сквозь дождь, смутные на расстоянии.

Надо помочь Смиту...

А как быть с тетрадкой — он обещал. Преследователи хотят ее уничтожить. Теперь уже несомненно, что дом горит. Китон исчез бесследно.

Хольт побежал к освещенному окну. Времени вполне достаточно, чтобы взять тетрадку, прежде чем огонь доберется до библиотеки.

Уголком глаза он увидел подкрадывавшуюся к нему темную фигуру. Хольт нащупал свои кастеты. Если у этого парня оружие — дело дрянь; а если нет — может, и выйдет.

Человек, тот самый, с которым Хольт сцепился в аллее на 42-й стрит, нацелил на него трость. Вспыхнул бледно-голубой огонек. Хольт почувствовал, что у него отнялись ноги, и тяжело рухнул на землю.

Человек бросился наутек. Хольт с огромным усилием встал и в отчаянии рванулся вперед. Но что толку...

Теперь пламя осветило ночь. Высокая темная фигура на секунду замаячила у окна библиотеки, потом взобралась на подоконник. Хольт на негнущихся ногах, с трудом удерживая равновесие, шатаясь, умудрялся передвигаться. Это была пытка: боль такая адская, словно в него втыкали тысячи иголок.

Он направился к окну и, повиснув на подоконнике, заглянул в комнату. Враг возился у сейфа. Хольт влез в окно и заковылял к незнакомцу.

Зажав в руке кастеты, он приготовился нанести удар.

Неизвестный отскочил в сторону, размахивая тростью. На подбородке у него запеклась кровь.

— Я запер сейф, — сказал он. — Уходите отсюда, Денни, пока вас не охватило пламя.

Хольт выругался. Хотел дотянуться до врага, но не сумел. Спотыкаясь, он не сделал и двух шагов, как высокая фигура легко прыгнула в окно и скрылась в дождь.

Хольт подошел к сейфу. Уже слышался треск огня. Через дверь слева просачивался дым.

Хольт осмотрел сейф — он был заперт. Комбинации цифр Денни не знал — открыть не удалось.

Однако он пытался. Пошарил на письменном столе, надеясь, что, может быть, Китон записал шифр где-нибудь на бумажке. Потом добрел до ступенек, ведущих в лабораторию, остановился и посмотрел вниз — в ад, где неподвижно лежало горящее тело Китона. Да, Хольт старался. Но его постигла неудача.

Наконец огонь выгнал его из дома. Сирены пожарных машин завывали уже совсем близко. Смита и тех людей и след простыл.

Хольт постоял в толпе ротозеев, высматривая Смита, но он и его преследователи исчезли, словно растаяли в воздухе.

— Мы схватили его, Судья, — сказал высокий мужчина; на подбородке у пего запеклась кровь. — Мы только что вернулись, и я тут же явился к вам.

Судья глубоко и облегченно вздохнул.

— Обошлось без неприятностей, Ёрус?

— Все уже позади.

— Ладно, введите его, — сказал Судья. — Не будем затягивать.

Смит вошел. Его тяжелое пальто выглядело удивительно нелепо рядом с целофлексовой одеждой остальных.

Он стоял опустив голову.

Судья достал блокнот и стал читать:

— 21-е, месяца Солнца, 2016 года от рождества Христова. Суть дела: интерференция и факторы вероятности. Обвиняемого застигли в момент, когда он пытался воздействовать на вероятное настоящее путем изменения прошедшего, в результате чего настоящее стало бы альтернативным и неустойчивым. Пользование машинами времени запрещено всем, кроме лиц специально уполномоченных. Обвиняемый, отвечайте.

— Я ничего не пытался изменить, Судья... — пробормотал Смит.

Ерус взглянул на него и сказал:

— Протестую. Некоторые ключевые отрезки времени и местности находятся под запретом. Бруклин, и в первую очередь район у дома Китона, время около 11 часов вечера 10 января 1943 года — категорически запретная зона для путешествующих по времени. Арестованный знает причину.

— Я ничего этого не знал, сэр Ерус. Поверьте мне.

Ерус неумолимо продолжал:

— Вот факты, Судья. Обвиняемый, выкрав регулятор времени, вручную установил его на запретный район и время. На эти пункты, как вы знаете, введено ограничение, ибо они кардинальны для будущего; интерференция в подобные узловые пункты автоматически меняет будущее и отражается на факторе вероятности. Китон в 1943 году в своей подвальной лаборатории разработал форму известной нам сейчас Ммощности. Он поспешил наверх, открыл сейф и записал формулу в тетрадку, но так, что ее легко мог прочитать и применить даже неспециалист. В эту минуту в лаборатории произошел взрыв; Китон положил тетрадку в сейф и, забыв его запереть, побежал в подвал. Китон погиб; он не знал, что соприкасание М-мощности с радием недопустимо, и синтез атома вызвал взрыв. Пожар уничтожил тетрадку Китона, хотя она и находилась в сейфе. Она обуглилась, и записанное в ней нельзя было прочитать, впрочем, никто и не подозревал ее ценности. До первого года двадцать первого столетия, когда М-мощность открыли заново.

— Я ничего этого не знал, сэр Ерус, — сказал Смит.

— Вы лжете. Наша организация действует безошибочно. Вы натолкнулись на этот узловой район в прошедшем и решили его изменить, тем самым изменив настоящее. Если бы ваша затея удалась, Деннис Хольт в 1943 году унес бы запись из горящего дома и прочитал бы ее Он не устоял бы перед соблазном и заглянул бы в тетрадку. Ему стал бы известен ключ к М-мощности. И в силу свойств М-мощности Деннис Хольт сделался бы самым могущественным человеком своей эпохи. В соответствии с отклонением линии вероятности, которое вы замыслили, Деннис Хольт, окажись у него эта тетрадка, стал бы диктатором вселенной. Мир, каким мы знаем его сейчас, не существовал бы больше — его место заняла бы жестокая, безжалостная цивилизация, управляемая деспотом Деннисом Хольтом, единственным обладателем М-мощности. Стремясь к подобной цели, обвиняемый совершил тяжкое преступление. Смит поднял голову.

— Я требую этаназии, — сказал он. — Если вам угодно обвинить меня в том, что я хотел вырваться из проклятой рутины своей жизни, — что ж. Мне ни разу не представился случай, вот и все.

Судья нахмурился.

— Ваше досье свидетельствует, что у вас было сколько угодно случаев. Вы не обладаете нужными для успеха способностями; ваша работа — единственное, что вы умеете делать. Но вы совершили, как сказал Ерус, тяжкое преступление. Вы пытались создать новое вероятное настоящее, уничтожив существующее путем воздействия на ключевой пункт в прошедшем. И, если бы ваша затея удалась, Деннис Хольт был бы теперь диктатором народа рабов. Вы не заслуживаете этаназии; вы совершили слишком тяжкое преступление. Вы должны жить и выполнять возложенные на вас обязанности, пока не умрете естественной смертью.

Смит жадно глотнул воздух.

— Это была его вина — если бы он успел унести тетрадку.

Ерус иронически взглянул на него.

— Его? Деннис Хольт, двадцать лет, в 1943-м его вина? Нет, ваша; вы виновны в том, что пытались изменить свое прошлое и настоящее.

— Приговор вынесен. Разбирательство закончено, — объявил Судья.

И Деннис Хольт, девяноста трех лет, в 2016 году от рождества Христова покорно вышел и вернулся к работе, от которой его освободит только смерть.

А Деннис Хольт, двадцати лет, в 1943 году от рождества Христова вел такси домой из Бруклина, недоумевая, что же все-таки все это значило. Косая завеса дождя поливала ветровое стекло. Денни хлебнул из бутылки и почувствовал, как успокоительное тепло распространяется по всему телу.

Что же все-таки все это значило?

Банкноты хрустели в кармане. Денни осклабился. Тысяча долларов! Его ставка. Капитал. С такими деньгами многого добьешься, и он не даст маху. Парню только и нужно, что наличные деньги, и тогда он сам себе хозяин.

— Уж будьте уверены! — сказал Деннис Хольт убежденно. Я не намерен всю жизнь торчать на этой нудной работе. С тысячью долларами в кармане — не такой я дурень!

Дом, который построил Джек

Мелтон с угрюмым видом вошел в гостиную, остановился возле окна и, сцепив руки за спиной, погрузился в мрачные раздумья. Микаэла, его жена, подняла голову. Жужжание швейной машинки смолкло.

— Ты заслоняешь мне свет, Боб.

— Правда? Прости, — буркнул Мелтон.

Он чуть отступил сторону и остался стоять в прежней позе, все так же нервно перебирая пальцами.

Микаэла нахмурилась, медленно обвела недоуменным взглядом комнату и поднялась со стула.

— Выпьем чего-нибудь? — предложила она, — Мне кажется, ты слишком напряжен. Как насчет хорошего крепкого коктейля?

— Лучше уж хороший глоток виски, — слегка оживился Мелтон. — Сейчас налью. Гм-м-м…

Он шагнул было к двери, но вдруг остановился, будто в нерешительности.

Микаэла тут же вспомнила о холодильнике.

— Я все сделаю, — быстро сказала она.

Однако Мелтон что-то пробубнил и твердым шагом вышел из комнаты.

Микаэла села на диван у окна и свернулась калачиком, закусив губу и ловя каждый звук. Как она и предполагала, Боб не торопился открывать холодильник. Слышалось дребезжание стаканов, звон бутылок и бульканье. В последний раз, когда мужу что-то понадобилось в холодильнике, до Микаэлы донесся резкий вскрик, а потом приглушенные ругательства. Боб так и не рассказал тогда, что произошло. Микаэле вспомнились и другие происшествия, случившиеся в доме за последние три дня, и она беспокойно поежилась. Но отнюдь не от холода. В доме было тепло, пожалуй, даже жарко, что само по себе вселяло беспокойство и служило лишним поводом для тревоги. Дело в том, что угольная печь в подвале работала чересчур эффективно.

Мелтон вернулся в комнату, держа в руках два стакана виски с содовой. Он протянул один Микаэле и плюхнулся в кресло рядом с ней.

В комнате надолго воцарилась тишина.

— Если ты заметила, — наконец нарушил молчание Мелтон, — я не положил лед.

— Ну и что?

— А то, что сегодня лед у нас есть. Вчера его не было. А сегодня формочки полны. Да вот только лед красный.

— Красный лед? — переспросила Микаэла. — Ну, я тут ни при чем.

Муж бросил на нее мрачный взгляд:

— А я тебя и не обвиняю. Не думаю, что ты вскрыла вены и налила кровь в формочки для льда, просто чтобы подразнить меня. Я только сказал, что лед красный.

— Ничего страшного, обойдемся без льда. А где бутылка?

Мелтон опустил руку за спинку кресла и достал бутылку.

— Я подумал, что одной порцией мы не обойдемся. Кстати, Микки, ты звонила сегодня агенту?

— Звонила. Да что толку? Он вбил себе в голову, что у нас завелись термиты.

— Хотелось бы в это верить. Лучше уж термиты, чем… Ну а что с предыдущим владельцем? Неужели о нем так и не удалось хоть что-нибудь узнать?

— Нет. И вообще, агент считает, что мы лезем не в свое дело.

— Какая разница, что он считает? — Мелтон припал к стакану — Мы купили этот дом при условии, что он не будет… — Он запнулся и, обменявшись с женой долгим взглядом, кивнул: — Да, все правильно. Нам нечего сказать.

— Хармон упорно твердил об электриках и сантехниках. И даже порекомендовал нескольких.

— Да уж, от них-то будет много проку.

— Ты неизлечимый пессимист, — заявила Микаэла. — Налей мне еще виски. Спасибо. В конце концов, мы экономим на угле.

— Ценой моего рассудка.

— Может, ты просто не разбираешься в таких печах?

Мелтон поставил стакан и воззрился на жену.

— Я взял в офисе схему ее устройства.

Мелтон работал в нью-йоркском рекламном агентстве, что и стало одной из причин покупки этого дома, расположенного всего в получасе езды от Манхэттена, на тихой окраине маленького городка на берегу реки Гудзон.

— Мне пришлось выяснить, как работает наша печь. Вот место для тяги, вот дымоход, а вот это встроенный котел. Сюда закладывается уголь. Он, по идее, сгорает, нагревая в котле воду, которая затем поступает в радиаторы. Есть еще воздухозаборник. Он не работает. Вот, смотри. Если ты зажигаешь спичку, она же сгорает?

— Конечно сгорает.

— Вот видишь, а уголь не сгорает, — заявил Мелтон. — Три дня назад я положил в печь пару лопат угля. Так вот, слой его лежит там до сих пор и светится красным. А в доме тепло. Это ненормально. — Он потянулся на другой край стола и полистал бумаги. — Я даже подсчитал, за сколько уголь должен сгореть. Максимум за четыре часа. Но не за три дня.

— Может, там есть стокер и уголь подается механически? — предположила Микаэла. — Ты смотрел?

— Ну, рентген я не использовал… Но смотреть смотрел. Пойдем, я тебе покажу.

Он поднялся, взял Микаэлу за руку и повел ее к подвалу. По пути они прошли мимо свихнувшегося холодильника.

Подвал был просторный, с цементным полом и двенадцатью вертикальными опорными балками. В одном из углов, возле угольного бункера, стояла печь — грязно-белое, округлой формы сооружение, из которого торчали изолированные одна от другой трубы, уходящие вверх перпендикулярно потолочным балкам. Все отверстия для тяги были закрыты, но гидростатический термометр вверху котла показывал 150 градусов. Мелтон открыл металлическую дверцу. Лежащий внутри слой угля светился красным, и по его поверхности бегали алые язычки жара.

— Так где, по-твоему, стокер? Откуда здесь может идти механическая подача? — спросил Мелтон.

— Где-нибудь внутри? — В голосе Микаэлы не было уверенности, — Печь-то большая.

— Котел трещит по швам. Того и гляди, рванет.

— Почему бы не дать огню погаснуть, а потом зажечь его заново?

— Дать погаснуть? Я не могу заставить его погаснуть! Я даже не могу вытрясти уголь через решетку! — В подтверждение своих слов Мелтон схватил железный крюк и пошевелил им слой угля, — Жара в доме ужасная, даже при том, что все окна раскрыты настежь. Не знаю, что мы будем делать, когда выпадет снег.

Микаэла вдруг повернулась к лестнице.

— Что там? — спросил Мелтон.

— Звонок.

— Я ничего не слышал.

На лестничной площадке Микаэла обернулась и посмотрела на мужа.

— Да, ты никогда не слышишь, — задумчиво произнесла она. — Разно ты не заметил?

Она в отчаянии взмахнула рукой и ушла.

Мелтон молча проводил жену взглядом и только теперь, пораскинув мозгами, вдруг сообразил, что за три дня ни разу не слышал звонка. Но ведь он точно помнил, что к ним кто-то заходил — в основном коммивояжеры, пытающиеся навязать новым хозяевам изоляцию, краску, средства против крыс и подписки на журналы. Почему-то дверь всегда открывала Микаэла. Мелтон считал, что в те моменты просто находился в глубине дома, куда звонок не доносился.

Он сердито посмотрел на печь, и на его худом угрюмом лице проступили глубокие морщины. Легко сказать: «Не обращай внимания». А как не обращать? И дело не в одной только печке. Есть и другие странности. Да что же такое с домом?

Ничего, что бросалось бы в глаза. Уж точно ничего, что мог бы заметить покупатель, пришедший осмотреть дом. Именной поиск не обнаружил ничего подозрительного, архитектор тоже одобрил решение Мелтона приобрести дом. Так они и вселились в него, счастливые, что нашли пристанище и после многомесячных поисков обрели наконец крышу над головой.

Дом номер шестнадцать по Пайнхост-драйв казался воплощением мечты. Сверхсовременный и как будто излучающий уверенность, уже пятнадцать лет он стоял на берегу Гудзона, прямо напротив парка «Пэлисейдс»[30], как чопорная вдова, строго подбирающая серые каменные юбки. Фундамент и нижний этаж здания были каменными, а два верхних этажа — деревянными. Расположение комнат тоже как нельзя лучше устраивало их семью: Мелтона, Микаэлу и ее брата Фила, который жил с ними в перерывах между загулами. Сейчас он, вероятно, как раз укатил на очередную пьянку.

Но едва они вселились в новый дом и расставили мебель, как начались неприятности. Мелтон страстно желал, чтобы с ними был Фил. Не смотря на все свои причуды, парень обладал замечательной способностью относиться ко всему здраво и не теряться в любых обстоятельства. Он буквально источал уверенность и душевное равновесие. Однако Фил еще даже не видел нового дома.

Посему он ничего не знал о лампе в холле, которую после нескольких попыток Мелтон решил вообще не включать. Странная какая-то лампа: ее неестественное свечение меняло цвет кожи. Ну, не то чтобы этот свет обезображивал, но ни Микаэле, ни Мелтону не хотелось видеть друг друга в таком свете. Решив, что все дело в лампочке, они купили несколько новых, но это ничего не изменило.

А как отнестись к еще одной чертовщине?

Вчера, когда Мелтон полез в холодильник за льдом, он страшно перепугался. Наверняка все дело было в каких-то неполадках с проводкой, но увидеть в собственном холодильнике северное сияние — кто же тут не испугается?

Происходили в доме и другие странности, но их невозможно описать словами — они осознавались скорее на уровне смутных ощущений. Нет, здесь не было привидений. Дело в другом. Дом казался Мелтону чересчур комфортным, слишком рационально устроенным — до такой степени, что эта рациональность приняла извращенную форму

В первое время им никак не удавалось открыть окна — рамы не желали поддаваться их усилиям. А потом без какой-либо видимой причины окна вдруг распахнулись, как будто их кто-то смазал. И как раз вовремя, надо сказать: Мелтоны уже готовы были сломя голову бежать из перегретого дома на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Мелтон решил сходить к приятелю, с которым познакомился, когда заключал контракт с «Инстар электрик». Тот кое-что смыслил в технике и, возможно, сумел бы объяснить некоторые загадки.

Например, откуда взялись мыши. Если, конечно, это действительно мыши. Кто-то скребся по ночам, но все ловушки, расставленные Мелтоном, оказывались пустыми. Микаэла успокаивала, что это кто-то совсем маленький и уж явно не домовой.

— Не поймаешь ты этих мышей, — авторитетно заявляла Микаэла. — Они чересчур умные. Когда-нибудь ты спустишься в подвал и найдешь заправленную мышеловку со стаканом виски на крючке. Тут тебе и придет конец.

Мелтону было не до шуток…

Неожиданно на лестнице, ведущей в подвал, возник сморщенный человечишка в мешковатых штанах и замшевой куртке и уставился на Мелтона. Хозяин ответил ему озадаченным взглядом.

— Проблемы с печкой, да? — спросил незнакомец. — Хозяйка сказала, что вы не можете понять, в чем там дело.

Следом за человечишкой появилась Микаэла.

— Это мистер Гарр. Я ему звонила сегодня.

Морщинистое лицо Гарра расплылось в улыбке.

— В телефонном справочнике мое имя найдешь почти во всех разделах. Электропроводка, прокладка труб, покраска — у многих если что— то ломается, то уж капитально. Вот как ваша печь, — Он подошел поближе и принялся внимательно осматривать агрегат. — Чтобы с ней разобраться, надо быть и лудильщиком, и печником, и электриком. Ну, так что с ней?

— Воздухозаборник не работает, — пояснил Мелтон, старательно избегая укоризненного взгляда жены.

Гарр достал фонарик, пощупал провода и покрутил отверткой. Посыпался сноп искр. Наконец он проверил гидростат над котлом, поднял его крышку и прищелкнул языком.

— Утечка, — вынес он вердикт, — Видите, откуда идет дым? Все заржавело. И провода заземлены.

— Вы можете починить?

— Нужен новый гидростат. Я вам его достану, мистер… э-э-э… Мелтон. Но должен сказать, вы прекрасно можете обойтись и без воздухозаборника. Это все?

— Нет, не все, — решительным тоном произнесла Микаэла — Три дня назад мы бросили пару лопат угля в печь, и они до сих пор горят.

Гарр не удивился. Он заглянул в печь, довольно кивнул и спросил.

— И сколько лопат вы бросили?

— Четыре, — ответил Мелтон.

— Этого мало. Надо, чтобы слой угля на несколько дюймов не доходил до двери. Вот так, видите? — вежливо объяснил Гарр. — Так печь будет лучше греть.

— Дома стало слишком жарко. Как выключить печь?

— Она сама перестанет работать. Просто не трогайте ее. Или вытрясите уголь через решетку.

— Не могу. Сами попробуйте.

Гарр попытался вытрясти уголь.

— Ага. Наверное, решетка забилась. Съезжу-ка я, пожалуй, за инструментами и новой решеткой. — Он выпрямился и обвел взглядом подвал, — У вас, скажу я вам, чудный дом. Добротный. Вон балки какие прочные.

— И мыши, — вставил Мелтон.

— Наверное, полевки. Они тут по всей округе. У вас нет кота?

— Нет.

— Лучше заведите, — посоветовал Гарр. — У меня самого есть кошка, но только одна. Зато она без конца приносит уйму котят. Если хотите, оставлю вам какого-нибудь из ближайшего помета. Да-а-а… У вас и вправду отличный дом. Что-нибудь еще починить?

Мелтон хотел было напомнить Гарру, что тот еще ничего не починил, но сдержался и вместо этого сказал:

— Может, посмотрите, что с холодильником? Он плохо работает.

Холодильник, стоявший наверху, в кухне, казалось, был готов поглотить что угодно. Почти без преувеличения. Взглянув на красные кубики льда, Гарр определенно решил, что Мелтоны заморозили клубничный сироп или вишневый сок. Он достал масленку и капнул несколько капель в мотор.

— Никогда не используйте тяжелое масло. Оно выведет холодильник из строя. — Гарр ткнул пальцем на ряд пивных бутылок в холодильнике: — Хорошее пиво. Я всегда его беру.

— Угощайтесь.

Мелтон налил два стакана. Микаэла отказалась от пива и пошла за остатками своего виски с содовой. Мелтон присел на краешек раковины и недобро воззрился на холодильник, лениво постукивая по полу ногой.

— Думаю, в нем произошло короткое замыкание, — сообщил он. — Я… э-э-э… был слегка поражен, когда вчера открыл дверцу.

Гарр поставил стакан.

— Вот как? Давайте поглядим. — Он отвинтил металлическую пластину и даже заморгал от удивления. — Ну и чудеса! Никогда не видел подобной схемы.

Мелтон подался вперед.

— Что там?

— Хм-м… Та-ак, постоянный ток… Знаете, они тут вам сильно напортачили, мистер Мелтон.

— То есть?

— Электрики-любители, — презрительно фыркнул Гарр. — Что тут делает этот провод? А это?.. Что это вообще такое?

— Что-то пластмассовое?

— Может, часть термометра. Не представляю. Хм-м…

Гарр покачал головой и опять потрогал что-то отверткой. Новая порция искр разлетелась во все стороны, а Гарр слегка дернулся.

— Я, пожалуй, отрублю электричество, — сказал он.

— Я сам, — ответил Мелтон.

Он спустился в подвал и остановился в раздумье перед несколькими щитками, но в конце концов определил, какой из рубильников главный, отключил его и крикнул Гарру, что все в порядке.

Через секунду раздался вскрик.

На лестнице послышались шаги.

Показался Гарр, потирающий руку.

— Вы не выключили электричество, — укоризненно проворчал он.

— Ничего подобного, — возразил Мелтон, — Вот, полюбуйтесь.

— Да? Надо же! Ну, может… — промямлил электрик, на этот раз выкручивая пробки, — Идите на кухню. Крикнете мне, когда холодильник перестанет работать. Я его снова включил.

Мелтон повиновался…

— Что-нибудь прояснилось? — спросила его Микаэла, вернувшаяся посмотреть, что происходит.

— Без понятия. — Мелтон прислушивался к ровному гудению мотора. — Похоже, прежний хозяин поменял в доме проводку.

— Кем же он был? — озадаченно проворчала Микаэла. — Эйнштейном? Или марсианином?

— Думаю, всего лишь электриком-любителем, переоценившим свои силы.

Микаэла провела ладонью по гладкой белой эмали холодильника.

— Ему только два года. Это не возраст, Боб. Плохое питание его и сгубило.

— Если бы у меня желудок был набит всем тем, что лежит внутри этого агрегата, я бы замаялся изжогой, — хмыкнул Мелтон. — А вот и мистер Гарр! Все починили?

На загорелом морщинистом лице Гарра читалось беспокойство.

— Так и работает, да? Ни на минуту не останавливался?

— Нет.

— Значит, он не присоединен ни к одному из щитков. Придется ломать стену, чтобы понять, куда идут провода.

Он с сомнением посмотрел на розетку.

— Послушайте, — спохватился Мелтон, — у меня же есть резиновые перчатки. Может быть, пригодятся?

— Ага, — кивнул Гарр. — Несите, а я пока пивка попью. А то оно совсем выдохлось во всей этой суматохе.

— Микки, налей пива мистеру Гарру, — попросил Мелтон и вышел.

— Ага, — обрадовался Гарр. — М-м-м… Спасибо, миз Мелтон. У вас славный домик. Я как раз говорил об этом вашему мужу. Построен на века.

— Пока что он нас устраивает. Позже я планирую переоборудовать кухню. Ну, знаете, сейчас появились плиты и холодильники со стеклами…

Гарр скривился.

— Я видел рекламу. Совсем не практично. Это ваше стекло… Ну что в нем проку? — запричитал он. — Ну, разве только, чтобы пропускать солнце, но… Черт, совсем с ума посходили… Ой, простите мой язык, миз Мелтон.

— Ничего.

— Стеклянная дверь в холодильнике! Она же замерзнет. А в плите закоптится. Уж лучше старый добрый металл. Ишь, придумали! Чтобы видно было то, открыто это… По всей кухне! — Он указал пальцем на металлическое мусорное ведро на полу. — Скоро и мусор выставят на всеобщее обозрение — вот до чего дойдет.

— Ну, без этого-то я смогу обойтись.

— Все эти ваши новшества хороши, конечно. Пусть так, но обычному парню они не нужны. Вот возьмем, скажем, меня. Мой дом выглядит так, как я хочу. У меня все ловко устроено. Лампы подвешены так, что могут спускаться и подниматься по стойкам. Телефон автоматически отключается, так что меня не разбудишь ночью. Мужчины перелопатят весь дом, но сделают его удобным для себя.

— Вот перчатки, — сказал вернувшийся Мелтон. — Наверное, вы можете многое рассказать о хозяине, глядя на его жилище.

Гарр гордо кивнул:

— Это точно. Дом может выглядеть как с обложки журнала по дизайну и казаться уютным, но в нем на стул не сядешь, не рискуя испачкать брюки.

— Ну, когда мы въехали в этот дом, он пустовал, — рассудительно заметила Микаэла.

— Первый раз я попал сюда десять лет назад, — сообщил Гарр. — Здесь жила семья Кортни. Он был подрядчиком. Потом они все переехали в Калифорнию, и в доме поселился парень по фамилии Френч.

— И что это был за тип? — быстро спросил Мелтон.

— Я его никогда не видел. Он носа не высовывал из дому.

— И ни разу вас не вызывал?

— Наверное, чинил все сам. — Гарр презрительно уставился на розетку. — Сейчас все исправлю.

Он быстро и аккуратно привинтил пластину, потом закрепил розетку и распрямился.

— Вот так, — кивнул он. — Что-то еще?

— Звонок.

— И этот не работает?

— Не то чтобы… — Мелтон смущенно запнулся. — Просто…

— Вас не затруднит выйти и позвонить? — попросил Гарр.

— Хорошо.

Микаэла внимательно смотрела на Гарра.

Немного погодя Гарр повернулся и бросил на нее быстрый взгляд.

— Ваш звонок в полном порядке. Во всяком случае, никакого короткого замыкания нет.

— Вы… Вы слышали звонок?

— Конечно. А что? Вы разве нет?

— Я… Да… — нерешительно ответила Микаэла, хотя на самом деле она только подсознательно его ощутила. — Звонок заработал, Боб, — сообщила она, когда Мелтон вернулся на кухню.

— Неужели?

— Все в полном ажуре, — подтвердил Гарр. — Ну ладно, я, пожалуй, пойду.

— Сколько с меня? — спросил Мелтон.

Сумма оказалась скромной. Мелтон расплатился, и они выпили еще пива.

— Звонят. Простите, — сказала вдруг Микаэла.

Мелтон залпом выпил пиво. Он ничего не слышал.

— Это Фил. Он хочет выпить, — сообщила вернувшаяся в комнату Микаэла и поставила шейкер в раковину.

Гарр обменялся сердечным рукопожатием с хозяином дома и распрощался.

Мелтон вздохнул, задумчиво глянул на звонок и потянул на себя дверцу холодильника. Призрачное голубое сияние озарило его лицо. Протянутая за льдом левая рука задрожала. Кожа и плоть с нее словно испарились.

Он захлопнул дверцу и судорожно взглянул на руку. Она вновь выглядела как обычно.

Мелтон взял бутылку и несколько стаканов и направился в гостиную, где, развалившись на кушетке, его ждал шурин, Фил Баркли, — невысокий стройный мужчина лет сорока, по обыкновению безупречно одетый, с круглым, слегка обрюзгшим лицом, хранящим невозмутимое выражение.

Приветствуя Мелтона, Фил чуть приподнял светлую бровь.

— Неразбавленное, Боб?

— Угу, — мрачно подтвердил Мелтон. — Попробуй, тебе понравится.

— Мне всегда нравится, — сообщил Фил. Он влил в себя виски, горло его при этом на мгновение напряглось и тут же расслабилось. — Ох, хорошо. Фу-у-ух.

— Похмелье? — сочувственно спросила Микаэла.

— Еще какое! — с достоинством ответил Фил, роясь в кармане. Он протянул сестре сложенную бумажку. — Чек за «Секрет нимфы». Уэсли дал его мне в галерее «Фрайди».

— Совсем неплохо, — взглянула на чек Микаэла.

— Неплохо за неделю корпения над этой картиной. Ну что ж, положите в семейный бюджет. И больше никакой работы хотя бы на месяц. Пожалуйста, налей мне еще виски.

— Кажется, ты уже и так основательно набрался, — возразил Мелтон.

Фил смерил его долгим, внимательным взглядом.

— Да ты и сам выглядишь не лучше. Смотри, даже вспотел.

— Здесь жарко.

— Слишком жарко, — согласился Фил. — У вас за месяц выйдет весь уголь. Или это керосин?

— Уголь, — ответил Мелтон. — Только он не выйдет. По крайней мере в этом доме.

— Мне он тоже не нравится, — внезапно сообщил Фил.

Микаэла, сложив ладони вместе, подалась вперед.

— Что-то не так, Фил?

Тот усмехнулся.

— Да ничего. Знаешь ли, я первый раз в доме. Нет-нет, только не предлагай мне его осмотреть. Я… В общем, я приходил позавчера.

— А нас не было? Но у тебя же есть ключ.

— Есть. — Фил неподвижным взглядом смотрел прямо перед собой. — Но я не стал им пользоваться. Звонок не работал, так что я постучал. А потом…

Мелтон облизал пересохшие губы.

— Что потом?

— Ничего, — отрезал Фил. — Ровным счетом ничего.

— Так почему?..

— Я был слегка под кайфом. И чувствовал себя не в своей тарелке.

Нет, это были не привидения. Это было… — Фил запнулся. — Не знаю, Боб, что это было, правда не знаю. Но я решил вернуться в город.

— Ты испугался? — спросила Микаэла.

Фил покачал головой.

— Это было что-то странное, непонятное. Но я не испугался, честное слово. Да и чего, собственно, было бояться? Просто решил не заходить.

— Но все-таки почему? — не сдавалась Микаэла. В ее голосе явственно ощущалось сильное волнение. — Это не причина, ты же понимаешь.

Фил вылил в стакан последние капли виски и поднял бутылку.

— Видишь? Бутылка пуста. Но ты знаешь, что в ней было. И если принюхаешься, то почувствуешь запах виски.

Мелтон стукнул рукой по колену.

— Точно! — выпалил он, — Этот кретин Френч. Кто он? Что он сотворил с домом? Заколдовал его, что ли?

Как гром с ясного неба, в отдалении послышался странный звук — печальный пронзительный стон, гулко прозвучавший в пространстве. Мелтон на секунду обмер. Но потом понял: это прогудел буксир на темной реке.

— Ого! Похоже, дела совсем плохи, если даже это заставляет тебя подскакивать… — тихо заметил Фил.

— Надо бы принять успокоительное. Работы было много, вот я и переутомился.

— Что ж, пожалуй, я таки осмотрю дом. — Фил встал с кушетки. — Сиди, Микки, — повернулся он к сестре, — Я сам разберусь. — И, обращаясь уже к Бобу, прибавил: — Ладно, пошли вместе, если хочешь.

Они прошлись по дому. Мелтон почти всю дорогу молчал. Включив свет в верхнем холле, он взглянул на Фила, ожидая его реакции. Тот ничего не сказал. Зато необычайно заинтересовался подвалом и надолго засел в нем, что-то щупая и разглядывая.

— Что ты там ищешь? — удивлялся Мелтон. — Тайную комнату?

— Что? А, нет. — Фил в последний раз оглядел голую стену и пошел к лестнице, — Так ты говоришь, до вас тут жил парень по имени Френч?

— Джон Френч. Так указано в отчете по именному поиску. Как я понял, никто никогда не видел этого Френча. Продукты и все необходимое ему доставляли на дом. Писем он не получал. И телефона у него не было.

— А как насчет рекомендаций? Прежде чем вселиться, он должен был представить рекомендации.

— Это было десять лет назад. Я проверял. Ничего особенного: банк, нотариус… Все как обычно.

— Чем он занимался?

— К тому времени был уже на пенсии.

Фил на всякий случай покрутил краны.

— Это плохой дом, — решительно заявил он. — Но в нем не обитают призраки, вселенское зло и прочие ужасы в готическом духе. Почему же здесь так жарко?

Мелтон объяснил.

Внезапно что-то заставило его поднять взгляд. И сквозь открытую дверь кухни он увидел, что кто-то неподвижно стоит в гостиной и пристально на него смотрит. С небывалой самокритичностью Мелтон оценил собственную реакцию на это как абсолютно ненормальную.

После секундного замешательства он решил было, что в присутствии постороннего нет ничего необычного. Разум лихорадочно искал хоть какое-нибудь логическое объяснение: курьер, молочник… Но уже в следующее мгновение Мелтона охватило всепоглощающее чувство полнейшей растерянности, и он отчетливо осознал, что человек в соседней комнате не принадлежит этому миру. И сразу вслед за этим ошеломляющим открытием, как гром среди ясного неба, его пронзила невесть откуда пришедшая уверенность: эта безмолвная фигура принадлежит…

Микаэле!

И что хуже всего, Мелтон ее совершенно не знал. На какой-то исполненный ужаса миг перед ним предстала совершенно незнакомая женщина. В желудке возникла такая тяжесть, будто его набили камнями, сердце неистово билось о ребра.

Все произошло так быстро, что никто ничего не заметил. Микаэла вошла в кухню, и Мелтон поспешно достал из буфета новую бутылку.

— Ну, как тебе дом? — спросила Микаэла.

Фил криво усмехнулся.

— Вполне подходящий.

Мелтон судорожно сглотнул.

— Ты веришь в одушевление неживого? — бросил Фил через два дня, сворачиваясь на диване и засовывая подушку под голову.

— Что? — переспросил Мелтон.

Было еще рано, он пил кофе и поглядывал на часы. Семья сейчас пользовалась маленьким будильником, так как электрические часы шли как им вздумается.

— О, этой теории уже немеряно лет, — лениво протянул Фил. — Если человек долго живет на одном месте, его психические флюиды впитываются в стены и портят обои. Что-то в этом духе. Ну, ты знаешь.

— Нет, — отрезал Мелтон. — Заткнись. У меня голова болит.

— У меня тоже. Да еще и похмелье. Хм-м-м. Я так понимаю, что гроб тоже не чужд психических флюидов, но просто потому что он функционален. Смотришь на гроб — и сразу понимаешь, зачем он.

— С удовольствием посмотрю на твой гроб, — беззлобно поддел Мелтон. — И на тебя в нем.

— Ладно. Да будет тебе известно, что я тоже не верю во всю эту чушь. Думается, вся загвоздка в том, что мистер Френч переделал дом под себя. Вот уж точно человек с причудами. Человек ли? Ну да хватит о нем. Скажи лучше, ты обратил внимание на деревянные панели?

— Они покрыты смолой, если ты об этом.

— Да, покрыты чем-то, но не смолой. Я проверял. Странный состав — ничем не отодрать. И такое покрытие по всем стенам, потолку, полу, на каждой двери в доме. Как изоляция.

— Да ладно тебе. Даже на чердаке нет никакой изоляции. Я подумываю о том, чтобы уложить повсюду шлаковату.

— Тогда мы изжаримся.

— Ремонт — вот что требуется. — Мелтон продолжал развивать свою мысль. — И еще. Надо будет пригласить крысоловов.

— Зачем?

— Мыши. В стенах.

— Мыши? О нет! Только не мыши!

— А кто же? Гремучие змеи?

— Это что-то механическое.

— Да ты с ума сошел! Я поднимался на чердак и проверял стены.

— И что, видел мышей?

— Нет, но, возможно, они видели меня. И предпочли со мной не встречаться.

— Ты меня совсем запутал, — несчастным голосом сообщил Фил. — К тому же мы говорим о разных вещах. Я имею в виду не турбины или динамо-машины и не всякие там ускорители ядерных частиц. Механические устройства могут быть так просты, что их и не распознаешь. Ну вот, например, как этот выключатель.

— Это не механизм.

— А что? Рычаг передачи?

Мелтон фыркнул:

— Хорошо, пусть в стенах прячутся рычаги. Но кто их дергает? Выключатель сам не сработает и…

Он вдруг замолчал и посмотрел на выключатель. Потом перевел взгляд на Фила. Тот улыбался.

— Вот-вот, — таинственно произнес он.

Мелтон бросил салфетку на стол и встал.

— Механизмы в стене! Отлично, черт возьми!

— Очень простые и чрезвычайно хитроумные. И незаметные. Краска — это всего-навсего краска, но ею можно написать «Мону Лизу».

— Ты хочешь сказать, что Френч покрыл стены краской, которая действует как некое механическое устройство?

— Невидимое и неосязаемое… Да я-то почем знаю? А что до шума по ночам…

Фил не закончил фразу.

— Ну? — нетерпеливо воззрился на него Мелтон.

— Думаю, дом просто перезаряжается.

Мелтон стремительно бросился к двери, бормоча что-то себе под нос.

Он пообедал с Томом Гарретом, техником из «Инстар электрик» — маленьким, заплывшим жиром человечком с сияющей лысиной и в очках с толстыми стеклами, за которыми моргали близорукие глазки.

Гаррет, однако, не смог посоветовать ничего путного относительно дома.

— Ну, ты сам подумай, что у тебя за проблемы, — наконец изрек он. — Нестандартная проводка. И… если ты позволишь мне быть откровенным…

— Все равно же скажешь. Валяй.

— И невроз.

— У всех троих?

— Ну да. Дом может так влиять. Наш образ жизни способен расшатать самые крепкие нервы. Бр-р-р. Прости, но мне кажется, что тебе нужен отпуск или врач — но не электрик.

— Да я уже заменил проводку. Без толку.

— Успокойся. Я ж не говорю, что ты чокнулся, — попытался утешить Мелтона Гаррет. — Во всяком случае, пока. А весь этот рентген в холодильнике… Тебе ведь известно, что в очень ярком свете рука может казаться полупрозрачной, вплоть до проступающих очертаний костей.

— Пусть так. Но каждый раз, выглядывая в окно, я жду, что там появится что-нибудь новое.

— Что?

— Без понятия. Что-нибудь этакое.

— Ну и как, появляется?

— Нет, — после короткой паузы ответил Мелтон.

— Интересно… — Пристально глядя на него, протянул Гаррет. — Послушай, может, мне стоит заехать и посмотреть на эту твою проводку?

— Отлично. А когда?

Гаррет полистал блокнот.

— У меня запарка, но… Вот что, давай я тебе позвоню.

— Чем скорее, тем лучше. Хотя я, пожалуй, все равно перееду.

— Да где еще ты найдешь такую печь?

— Ну, знаешь, мне не до смеха, — мрачно проворчал Мелтон. — Было бы и впрямь хорошо, если бы ты проверил проводку. Держу пари, она тебя удивит. Мой шурин строит еще более дикие догадки, чем я, так что…

— И что он говорит?

Мелтон принялся рассказывать.

Как ни странно, Гаррет слушал его с интересом.

— Знаешь, его идея о механизмах не лишена здравого смысла. Схемы их устройства становятся все менее замысловатыми. Взять, например, клистрон[31] — ведь он значительно проще обычного электровакуумного прибора. А когда мы имеем дело с электромагнитным полем, нейтронами и всем прочим в том же духе, то подчас случается, что самым эффективным прибором оказывается… обычный металлический брусок.

— Но речь идет о краске!

— Я видел краску, которую вполне можно назвать механизмом, — светящуюся. Днем она накапливает солнечный свет, а ночью его излучает. Не подумай, что я всерьез принимаю и поддерживаю теории твоего шурина. Просто перспективы развития техники — это мой конек. И я уверен, что победа останется отнюдь не за громоздкими сложными устройствами. Техника будет — или будет казаться — такой простой, что человек двадцатого века почувствует себя с ней, что называется, «на ты». Разумеется, пока дело не дойдет до результатов.

— Да-а-а… — протянул Мелтон. — Они будут отличаться от нас, правда?

— Думаю, не так уж сильно. Ладно, мне пора. Я тебе позвоню, Мелтон. Но все-таки послушайся моего совета — загляни к врачу.

— Только не говори мне, что я здоров как бык, — ответил Мелтон. — Ты, наверно, имеешь в виду быков на корриде. Так они там все бешеные.

Доктор Фарр прикоснулся к усам. Ощущение, очевидно, ему понравилось, и он машинально продолжал их поглаживать.

— Откуда мне знать, Боб? — спросил он. — У половины моих пациентов не все дома, но пока они об этом не подозревают, с ними все в порядке. Тут главное — вовремя оказать психологическую помощь и скорректировать состояние.

— А можно попроще?

Фарр бегло сверился с результатами обследования.

— Судя по тестам, у тебя слабо выраженный психотический синдром. Особенно он проявляется в ориентации. Это очень значимый симптом. Но я знаю тебя уже много лет и голову даю на отсечение, на это есть объективные, а не субъективные причины.

— Ты имеешь в виду дом?

— Возможно, он послужил толчком. Стал навязчивой идеей. Такую роль может сыграть что угодно. И в твоем случае это дом. Переезжать надо.

— Это я и собираюсь сделать.

Фарр откинулся в кресле и принялся рассматривать свой диплом, висящий в рамочке на стене.

— Твой друг прав насчет окружающей обстановки. Запри ребенка в темном чулане — и он потом всю жизнь будет бояться темноты. А почему? Потому что это неподходящая для него обстановка. Если дом тебя беспокоит, собирай вещи и уезжай.

— А как насчет Микки и Фила?

— Они могли подхватить эту идею от тебя. А быть может, наоборот. Тем более что Фил алкоголик и стремительно катится к белой горячке. А жаль, он талантливый художник.

Мелтон попытался защитить шурина:

— Ты же знаешь, что случилось бы с Филом, не живи он вместе с нами. К тому же он сам себя содержит.

— Это пока он работает. Пара картин в год… Ладно, что о нем говорить. Я врач, а не воспитатель. Он все еще в запое?

— Уже несколько дней не прикасается к спиртному, — бросив неодобрительный взгляд на Фарра, ответил Мелтон. — Что само по себе интересно. Ведь он почти все время навеселе. Уж я-то вижу.

— Может, он где-нибудь припрятал бутылку.

— Только не Фил. Он пьет в открытую и не стыдится этого. Может нализаться, когда ему только вздумается, не нуждаясь в оправданиях. Если задуматься, все это и впрямь забавно.

— А как он себя ведет?

— Как всегда. Подолгу пропадает в подвале.

— Может, там у него и припасено спиртное? — предположил Фарр. — Смотрите, чтобы у него не развился комплекс вины. Пусть пьет вместе с вами, если ему это необходимо. Психологический аспект тоже важен. Он полностью доверяет тебе и Микки, но… Хорошо, скажи ему, чтобы он зашел ко мне. В любом случае, я хочу проверить его сердце. И, пользуясь случаем, я угощу его выпивкой.

— Ничего себе врач, — хихикнул Мелтон. — Ладно, мне пора. Надо кое-что проверить по поводу одного человека. До скорого.

— Уезжайте из этого дома! — крикнул Фарр вслед удаляющейся фигуре. — Может, в нем живут привидения?

Нет, привидений в доме не было. Однако когда вечером Мелтон остановился на пороге и достал ключ, он точно знал, что входить ему не хочется. Вспоминались строчки из де ла Мара:

Есть тут хоть кто-нибудь? — путник спросил

У дверей, освещенных луной…[32]

Как там дальше? Невидимые и неосязаемые, как пылинки в лунном свете… Проведи рукой — и не встретишь сопротивления… взлетают и оседают обратно… Что-то в этом роде.

Мелтон поморщился и открыл дверь.

В гостиной, полулежа на кушетке, дремал Фил.

Микаэла, уронив на пол шитье, встала навстречу мужу.

— Что-нибудь случилось? — спросил Мелтон.

— Ничего нового. Дай я повешу пальто.

Микаэла вышла. Мелтон поднял упавшую ткань — работа у Микаэлы почти не продвинулась — и перевел взгляд на Фила.

— Есть что добавить?

— Я счастлив! — сообщил Фил. — Комментарии излишни.

— Ты пил?

— Нет.

— Доктор Фарр просил тебя зайти, когда будешь в городе.

— Почему бы и нет? Узнал что-нибудь о Джоне Френче?

— Да, кстати, есть что-нибудь о нем? — спросила Микаэла, спускаясь по лестнице. — Ты собирался поискать информацию.

Мелтон плюхнулся на стул.

— Я искал. Через агентство. Без толку. Такого человека не существовало. Его никто не видел.

— Естественно, — отозвался Фил.

Мелтон вздохнул:

— Хорошо. И кто же это был? Санта-Клаус?

— «Бойся данайцев…» А печь так и кочегарит во всю мочь.

— И по-прежнему невыносимо жарко. Почему вы не открыли окно?

— Рамы снова заело, — ответила Микаэла. — Теперь их вообще не открыть.

Внезапно вспыхнул свет.

Мелтон повернулся к Филу.

— Твоя работа?

— Нет.

Мелтон подошел к выключателю и внимательно его осмотрел. Но сколько бы он им ни щелкал, свет продолжал гореть.

— Старина Джон Френч, — пробормотал себе под нос Фил. — Старина Джек. «Вот дом, который построил Джек…» И как!

Он встал и направился на кухню. Вскоре Мелтон услышал его шаги на лестнице, ведущей в подвал.

— Вот, опять. Весь день ходит туда и ходит, — сообщила Микаэла.

— Ты заметила, что он пьян как сапожник?

— Конечно заметила. И… это не обычный запой.

— Вижу, что не обычный. А может, у него в подвале выпивка? Может, Джек… Может, Френч оставил там несколько бутылок?

— А в них… Ох, лучше об этом не думать.

— Чем сегодня занималась?

— Ничем. Буквально ничем. Я пыталась шить, но здесь время летит слишком быстро. Не успела оглянуться — уже шесть.

— И вечно время пить чай. Что с обедом?

Микаэла всплеснула руками.

— Ой! Убей меня, Боб, я совсем забыла об обеде!

— Ты, наверное, тоже побывала в подвале, — улыбнулся Мелтон.

— Нет, Боб. — Во взгляде Микаэлы были боль и страдание. — И близко не подходила.

Мелтон некоторое время смотрел на нее, потом встал, прошел в кухню и открыл дверь в подвал.

Свет был включен, и в углу неподвижно стоял Фил.

— Поднимайся. Придется заменить обед выпивкой.

— Секунду, — отозвался Фил.

Мелтон вернулся в гостиную.

Вскоре появился и Фил. Он вошел в комнату, пошатываясь.

Мелтон мрачно кивнул:

— «А это веселая птица-синица, которая часто ворует пшеницу…»

— Не начинай, — оборвала его Микаэла. — Я все думаю об этом человеке, оборванном и грязном…

— А я все думаю о Джеке, — вставил Фил. — Маленьком человечке, которого не было. Явившемся из неведомых далей. Слушай, Боб, если бы ты провел лет десять в племени убанги, что бы ты делал?

— Не валяй дурака.

— Нет, я серьезно. Если бы тебе пришлось поселиться в хижине убанги и там жить. Ведь у тебя все равно бы не было ничего общего с аборигенами, правда?

— Да.

— Ну?

— Что — ну? А что бы ты сделал?

— Слегка переделал бы хижину. Особенно если бы хотел притвориться, что тоже принадлежу к племени убанги. Я не стал бы менять что-либо снаружи, но внутри устроил бы все так, чтобы мне было удобно. Ну, стулья, например, вместо травяных циновок. И никого бы туда не пускал. Интересно, как выглядела мебель Френча?

— И кем, по-твоему, был Френч? — спросил Мелтон.

— Не знаю. Даже представить себе не могу. Зато я знаю, кем он не был.

— И кем же?

— Человеком.

Микаэла вздрогнула и закусила губу. Фил кивнул в ее сторону.

— Мы с Микки проводим в доме больше времени, чем ты. Дом живой. Разумеется, он одновременно и механизм. Как киборг.

Мелтон недоверчиво скривился.

— Ну да, скажи еще, что он с тобой разговаривает.

— Нет, конечно. На это он не способен. Джек не строил этот дом, он сюда переехал и наладил все по своему вкусу. Чтобы дом полностью удовлетворял его запросам. Какими бы они ни были. Он любил — или нуждался — в жаре. Это не так уж необычно. Но другие вещи… Вот как холодильник. На линолеуме нет никаких следов, а за десять лет они должны были появиться. Я посмотрел. В розетку подключалось что-то другое. Новая проводка ничего не исправит, Боб. Джеку не нужны были провода. Может, они тут и были, для удобства, но я считаю, что он просто менял пару элементов — и механизм готов.

— Живой дом? Прекрасно. Ну и бред!

— Может, дом-робот. Не обязательно же роботу походить на человека. У нас сейчас используют роботов, и они выглядят соответственно своим функциям.

— Хорошо, — отрезал Мелтон. — Можем переехать.

— Мы должны переехать. Этот дом построен для Джека, а не для нас. Здесь все работает не так, как надо. Холодильник проделывает всякие фокусы из-за того, что подключен к розетке, предназначенной для чего-то другого.

— Я подключал его к разным розеткам.

— И что?

Мелтон покачал головой.

— Везде то же самое. — Он поежился. — Но почему Френч?.. Почему он хотел, чтобы…

— А зачем белому жить в деревне убанги? Чтобы заниматься этнологией. Или энтомологией. Или из-за климата. Или чтобы просто отдохнуть — провести зиму в теплых краях. Но откуда бы ни появился в свое время Джек, теперь он вернулся обратно, не позаботившись навести порядок в доме. Вот так.

Фил поднялся и вышел. Дверь в подвал закрылась почти беззвучно.

Мелтон подошел к Микаэле, опустился на колени и обнял жену за хрупкие плечи, чувствуя, как исходящее от нее тепло окутывает его душу покоем.

— Мы переедем, милая.

Микаэла неотрывно смотрела в окно.

— Было бы здорово, если… Да, конечно… Какой чудесный вид. Мне не хочется уезжать отсюда. Но другого выхода у нас нет. Так когда, Боб?

— Хочешь, начнем искать новый дом завтра? Или, может, городскую квартиру?

— Хорошо. День-два роли не играют, правда?

В темноте он слышал легкое дыхание сидящей рядом жены. Но слышал и другие звуки. Нет, это были не мыши. В стенах происходило какое-то медленное, едва ощутимое движение, воспринимаемое на грани слуха и сознания. Дом перезаряжался. Робот готовился к новому дню.

Он не обладал способностью мыслить и не был живым, он не имел ни разума, ни каких-либо личностных качеств. Механизм. Но механизм столь поразительно универсальный, что может существовать только благодаря своей невероятной простоте. Так что же это? Может, все дело в изменении орбит вращения электронов? Или в чем-то еще более невообразимом…

«С помощью электронного микроскопа мы имеем возможность изучать микрокосм, — подумалось Мелтону. — Но мы видим далеко не все. Там, за пределами…»

Движение внутри стен подчинялось какому-то необычному, диковинному ритму.

Вот дом, который построил Джек,

А это пшеница,

Которая в темном чулане хранится,

В доме, который построил Джек…[33]

Мелтон вспомнил весь детский стишок, нанизывая строку за строкой, и постепенно в душе его неумолимо росло чувство ужаса. Но он не мог остановиться. А дойдя до конца, начал снова.

Кем был Джон Френч?

Или чем?

Внезапно Мелтону стало нехорошо, и он полностью утратил ориентацию. Не глядя на Микаэлу, он соскочил с кровати, шатаясь и спотыкаясь спустился вниз и остановился в холле, будто в ожидании чего-то.

Но ничего не происходило.

Вот дом, который построил Джек.

А это веселая птица-синица…

Мелтон направился в кухню. Дверь в подвал была открыта. Он не видел Фила, но знал, что тот стоит под лестницей.

— Фил, — тихо позвал он.

— Я здесь, Боб.

— Выходи.

Фил поднялся по ступеням. В проеме двери возникла его пошатывающаяся фигура в пижаме.

— Что там? — спросил Мелтон.

— Ничего.

— Виски?

— Нет.

— Тогда что?

— Ничего, — Глаза Фила неестественно блестели — словно остекленевшие. — Я стою в углу, прижимаясь лбом к стене, и… рисую… — Он вдруг замолчал, замедлил шаг и остановился. — Нет, — после паузы сказал он. — Это не рисование. Но я думал…

— Что?

— Этот дом во всем устраивал Джека — так? Но мы же не знаем, кем был Джек и чего он хотел. Может, он явился к нам из будущего. Или с другой планеты. Не приходится сомневаться только в одном: то место, откуда он пришел, очень необычно.

— Мы переезжаем, — сказал Мелтон, — Как только найдем что-нибудь подходящее.

— Хорошо.

— Пошли спать.

— Конечно. Почему бы и нет? Спокойной ночи, Боб.

— Спокойной ночи, Фил.

Мелтон еще долго лежал с открытыми глазами, не в состоянии заснуть.

Вот дом, который построил Джек…

Интересно, а вернется ли Джек когда-нибудь?

Дом подходил Джеку.

Дом живой.

Нет, не так. Он — механизм.

Каждый дом может стать таким вот механизмом — стоит только немного его изменить. Джеку это по силам.

Механизм во всем устраивал Джека. Конечно. Но как он повлияет на людей? Приведет к мутации?

Или в конечном итоге переместит их в другой мир? В любом случае результат будет совершенно неожиданным.

Мелтону не хотелось знать, каким именно.

«Завтра я найду квартиру», — твердо сказал он себе.

Принятое решение немного успокоило нервы, и Мелтон наконец провалился в сон.

На следующий вечер он вернулся пораньше и без колебаний вошел и дом.

Микаэла и Фил сидели в гостиной. Они обернулись на звук его шагов, но не произнесли ни слова.

— Есть квартира! — победно заявил Мелтон. — Можем собирать вещи. Ну что, довольны?

— Еще бы, — отозвалась Микаэла. — Можем выехать прямо завтра утром?

— Конечно. И Джек получит свой дом обратно.

Вспыхнул свет.

Мелтон бросил быстрый взгляд на лампу.

— Все то же, да? Ладно, нас это больше не касается. Хотите что-нибудь выпить? Как насчет коктейля, Микки? Сегодня я даже положу в него лед.

— Нет, спасибо.

— Хм-м-м… Фил?

— Нет. Не хочу.

— Как хотите. А я выпью.

Мелтон прошел в кухню, но, поколебавшись, отказался от льда и вернулся в гостиную со стаканом неразбавленного виски в руке.

— Где мы сегодня обедаем?

— Да что же это! — расстроенно воскликнула Микаэла. — Я снова забыла о еде.

— Думаю, нам лучше переехать завтра, — решил Мелтон. — Если не сегодня вечером. — Он сел. — Есть пока рановато, но мы можем скоротать время за стаканом-другим.

Мелтон посмотрел на часы. Они показывали 4.20.

Он посмотрел снова.

10.40.

Ничего не изменилось. Только небо за окном потемнело. И все. Микаэла и Фил сидели в тех же позах, и стакан с виски в руке Мелтона оставался нетронутым.

На секунду мелькнула нелепая мысль об амнезии. Но уже в следующий миг Мелтон пришел к выводу, что все гораздо проще: он задумался и позволил мыслям течь как им вздумается (он даже помнил, в какой момент это произошло) — вот время каким-то образом и пролетело до…

10.40.

И вновь, но теперь уже не столь внезапно его охватило ощущение полной дезориентации. Оно прошло и кануло в небытие.

Микаэла и Фил продолжали неподвижно сидеть.

Мелтон опять бросил взгляд на часы. И тут же почувствовал, как его разум поглощает свинцовая, давящая пустота. «Это похоже на зимнюю спячку, — подумалось ему, — серую, бесформенную, лишенную…»

8.12.

Небо стало голубым. Голубой же была и речка. Утренний свет сверкал на зеленых узорах листвы.

— Микки, — позвал Мелтон.

3.35.

Но Мелтон знал, что меняется отнюдь не время. Все дело было в доме.

Ночь.

9.20.

Зазвонил телефон. Мелтон протянул руку и поднял трубку.

— Алло.

Далекий голос доктора Фарра отчетливо слышался в застывшем безмолвии раскаленной комнаты. Микаэла и Фил походили на залитые ярким светом деревянные статуи.

— Нет-нет, — произнес в трубку Мелтон, — мы передумали. Мы не переезжаем.

И опустил трубку на рычаг.

«Да, спячка, — подумал он, — Процесс ускоряется. Ведь это дом, который построил Джек. Созданное им убежище. Возможно, каким-то разумным существам, устроенным иначе, чем мы, необходимо на определенный период впадать в спячку. И они создают роботов — невероятно простые механизмы, чтобы те заботились о них во время сна».

Машины, которые легко настраивать. Машины, которые способны адаптироваться к нуждам других организмов — людей, например.

И все же есть один нюанс. Спячка — состояние, естественное для Джека. Но не для Мелтона, Микаэлы и Фила. У них процесс будет проходить совсем по-другому. Ибо они принадлежат к другой расе, не похожей на расу Джека.

— Мы никогда не переедем, — тихо пробормотал Мелтон.

Часы показывали 1.03.

Стены дома чуть подрагивали. Механизм перезаряжался. В окна, странным образом преломляясь в совершенно чистых стеклах, лился лунный свет.

В доме, который построил Джек, застыли в неподвижности три фигуры.

Три человека, которые больше ничего не ждали.

Наш демон-хранитель

Уже несколько дней в мозгу Карневана звучал тихий зов. Он был тих, но настойчив, и Карневан сравнивал свой разум со стрелкой компаса, которая рано или поздно обязательно повернется, чтобы безошибочно указать на ближайший магнитный полюс. Ему без особого труда удавалось сосредоточиться на текущих занятиях, но расслабляться, как он заметил, было опасно. Стрелка тут же начинала вращаться, а неопределенный зов усиливался, будоража его сознание. Но Карневан никак не мог понять, кто его зовет и куда.

О безумии не могло быть и речи. Джеральд Карневан хорошо знал, что нервы у него расшатаны не более, чем у большинства его современников. Он имел несколько научных степеней и был младшим компаньоном в процветающем нью-йоркском рекламном концерне, являясь при этом источником большинства идей. Он играл в гольф, плавал и неплохо разбирался в бридже. В свои тридцать семь лет он выглядел сухим, суровым пуританином -— вот уж с кем не имел ничего общего! -— и в последнее время его не слишком настойчиво шантажировала любовница. Это его особенно не волновало, потому что его рациональный ум уже проанализировал все возможности, выбрал оптимальную модель поведения, а затем успокоился.

Впрочем, не до конца. Эта мысль колотилась где-то в уголках подсознания и сейчас пришла Карневану в голову. Разумеется, "голос" можно было объяснить и этим: подавленным желанием окончательно решить назревшую проблему. Такое объяснение вполне подходило, учитывая недавнее обручение Карневана с Филлис Мардрейк. Филлис, которая была родом из Бостона, не простила бы своему жениху амуров на стороне, если бы вдруг узнала об этом. А Диана, бесстыдная не менее, чем красивая, не остановилась бы перед таким шагом, если бы до него дошло.

Стрелка компаса вновь задрожала, повернулась и остановилась. Карневан -— в тот вечер он засиделся допоздна в своей конторе -— гневно откашлялся. Под воздействием внезапного импульса он откинулся на спинку кресла, выбросил сигарету в открытое окно и стал ждать.

Психологи утверждают, что подавленные желания следует извлечь на поверхность сознания, где их легко можно обезвредить. Следуя этой рекомендации, Карневан расслабился и просто ждал, закрыв глаза.

Через окно доносились звуки нью-йоркской улицы, потом они утихли и почти незаметно уплыли куда-то вдаль. Карневан пытался проанализировать свои чувства. Ему казалось, будто его сознание заперто в герметичной коробке и мечется в ней, колотясь о стенки. Световые пятна постепенно угасали под закрытыми веками: сетчатка приспосабливалась к темноте.

До его мозга донесся немой приказ, но он снова не понял его.

Это было слишком непривычно, слишком непонятно. Однако в конце концов зов оформился в слово. Это было имя, маячившее на краю темноты, туманное, едва уловимое: "НЕФЕРТИТИ... НЕФЕРТИТИ..."

Он узнал его и вспомнил сеанс, в котором участвовал на прошлой неделе вместе с Филлис и по ее просьбе. Это было обычное жалкое надувательство -гонги, блуждающие огни свечей и шепчущие головы. Медиум организовывала сеансы три раза в неделю в старом доме недалеко от Колумбус-Сайкс. Ее звали Мадам Нефертити -— по крайней мере так она утверждала. Выглядела же она скорее ирландкой, чем египтянкой.

Карневан уже знал, куда звал его беззвучный голос. Приказ гласил: "ИДИ К МАДАМ НЕФЕРТИТИ!"

Карневан открыл глаза -— в комнате совершенно ничего не изменилось. Впрочем, ничего иного он и не ожидал. В его мозгу уже возникла -— хотя еще не оформилась окончательно -— догадка, что кто-то манипулирует его "я". Вероятно, гипноз, подумалось ему. Во время сеанса Мадам Нефертити неизвестно каким образом сумела его загипнотизировать, и странный зов, донимавший его в последнее время, был постгипнотическим следствием внушения. Предположение было слегка натянутым, но вполне допустимым.

По характеру своей работы в рекламе Карневан мыслил штампами. Мадам Нефертити неявно гипнотизирует клиента, и вскоре тот возвращается к ней, обеспокоенный и не понимающий, что с ним происходит; а медиум заявляет ему, что в дело, мол, замешаны злые силы. Когда клиент уже достаточно созрел -это первый шаг в любой рекламной кампании, -— Мадам Нефертити выкладывает на стол то, что желает продать.

Это основное правило игры -— убедить клиента, что для счастья ему требуется нечто. А потом продать ему это.

Вот оно, значит, что. Карневан встал, закурил и надел плащ. Поправляя перед зеркалом галстук, он внимательно пригляделся к своему лицу. Выглядел он совершенно здоровым, реакции имел нормальные и вполне контролировал движения глазных яблок.

Пронзительно зазвонил телефон. Карневан поднял трубку.

-— Алло? Это ты, Диана? Как дела, дорогая? -— Несмотря на здорово отдающую шантажом деятельность Дианы, Карневан предпочитал не осложнять ситуацию. Мысленно он заменил слово "дорогая" другим эпитетом, пришедшим ему в этот момент в голову.

-— Не могу, -— сказал он наконец. -— Сегодня вечером у меня важный визит... Минутку, не надо волноваться -— я вовсе не пытаюсь от тебя избавиться! Чек я вышлю почтой еще сегодня.

Это обещание, похоже, успокоило страсти на другом конце провода, и Карневан положил трубку. Диана еще не знала о близящейся свадьбе с Филлис, и его несколько беспокоило, как она примет это известие. Филлис же отличалась восхитительным телом и невероятной провинциальной глупостью. Поначалу это радовало Карневана, давая иллюзорное чувство превосходства, но в дальнейшем глупость Филлис могла доставить ему уйму неприятностей.

Ничего, он разберется с этим позже, а пока самым важным была Нефертити. Мадам Нефертити. Его губы скривились в презрительной улыбке. Громкое имя прежде всего. Вечные поиски торговой марки. Лишь бы зацепить клиента.

Он вывел машину из гаража и, доехав до центра, свернул в Колумбус-Сайкс. В апартаментах Мадам Нефертити был салон впереди и несколько комнат сзади, которых никто никогда не видел, потому что скорее всего она держала там свое оборудование. О роде занятий хозяйки сообщал плакат, наклеенный на оконное стекло.

Карневан поднялся по лестнице и позвонил. Не дождавшись ответа, он толкнул дверь, вошел внутрь, повернул направо, протиснулся в еще одну полуоткрытую дверь и закрыл ее за собой. Окна были затянуты шторами, комнату заполняло приглушенное красноватое сияние от ламп, расставленных в углах.

Всю мебель из комнаты убрали, свернутый ковер лежал у стены. На полу виднелись знаки, нанесенные фосфоресцирующим мелом, а посреди пентаграммы стоял почерневший горшок. Больше ничего не было, и Карневан недовольно покачал головой. Такой декорум мог произвести впечатление только на исключительного простака. Однако он решил продолжать игру до тех пор, пока не раскусит механизм этого странного рекламного трюка.

Сквозь щель в слегка приоткрытом занавесе виден был альков, а в нем на простом жестком стуле сидела Мадам Нефертити. Карневан заметил, что женщина даже не потрудилась переодеться в надлежащие одежды. Со своим мясистым красным лицом и запущенными волосами она напоминала уборщицу из какой-нибудь комедии Джорджа Бернарда Шоу. Одета она была в цветастый халат, а под ним видна была грязно-белая сорочка.

По лицу ее метались отблески красного света.

Женщина посмотрела на Карневана стеклянными глазами.

-— Духи... -— начала она и вдруг умолкла, а из горла ее донесся сдавленный хрип. Все ее тело потрясала конвульсивная дрожь.

-— Мадам Нефертити, -— сказал Карневан, стараясь не улыбаться, -— я хотел бы задать вам несколько вопросов.

Она не ответила. Неловкое молчание затягивалось. Выждав какое-то время, Карневан демонстративно повернулся к двери, но и это не заставило женщину заговорить.

Оглядевшись по сторонам, Карневан заметил в почерневшем горшке что-то белое и сделал шаг вперед, чтобы заглянуть внутрь. В следующую секунду он, сдерживая тошноту, выхватил из кармана платок, прижал его ко рту и с трудом повернулся, чтобы взглянуть на Мадам Нефертити.

Однако слов не было. Взяв наконец себя в руки, он успокоился, глубоко вздохнул и сообразил, что его эмоциональное равновесие едва не нарушила забавная фигурка из картона.

Мадам Нефертити никак не реагировала. Подавшись вперед, она с трудом хватала воздух ртом. Карневан почувствовал едва уловимый неприятный запах.

-— Пора! -— резко произнес кто-то.

Рука женщины чуть шевельнулась в медленном, неуверенном жесте, и в ту же секунду Карневан ощутил в комнате присутствие третьего. Резко повернувшись, он увидел, что посреди пентаграммы кто-то сидит и смотрит на него неподвижным взглядом.

Красные лампы в углах давали не так уж много света, и Карневан видел только голову и бесформенное тело сидящего на корточках мужчины -— а может, мальчика, -— скрытое под темной накидкой. Но и этого хватило, чтобы сердце его забилось быстрее.

Дело в том, что голова эта была не совсем человеческой. В первый момент Карневану показалось, что это голый череп. Лицо было худым, обтянутым прозрачной кожей цвета слоновой кости и совершенно безволосым. Форма его была треугольной, но без выступающих скул, которые так часто делают лица людей уродливыми. Глаза были совсем уж нечеловеческими: они шли наискось до места, где находилась бы линия волос, имей это существо волосы, и цветом напоминали серо-зеленый авантюрин, испещренный танцующими искорками, сейчас окрашенными в красный цвет.

Словом, это было необычайно красивое лицо, напоминавшее чистое, холодное совершенство полированной кости. Тела Карневан не видел, его скрывала накидка.

Может, это удивительное лицо было маской? Но Карневан знал, что нет. Отвращение, которое вдруг переполнило все его чувства, подсказывало ему, что перед ним -— воплощенный ужас.

Он машинально вытащил сигарету и закурил. Существо не шевельнулось, и Карневан вдруг понял, что компасная стрелка исчезла из его мозга.

От сигареты спиралью поднимался дым. Джеральд Карневан стоял в этой мрачной комнате, освещенной красным светом, с фальшивым медиумом и существом, сидевшим на корточках в двух метрах от него. За окном, всего в одном квартале, бурлила жизнью Колумбус-Сайкс со своими неоновыми вывесками и бойким уличным движением.

Электрический свет ассоциировался у него с рекламой. В мозгу Карневана как заезженная пластинка крутилась одна мысль: "Удивить клиента". В данном случае клиентом был, пожалуй, он. Поначалу ему пришло в голову послать ко всем чертям этих дешевых шарлатанов вместе с их фокусами. Карневан двинулся прямо на странное существо.

Мягкие по-детски розовые губы раздвинулись.

-— Остановись, Карневан, -— приказал тихий голос. -— Не переступай пентаграммы. Это тебе все равно не удастся, но может случиться пожар.

-— Ну и дела, -— буркнул Карневан, едва сдерживая хохот. -— Духи не пользуются разговорным английским. Что это за глупости?

-— Прежде всего, -— ответило создание, не двигаясь с места, -— называй меня Азазел. Я вовсе не дух, скорее демон. Что касается разговорного английского, то, оказавшись в твоем мире, я естественным образом приспособился к нему. Мой собственный язык не может здесь звучать. Я говорю на нем, но ты слышишь его земной эквивалент.

-— Пусть так, -— сказал Карневан. -— И что дальше? -— Он выдохнул дым через нос.

-— Ты все-таки не веришь, -— заметил Азазел, по-прежнему неподвижный. -— Покинув пентаграмму, я убедил бы тебя в одно мгновение, на не могу этого сделать без твоей помощи. Пространство, которое я сейчас занимаю, находится в двух наших мирах одновременно. Я демон, Карневан, и хочу заключить с тобой сделку.

-— Полагаю, сейчас последует вспышка. Можешь фотографировать сколько угодно, я не позволю шантажировать себя, -— заявил Карневан, думая о Диане.

-— Уже позволяешь, -— заверил его Азазел и кратко описал неприглядную историю связи Карневана с Дианой Беллами.

Карневан почувствовал, что краснеет.

-— Достаточно, -— коротко сказал он. -— Так, значит, это шантаж?

-— Позволь мне объяснить все с самого начала. Впервые я вступил с тобой в контакт здесь, на сеансе, на прошлой неделе. Установить контакт с людьми невероятно трудно для жителей моего... моего измерения. Но в данном случае мне удалось. И внедрил в твое подсознание кое-какие... мысли и с их помощью удержал тебя.

-— Что это за мысли?

-— Удовлетворение тщеславия, -— сказал Азазел. -— Смерть твоего старшего компаньона. Избавление от Дианы Беллами. Здоровье. Власть. Триумф. Ты тайно лелеял эти мысли, и потому связь между нами стала возможной. Однако она была неустойчивой, и я не мог полноценно общаться с тобой, пока работал над Мадам Нефертити.

-— Валяй дальше, -— спокойно произнес Карневан. -— Но не убеждай меня, будто она не шарлатанка.

-— Ты прав, -— усмехнулся Азазел. -— Но она родом из кельтов, а скрипка без смычка ничего не стоит. Мне удалось опутать ее и заставить сделать все необходимое для моей материализации. А потом я вызвал сюда тебя.

-— И ты надеешься, что я тебе поверю?

Демон досадливо пожал плечами.

-— В этом главная трудность. Если ты меня примешь -— я могу хорошо послужить тебе, даже очень хорошо. Но сперва ты должен поверить в меня.

-— Я ведь не Фауст, -— насмешливо заметил Карневан. -— Даже если бы я в тебя поверил, с чего ты решил, что я склонен... -— он умолк.

Одно мгновение было тихо. Карневан гневно швырнул окурок на пол и растоптал его.

-— Во всех старых легендах, -— заговорил он наконец, -— полно историй о договорах с демонами. И всегда с одним и тем же результатом. Но я атеист, а может, даже агностик. Я не верю, что у меня есть душа. После смерти остается просто ничто.

Азазел задумчиво смотрел на него.

— Разумеется, какая-то цена должна быть. -— Странное выражение промелькнуло по лицу существа. В нем была насмешка, но и страх тоже. Он вновь заговорил, но уже торопливо.

-— Я могу изрядно послужить тебе, Карневан. Могу сделать все, что ты пожелаешь.

-— Почему ты выбрал именно меня?

-— Меня привлек тот сеанс. А из всех собравшихся ты был единственным, с кем мне удалось связаться.

Карневан нахмурился, услыхав этот сомнительный комплимент. Он все еще не мог поверить в демона.

-— Я бы не имел ничего против... -— сказал он, -— если бы был уверен, что это не фокус. Мне нужно больше подробностей. Что конкретно ты мог бы для меня сделать?

Азазел принялся развивать тему. Когда он кончил, глаза Карневана блестели.

-— Даже часть этого...

-— Все это довольно просто, -— убеждал Азазел. -— Все уже готово. Церемония длится недолго, и я проведу тебя через нее шаг за шагом.

Карневан с улыбкой причмокнул.

-— Невероятно. Я убеждаю себя, что ты реален, но где-то в глубине души стараюсь найти логическое объяснение. И потом, все это слишком просто. Будь я уверен, что ты тот, за кого себя выдаешь, и можешь...

-— Ты что-нибудь знаешь о тератологии? -— прервал его Азазел.

-— О чем? А, понял... что-то такое слышал.

Существо медленно выпрямилось. Карневан заметил, что накидка его сделана из какого-то темного, непрозрачного, чуть поблескивающего материала.

-— Если нет иного способа убедить тебя, -— сказал Азазел, -— и поскольку я не могу покинуть пентаграмму, придется прибегнуть к этому.

Карневан смотрел, как длинные пальцы возятся с застежками накидки, и его охватило тошнотворное предчувствие. Азазел распахнул полы.

В следующее мгновение он вновь соединил их. Карневан не сделал ни малейшего движения, но по подбородку его текла кровь -— он прокусил губу.

На мгновение воцарилась тишина, а когда Карневан наконец решил заговорить, раздалось лишь хриплое бормотание.

Неожиданно для него самого он истерически вскрикнул. Потом он вдруг повернулся, метнулся в угол и застыл там, прижавшись лбом к стене. Когда он вновь посмотрел на Азазела, лицо его снова было спокойно, хотя и блестело от пота.

-— Да... -— пробормотал он. -— Да...

-— Здесь проходит дорога... -— начал Азазел.

Назавтра Карневан сидел за своим столом и разговаривал, понизив голос, с демоном, который развалился в кресле напротив, невидимый для всех, кроме одного человека. При этом и голос его был замаскирован таким же образом. Солнечные лучи косо падали через окно, холодный ветерок доносил приглушенный шум улицы. Азазел выглядел на удивление реально; его тело закрывала накидка, голая голова белела на солнце.

-— Говори тихо, -— предостерег демон Карневана. -— Меня никто услышать не может, но тебя слышат. Шепчи или просто думай. Я пойму.

-— Ну ладно... -— Карневан потер свежевыбритую щеку. -— Начнем разрабатывать план кампании. 'Ты должен заработать мою душу.

-— Что?.. -— на мгновение демон показался ему смущенным, потом тихо рассмеялся. -— Я к твоим услугам.

-— Во-первых, нам нельзя вызывать подозрений. Никто бы не поверил, что это правда, но я не хочу, чтобы меня принимали за сумасшедшего, хотя вовсе не исключено, что так оно и есть, -— продолжал Карневан свои логические рассуждения. -— Но пока не будем углубляться в эту тему. Что с Мадам Нефертити? Что ей известно?

-— Абсолютно ничего, -— заверил его Азазел. -— Она находилась в трансе и была под моим контролем. Проснувшись, она ровным счетом ничего не помнила. Но если хочешь, я могу ее убрать.

Карневан поднял руку.

-— Только без эксцессов! Именно в этом была ошибка людей вроде Фауста. Они входили в раж, власть ударяла им в голову, и они впутывались в неприятности, из которых потом уже не могли выбраться. Все убийства, которые нам придется совершить, должны быть продиктованы абсолютной необходимостью. Кстати, какова моя власть над тобой?

-— Немалая, -— признал Азазел.

-— Допустим, я велю тебе покончить с собой... ты сделаешь это?

Вместо ответа демон взял со стола нож для бумаг и вонзил его в накидку. Вспомнив то, что находится под ней, Карневан поспешно отвернулся.

Азазел с улыбкой отложил нож.

-— Самоубийство в любой форме невозможно для демона.

-— А убить тебя можно?

Последовала пауза.

-— Ты бы не смог, -— наконец ответил Азазел.

Карневан пожал плечами.

-— Я рассматриваю все возможности, хочу знать, как обстоят дела. Ты должен быть послушен моим желаниям, верно?

Азазел кивнул.

-— Вот и хорошо. Итак, уясни с самого начала: я вовсе не хочу, чтобы на меня вдруг свалился с неба миллион долларов золотом. Пришлось бы платить чудовищный налог, а кроме того, люди начали бы задавать вопросы. Все выгоды, которые я получу, должны приходить естественным путем, не вызывая ни малейших подозрений. Если бы Эли Дейл умер, фирма осталась бы без старшего компаньона и его место занял бы я. С этим связан рост доходов, вполне достаточный для моих потребностей.

-— Я могу дать тебе самое большое состояние в мире, -— предложил демон.

Карневан снисходительно рассмеялся.

-— И что потом? Все стало бы для меня слишком простым. Я хочу испытывать дрожь азарта, добывая все самостоятельно... с некоторой твоей помощью. Одно дело разок смухлевать в пасьянсе, и совсем другое -заделаться шулером. У меня хватает веры в себя, и я хочу в этом утвердиться. Люди вроде Фауста быстро изматывались. Царь Соломон должен был смертельно скучать. Впрочем, он никогда не пользовался своим мозгом, и держу пари, он у него атрофировался. А взять Мерлина! -— Карневан усмехнулся. -— Он настолько привык вызывать демонов, чтобы те его выручали, что начинающий чародей без труда победил его. Нет, Азазел, я хочу, чтобы Эли Дейл умер естественной смертью.

Демон разглядывал свои гибкие белые пальцы.

Карневан пожал плечами.

-— Ты можешь менять облик?

-— Конечно.

-— Можешь превратиться во что угодно?

Вместо ответа Азазел стал большим черным псом, ящерицей, гремучей змеей и самим Карневаном; и все это в ошеломляющем темпе. Затем он вернул себе прежний вид и вновь вальяжно раскинулся в кресле.

-— Ни одно из этих воплощений не помогло бы тебе убить Дейла. -Карневан откашлялся. -— Нам нужно нечто другое, совершенно прозаичное. Ты знаешь, что такое микробы, Азазел?

Тот кивнул.

-— Я узнал это, пошарив в твоем мозгу.

-— Ты можешь превратиться в токсин?

-— Почему бы и нет? Если бы я знал, что именно ты имеешь в виду, то нашел бы образец, размножил его атомную структуру и наполнил бы ее своей жизненной энергией.

-— Менингит... -— задумчиво произнес Карневан. -— Это чаще всего смертельно, особенно для такого дряхлого старика, как Дейл. Не помню только, микробом он вызывается или вирусом.

-— Это не имеет значения, -— сказал Азазел. -— Я найду микроскопический препарат или пробу -— скорее всего в какой-нибудь больнице, -— а потом материализуюсь в теле Дейла в виде болезни.

-— И все будет естественно?

— Да.

-— Значит, так тому и быть. Токсин, как я полагаю, начнет распространяться по организму, и Дейлу конец. Если не выйдет, попробуем что-то другое.

Он вернулся к своим делам, а Азазел исчез. Утренние часы тянулись, как бесконечная макаронина в итальянской забегаловке. Карневан, теряясь в догадках, чем занимается сейчас демон, сходил в соседний ресторан, удивляясь своему волчьему аппетиту. В полдень он позвонил Диане. Та, оказывается, узнала об обручении Карневана с Филлис и уже успела поговорить с той по телефону.

Карневан положил трубку, с трудом сдержав вспышку дикой ярости. Потом набрал номер Филлис. Ему ответили, что ее нет дома.

-— Передайте ей, что я загляну сегодня вечером, -— буркнул он и швырнул трубку на рычаг.

Полегчало ему, лишь когда он поднял голову и увидел в кресле закутанного в накидку Азазела.

-— Сделано, -— сказал демон. -— У Дейла воспаление мозговых оболочек. Он еще об этом не знает, но токсин распространяется весьма быстро. Интересный эксперимент.

Карневан попытался собраться с мыслями. Теперь следовало разобраться с Филлис. Разумеется, он ее любит, но... какая же она твердокаменная. В своей жизни он совершил всего одну глупость, но в ее глазах и этого могло хватить. Расторгнет ли она помолвку? Наверняка нет! В нынешние времена любовные интрижки считались более или менее естественными даже на взгляд девушки, которая воспитывалась в Бостоне. Карневан принялся внимательно разглядывать свои ногти.

Через некоторое время под предлогом консультации по какому-то деловому вопросу он заглянул к Эли Дейлу и внимательно пригляделся к лицу компаньона. Тот раскраснелся, глаза его блестели, но в остальном он выглядел нормально. И все-таки Карневан знал, что старика уже накрыла тень смерти. Он умрет, и место старшего партнера перейдет к другому -— первый шаг к реализации плана Карневана.

Что касается Филлис и Дианы... Ну что ж, в конце концов у него есть собственный демон! Азазел сумеет решить и эту проблему. Как он это сделает конкретно, Карневан пока не знал, но считал, что при любых обстоятельствах следует придерживаться естественных способов. Он не хотел связываться с магией.

Вечером он отпустил Азазела и поехал к Филлис, но по дороге заглянул к Диане. Сцена, которая там разыгралась, была короткой и бурной.

Смуглая, стройная, яростная и прелестная Диана с ходу заявила, что не позволит ему жениться.

-— Но почему? -— допытывался Карневан. -— Если ты хочешь денег, моя дорогая, я могу это устроить.

Диана неуважительно выразилась по адресу Филлис, а потом хватила об пол пепельницу.

-— Так, значит, я недостаточно хороша для жены! А она хороша!?

-— Сядь и успокойся, -— посоветовал ей Карневан. -— Попытайся проанализировать свои чувства...

-— Ты... хладнокровная рыба!

-— ...и реши, наконец, что тебе нужно. Ты не любишь меня. Держишь меня на поводке, и это дает тебе ощущение власти и обладания. Ты не хочешь, чтобы меня получила другая женщина.

-— Сочувствую той, которая тебя заполучит, -— заметила Диана, выбирая очередную пепельницу. Выглядела она очаровательно, но Карневан был не в том настроении, чтобы восхищаться красотой.

-— Ну ладно, -— сказал он. -— Послушай, если ты оставишь меня в покое, у тебя будут и деньги, и все остальное. Но если снова попытаешься подложить мне свинью -— пожалеешь.

-— Меня не так-то легко испугать! -— рявкнула Диана. -— Куда это ты собрался? Конечно, на свидание с этой желтоволосой шлюхой!

Карневан одарил ее невозмутимой улыбкой, надел плащ и вышел. Подъехав к дому желтоволосой шлюхи, он столкнулся с трудностями, которые, впрочем, легко было предсказать. Кое-как убедив горничную, он был допущен пред светлые очи ледяной статуи, молча сидящей на диване. Это была миссис Мардрейк.

-— Филлис не желает вас видеть, Джеральд, -— процедила она сквозь зубы.

Карневан собрался с мыслями и заговорил. Говорил он хорошо. Его рассказ был весьма убедителен, он сам почти поверил в то, что Диана -— это миф, что вся эта клевета вымышлена каким-то его врагом. В конце концов после долгой внутренней борьбы миссис Мардрейк капитулировала.

-— Не должно быть никакого скандала, -— заявила она наконец. -— Если бы я считала, что в словах этой женщины кроется хоть зерно правды...

-— У человека моего положения неизбежно есть враги, -— заметил Карневан, напоминая тем самым, что он -— рыбка, ради которой стоит забросить удочку.

-— Ну, хорошо, Джеральд. -— Женщина вздохнула. -— Я попрошу Филлис, чтобы она вас приняла. Подождите здесь.

Она выплыла из комнаты, а Карневан едва подавил улыбку. Впрочем, он знал, что с Филлис ему так легко не справиться.

Она вышла не сразу, и Карневан понял, что миссис Мардрейк трудно убедить дочь в его порядочности. Прохаживаясь по салону, он вытащил было сигарету, но, оглядевшись по сторонам, тут же спрятал ее. Какой чопорный дом!

Взгляд его привлекла толстая семейная Библия, лежавшая на пюпитре. Не найдя лучшего занятия, он подошел к ней и открыл наугад. В глаза бросились строки:

"Если некий человек поклоняется злому и изображению его, и клеймо его принимает на свой лоб или в руки свои, должен он сорвать гроздья гнева Господнего".

Карневан машинально поднял руку и коснулся лба. Впрочем, он тут же рассмеялся -— суеверие! Да, но ведь и демоны -— тоже.

В этот момент в гостиную вошла Филлис с миной мученицы, которой не постыдилась бы героиня Лонгфелло, Эваджелина из Аркадии. Сдерживая безумное желание отвесить ей пинка, Карневан потянулся к ее руке, но безуспешно, поэтому просто прошел за девушкой к дивану.

"Пуританизм и воспитание в духе десяти заповедей имеют свои отрицательные стороны", -— подумал он. Вскоре это стало еще более очевидно, когда спустя несколько минут Филлис все еще не была убеждена в невиновности Карневана.

-— Я не все рассказала матери, -— тихо произнесла она. -— Эта женщина говорила такие вещи... Что ж, теперь я вижу, что она не лгала.

-— Я тебя люблю, -— невпопад пробормотал Карневан.

-— Нет, не любишь. Если бы любил, никогда не связался бы с этой женщиной.

-— Даже если это случилось до того, как мы познакомились?

-— Я могу многое простить, Джеральд, -— сказала она, -— но только не это.

-— Тебе нужен не муж, -— заметил Карневан. -— Тебе нужна статуя.

Пробиться сквозь ее ледяное ханжество было невозможно. Карневан потерял контроль над собой, он убеждал и умолял Филлис, одновременно презирая себя. Из всех женщин на свете его угораздило влюбиться в самую закоснелую пуританку. Ее молчание доводило его почти до истерики, и он с трудом сдерживался, чтобы не потрясти грубыми ругательствами благочестивую атмосферу гостиной. В его понимании Филлис чудовищно унижала его, что-то в нем отчаянно корчилось под ударами, от которых он не мог уклониться.

-— Я люблю тебя, Джеральд, -— выдавила Филлис, -— но ты меня не любишь. Я не могу тебе этого простить. Пожалуйста, уйди, пока окончательно все не испортил.

Он выбежал из дома, кипя от ярости и больной от мысли, что не сумел справиться с собой. Филлис, Филлис, Филлис! Непоколебимая скала, холодный айсберг. Ей были чужды человеческие порывы, в груди ее никогда не жили никакие чувства, разве что эти... заученные, изысканные, как кружевная салфетка. Фарфоровая кукла, ожидающая, что весь мир тоже будет из фарфора. Карневан стоял у машины, дрожа от злости, и больше всего на свете желал ранить Филлис так же больно, как она ранила его.

В машине что-то шевельнулось. Это был Азазел в своей темной накидке, плотно закрывающей тело, и с белым равнодушным лицом.

Карневан махнул рукой назад.

-— Эта девушка, -— прохрипел он. -— Она... она...

-— Можешь не говорить, -— отозвался Азазел. -— Я читаю твои мысли и сделаю, как ты хочешь.

Демон исчез. Карневан забрался в машину, сунул ключ в замок зажигания и с яростью нажал стартер. Когда машина трогалась с места, из дома, который он только что покинул, донесся пронзительный крик.

Он остановил машину, помчался в дом...

По мнению спешно вызванного врача, Филлис Мардрейк пережила серьезное нервное потрясение. Причина оставалась неизвестной, но это могло быть следствием разговора с Карневаном, который, впрочем, не делал ничего, чтобы опровергнуть эти домыслы. Филлис просто лежала и судорожно вздрагивала, глядя перед собой остекленевшими глазами. Время от времени с губ ее срывались слова:

-— Накидка... А под накидкой...

Она то смеялась, то кричала истерически, пока силы не покинули ее.

"Все будет в порядке, -— сказал врач, -— но для этого нужно время". Пока Филлис отвезли в частную лечебницу, где у нее началась истерика при виде доктора Джосса, который оказался лысым. Правда, она все реже вспоминала о каких-то накидках, и вскоре Карневану разрешили навещать ее. Она сама попросила об этом. Все щекотливые вопросы были улажены, и Филлис даже готова была признать, что ошибалась.

Решили, что она выйдет за Карневана, когда окончательно придет в себя. Но ни о каких приключениях на стороне, конечно, не могло быть и речи.

Ужас, который она увидела, опустился на дно ее разума и появлялся оттуда только в бреду или в ночных кошмарах, часто мучивших ее. Карневан был рад, что она не забыла Азазела. В последнее время он часто виделся с демоном, претворяя в жизнь свой коварный и жестокий план.

Началось это вскоре после нервного срыва Филлис, когда Диана атаковала его звонками. Поначалу Карневан отделывался от нее обещаниями, но потом до него дошло, что это она ответственна за состояние Филлис.

Справедливость требовала, чтобы и она понесла наказание, причем о смерти речи не было. Умереть -— это слишком просто. Например, Эли Дейл был уже смертельно болен менингитом. Лучше всего была бы утонченная кара -пытка вроде той, которую пережила Филлис.

На Карневана, когда он вызывал демона и давал ему инструкции, было неприятно смотреть.

-— Постепенно, шаг за шагом, она должна скатываться к безумию, -говорил он. -— Пусть у нее будет время понять, что с нею происходит. Устрой ей серию необъяснимых происшествий. Я дам тебе более точные указания, когда разработаю их. Однажды она сказала мне, что ее нелегко испугать.

Карневан встал, чтобы налить себе выпить. Предложил он и демону, но тот отказался.

Азазел сидел неподвижно в темном углу комнаты, поглядывая иногда в окно, туда, где далеко внизу раскинулся Сентрал-парк.

Карневану вдруг пришла в голову некая мысль.

-— Что ты обо всем этом думаешь? Демоны по определению злы. Тебе доставляет удовольствие причинять людям страдания?

Лицо-череп повернулось и взглянуло на него.

-— А ты знаешь, что такое зло, Карневан?

Карневан налил себе еще.

-— Ясно... Разумеется, зло -— понятие произвольное. Человечество установило свои нормы...

Раскосые глаза Азазела вспыхнули.

-— Это моральный антропоморфизм. И эготизм. Вы не принимали во внимание среду. Физические свойства вашего мира привели к тому, что добро и зло стали такими, как вы их знаете.

Это была уже шестая порция, и в Карневане проснулось желание подискутировать.

-— Я не совсем понял. Моральность -— это вопрос разума и эмоций.

-— У каждой реки есть свое начало, -— ответил Азазел. -— Однако есть разница между Миссисипи и Колорадо. Если бы люди развивались... ну, к примеру, в моем мире, вся система понятий добра и зла была бы совершенно иной. У муравьев тоже есть общественная структура, но она не похожа на вашу. Иная среда.

— Люди тоже отличаются от насекомых.

Демон пожал плечами.

-— И мы не одинаковые. Мы еще менее похожи друг на друга, чем люди и муравьи. Дело в том, что вас с муравьями объединяют два общих инстинкта: инстинкт самосохранения и инстинкт продолжения рода. Демоны же не размножаются.

-— С этим согласилось бы большинство авторитетов, -— признал Карневан. -— Вполне возможно, это объясняет и причину возникновения выродков. А как получилось, что существует столько видов демонов?

Азазел широко раскрыл глаза.

-— Ну, знаешь -— гномы, кобольды, тролли, джинны, оборотни, вампиры...

-— Видов демонов куда больше, чем известно людям, -— объяснил Азазел. -— Причина этого вполне очевидна. Ваш мир стремится к порядку, к равновесию. Ты, конечно, слышал об энтропии. Конечной целью вашей вселенной является однородность, неизменная и вечная. Ответвления вашей эволюции в конце концов встретятся и образуют один общий вид. Такие ветви, как птица моа или тур, вымрут, как вымерли динозавры и мамонты, и в конце концов воцарится застой. Моя же вселенная стремится к физической анархии. Вначале существовал только один вид, в конце же будет полный хаос.

-— Твоя вселенная что-то вроде негатива моей, -— задумчиво произнес Карневан. -— Но подожди! Ты сказал, что демоны не могут умереть. И что они не могут продолжать рода. Как в такой ситуации возможен прогресс?

-— Я говорил, что демоны не могут совершить самоубийство, -— поправил его Азазел. -— Смерть может настигнуть их, но лишь из внешнего источника. То же самое касается размножения.

Это было слишком сложно для Карневана.

-— Но вы должны испытывать какие-то эмоции. Страх перед смертью, например.

-— Наши эмоции не похожи на ваши. Я могу проанализировать и понять реакции Филлис с клинической стороны. Она получила очень суровое воспитание и испытывала подсознательный протест против навязанных ей ограничений. Даже себе самой она никогда не признавалась, что хочет вырваться на волю. Ты же был для нее символом, в глубине души она восхищалась тобой и завидовала, потому что ты мужчина и в ее понимании способен сделать все, что захочешь. Любовь -— лжесиноним продолжения рода, так же как душа -— это просто стремление дополнить акт творения, вытекающее из инстинкта самосохранения. Ни того, ни другого реально не существует. Разум Филлис -— это лабиринт запретов, страхов и надежд. Пуританизм для нее -— гарантия безопасности. Именно потому она не могла простить тебе романа с Дианой. Это была отговорка, чтобы вернуться в безопасную скорлупу прежнего образа жизни.

Карневан слушал с интересом.

-— Продолжай...

-— Когда я ей показался, она пережила нервное потрясение. На время заговорило ее подсознание, и благодаря этому она вышла из ступора и простила тебя. Она эскапистка; поскольку ее прежняя безопасная пристань оказалась не такой уж безопасной, то, соглашаясь выйти за тебя, она удовлетворяет одновременно и свое желание бегства, и потребность оказаться под чьей-то опекой.

Карневан смешивал очередную порцию, и тут ему кое-что вспомнилось.

-— Ты только что сказал, что души не существует, верно?

Тело Азазела шевельнулось под накидкой.

-— Ты плохо меня понял.

-— Не думаю, -— сказал Карневан, корчась от холодного ужаса, пробившегося сквозь теплое пьяное отупение.

-— Мы договорились, что ты служишь мне в обмен на мою душу. Каковы же твои истинные мотивы?

-— Ты сам стараешься испугать себя, -— буркнул демон, и взгляд его жутких глаз стал настороженным. -— На протяжении всей истории религия опиралась на гипотезу о существовании души.

-— А она существует?

-— Почему бы ей не быть?

-— И как же выглядит душа? -— спросил Карневан.

-— Ты не сможешь этого представить, -— ответил Азазел. -— Не с чем сравнить. Кстати, две минуты назад умер Эли Дейл. Ты теперь старший компаньон фирмы. Прими мои поздравления.

-— Спасибо, -— Карневан кивнул. -— Сменим тему, если ты так хочешь, но рано или поздно я хочу докопаться до правды. Если у меня нет души, значит, ты что-то крутишь. А теперь давай вернемся к Диане.

-— Ты хочешь довести ее до безумия.

-— Я хочу, чтобы ТЫ довел ее до безумия. Она шизоидного типа -стройная, длиннокостная и до идиотизма уверена в себе. Жизнь свою она построила на фундаменте из вещей, которые считала реальными. Теперь нужно убрать эти вещи.

-— Можно конкретнее?

-— Она боится темноты, -— продолжал Карневан с довольно неприятной ухмылкой. -— Будь утонченным, Азазел. Пусть она слышит какие-нибудь голоса, видит людей, ходящих за нею по пятам. Мания преследования. Одно за другим ей начнут отказывать чувства. Точнее, обманывать. Она будет чувствовать запахи, которые не чувствует никто другой, слышать голоса, ощущать яд в том, что ест. Если возникнет необходимость, пусть будут и зрительные галлюцинации.

-— Истинно дьявольский сценарий, -— заметил Азазел, поднимаясь с кресла. -— Мой интерес к этому -— чисто клинический. Я могу понять, что такие дела имеют значение для тебя, но и все.

Зазвонил телефон. Сняв трубку, Карневан узнал, что Эли Дейл умер -воспаление мозговых оболочек.

Он почтил его память еще одной порцией спиртного, а затем поднял тост за Азазела, который тем временем исчез, отправившись к Диане. Худое решительное лицо Карневана лишь слегка раскраснелось под влиянием алкоголя, который он в себя влил. Встав посреди квартиры, он медленно кружился, обводя взглядом мебель, книги, безделушки. Хорошо бы поискать другую квартиру, больше и представительнее. Квартиру, подходящую для супружеской пары. Интересно, сколько еще продлится болезнь Филлис?

"Азазел... Что такое задумал этот демон? -— гадал Карневан. -Наверняка его интересует не душа. Но что же?"

Однажды вечером, две недели спустя, Карневан позвонил в дверь Дианы. Сначала из-за двери спросили, кто там, потом дверь приоткрылась на несколько миллиметров, и только после этого Диана впустила его. Карневана потрясло, как она переменилась.

Трудно было бы назвать эту перемену отчетливой. Диана держала себя в руках, однако использовала слишком много косметики, и это ее выдавало. Это являлось символом некоего щита, которым она пыталась заслониться от вторжения в ее душу.

-— Боже, Диана, что случилось? -— заботливо спросил он. -— И по телефону голос у тебя дрожал... я же советовал тебе сходить к врачу.

Негнущимися пальцами Диана вытащила из пачки сигарету, она слегка дрожала в ее руке, когда Карневан давал ей прикурить.

-— Я ходила. Он сказал... в общем, он мне не помог, Джерри. Я так рада, что ты больше не сердишься на меня.

-— Сержусь? Садись, я приготовлю тебе выпить. Моя злость давно уже прошла. Теперь мы будем вместе, а Филлис... Что ж, нам уже не попробовать свадебного торта. Понимаешь, сейчас она в клинике, и ее не скоро выпишут. И потом, она может не совсем... -— Карневан заколебался.

Диана откинула назад темные волосы и посмотрела ему в глаза.

-— Джерри, тебе не кажется, что я схожу с ума?

-— Нет, не кажется, -— заверил он ее. -— Зато я думаю, что тебе нужно отдохнуть или сменить обстановку.

Девушка не слушала его. Она сидела, склонив голову набок, словно прислушиваясь к какому-то голосу. Глянув в сторону, Карневан увидел Азазела, стоявшего в другом конце комнаты, невидимого для девушки, но явно слышимого.

-— Диана! -— резко окликнул он.

Ее губы приоткрылись. Взглянув на него, она сказала ломающимся голосом:

-— Извини. Ты что-то говорил?

-— Что тебе сказал врач?

-— Ничего особенного...

Она явно не желала говорить на эту тему и вместо этого взяла напиток, который приготовил Карневан, и пригубила. Потом отставила бокал.

-— Что-то не так? -— спросил Карневан.

-— Нет. Какой вкус у этого коктейля?

-— Обычный.

Карневану было интересно, что именно почувствовала Диана в своем бокале. Может, горький миндаль? Очередная штучка Азазела. Он провел пальцами по волосам девушки, наслаждаясь своей властью. Удивительно, но проблемы Дианы нисколько не трогали его. Однако в своем представлении он не был таким уж плохим. Опять эта вечная тема моральных норм -— добра и зла.

-— Долго она не выдержит, -— сказал Азазел так, что голос его слышал только Карневан. -— По-моему, она сломается завтра. Маниакально-депрессивный психоз может толкнуть ее на самоубийство, но я постараюсь, чтобы до этого не дошло. Любое опасное оружие, которого она коснется, покажется ей раскаленным докрасна.

И вдруг без всякого предупреждения демон исчез. Карневан откашлялся и допил спиртное, заметив краем глаза какое-то движение.

Он медленно повернул голову, но ничего не заметил. Что это было? Какая-то черная тень... бесформенная, неуловимая. Безо всякой причины руки Карневана начали дрожать, и он, заинтригованный, внимательно оглядел комнату.

Присутствие Азазела никогда не действовало на него так. Вероятно, это была нервная реакция: вероятно, он держал свои нервы в тугой узде, сам не отдавая себе в этом отчета. Что ни говори, а демоны относятся к явлениям сверхъестественным.

Краем глаза он вновь заметил расплывчатую тень и на этот раз попытался рассмотреть ее, не двигаясь. Это "что-то" находилось на границе его поля зрения, но когда глаза его чуть сместились в том направлении, видение исчезло.

Бесформенное черное облако. Бесформенное? Нет, оно имело форму, походило на веретено, неподвижно стоящее на острие. Руки Карневана дрожали, как никогда прежде.

Диана внимательно разглядывала его.

-— Что случилось, Джерри? Это из-за меня ты так разволновался?

-— Сейчас в конторе столько работы, -— ответил он. -— Ты знаешь, я стал старшим компаньоном. Ну., мне пора. А ты, пожалуй, сходи завтра еще раз к врачу.

Она не ответила, глядя, как он выходит из квартиры. По дороге домой Карневан вновь заметил черное туманное веретено, однако ему так и не удалось разглядеть его подетальнее, оно по-прежнему оставалось за пределами поля зрения. Впрочем, даже не видя его, он ощущал некие, едва уловимые характерные черты. Он не мог определить, что это за черты, но руки его дрожали.

Его интеллект яростно боролся с бессмысленным ужасом. Он оказался лицом к лицу с чем-то совершенно чужим. Или точнее... Нет -— он не был с ним лицом к лицу, это нечто ускользало и исчезало. Азазел?

Карневан позвал демона по имени, но не дождался ответа. Мчась к своему дому, он кусал нижнюю губу и лихорадочно думал. Как... Почему...

Что же было такого бессмысленного, такого ужасного в этом... видении?

Этого он не знал, разве что так действовали на него неуловимые черты, кроющиеся в черноте, на которую он никак не мог взглянуть в упор. Карневан чувствовал, что этих черт не описать словами, однако его преследовало извращенное желание увидеть их. Спрятавшись в укрытии своей квартиры, он снова краем глаза, на самой границе поля зрения, увидел черное веретено, стоявшее возле окна. Он быстро повернул голову, чтобы взглянуть на него, но оно тут же исчезло. И в ту же секунду Карневана охватил дикий, первобытный страх, нечеловеческое, тошнотворное предчувствие, что ему предстоит увидеть нечто, от чего содрогнется все его существо.

-— Азазел! -— негромко позвал он.

Тишина.

-— Азазел!!!

Карневан налил себе выпить, закурил, нашел какой-то журнал. Ни вечером, ни ночью ничто его не беспокоило, но утром, едва он открыл глаза, что-то черное, веретенообразное поспешно выметнулось из поля зрения.

Он позвонил Диане, и та сказала, что чувствует себя гораздо лучше. Азазел явно пренебрегал своими обязанностями. Разве что это черное было Азазелом. Карневан поехал в контору, велел прислать себе наверх черный кофе, а потом вместо него выпил молока. Его нервы требовали скорее покоя, чем возбуждения.

Тем утром черное веретено появлялось в конторе дважды, и каждый раз Карневан ощущал ужасающую уверенность, что если взглянет на него прямо, то определит, наконец, его черты. И он пытался взглянуть вопреки самому себе. Разумеется, безрезультатно.

В тот день он мало что сделал на работе. Закончив пораньше, он поехал в клинику к Филлис. Она чувствовала себя гораздо лучше и говорила о скорой свадьбе. У Карневана вспотели ладони, когда через солнечную уютную комнату торопливо проскочило черное веретено.

И хуже всего было, пожалуй, сознание, что если бы ему удалось взглянуть на видение прямо, он не сошел бы с ума. Но захотел бы, в этом у него не было сомнений. Ничто, принадлежащее к этой вселенной или хотя бы отдаленно родственное ей, не могло бы вызвать в его теле такой пустоты, такого потрясающего предчувствия, что все его существо содрогается от отвращения к этому... веретену.

Карневан поехал обратно на Манхэттен, едва избежав катастрофы на мосту Джорджа Вашингтона, когда на мгновение прикрыл глаза, чтобы не видеть того, чего не стало, когда он вновь поднял веки. Солнце уже село, и на фоне пурпурного неба вздымались мигающие огнями нью-йоркские небоскребы. Их геометрическое совершенство казалось холодным, неуютным и равнодушным. Карневан остановился у бара, выпил две рюмки виски и вышел, когда черное веретено мелькнуло в зеркале.

Вновь оказавшись в своей квартире, он сел, закрыв лицо ладонями, минут пять оставался в этой позе. Когда же снова встал, лицо его выражало решимость и ярость. Глаза слегка блестели.

-— Азазел! -— позвал он, потом повторил громче: -— Азазел!!! Я твой господин! Явись!

Его разум зондировал окружающее -— могучий, твердый как сталь. Глубже скрывался неопределенный пока страх. Был ли Азазел этим веретеном? Появится ли он... целиком?

-— Азазел! Я твой Хозяин! Ты должен мне повиноваться! Я вызываю тебя!

Демон материализовался из воздуха и встал перед Карневаном. Его лицо не выражало абсолютно ничего, раскосые глаза без зрачков смотрели равнодушно. Тело Азазела легонько колыхнулось под темной накидкой и замерло.

Карневан со вздохом облегчения повалился в кресло.

-— Ну, наконец-то... -— сказал он. -— Говори сейчас же, в чем тут дело? Что это за фокусы?

-— Я вернулся в свой мир, -— спокойно объяснил Азазел. -— И остался бы там, если бы ты меня не вызвал.

-— Что это за... веретено?

-— Оно не из твоего мира, -— ответил демон. -— И не из моего. Оно преследует меня.

-— Почему?

-— У вас есть истории о бесноватых, одержимых демонами. В моем мире... я был таким одержимым.

Карневан облизнул губы.

-— Этой штукой?

— Да.

-— Но что это такое?

Азазел сгорбился.

-— Не знаю... Знаю только, что оно страшное и преследует меня.

Карневан поднял руки и прижал ладони ко лбу.

-— Нет-нет, это невозможно. Одержимый демон! Откуда это взялось?

-— Я знаю только свою и твою вселенную, на том мои знания кончаются. По-моему, эта штука пришла извне наших временных секторов.

-— И потому ты предложил мне свои услуги! -— осенило Карневана.

Выражение лица Азазела не изменилось.

-— Да. Оно подбиралось ко мне все ближе. Я думал, что смогу удрать от него, перейдя в вашу вселенную, но оно пришло следом.

-— А перейти в наш мир без моей помощи ты не мог. И вся эта болтовня о моей душе просто для отвода глаз.

-— Да. Эта штука пришла за мной, но когда я шмыгнул обратно в свою вселенную, она не преследовала меня. Может, просто не могла. Не исключено, что оно может перемещаться только в одном направлении -— из своего мира в мой, а потом в твой, но обратно -— уже нет. Судя по тому, что мне известно, оно осталось здесь.

-— Осталось... -— подтвердил Карневан, бледный как полотно, -— чтобы преследовать меня.

-— И ты испытываешь перед ним такой же страх? Интересно, ведь психически мы совершенно разные...

-— Я так и не смог разглядеть его. У него есть... какая-то форма?

Азазел не ответил. В комнате повисла тишина.

Карневан подался вперед в своем кресле.

-— Это преследовало тебя... до возвращения в твой мир. Потом взялось за меня. Почему?

-— Не знаю. Оно чужое для меня, Карневан.

-— Но ты же демон и обладаешь сверхъестественной силой...

-— Сверхъестественной по твоим меркам. Но есть силы сверхъестественные и с точки зрения демонов.

Карневан налил себе выпить и прищурился.

-— Очень хорошо. Моя власть над тобой достаточно велика, чтобы удержать тебя в этом мире, иначе ты не явился бы на зов. Пока ты здесь, оно будет преследовать тебя. Я не позволю тебе вернуться в твой мир, ибо тогда оно привяжется ко мне... собственно, уже привязалось. Хотя теперь, наверное, отстало.

-— Не отстало, -— бесстрастно ответил Азазел.

Карневан вздрогнул от неожиданного спазма.

-— Психически я могу настроить себя так, чтобы не бояться, но физически оно...

-— Оно ужасает даже меня, -— заметил Азазел. -— Не забывай, что я видел его во всех деталях. Если ты будешь удерживать меня в своем мире, оно в конце концов уничтожит меня.

-— Люди изгоняли демонов магическими формулами, -— задумчиво произнес Карневан. -— Нет ли чего-нибудь такого против него?

-— Нет.

-— А жертва крови? -— предположил Карневан. -— Святая вода? Колокольчик, Библия и свеча? -— Он сам чувствовал, что это смешно.

Азазел задумался.

-— Ничего из этого набора не подействует. Но, может... жизненная сила. -— Темная накидка задрожала.

-— Согласно народным верованиям, злые силы можно прогнать заклинаниями, -— сказал Карневан. -— Но перед этим их следует сделать видимыми и ощутимыми, дать им эктоплазму... кровь...

Демон медленно кивнул.

-— Иными словами, свести уравнение к наименьшему общему знаменателю. Люди не могут бороться с бесплотным духом, но если этого духа загнать в телесную оболочку, он будет вынужден подчиняться земным физическим законам. Думаю, это выход, Карневан.

-— Ты хочешь сказать...

-— То, что меня преследует, совершенно чуждое создание. Однако, если я смогу сократить его до наименьшего общего знаменателя, станет возможным уничтожить его. Как я мог бы уничтожить тебя, если бы не поклялся тебе служить. Ну и разумеется, если бы это помогло мне хоть чем-то. Допустим, я принесу этому жертву, и ему придется на время принять облик вещи, которую оно ассимилирует. Человеческая жизненная сила должна для этого подойти.

Карневан слушал внимательно.

-— Это подействует? -— спросил он.

-— Думаю, да. Я принесу ему в жертву человека. Ненадолго и лишь частично оно тоже станет человеком, а демон легко может уничтожить человеческое существо.

-— А жертва...

-— Диана. Это будет проще всего, ибо я уже расшатал ее сознание. Мне нужно сломить все барьеры, что еще остались в ее мозгу -— это психический эквивалент жертвенного ножа, применяемого язычниками.

Карневан одним глотком прикончил стакан.

-— Значит, ты сможешь его уничтожить?

Азазел кивнул.

-— Пожалуй. Но то, что останется от Дианы, уже ни в чем не будет походить на человека. Власти засыплют тебя вопросами, но я попытаюсь тебя защитить.

Сказав это, он исчез, прежде чем Карневан успел возразить. В квартире все замерло. Карневан огляделся, почти уверенный, что увидит, как черное веретено показывается на мгновение и исчезает, но не заметил ничего сверхъестественного.

Полчаса спустя он еще сидел в кресле, когда зазвонил телефон. Карневан снял трубку.

-— Да... Кто?.. Что? Убита?... Нет... Сейчас приеду.

Он положил трубку и выпрямился. Глаза его горели. Диана... умерла. Она была убита страшным способом, и некоторые обстоятельства преступления оставались для полиции непонятными. Ну что ж, ему-то самому ничто не грозило. Улики могли указывать на него, но никто ничего не сможет доказать -— весь день он был далеко от Дианы.

-— Поздравляю, Азазел, -— пробормотал он, раздавил в пепельнице окурок и повернулся, чтобы достать из шкафа плащ.

За его спиной ждало черное веретено. На этот раз оно не ускользнуло от его взгляда.

Оно не исчезло, и Карневан увидел его целиком. Увидел отчетливо, разглядел каждую деталь того, что поначалу представлял себе веретеном черного тумана.

И хуже всего было то, что он не сошел с ума.

День не в счет

Айрин вернулась в Междугодье. Для тех, кто родился до 1980 года, этот день не в счет. В календаре он стоит особняком, между последним днем старого и первым нового года, он дает нам передышку. Нью-Йорк шумел. Разноголосая реклама упорно гналась за мной и не отстала, даже когда я выбрался на скоростную трассу. А я, как на грех, забыл дома затычки для ушей.

Голос Айрин донесся из маленькой круглой сетки над ветровым стеклом. И странно — несмотря на шум, я отчетливо различал каждое слово.

— Билл, — говорила Айрин. — Где ты, Билл?

Последний раз я слышал ее голос шесть лет назад. На миг все вокруг отступило куда-то, словно я несся вперед в полной тишине, где звучали только эти слова, но тут я чуть не врезался в бок полицейской машины, и это вернуло меня к действительности — к грохоту, рекламам, сумятице.

— Впусти меня, Билл, — донеслось из сетки.

У меня мелькнула мысль, что, пожалуй, Айрин и в самом деле сейчас окажется передо мной. Тихий голосок звучал так отчетливо, казалось, стоит протянуть руку — и сетка откроется, и оттуда выйдет Айрин, крошечная, изящная, и ступит ко мне на ладонь, уколов острыми каблучками. В Междугодье что только не взбредет в голову. Все, что угодно.

Я взял себя в руки.

— Привет, Айрин, — спокойно ответил я. — Еду домой. Буду через пятнадцать минут. Сейчас дам команду и "сторож" тебя впустит.

— Жду, Билл, — отозвался тихий отчетливый голосок.

На дверях моей квартиры щелкнул микрофон, и вот я снова один в машине, и меня охватывает безотчетный страх и растерянность — я толком и не пойму, хочу ли видеть Айрин, а сам бессознательно сворачиваю на сверхскоростную трассу, чтобы попасть домой.

В Нью-Йорке шумно всегда. Но Междугодье — самый шумный день. Никто не работает, все бросаются в погоню за развлечениями, и если кто когда-нибудь и тратит деньги, так в этот день. Рекламы безумствуют — мечутся, сотрясают воздух. Раза два по дороге я пересекал участки, на которых особые микрофоны гасили противоположные волны и наступала тишина. Раза два шум на пять минут сменялся безмолвием, машина летела вперед, как во сне, и в начале каждой минуты ласкающий голос напоминал: "Эта тишина — плод заботы о вас со стороны компании "Райские кущи". Говорит Фредди Лестер".

Не знаю, существует ли Фредди Лестер на самом деле. Быть может, и нет. Ясно одно — природе не под силу создать такое совершенство. Сейчас многие мужчины перекрашиваются в блондинов и выкладывают на лбу завитки, как у Фредди. Огромная проекция его лица скользит в круге света вверх и вниз по стенам зданий, поворачивается во все стороны, и женщины протягивают руки, чтобы коснуться ее, словно это лицо живого человека. "Завтрак с Фредди! Гипнопедия — учитесь во сне! Курс читает Фредди! Покупайте акции "Райских кущ!" Н-да.

Дорога вырвалась из зоны молчания, и на меня обрушились слепящие огни и грохот Манхэттена. ПОКУПАЙ — ПОКУПАЙ — ПОКУПАЙ! — неустанно твердили бесчисленные разнообразные сочетания света, звука и ритма.

Она поднялась, когда я вошел. Ничего не сказала. У нее была новая прическа, по-новому подкрашено лицо, но я узнал бы ее где угодно — в тумане, в кромешной тьме, с закрытыми глазами. Потом она улыбнулась, и я увидел, что эти шесть лет ее все-таки изменили, и на миг мной овладели нерешительность и страх. Я вспомнил, как сразу после развода у меня на экране телевизора появилась женщина, загримированная под Айрин, похожая на нее как две капли воды. Она уговаривала меня застраховаться от рекламы. Но сегодня, в день, которого, по сути дела-то, и нет, можно было не волноваться. Сегодня Междугорье, и денежная сделка считается законной, только если платишь наличными. Конечно, никакой закон не может защитить от того, чего сейчас опасался я, но для Айрин это неважно. И никогда не было важно. Не знаю, доходило ли до нее вообще, что я живой, настоящий человек. Всерьез, глубоко — вряд ли. Айрин — дитя своего мира. Как и я, впрочем.

— Нелегкий у нас будет разговор, — сказал я.

— А разве сегодня считается? — возразила Африн.

— Как знать, — ответил я.

Я подошел к серванту-автомату.

— Выпьешь чего-нибудь?

— 7-12-Дж, — попросила Айрин, и я набрал на диске это сочетание. В стакан полился розовый напиток. Я остановился на виски с содовой.

— Где ты пропадала? — спросил я. — Ты счастлива?

— Где? Как тебе сказать… одним словом, жизнь вроде чему-то меня научила. Счастлива ли? Да, очень. А ты?

Я отхлебнул виски.

— Я тоже. Весел, как птица небесная. Как Фредди Лестер.

Она еле заметно улыбнулась и пригубила розового коктейля.

— Ты меня слегка ревновал к Джерому Форету, помнишь, когда он был кумиром, до Фреди Лестера, — сказала она. — Ты еще расчесывал волосы на двойной пробор, как у Форета.

— Я поумнел, — ответил я. — Видишь — волосы не подкрашиваю, не завиваюсь. Ни под кого теперь не подделываюсь. А ведь ты меня тоже ревновала. По-моему, ты причесана, как Ниобе Гей.

Айрин пожала плечами.

— Проще согласиться на это, чем уговаривать парикмахера. И, может, я хотела тебе понравиться. Мне идет?

— Тебе — да. А на Ниобе Гей я особенно не засматриваюсь. И на Фредди Лестера тоже.

— У них и имена-то ужасные, правда? — сказала она.

Я не мог скрыть удивления.

— Ты изменилась, — заметил я. — Где же ты все-таки была?

Она отвела взгляд. Пока шел этот разговор, мы все время стояли поодаль друг от друга, каждый слегка опасался другого. Айрин посмотрела в окно и проговорила:

— Билл, последние пять лет я жила в "Райских кущах".

На мгновение я замер. Потом взял свой стакан, отпил глоток и только тогда взглянул на Айрин. Теперь мне стало ясно, почему она изменилась. Я и прежде встречал женщин, которым довелось пожить в "Райских кущах".

— Тебя выселили? — спросил я.

Она отрицательно покачала головой.

— Пять лет — немало. Я получила свою порцию — и поняла, что ждала совсем другого. Теперь я сыта по горло. И вижу, я очень ошиблась, Билл. Не того мне надо.

— О "Райских кущах" я знаю из рекламы, — ответил я. — Я был уверен, что толку от них ждать нечего.

— Ты же всегда рассуждал здраво, не то что я, — кротко произнесла она. — Теперь я поняла — это не помогает. Но реклама так все расписывала.

— Ничто в жизни легко не дается. Свои заботы на чужие плечи не переложишь, никто за тебя в них разбираться не станет.

— Я и сама понимаю. Теперь. Видно, повзрослела. Но прийти к этому не просто. Нам ведь всем с колыбели одинаково штампуют мозги.

— А что прикажешь делать? — спросил я. — Ведь как-то надо жить. Спрос на товары упал до предела, производство сокращается с каждым днем. Хоть белье друг у друга бери в стирку, а то совсем пропадешь. Без броской, солидной рекламы денег не заработаешь. А зарабатывать нужно, черт побери. Денег просто ни на что не хватает, вот в чем суть.

— А ты — ты прилично зарабатываешь? — нерешительно спросила Айрин.

Это предложение или просьба?

— Предложение, конечно. У меня есть средства.

— Жизнь в "Райских кущах" обходится недешево.

— А я пять лет назад купила акции "Компании по обслуживанию Луны" — и разбогатела на них.

— Отлично. У меня дела идут тоже неплохо, правда, я поистратился изрядно — застраховался от рекламы. Дорогое удовольствие, но того стоит. Теперь я спокойно прохожу по Таймс-сквер, даже если там в это время крутят звукочувствокинорекламу фирмы "Дым веселья".

— В "Райских кущах" реклама запрещена, — сказала Айрин.

— Не очень-то этому верь. Сейчас изобрели нечто вроде звукового лазера, он проникает сквозь стены и шепотом внушает тебе что угодно, пока ты спишь. Даже затычки не помогают. Наши кости служат проводником.

— В "Райских кущах" ты от этого огражден.

— А здесь — нет, — сказал я. — Что же ты покинула свою обитель?

— Может быть, стала взрослой.

— Может быть.

— Билл, — проговорила айрин. — Билл, ты женился?

Я не ответил — раздался стук в окно: там порхала маленькая искусственная птица, она пыталась распластаться на стекле. В груди у нее был диск-присосок. Вероятно, еще какой-нибудь передатчик, ибо тотчас ясный и деловитый, отнюдь не птичий голос потребовал: "…и непременно отведайте помадки, непременно…" Стекло автоматически поляризовалось и отшвырнуло рекламную пташку.

— Нет, — сказал я. — Нет, айрин. Не женился.

Взглянув на нее, я предложил:

— Выйдем на балкон.

— Дверь пропустила нас на балкон, и тут же включились защитные экраны. Денег они пожирают уйму, но их стоимость включена в мою страховую премию.

Здесь было тихо. Особые системы улавливали вопли города, визг рекламы и сводили их на нет. Ультразвуковой аппарат сотрясал воздух так, что слепящие рекламные огни Нью-Йорка превращались в зыбкий поток бессмысленных пестрых пятен.

— А почему ты спрашиваешь, Айрин?

— Вот почему, — она обняла меня за шею и поцеловала.

Потом отступила назад, ожидая, что за этим последует.

Я снова повторил:

— Почему, Айрин?

— Все прошло, Билл? — промолвила она еле слышно. — Ничего уже не вернуть?

— Не знаю, — ответил я. — Господи, ничего я не знаю. И знать не хочу — страшно.

Страх, меня терзал страх. Никакой уверенности — ни в чем. Мы выросли в мире купли и продажи, и где нам теперь знать, что настоящее, а что нет. Я внезапно протянул руку к пульту управления, и экраны отключились.

И тотчас же пестрые полосы свились в кричащие слова; выписанные ньюколором, они горят одинаково ярко и ночью и днем. ЕШЬ — ПЕЙ РАЗВЛЕКАЙСЯ — СПИ! С минуту эти призывы вспыхивали в полном безмолвии, потом отключился звуковой барьер и в тишину ворвались вопли: ЕШЬ — ПЕЙ РАЗВЛЕКАЙСЯ — СПИ! ЕШЬ — ПЕЙ — РАЗВЛЕКАЙСЯ — СПИ! БУДЬ КРАСИВЫМ! БУДЬ ЗДОРОВЫМ! ЧАРУЙ — ТОРЖЕСТВУЙ — БОГАТЕЙ — ОЧАРОВАНИЕ — СЛАВА! ДЫМ ВЕСЕЛЬЯ! ПОМАДКА! ЯСТВА МАРСА! СПЕШИСПЕШИСПЕШИСПЕШИСПЕШИСПЕШИ! НИОБЕ ГЕЙ ГОВОРИТ — ФРЕДИ ЛЕСТЕР ПОКАЗЫВАЕТ — В "РАЙСКИХ КУЩАХ" ТЕБЯ ЖДЕТ СЧАСТЬЕ! ЕШЬ — ПЕЙ — РАЗВЛЕКАЙСЯ — СПИ. ЕШЬ — ПЕЙ — РАЗВЛЕКАЙСЯ — СПИ! ПОКУПАЙПОКУПАЙПОКУПАЙ!

Айрин вдруг стала меня трясти, и лишь тогда, глянув в ее побелевшее лицо, я понял, что она кричит, а вокруг в упорном, неотвязном гипнотическом вихре красок бушевало создание лучших психологов земли сверхреклама, которая хватает тебя за горло и выдирает у тебя последний цент, потому что в мире больше не хватает денег.

Я обнял одной рукой Айрин, а другой снова включил экраны. Мы были оба как пьяные. Вообще-то говоря, реклама не обязательно тебя так ошарашивает. Но, если ты выведен из душевного равновесия, она представляет реальную опасность. Реклама ведь воздействует на душу, на чувства. Она всегда отыщет уязвимое место. Она избирает мишенью самые сокровенные твои желания.

— Успокойся, — сказал я. — Все хорошо, все, все хорошо. Смотри. Экраны включены. Эта дьявольщина сюда больше не прорвется. Только в детстве это очень худо. У тебя еще нет защитной реакции, и тебе на определенный лад штампуют мозги. Не плачь, Айрин. Пойдем в комнату.

Я нацедил еще по бокалу себе и Айрин. Она плакала, не в силах успокоиться, а я говорил, говорил без умолку.

— Во всем виновата система штамповки мозгов, — говорил я. — Едва подрастешь, как тебе начинают забивать голову. Фильмы, телевизор, журналы, кинокниги — все средства воздействия идут в ход. Цель одна — тебя заставляют покупать. Всеми правдами и неправдами. Прививают искусственные потребности и страхи до тех пор, пока ты уже не можешь отличить настоящего от поддельного. Ничего подлинного, даже дыхание — и то поддельное. Оно зловонно. Принимай хлорофилловые пастилки "Сладостный вздох". Черт побери, Айрин. Знаешь, почему наша семейная жизнь полетела кувырком?

— Почему? — с трудом разобрал я сквозь носовой платок.

— Ты вообразила меня Фредди Лестером. А я, наверно, решил, что ты Ниобе Гей. Мы забыли, что мы настоящие, живые люди, с мыслями, с чувствами. Не удивительно, что из браков нынче ничего путного не получается. Думаешь, я потом не горевал, что у нас с тобой так нелепо все сложилось?

Мне стало легче. Я высказал, что было на душе, и ждал, пока она успокоится. Она взглянула на меня не отнимая от лица носового платка.

— А как же Ниобе Гей?

— К черту Ниобе Гей!

— И ты не будешь меня попрекать Фредди Лестером?

— Зачем? Ведь он всего-навсего плод воображения, как и Ниобе Гей. Наверно, даже и в "Райских кущах".

Айрин взглянула на меня поверх носового платка, и в глазах у нее промелькнуло странное выражение. Потом она высморкалась, прищурилась и улыбнулась мне. Я не сразу сообразил, чего она ждет.

— В тот раз, — напомнил я ей, — я наговорил всякой романтической чепухи. А теперь…

— Что теперь?

— Пойдешь за меня замуж, Айрин?

— Пойду, Билл, — ответила она.

Наступила полночь Междугодья, и через минуту после полуночи мы поженились. Айрин просила дождаться нового года. Междугодье, сказала она, такое насквозь выдуманное. Его и вообще-то нет. Этот день не в счет. Я порадовался за Айрин — наконец-то она рассуждает здраво. В прежние времена ей такое и в голову не приходило.

Сразу же после брачной церемонии мы включили полное ограждение. Мы знали: как только механические информаторы объявят о нашей женитьбе, нас затопит лавина рекламы, рассчитанной специально на такие случаи. Даже само бракосочетание пришлось дважды прерывать — мешали нескончаемые объявления для новобрачных.

И вот мы одни в маленькой Нью-Йоркской квартире, в тиши и покое, вдали от всех. За окнами вопят и вспыхивают всевозможные небылицы, стараясь перещеголять друг друга, сулят славу и богатство всем и каждому. Каждый может стать самым богатым. Самым красивым. Источать самые благоуханные ароматы, жить дольше всех на свете. Но только мы одни можем остаться самими собой, потому что мы укрылись в тишине своего оазиса, где все было подлинным.

В ту ночь мы строили планы. Смутные, несбыточные. Пахотной земли давно нет и в помине. Мы размечтались: вот бы купить оборудование, создать плодородный участок с гидропонной установкой и питающей системой, забраться куда-нибудь подальше от городской суеты, от вездесущей рекламы… Пустые фантазии.

На следующее утро, когда я проснулся, солнце длинными полосами лежало на кровати. Айрин исчезла.

На ленте записывающего аппарата от нее не было ни слова. Я прождал до полудня. То и дело выключал ограждение — вдруг она захочет пробиться ко мне, — включал его снова, оглушенный нескончаемым потоком рекламы для новобрачных. Я чуть с ума не сошел в то утро. Я не мог понять, что же произошло. За стеклом двери, прозрачным только изнутри, рекламные агенты (я им потерял счет) обольщали меня через отключенный микрофон заманчивыми предложениями, но лицо Айрин так ни разу и не появилось. Все утро я ходил взад и вперед по комнате, пил кофе — после десятой чашки он потерял всякий вкус — и докурился до тошноты.

В конце концов пришлось обратиться в сыскное бюро. Душа у меня к этому не лежала. После вчерашней ночи в покое и тепле нашего оазиса мне была отвратительна мысль о том, чтобы напускать на Айрин ищеек, особенно когда представил себе ее затерявшейся среди этих вихрей и потоков рекламы, этого немощного грохота, что зовется Манхэттеном.

Через час из бюро сообщили, где Айрин. Я не поверил. Снова на миг мне почудилось, будто вокруг все смолкло и исчезло, словно включилось какое-то полное ограждение во мне самом, чтобы спасти меня от губительного шума жизни извне.

Я пришел в себя и уловил конец фразы, доносившейся с экрана телевизора.

— Простите, что вы сказали? — переспросил я.

Служащий бюро повторил. Я ответил, что не верю. Потом извинился, переключил телевизор и набрал номер своего банка. Так оно и есть. В банке у меня ни цента. Утром, пока я в неистовстве метался по квартире, жена сняла с моего счета восемьдесят четыре тысячи долларов. Доллар теперь, конечно, немногого стоит, но я так долго копил эти деньги — и вот остался ни с чем.

— Разумеется, сначала мы проверили, — говорил мне клерк, — и убедились, что все в полном порядке. Она — ваша законная супруга, ибо брак был заключен по истечении Междугодья. Льготы, действующие в Междугодье при совершении операций, не имели силы.

— Почему вы не согласовали со мной?

— Все было в полном порядке, — невозмутимо повторил он. — И, поскольку была уплачена требуемая при изъятии вклада неустойка, нам ничего не оставалось, как выполнить свои обязательства.

Правильно. Неустойка. Я и забыл. Им никакого смысла не было мне сообщать. И теперь уж ничего не поделаешь.

— Ладно, — сказал я. — Спасибо.

— Если мы можем оказаться вам полезными… — на экране вслед за этими словами появилось разноцветное название банка, и я выключил телевизор. Для чего впустую тратить на меня рекламу?

Я заткнул уши и на скоростном лифте опустился на улицу третьего уровня. Быстроходный тротуар помчал меня через город к "Райским кущам". Жилые корпуса у них в основном подземные, но правление поднимается к небесам, как грандиозный собор, и в нем царит такая тишина, что я вытащил из ушей затычки. Высоко подвешенные лампы лили голубоватый свет, а витражи наводили на мысль о покойницкой.

Меня принял один из управляющих, и я изложил ему цель своего прихода. Он, по-моему, сразу хотел позвать вышибалу, но, смерив меня оценивающим взглядом, решил, что, пожалуй, не мешает обработать возможного клиента.

— Конечно, конечно, — сказал он. — рад служить. Сюда, пожалуйста. Вас будет сопровождать наш сотрудник, мистер Филд.

Он оставил меня у двери лифта. Я опустился на несколько сот футов и попал в теплый, светлый коридор, где меня дожидался высокий, любезный, розовощекий человек в темном костюме. Мистер Филд был сама доброжелательность.

— "Райские кущи" всегда готовы прийти на помощь, — замурлыкал он. Ведь не секрет, насколько трудно приспособиться к жизни в эти беспокойные времена. Мы создаем все условия для счастья. С вашего позволения я постараюсь вам помочь, вас удивит, как просто мы избавим вас от всех ваших забот.

— Знаю, знаю, — сказал я. — Где моя жена?

— Сюда, пожалуйста, — и он повел меня по коридору. По обе стороны были двери, на некоторых поблескивали металлические пластинки, но надписей на пластинках я не разобрал. Наконец мы подошли к одной двери, которая стояла открытой. Внутри было темно.

— Входите, — пригласил мистер Филд и большой теплой рукой легонько подтолкнул меня внутрь. Зажегся мягкий свет, и я увидел комнату, скудно, но претенциозно обставленную старинной мебелью. Комната была безликая, бесцветная и напоминала номер в отеле — приличном, но далеко не первоклассном. Я искренне удивился.

— Ванная, — сообщил мистер Филд, открывая дверь.

— Превосходно, — ответил я, не глядя. — Теперь насчет моей жены.

— Взгляните, — невозмутимо продолжал мистер Филд, — кровать убирается в стену. Вот кнопка. — Он нажал на кнопку. А эта кнопка возвращает ее на место. Простыни из пластика — им нет сносу. Раз в день в нише циркулирует специальная жидкость — к вечеру у вас чистая, словно только что застланная свежим бельем постель. Вы сами понимаете, как это приятно.

— Безусловно.

— Чтобы вас не беспокоили горничные, — уговаривал мистер Филд, постель будет застилаться магнитным силовым полем. Электромагниты…

— Не утруждайте себя, — прервал я, заметив, что он снова тянется к какой-то кнопке. — Вы попусту тратите время. Проводите меня к жене.

— Мы неустанно печемся о благе своих клиентов, — отвечал он, подняв брови. — Сначала я должен разъяснить, какие именно методы приняты в "Райских кущах". Наберитесь терпения, и, я уверен, вы поймете, почему это необходимо.

Я задумался. Комнатушка произвела на меня гнетущее впечатление. я был поражен, я не мог поверить, что этот убогий закуток и есть "Райские кущи"! Но ведь все в тот день казалось нереальным. А вдруг и голос Айрин из сетки тогда в машине, и все остальное мне просто приснилось?

Она показалась мне такой… такой изменившейся, полной раскаяния, умудренной жизнью, совсем не похожей на прежнюю легкомысленную Айрин, с которой я развелся шесть лет назад. Вот я и поверил, что теперь все будет поиному, что Междугодье, этот день не в счет, когда и невозможное возможно, окажется нашим добрым волшебником и позволит начать новую жизнь. Я все еще не мог представить себе…

— А здесь, — мистер Филд вытянул из стены мундштук на чем-то вроде тонкого шланга, — все для курильщиков. Любые табаки. Если пожелаете, мы готовы предоставить вам даже… э-э-э… курения из дальних стран, для любителей имеется и такое. Курильницы вмонтированы во все стены через каждые пять футов, включая и ванную. Все здесь у нас огнестойкое… — Он мило улыбнулся, — кроме жильца, он, пожалуй, может воспламениться, но мы не допустим, чтобы кто-нибудь пострадал.

— А если свалишься с кровати?

— Полы упругие.

— Как в палате для буйных, — заметил я.

Мистер Филд снова улыбнулся и покачал головой.

— Подобные мысли вам и в голову не придут, если вы вольетесь в счастливую семью обитателей "Райских кущ", — заверил он меня. — Мы гарантируем счастливое состояние духа. Через это окошечко в стене, — он махнул пухлой рукой, — подается еда. Заказанные вами блюда доставляются пневматически. Если пожелаете что-нибудь жидкое — пожалуйста. — Мистер Филд указал на ряд маленьких кранов.

— Прекрасно, — одобрил я. Это все?

— Не совсем.

Он провел рукой по стене. Что-то тихо щелкнуло. Послышалась отдаленная мелодия.

— Посидите здесь, пожалуйста, минутку, — он слегка подтолкнул меня к креслу. Я не сопротивляясь сел. Неприглядная комнатушка наполнилась слабым мерцанием. Меня охватило любопытство. Я ждал, что будет дальше.

Неужели все обманываются, думал я, разглядывая в мерцающем свете белесый ковер и белесую стену. "Райские кущи" так себя разрекламировали, что, видно, люди и впрямь принимают это убожество за роскошь. Ничего удивительного.

— А теперь садитесь поудобнее и забудьте про все на свете, — ласково убеждал мистер Филд. — Помните; "Райские кущи" субсидируют и Ниобе Гей, и Фредди Лестера.

Мы не забываем ни мужчин, ни женщин. У нас есть ответы на все сложные проблемы личности в наш сложный век. Судите сами, ведь человеку так нелегко приспособиться к обществу. Или мужчине — к женщине. Откровенно говоря, теперь это вообще невозможно. Но в "Райских кущах" эта проблема решена. Мы гарантируем счастье. Все человеческие запросы и потребности удовлетворяются. Здесь вас ждет счастье, дорогой друг, истинное счастье.

Голос его звучал все глуше. Что-то происходило с воздухом. Он густел, а нежная мелодия становилась ритмичнее, в ней будто слышались какие-то слова. Мистер Филд говорил и говорил, все тише и тише.

— Мы — обширное предприятие. Один взнос обеспечивает все возможные требования клиента. Выписывайте нам чек на любой срок, длительный или краткий, и оставайтесь здесь. Комната считается вашей на все это время. По вашему желанию она запирается так, что до конца оплаченного срока дверь можно открыть только изнутри. Плата составляет…

Я уже с трудом разбирал, что он говорит. Голос его упал до еле слышного шепота.

Воздух сворачивался, как молоко, растекался, как рекламные краски при включенном на балконе ограждении.

Мне почудилось, будто в комнате зазвучал еще чей-то голос.

— Подумайте, — шептал мистер Филд. — Вас с детства приучили надеяться на невозможное. А здесь мы даем вам невозможное. Здесь вы обретаете счастье. И плата совсем невелика, ваши расходы окупаются сторицей. Здесь, друг мой, вы познаете жизнь, полную блаженства. Здесь — рай.

В свернувшемся воздухе передо мной стояла Ниобе Гей. Она улыбалась мне.

Самая прелестная женщина на свете. Олицетворение всех мечтаний. Богатство, слава, счастье, здоровье, удача. Много лет мне штамповали мозги, приучали стремиться к этим недосягаемым целям и верить, что все они слились воедино в образе Ниобе Гей. Но никогда прежде я не видел ее так близко, в одной комнате, ощутимую, живую, теплую; она дышала, она протягивала ко мне руки…

Разумеется, это была всего лишь проекция. Но проекция-совершенство. Полностью воссоздающая все осязаемые и зримые детали. Я вдыхал ее аромат. Я чувствовал, как она обвила меня руками, как ее волосы коснулись моего лица, губы приникли к моим губам. Я испытывал те же ощущения, что и тысячи других мужчин, целующих ее в своих подземных комнатушках.

Лишь эта мысль, а вовсе не сознание утраченной реальности, заставила меня оттолкнуть ее и отступить назад. Но красавице было все равно. Она продолжала обнимать воздух.

И тут я понял, что не осталось больше средства проверить, в здравом ли ты уме, — невозможно отличить поддельное от настоящего. Ты теряешь последнее средство проверить, не лишился ли ты рассудка, если иллюзия вторгается в жизнь и можно касаться, осязать и держать в объятиях рекламное изображение, словно живую женщину. Больше нечем защититься от мира подделок.

Я смотрел, как Ниобе Гей осыпает ласками пустоту. Видение, воплотившее все прекрасное, все самое желанное на свете, ласкало пустоту, словно живого человека.

Я открыл дверь и вышел в коридор. Мистер Филд ждал меня, изучая записи в своем блокноте. Надо полагать, глаз у него был наметанный одного взгляда ему оказалось достаточно; он только пожал плечами и кивнул.

— Что ж, на всякий случай вот моя визитная карточка, — сказал он. Многие, знаете, приходят снова. Хорошенько поразмыслив.

— Не все, — возразил я.

— Да, не все. — Он стал серьезным. — Некоторым, видимо свойственна природная сопротивляемость. Быть может, вы из таких. И тогда мне вас жаль. В мире царит полная неразбериха. Винить, конечно, некого. Стараемся выжить, а по-другому не умеем. Вы все-таки подумайте. Быть может, потом…

Я спросил:

— Где моя жена?

— Вон в той комнате, — показал он. — Извините, я не буду вас ждать. Дел по горло. Лифт вы найдете сами.

Послышались его удаляющиеся шаги. Я прошел вперед, постучал в дверь, подождал. Ответа не было.

Я постучал снова, сильнее. Но стук получался слабый, глухой, в комнату видимо, не проникал. Да, в раю неустанно пекутся о клиентах.

Тут мне бросилась в глаза металлическая пластинка на двери. Вблизи я легко разобрал надпись: "Запечатано до 30 июня 1998 г. Оплачено полностью".

Я быстро подсчитал в уме. Да, она уплатила все деньги, все восемьдесят четыре тысячи долларов. Этого ей хватит надолго.

Интересно, что она предпримет в следующий раз, подумал я.

Стучать я больше не стал. Я направился в ту же сторону, что и мистер Филд, увидел лифт, поднялся наверх и вышел на улицу.

Ступив на быстроходный тротуар, я покатил по Манхэттену. Рекламы вспыхивали и вопили. Я достал из кармана затычки и сунул их в уши. Шум прекратился. Но объявления по-прежнему вертелись, слепили глаза, бежали по фасадам домов, огибали углы, льнули к толстым стенам. И, куда ни глянь, всюду маячило лицо Фредди Лестера.

Даже когда я закрывал глаза, это лицо горело у меня под сомкнутыми веками.

Авессалом

Джоэл Локк затемно вернулся из университета, где возглавлял кафедру психодинамики. Он незаметно проскользнул в дом через боковую дверь и остановился, прислушиваясь, — высокий сорокалетний человек со стиснутыми губами; в уголках его рта затаилась язвительная усмешка, серые глаза были мрачны. До него донеслось гудение преципитрона. Это означало, что экономка Эбигейл Шулер занята своим делом. С едва заметной улыбкой Локк повернулся к нише, открывшейся в стене при его приближении.

Гравилифт бесшумно поднял его на второй этаж.

Наверху Локк передвигался с удивительной осторожностью. Он сразу подошел к последней двери в коридоре и остановился перед ней, опустив голову, с невидящими глазами. Ничего не было слышно. Чуть погодя он открыл дверь и шагнул в комнату.

Мгновенно его вновь пронизало, пригвоздило к месту ощущение неуверенности. Однако он не поддался этому ощущению, только еще крепче стиснул зубы и стал оглядываться по сторонам, мысленно приказывал себе не волноваться.

Можно было подумать, что в комнате живет двадцатилетний юноша, а не восьмилетний ребенок. Повсюду в беспорядке валялись теннисные ракетки вперемежку с грудами магнитокниг. Тиаминизатор был включен, и Локк машинально щелкнул выключателем, но тут же насторожился. Он мог поклясться, что с безжизненного экрана видеофона за ним наблюдают чьи-то глаза.

И это уже не в первый раз.

Но вот Локк оторвал взгляд от видеофона и присел на корточки, чтобы осмотреть кассеты с книгами. Одну, озаглавленную "Введение в энтропическую логику", он поднял и хмуро повертел в руках. Затем положил кассету на место, опять пристально посмотрел на видеофон и вышел из комнаты.

Внизу Эбигейл Шулер нажимала на кнопки пульта горничной-автомата. Чопорный рот экономики был стянут так же туго, как узел седых волос на затылке.

— Добрый вечер, — сказал Локк. — Где Авессалом?

— Играет в саду, брат Локк [Брат — обращение, принятое среди квакеров], — церемонно ответила Эбигейл. — Вы рано вернулись. Я еще не кончила уборку в столовой.

— Что ж, включите ионизатор, и пусть действует, — посоветовал Локк. Это недолго. Все равно мне надо проверить кое-какие работы.

Он направился было к выходу, но Эбигейл многозначительно кашлянула.

— Что такое?

— Он осунулся.

— Значит, ему нужно побольше бывать на воздухе, — коротко заметил Локк. — Отправлю его в летний лагерь.

— Брат Локк, — сказала Эбигейл, — не понимаю, отчего вы не пускаете его в Баха-Калифорнию. Он уж так настроился! Раньше вы разрешали ему учить все, что он хочет, как бы труден ни был предмет. А теперь вдруг воспротивились. Это не мое дело, но смею вам сказать, что он чахнет.

— Он зачахнет еще скорее, если я соглашусь. У меня есть основания возражать против того, чтобы он изучал энтропическую логику. Знаете, что она за собой влечет?

— Не знаю... вы же знаете, что не знаю. Я женщина неученая, брат Локк. А только Авессалом — смышленый мальчонка.

Локк раздраженно махнул рукой.

— Удивительный у вас талант сводить все к таким вот узеньким формулам, — сказал он и передразнил: — "Смышленый мальчонка"!

Пожав плечами, Локк отошел к окну и взглянул вниз, на площадку, где его восьмилетний сын играл в мяч. Авессалом не поднял глаз. Он, казалось, был поглощен игрой. Но, наблюдая за сыном, Локк почувствовал, как в его сознании прокрадывается холодный, обволакивающий ужас, и судорожно сцепил руки за спиной.

На вид мальчику можно дать лет десять, по умственному развитию он не уступает двадцатилетним, и все же на самом деле это восьмилетний ребенок. Трудный. теперь у многих родителей такая же проблема. Что-то происходило в последние годы с кривой рождаемости гениальных детей. Что-то лениво зашевелилось в глубинах сознания сменяющих друг друга поколений, и медленно стал появляться новый вид. Локку это было хорошо известно. В свое время он тоже считался гениальным ребенком.

Другие родители могут решать эту проблему иначе, упрямо рассуждал Локк. Но не он. Он-то знает, что полезно Авессалому. Другие родители пусть отдают одаренных детей в специальные ясли, где эти дети будут развиваться среди себе подобных. Только не Локк.

— Место Авессалома здесь, — сказал он вслух. — Со мной, где я могу...

Он встретился взглядом с домоправительницей, опять раздраженно пожал плечами и возобновил оборвавшийся разговор:

— Конечно, смышленый. Но не настолько, чтобы уехать в Баха-Калифорнию и изучать энтропическую логику. Энтропическая логика! Она слишком сложна для ребенка. Даже вы должны это понимать. Это вам не конфета, которую можно дать ребенку , предварительно проверив, есть ли в домашней аптечке касторка. У Авессалома незрелый ум. Сейчас просто опасно посылать мальчика в университет Баха-Калифорнии, где учатся люди вдвое старше его. Это связано с таким умственным напряжением, на какое он еще способен. Я не хочу, чтобы он превратился в психопата.

Эбигейл сердито поджала губы.

— Вы же разрешили ему заниматься математическим анализом.

— Да оставьте меня в покое. — Локк снова посмотрел вниз, на мальчика, играющего на площадке. — По-моему, — медленно проговорил он, — пора провести с Авессаломом очередной сеанс.

Домоправительница устремила на хозяина проницательный взгляд, приоткрыла тонкие губы, собираясь что-то сказать, но тут же снова закрыла рот с явно неодобрительным видом. Она, конечно, не совсем понимала, как и для чего проводятся сеансы. Знала только, что теперь существуют способы принудительно подвергнуть человека гипнозу, против его воли заглядывать к нему в мозг, читать там, как в открытой книге, и выискивать запретные мысли. Она покачала головой, плотно сомкнув губы.

— Не пытайтесь вмешиваться в вопросы, в которых ничего не смыслите, сказал Локк. — Уверяю вас, я лучше знаю, что Авессалому на пользу. Я сам тридцать с лишним лет назад был в его положении. Кому может быть виднее? Позовите его домой, пожалуйста. Я буду у себя в кабинете.

Нахмурив лоб, Эбигейл провожала его взглядом до двери. Трудно судить, что хорошо и что плохо. Современная мораль жестко требует хорошего поведения, но иногда человеку трудно решить для самого себя, что именно самое правильное. Вот в старину, после атомных войн, когда своеволию не было удержу и каждый делал что хотел, — тогда, наверно, жилось полегче. Теперь же, в дни резкого отката к пуританизму, надо два раза подумать и заглянуть себе в душу, прежде чем решиться на сомнительный поступок.

Что ж, на сей раз у Эбигейл не было выбора. Она щелкнула выключателем настенного микрофона и проговорила:

— Авессалом!

— Что, сестра Шулер?

— Иди домой. Отец зовет.

У себя в кабинете Локк секунду постоял недвижно, размышляя. Затем снял трубку домашнего селектора.

— Сестра Шулер, я разговариваю по видеофону. Попросите Авессалома подождать.

Он уселся перед своим личным видеофоном. Руки ловко и привычно набрали нужный номер.

— Соедините с доктором Райаном из Вайомингских экспериментальных яслей. Говорит Джоэл Локк.

В ожидании он рассеянно снял с полки античных редкостей архаическую книгу, отпечатанную на бумаге, и прочел:

"И разослал Авессалом лазутчиков во все колена Израилевы, сказав: когда вы услышите звук трубы, то говорите: "Авессалом воцарился в Хевроне".

— Брат Локк? — спросил видеофон.

На экране показалось славное, открытое лицо седого человека. Локк поставил книгу на место и поднял руку в знак приветствия.

— Доктор Райан, извините, что побеспокоил.

— Ничего, — сказал Райан. — Времени у меня много. Считается, что я заведую яслями, но на самом деле ими заправляют детишки — все делают по своему вкусу. — Он хохотнул. — Как поживает Авессалом?

Всему должен быть предел, — ответил Локк. — Я дал ребенку полную свободу, наметил для него широкую программу занятий, а теперь ему вздумалось изучать энтропическую логику. этот предмет читают только в двух университетах, и ближайший из них находится в Баха-Калифорнии.

— Он ведь может летать туда вертолетом, не так ли? — спросил Райан, но Локк неодобрительно проворчал:

— Дорога отнимет слишком много времени. К тому же одно из требований университета — проживание в его стенах и строгий режим. Считается, что без дисциплины, духовной и телесной, невозможно осилить энтропическую логику. Это вздор. Начатки ее я самостоятельно освоил у себя дома, хоть для наглядности и пришлось воспользоваться объемными мультипликациями.

Райан засмеялся.

— Мои ребятишки проходят тут энтропическую логику. Ээ-э... вы уверены, что все поняли?

— Я понял достаточно. Во всяком случае, убедился, что ребенку незачем ее изучать, пока у него не расширится кругозор.

— У наших она идет как по маслу, — возразил врач. — Не забывайте: Авессалом — гений, а не заурядный мальчик.

— Знаю. Но знаю и то, какая не мне ответственность. надо сохранить нормальную домашнюю обстановку, чтобы дать Авессалому чувство уверенности в себе, — это одна из причин, по которым пока нежелательно, чтобы ребенок жил в Баха-Калифорнии. Я хочу его оберегать.

— У нас и раньше не было единства в этом вопросе. Все одаренные дети прекрасно обходятся без присмотра взрослых, Локк.

— Авессалом — гений, но он ребенок. Поэтому у него отсутствует чувство пропорций. Ему надо избегать множества опасностей. По-моему, это ошибка — предоставлять одаренным детям свободу действий и разрешать им делать все что угодно. У меня были веские причины не отдавать Авессалома в ясли. Всех гениальных детей смешивают в одну кучу и предоставляют самим выкарабкиваться. Абсолютно искусственная среда.

— Не спорю, — сказал Райан. — Дело ваше. По-видимому, вы не желаете признать, что в наши дни кривая рождаемости гениев приобрела вид синусоиды. Через поколение...

— Я и сам был гениальным ребенком, но я-то с этим справился, разгорячился Локк. — У меня хватало неприятностей с отцом. Это был тиран, мне просто повезло, что он не искалечил мою психику. Я все уладил, но неприятности были. Я не хочу, чтобы у Авессалома были неприятности. Поэтому я прибегаю к психодинамике.

— К наркосинтезу? К принудительному гипнозу?

— Вовсе он не принудительный, — огрызнулся Локк. — Это духовное очищение, оно многого стоит. Под гипнозом Авессалом рассказывает мне все, что у него на уме, и тогда я могу ему помочь.

— Не зная, что вы это делаете, — медленно произнес Райан. — Я вовсе не уверен, удачная ли это затея.

— Я ведь вас не поучаю, как надо заведовать яслями.

— Да. А вот детишки поучают. Из них многие умнее меня.

— Преждевременно развившийся ум опасен. Ребенок способен разогнаться на коньках по тонкому льду, не проверив его прочности. Но не подумайте, будто я удерживаю Авессалома на месте. Я только проверяю, прочен ли лед. Я-то могу понять энтропическую логику, но Авессалом пока еще не может. Придется ему подождать.

— Так что же?

Локк колебался.

— Гм... вы не знаете, ваши ребята не сносились с Авессаломом?

— Не знаю, — ответил Райан. — Я в их дела не вмешиваюсь.

— Ну, что ж, тогда пусть они не вмешиваются в мои дела и дела Авессалома. Желательно, чтобы вы выяснили, поддерживают ли они связь с моим сыном.

Наступила долгая пауза. Потом Райан неторопливо сказал:

— Постараюсь. Но на вашем месте, брат Локк, я бы разрешил Авессалому уехать в Баха-Калифорнию, если он хочет.

— Я знаю, что делаю. — С этими словами Локк дал отбой. Взгляд его снова обратился к библии.

Энтропическая логика!

Когда ребенок достигает зрелости, его соматические и физиологические показатели придут в норму, но пока что маятник беспрепятственно раскачивается из стороны в сторону. Авессалому нужна твердая рука — для его же блага.

А ведь с некоторых пор ребенок почему-то увиливает от гипнотических сеансов. Что-то с ним неладно.

Беспорядочные мысли проносились в мозгу Локка. Он забыл, что сын его ждет, и вспомнил, лишь услышав из настенного динамика голос Эбигейл, которая объявила, что обед подан.

За обедом Эбигейл Шулер сидела между отцом и сыном, как Атропа [Атропа — в древнегреческой мифологии одна из трех Мойр, богинь человеческой судьбы, ножницами перерезала нить жизни] готовая обрезать разговор, едва только он примет нежелательный для нее оборот.

Локк почувствовал, как в нем нарастает давнишнее раздражение: Эбигейл считает своим долгом защищать Авессалома от отца. Быть может, из-за этого ощущения Локк наконец сам затронул вопрос о Баха-Калифорнии.

— Ты, как видно, учишь энтропическую логику. — Вопрос не застал Авессалома врасплох. — Убедился ты, что он для тебя чересчур сложна?

— Нет, папа, — ответил Авессалом. — Не убедился.

— Начатки математического анализа могут показаться ребенку легкими. Но стоит ему углубиться... Я ознакомился с энтропической логикой, сын, просмотрел всю книгу, и мне было трудновато. А ведь у меня ум зрелый.

— Я знаю, что у тебя зрелый. И знаю, что у меня еще незрелый. Но все же полагаю, мне это доступно.

— Послушай, — сказал Локк. — Если ты будешь изучать этот предмет, у тебя могут появиться психопатологические симптомы, а ты не распознаешь их вовремя. Если бы мы проводили сеансы ежедневно или через день...

— Но ведь университет в Баха-Калифорнии!

— Это меня и тревожит. Если хочешь, дождись моего саббатического года [Саббатический год — годичный оплаченный отпуск для повышения общеобразовательного уровня], я поеду с тобой. А может быть, этот курс начнут читать в каком-нибудь более близком университете. Я стараюсь внимать голосу разума. Логика должна разъяснить тебе мои мотивы.

— Она и разъясняет, — ответил Авессалом. — С этой стороны все в порядке. Единственное затруднение относится к области недоказуемого, так ведь? То есть ты думаешь, что мой мозг не способен без опасности для себя усваивать энтропическую логику, а я убежден, что он способен.

— Вот именно, — подхватил Локк. — На твоей стороне преимущество: ты знаешь себя лучше, чем мне дано тебя узнать. Зато тебе мешает незрелость, отсутствие чувства пропорций. А у меня еще одно преимущество — большой опыт.

— Но ведь это твой опыт, папа. В какой мере он ценен для меня?

— Об этом ты лучше предоставь судить мне, сын.

— Допустим, — сказал Авессалом. — Жаль вот только, что меня не отдали в ясли для одаренных.

— Разве тебе тут плохо? — спросила задетая Эбигейл, и мальчик быстро поднял на нее теплый, любящий взгляд.

— Конечно, хорошо, Эби. Ты же знаешь.

— Тебе будет намного хуже, если ты станешь слабоумным, — язвительно вставил Локк. — Например, чтобы изучать энтропическую логику, надо овладеть темпоральными вариациями, связанными с проблемой относительности.

— От таких разговоров у меня голова разбаливается, — сказала Эбигейл. — И если вас беспокоит, что Авессалом перенапрягает мозг, не надо с ним разговаривать на эти темы. — Она нажала на кнопки, и металлические тарелки, украшенные французской эмалью, соскользнули в ящик для грязной посуды.

— Кофе, брат Локк... молоко, Авессалом... а я выпью чаю.

Локк подмигнул сыну, но тот оставался серьезным. Эбигейл поднялась и, не выпуская из рук чашки, подошла к камину. Она взяла метелку, смахнула осевший пепел, раскинулась на подушках и протянула к огню тощие ноги. Локк украдкой зевнул, прикрыв ладонью рот.

— Пока мы не пришли к соглашению, сын, пусть все будет по-прежнему. Не трогай больше ту книгу об энтропической логике. И другие тоже. Договорились?

Ответа не последовало.

— Договорились? — настаивал Локк.

— Не уверен, — сказал Авессалом после паузы. — Откровенно говоря, книга уже внушила мне кое-какие идеи.

Глядя на сидящего против него сына, Локк поражался несовместимости чудовищно развитого ума с детским тельцем.

— Ты еще мал, — сказал он. — Ничего страшного, если подождешь немного. Не забудь, по закону власть над тобой принадлежит мне, хоть я и ничего не сделаю, пока ты не согласишься, что я поступаю справедливо.

— Мы с тобой по-разному понимаем справедливость, — сказал Авессалом, выводя пальцем узоры на скатерти.

Локк встал, положил руку на плечо мальчика.

— Мы еще не раз вернемся к этому, пока не выработаем наилучшего решения. А теперь мне надо проверить кое-какие работы.

Он вышел.

— Отец желает тебе добра, Авессалом, — сказала Эбигейл.

— Конечно, Эби, — согласился мальчик, но надолго задумался.

На другой день Локк провел занятия кое-как и в двенадцать часов видеофонировал доктору Райану в Вайомингские ясли для одаренных детей. Райан разговаривал уклончиво и рассеянно. Сообщил, что спрашивал детишек, поддерживают ли они связь с Авессаломом, и что все они ответили отрицательно.

— Но они, разумеется, солгут по малейшему поводу, если сочтут нужным, — прибавил Райан с необъяснимым весельем.

— Что тут смешного? — осведомился Локк.

— Не знаю, — ответил Райан. — Наверное, то, как терпят меня детишки. Временами я им полезен, но... сначала предполагалось, что я здесь буду руководить. Теперь детишки руководят мною.

— Надеюсь, вы шутите?

— Райан опомнился.

— Я отношусь к одаренным детям с исключительным уважением. И считаю, что по отношению к сыну вы совершаете серьезнейшую ошибку. Я был у вас в доме примерно год назад. Это именно ваш дом. Авессалому принадлежит только одна комната. Ему запрещено оставлять свои вещи в других комнатах. Вы его страшно подавляете.

— Я пытаюсь ему помочь.

— Вы уверены, что знаете, как это делается?

— Безусловно, — окрысился Локк, — даже если я не прав, это не значит, что я совершаю сыну... сыно...

— Любопытный штрих, — мимоходом обронил Райан. — Вам бы легко пришло на язык "отцеубийство" или "братоубийство". Но люди редко убивают сыновей. Этого слова сразу не выговоришь.

Локк злобно посмотрел на экран.

— Какого дьявола вы имеете в виду?

— Просто советую вам быть поосторожнее, — ответил Райан. — Я верю в теорию мутации, после того как пятнадцать лет проработал в этих яслях.

— Я сам был гениальным ребенком, — повторил Локк.

— Угу, — буркнул Райан; он пристально посмотрел на собеседника. — А вы знаете, что мутации приписывают кумулятивный эффект? Тремя поколениями раньше гениальные дети составляли два процента. Двумя поколениями раньше пять процентов. Одним поколением... словом, синусоида, брат Локк. И соответственно растет коэффициент умственного развития. Ведь ваш отец тоже был гением? — Был, — признался Локк. — Но он не сумел приспособиться.

— Так я у думал. Мутация — затяжной процесс. Есть теория, что в наши дни свершается превращение из homo sapiens в homo superior.

— Знаю. Это логично. Каждое мутировавшее поколение — по крайней мере доминанта — делает шаг вперед, и так до тех пор, пока не появится homo superior. Каким он будет...

— Навряд ли мы когда-нибудь узнаем, — тихо сказал Райан. — И навряд ли поймем. Интересно, долго ли это будет продолжаться? Еще пять поколений, или десять, или двадцать? Каждое делает очередной шаг, реализует новые скрытые возможности человека, и так до тех пор, пока не будет достигнута вершина. Сверхчеловек, Джоэл.

— Авессалом не сверхчеловек, — трезво заметил Локк. — И даже не сверхребенок, если на то пошло.

— Вы уверены?

— Господи! Вам не кажется, что уж я-то знаю своего ребенка?

— На это я вам ничего не отвечу, — сказал Райан. — Я уверен, что знаю далеко не все о детишках в своих яслях. То же самое говорит и Бертрэм заведующий Денверскими яслями. Эти детишки — следующее звено в цепи мутаций. Мы с вами — представители вымирающего вида, брат Локк.

Локк переменился в лице. Не произнеся ни слова, он выключил видеофон.

Отзвучал звонок на очередное занятие, но Локк не двинулся с места, только на лбу и на щеках у него проступила испарина.

Но вот его губы искривились в усмешке — зловещий до странности, он кивнул и отодвинулся от видеофона...

Локк вернулся домой в пять часов. Он незаметно вошел через боковую дверь и поднялся в лифте на второй этаж. Дверь у Авессалома была закрыта, но из-за нее чуть слышно доносились голоса. Некоторое время Локк постоял, прислушиваясь. Потом резко постучался.

— Авессалом! Спустись вниз. Мне надо с тобой поговорить.

В столовой он попросил Эбигейл удалиться и, прислонившись к камину, стал ждать Авессалома.

"Да будет с врагами господина моего царя и со всеми злоумышляющими против тебя то же, что постигло отрока!"

Мальчик вошел, не выказывая никаких признаков смущения. Он приблизился к отцу и встретился с ним взглядом; лицо мальчика было спокойным и беззаботным. "Выдержка у него, несомненно, есть". — подумал Локк.

— Я случайно услышал твой разговор, Авессалом, — сказал он вслух.

— Это к лучшему, — сухо ответил Авессалом. — Вечером я бы тебе все равно рассказал. Мне надо продолжить курс энтропической логики.

Локк пропустил это мимо ушей.

— С кем ты разговаривал по видеофону?

— С знакомым мальчиком. Его зовут Малколм Робертс, он из Денверских яслей для одаренных.

— Обсуждал с ним энтропическую логику, а? После того как я тебе запретил?

— Ты ведь помнишь, что я не согласился.

Локк заложил руки за спину и сцепил пальцы.

— Значит, и ты помнишь, что по закону вся полнота власти принадлежит мне.

— По закону — да, — сказал Авессалом, — но не по нормам морали.

— Мораль тут ни при чем.

— Еще как при чем. И этика. В яслях для одаренных многие ребята куда младше меня — изучают энтропическую логику. Она им не вредит. Мне нужно уехать либо в ясли, либо в университет. Нужно.

Локк задумчиво склонил голову.

— Погоди, — сказал он. — Извини, сын. На мгновение я дал волю чувствам. Вернемся к чистой логике.

— Ладно, — согласился Авессалом, едва заметно отодвигаясь.

— Я убежден, что изучение именно этого предмета для тебя опасно. Я не хочу, чтобы ты пострадал. Я хочу, чтобы у тебя были все возможности, особенно те, которых никогда не было у меня.

— Нет, — сказал Авессалом, и в его тонком голосе прозвучала удивительно взрослая нотка. — Дело не в отсутствии возможностей. Дело в неспособности.

— Что? — переспросил Локк.

— Ты упорно не соглашаешься с тем, что я могу преспокойно изучать энтропическую логику. Я это знаю. Поговорил с другими вундеркиндами.

— О семейных делах?

— Мы с ними одной расы, — пояснил Авессалом. — А ты нет. И, пожалуйста, не говори со мной о сыновней любви. Ты сам давно нарушил ее законы.

— Продолжай, — спокойно процедил Локк сквозь зубы. — Но только оставайся в пределах логики.

— Остаюсь. Я думал, мне еще долго удастся обойтись без этого, но теперь я вынужден. ты не даешь мне делать то, что нужно.

— Стадийная мутация. Кумулятивный эффект. Понятно.

— Пламя было слишком жаркое. Локк сделал шаг вперед, чтобы отойти от камина. Авессалом слегка попятился. Локк внимательно посмотрел на сына.

— Это и есть мутация, — сказал мальчик. — Не полная, но дедушка был одним из первых. Ты — следующая ступень. А я еще следующая. Мои дети будут ближе к полной мутации. Единственные специалисты по психодинамике, которые хоть чего-то стоят, — это гениальные дети твоего поколения.

— Благодарю.

— Ты меня боишься, — продолжал Авессалом. — Боишься и завидуешь.

Локк рассмеялся.

— Так где же логика?

Мальчик нервно глотнул.

— Это и есть логика. Раз уж ты убедился, что мутация кумулятивна, для тебя невыносима мысль, что я тебя вытесню. Это твой главный психический сдвиг. То же самое было у тебя с моим дедом, только наоборот. Потому-то ты и обратился к психодинамике, стал там божком и начал вытаскивать на свет тайные мысли студентов, отливать их разум по шаблону адамову. Ты боишься, что я тебя в чем-то превзойду. Так оно и будет.

— Поэтому, наверное, я и разрешил тебе изучать все, что ты хочешь? спросил Локк. — С единственным исключением?

— Да, поэтому. Многие гениальные дети работают так усердно, что перенапрягаются и полностью теряют умственные способности. Ты бы не твердил об опасности, если бы — в нынешних обстоятельствах — она у тебя не превратилась в навязчивую идею. А подсознательно ты рассчитывал, что я действительно перенапрягусь и перестану быть твоим потенциальным соперником.

— Понятно.

— Ты разрешал мне заниматься алгеброй, планиметрией, матемитическим анализом, неевклидовой геометрией, но сам не отставал ни на шаг. если раньше та или иная тема была тебе незнакома, ты, не жалея усилий, подучивал ее: удостоверялся, что она тебе доступна. Ты принимал меры, чтобы я тебя не превзошел, чтобы я не получил знаний, которых нет у тебя. И потому ты так упорно не разрешаешь мне учить энтропическую логику.

Лицо Локка осталось бесстрастным.

— То есть? — холодно произнес он.

— Сам ты не мог ее осилить, — пояснил Авессалом. — Ты пытался, но она тебе не дается. Ум у тебя не гибкий. Логика не гибкая. Она основывается на аксиоме, будто минутная стрелку отсчитывает шестьдесят секунд. ты потерял способность удивляться. Слишком многое переводишь из абстрактного в конкретное. А мне дается энтропическая логика!

Я ее понимаю!

— Этого ты нахватался за последнюю неделю, — заметил Локк.

— Нет. Ты думаешь о сеансах? Я уже давно научился отгораживать от твоего прощупывания некоторые участки мозга.

— Не может быть! — вскричал пораженный Локк.

— Это по-твоему. Я ведь — следующая ступень мутации. У меня много талантов, о которых ты и не подозреваешь. Но одно я знаю твердо: для своего возраста я не так уж развит. В яслях ребята меня обогнали. Их родители подчинялись законам природы: долг родителей — оберегать потомство. Только незрелые родители отстают от жизни, в том числе и ты.

Лицо Локка по-прежнему хранило бесстрастное выражение.

— Значит, я недозрел? И ненавижу тебя? Завидую? Ты уверен?

— Правда это или нет?

Локк не ответил на вопрос.

— По уму ты все же уступаешь мне, — сказал он, — и будешь уступать ближайшие несколько лет. Я готов согласиться, если хочешь, что твое превосходство — в гибкости ума и талантах homo superior. Какими бы ни были эти таланты. Но твое превосходство уравновешивается тем, что я взрослый, физически развитый человек, и ты весишь меньше меня раза в два с лишним. По закону я — твой опекун. И я сильнее, чем ты.

Авессалом опять глотнул, но ничего не ответил. Локк приподнялся на носках, поглядел на мальчика сверху вниз. Его рука скользнула к поясу, но нащупала лишь бесполезную "молнию".

Локк направился к двери. У порога он обернулся.

— Я докажу тебе, что превосходство на моей стороне, — сказал он холодно и спокойно. — И тебе придется это подтвердить.

Авессалом промолчал.

Локк поднялся наверх. Он прикоснулся к рычажку на шифоньерке, порылся в выдвинувшемся ящике и извлек эластичный ремень. Он пропустил прохладную, глянцевитую полосу сквозь пальцы. Потом снова вошел в гравилифт.

Теперь губы у него были белы и бескровны.

У двери столовой он остановился, сжимая в руке ремень. Авсессалом не сдвинулся с места, но рядом с мальчиком стояла Эбигейл.

— Ступайте прочь, сестра Шулер, — приказал Локк.

— Не смейте его бить, — ответила Эбигейл, вскинув голову и поджав губы.

— Прочь!

— Не уйду. Я все слышала. И каждое его слово — истина.

— Прочь, говорю! — взревел Локк.

Он рванулся вперед, на ходу разматывая ремень. Тут нервы Авессалома сдали. Он в ужасе вскрикнул и слепо метнулся прочь в поисках убежища, которого здесь не было.

Локк устремился за ним.

Эбигейл схватила каминную решетку и швырнула ее в ноги Локку. Теряя равновесие, тот выкрикнул что-то невнятное. Потом взметнул одеревеневшие руки и тяжело грохнулся об пол.

Головой он ударился об угол стула и затих, недвижим.

Эбигейл и Авессалом переглянулись поверх распростертого тела. Внезапно женщина упала на колени и расплакалась.

— Я его убила, — прорыдала она. — Убила... но я ведь не могла допустить, чтобы он тебя тронул, Авессалом!

Не могла!

Мальчик прикусил губу. Он медленно подошел к отцу, осмотрел его.

— Он жив.

Эбигейл судорожно, взахлеб перевела дыхание.

— Иди наверх, Эби, — сказал Авессалом, нахмурясь. — Я сам окажу ему первую помощь. Я умею.

— Нельзя...

— Пожалуйста, Эби, — упрашивал он. — Ты упадешь в обморок и вообще, мало ли что... Ступай, приляг. Право же, ничего страшного.

Наконец она села в лифт. Авессалом, задумчиво посмотрев на отца, подошел к видеоэкрану.

Он вызвал Денверские ясли. Вкратце обрисовал положение.

— Что теперь делать, Малколм?

— Не отходи. — Наступила пауза. На экране появилось другое мальчишечье лицо.

— Сделай вот что, — раздался уверенный, тонкий голосок и последовали сложные инструкции. — Ты хорошо понял, Авессалом?

— Все понял. Ему не повредит?

— Останется в живых. Психически он все равно неполноценен. Это даст ему совершенно иной уклон, безопасный для тебя. Так называемая проекция вовне. Все его желания, чувства и прочее примут конкретную форму и сосредоточатся на тебе. Удовольствие он будет получать только от твоих поступков, но потеряет над тобой власть. Ты ведь знаешь психодинамическую формулу его мозга. Обработай в основном лобные доли. Поосторожнее с извилиной Брока. Потеря памяти нежелательна. Надо его обезвредить, только и всего. Замять убийство будет трудновато. Да и навряд ли оно тебе нужно.

— Не нужно, — сказал Авессалом. — Он... он мой отец.

— Ладно, — закончил детский голос. — Не выключай. Я понаблюдаю и, если надо будет, помогу.

Авессалом повернулся к отцу, без сознания лежащему на полу.

Мир давно стал призрачным. Локк к этому привык. Он по-прежему справлялся с повседневными делами, а значит, никоим образом не был сумасшедшим.

Но он никому не мог рассказать всей правды. Мешал психический блок. Изо дня в день Локк шел в университет, преподавал студентам психодинамику, возвращался домой, обедал и ждал, надеясь, что Авессалом свяжется с ним по видеофону.

А когда Авессалом звонил, то иногда снисходил до рассказов о том, что он делает в Баха-Калифорнии. Что прошел. Чего достиг. Локка волновали эти известия. Только они его и волновали. Проекция осуществилась полностью.

Авессалом редко забывал подать весточку. Он был хорошим сыном. Он звонил ежедневно, хотя иной раз и комкал разговор, когда его ждала неотложная работа. Но ведь Джоэл Локк всегда мог перелистывать огромные альбомы, заполненные газетными вырезками об Авессаломе и фотоснимками Авессалома. Кроме того, он писал биографию Авессалома.

В остальном же он обитал в призрачном мире, а во плоти и крови, с сознанием своего счастья жил лишь в те минуты, когда на видеоэкране появлялось лицо Авессалома. Однако он ничего не забыл. Он ненавидел Авессалома, ненавидел постылые неразрывные узы, навеки приковавшие его к плоти от плоти своей... Но только плоть эта не совсем от его плоти, в лестнице новой мутации она — следующая ступенька.

В сумерках нереальности, разложив альбомы, перед видеофоном, стоящим наготове рядом с его креслом — только для переговоров с сыном, Джоэл Локк лелеял свою ненависть и испытывал тихое, тайное удовлетворение.

Придет день — у Авессалома тоже будет сын. Придет день. Придет день.

Некуда отступать

Генерал открыл дверь и тихо вошел в большое и ярко освещенное помещение подземной базы. У стены, под мигающими контрольными панелями, особняком лежал ящик девять футов длиной, четыре шириной. Лежал там же, где и прежде, там же, где генерал видел его всегда: ночью и днем, во сне и наяву, с открытыми или закрытыми глазами. Ящик по форме напоминал гроб. Однако на самом деле, если повезет, ему суждено будет стать колыбелью.

Генерал был высоким и сухопарым. Он давно перестал смотреться в зеркало, потому что собственное изможденное лицо пугало его и ему становилось не по себе, когда он встречал взгляд своих запавших глаз. Он стоял в подземелье, ощущая биение невидимых механизмов, пульсирующее в каменных стенах вокруг. Его нервы тайком превращали каждый ритмичный удар в некий мощный взрыв, новый реактивный снаряд, от которого не спасут никакие оборонительные системы.

— Брум! — хрипло крикнул генерал в пустой лаборатории.

Никакого ответа. Он шагнул вперед и навис над ящиком. Индикаторы тускло подмигивали, временами подрагивала стрелка на приборной шкале. Внезапно генерал сжал руку в кулак и со всего размаха ударил костяшками по зеркальному металлу ящика. Послышался звук, похожий на гулкий гром.

— Полегче, полегче, — сказал кто-то.

В дверях стоял Абрахам Брум, глубокий старик, низенький и морщинистый, с ясными глазами. Он проворно зашаркал по полу и ласково погладил ящик рукой, будто младенца успокаивал, будто ящик улавливал все мысли старика.

— Где, черт возьми, тебя носило? — спросил генерал.

— Я отдыхал, — ответил Брум. — Вынашивал кое-какие идеи. А что?

— Отдыхал, говоришь? — проговорил генерал так, словно и слова-то такого никогда не слышал.

Он и сам почувствовал, насколько странно это прозвучало. Он указательными и большими пальцами помассировал веки: казалось, комната вокруг него уменьшилась в размерах и лицо Брума опасливо попятилось в бесцветный сумрак. Но даже с закрытыми глазами генерал все равно видел ящик и стального гиганта, который дремлет внутри, терпеливо дожидаясь своего рождения. Не открывая глаз, генерал произнес:

— Разбуди его, Брум.

— Но я не зако… — надломившимся голосом начал Брум.

— Разбуди его.

— Что-то не так, генерал?

Генерал Конвей давил себе на глазные яблоки, пока чернота под веками не покраснела. Вот так же покраснеет тьма подземелья, когда произойдет последний взрыв. Может, даже завтра. Самое позднее — послезавтра. Он почти не сомневался в этом. Генерал быстро открыл глаза. Брум смотрел на него ясным, полным сомнения взглядом. Внешние уголки стариковских глаз за его бесконечно долгую жизнь опустились книзу.

— Не могу больше ждать, — произнес Конвей, тщательно подбирая слова. — Мы все не можем. Эта война невыносима для человечества…

Он помедлил, переводя дыхание, и шумно вздохнул. У него не было желания — или смелости? — говорить вслух то, что рокотало у него в голове, как неуклонно приближающаяся гроза. Завтра или послезавтра — вот последний срок. В ближайшие сорок восемь часов враг начнет последнюю, сокрушительную атаку на тихоокеанском участке фронта.

Так предсказывают компьютеры. Компьютеры переварили все полезные и доступные факторы — от погодных условий до обстановки, в которой прошло детство вражеского военачальника, — и выдали прогноз. Они могут ошибаться — такое происходило то и дело, если данные оказывались неполными. Но нельзя полагаться на допущение их неправоты. Надо исходить из того, что атака произойдет в ближайшие сутки.

Генерал Конвей не спал, как ему казалось, с последнего столкновения, произошедшего неделю назад. Но по сравнению с тем, что предсказывали компьютеры, тот эпизод было сущим пустяком. Порой он отстраненно и равнодушно удивлялся тому, что его предшественник на этом посту продержался так долго. И с мрачным злорадством думал о том, кто скоро сменит его самого. Однако и эта мысль не очень-то утешала. Его ближайший подчиненный был некомпетентным идиотом. Конвей взял на себя ответственность уже давно и переложить ее на кого-то другого не мог: разве что снять с плеч больную голову да на время поставить осторожно куда-нибудь на полочку — пусть отдохнет. Э, нет, придется нести свою голову и ответственность на плечах, пока не…

— Или робот может справиться с задачей, или нет, — сказал он. — Но выяснить это нам придется сейчас.

Тут он наклонился, одним мощным рывком вскрыл ящик и отшвырнул крышку в сторону. Брум подошел к нему вплотную, и оба заглянули внутрь, где лицом вверх мирно лежало безмятежно спокойное существо. Его единственный глаз не горел и был столь же пустым и блеклым, как глаза Адама до того, как он отведал запретного плода. Передняя панель его груди была открыта, под ней виднелось хитросплетение транзисторов, почти микроскопических деталей и серебряной паутины печатных схем. Робот был оплетен множеством тончайших проводов, но большинство из них уже отсоединили. Робот был почти готов к появлению на свет.

— Чего мы ждем? — рявкнул Конвей. — Я же сказал: разбуди его!

— Еще рано, генерал. Это небезопасно — пока. Я не могу предугадать последствия…

— Он не будет работать?

Брум взглянул на стальную маску, на которой отражались мигающие лампочки приборной панели. Старик колебался, и от этого морщины еще глубже врезались в кожу его лица. Склонившись над ящиком, он тронул пальцем провод, тянущийся в широкую распахнутую грудь робота к схеме, отмеченной как «Пуск».

— Он запрограммирован, — нерешительно проговорил Брум. — И пока…

— Тогда он готов. — Тон генерала не допускал возражений. — Ты слышал, Брум? Я не могу больше ждать. Разбуди его.

— Я боюсь, — ответил Брум.

Слух генерала, как уже случалось не раз, сыграл с ним злую шутку. «Я боюсь… я боюсь…» — эхом отдавалось у него в голове, и Конвей ничего не мог с этим поделать. Но страх — свойство живой плоти, подумал он. Плоть знает, где кончаются ее возможности. Дальше пусть сталь продолжает ее дело.

«Кнопочная» война раньше казалась пустяковым делом. Человек стал осторожным. Он знает, что слабое звено — это он сам. Плоть и кровь. Задача человека — самая сложная: принимать решения, основываясь на неполных данных. До недавнего времени это было не под силу ни одной машине. Компьютеры служили сердцем и мозгом «кнопочной» войны, но их искусственный интеллект все равно был ограничен. У них имелась безотказная отговорка: «Нет ответа. Недостаточно данных». А уж как накормить их всем необходимым — верной информацией, верными вопросами, верными командами, — это была головная боль человека. Неудивительно, что генералы на командных постах так быстро сменялись.

Потому и был создан электронно-генераторный оператор. Генерал посмотрел на него: оператор спокойно ждал своего рождения. И звали его Эго. Завершенный, он будет обладать свободной волей. Сложность самых действенных компьютеров состоит не в электронике, а в заложенных в них программах. От банков данных мало толку без точных инструкций, как использовать эти данные. А разработать инструкции чертовски сложно.

Теперь эту работу возьмет на себя Эго. Он сконструирован, чтобы работать как человеческий мозг и действовать на основании неполной информации, чего до сих пор не могла ни одна машина. Плоть и кровь исчерпали свои возможности, думал Конвей. Пришло время стали. И вот Эго лежал, готовый отведать первый кусочек плода от древа познания. Неутомимый, как и положено стали, изобретательный, как живое существо, он будет грызть яблоко, пережевывать которое человечество больше не в силах…

— Что значит боишься? — спросил Конвей.

— Он наделен свободой воли, — ответил Брум. — Разве не видите? Невозможно дать машине свободу воли, оставив за собой возможность ею управлять. Я могу лишь сформулировать Эго основную задачу: «Выиграть войну», но не могу объяснить, как именно он должен это сделать. Я сам этого не знаю. Я даже не могу приказать ему чего-то НЕ делать. Эго проснется совсем как… человек, который возмужал и получил образование за время долгого сна. У Эго появятся свои нужды, и он будет действовать по собственному усмотрению. Я не могу его контролировать. И это меня пугает, генерал.

Конвей стоял неподвижно, удивленно моргая, чувствуя, как в нервных окончаниях резкой дрожью отдается усталость. Он вздохнул и прикоснулся к выключателю маленького микрофона на лацкане.

— Прием, это Конвей. Отправить полковника Гардена на операцию «Рождество». И парочку военных полицейских.

— Нет, генерал! — поспешно выпалил Брум. — Дайте мне еще неделю. Хотя бы два дня…

— У тебя примерно две минуты, — ответил Конвей и подумал: «Посмотрим, как тебе понравится быстро принимать решения. Везунчик — на тебе-то оно всего одно. Мне за пять лет решений хватило по горло. Когда я последний раз спал? А, какая разница, какая разница… Бруму придется сделать выбор. Дадим ему пинка. Отдыхал он, видите ли!»

— Я не стану этого делать, — заявил Брум. — Ни за что. Я не могу взять такую ответственность на себя. Мне нужно больше времени, чтобы все проверить…

— Ты до Судного дня проверять будешь и никогда не активируешь Эго! — сказал Конвей.

Открылась дверь. В лабораторию вслед за полковником Гарденом вошли двое военных полицейских. Форма на Гардене была мятой и грязноватой, как обычно. Этот человек не создан для того, чтобы носить форму. Однако, заметив темные круги под глазами полковника, Конвей смягчился. Гардену последнее время тоже редко удавалось поспать. Впрочем, теперь это, можно сказать, в прошлом: с этого дня Эго возьмет бремя ответственности на себя и оправдает свое имя.

— Арестовать Брума, — приказал Конвей, проигнорировав перепуганные взгляды. — Полковник, вы можете разбудить этого робота?

— Разбудить, сэр?

Конвей сделал нетерпеливый жест.

— Включите его, запустите.

— Э… да, сэр, я знаю как, но…

Конвей не стал утруждать себя его отговорками. Он ткнул пальцем в робота. Все возражения Гардена генералу казались бессмысленным лепетом. Сорок восемь часов, думал он. Достаточно времени, чтобы протестировать робота перед тем, как начнется атака. Если повезет. Пусть эта железяка только попробует не включиться! Генерал снова помассировал глазные яблоки, чтобы комната вокруг него перестала медленно и плавно кружиться.

— Стойте, генерал! — раздался голос Брума из глубин пустоты вокруг. — Дайте мне всего один день! Он не…

Конвей махнул рукой, не открывая глаз. Он услышал, как один из полицейских что-то сказал, а потом завязалась короткая потасовка. Затем дверь захлопнулась. Генерал вздохнул и открыл глаза.

Гарден смотрел на него с тем же сомнением, что прежде светилось в глазах Брума. Конвей сердито сдвинул брови, и полковник торопливо повернулся к ящику с роботом. Он наклонился над ним, совсем как Брум, и коснулся пальцем провода, ведшего к участку схемы с пометкой «Пуск».

— Как только мы его отсоединим, Эго начнет действовать по своему разумению, — предупредил полковник.

— Он получил приказы, — коротко ответил генерал. — Ну же, делай что-нибудь.

Раздался тихий гудок: Гарден аккуратно отсоединил провод и закрыл стальную пластину, которая изолировала внутренности Эго. Затем он пробежал пальцами по стальным конечностям, дабы убедиться, что ни один из многочисленных проводов не подсоединен к роботу, встал и перешел к пульту управления.

— Сэр, — сказал он.

Конвей ответил не сразу. Он долго покачивался взад-вперед, перекатываясь с пятки на носок, словно башня, вот-вот готовая рухнуть, потом сказал:

— Не говорите мне того, что я не хочу услышать.

— Просто я не знаю, чего ожидать, сэр, — сдержанно ответил Гарден. — Вы скажете мне, когда робот начнет реагировать? Подаст хотя бы малейший сигнал…

— Скажу. — Конвей опустил глаза на безмятежное незрячее лицо машины.

«Ну же, просыпайся, — думал он. — Или спи себе… Разницы в принципе никакой. Потому что так больше не может продолжаться. Проснись. Тогда я смогу поспать. Или не просыпайся. Тогда я смогу умереть».

Круглые линзы в единственном глазу робота тускло вспыхнули. Одновременно загудело электричество в контрольной панели, индикаторы на ней потухли, их отражения на стальной поверхности Эго померкли и вновь загорелись с новой силой, когда за дело взялись вспомогательные переключатели. Одна за другой лампочки на панели погасли. Стрелки приборов, подрожав возле нулевой отметки, замерли.

Робот обратил пустой взгляд в потолок, но не шелохнулся.

«Теперь твой черед, — думал, глядя на него, Конвей. — Я сделал все, на что способен человек. Дерзай, робот. Шевелись!»

По механическому телу прошла едва уловимая волна дрожи. Глаз разгорался все ярче, и наконец в потолок уперся конус света. Без всякого предупреждения робот поднял обе руки и с лязгом ударил в металлические ладоши, отчего оба военных подскочили. Конвей от неожиданности разинул рот и обмяк.

— Гарден! — окликнул он зачем-то.

Полковник повернул рычаг, и жужжащее пение проводов умолкло. Робот снова замер, но теперь он лежал, крепко сжав ладони, словно ангел на надгробии. По его телу снова прокатилась дрожь. Из недр большого стального цилиндра — туловища Эго — доносились едва слышные ритмичные щелчки, словно множество часов тикало там вразнобой.

— Что происходит? — спросил Конвей почему-то шепотом. — Почему он так дергается?

— Запуск, — ответил Гарден тоже шепотом. — Он…

Полковник помедлил, смущенно кашлянул и заговорил громче.

— Я не очень-то сведущ в этом, сэр. Полагаю, растет основное напряжение. Оно спадет после того или иного преобразования энергии, что зависит от гомеостатического принципа, который Брум…

Из ящика, из лежащего навзничь робота раздался голос — странное ровное гудение.

— Хочу… — мучительно произнес он, но тут же оборвал себя. — Хочу… — повторил он и вновь замолк.

— В чем дело? — Конвей сам не знал, к кому обращается: к Эго или к Гардену.

Голос робота его напугал — он был неживой, бессмысленный, как у привидения, монотонный и невыразительный.

— У него в груди микрофон, — отозвался Гарден, который тоже был заметно напуган. — Я совсем забыл. Но оно должно говорить лучше. Оно… он… Эго… — Полковник беспомощно развел руками. — Думаю, ему что-то мешает.

Он подошел к ящику и склонился, заглянув внутрь.

— Тебе… тебе что-нибудь нужно? — заикаясь спросил он. Получилось как-то глупо.

Что за неудачник, подумал Конвей. Но по крайней мере, робот ожил. Пройдет немного времени, он придет в себя и займется делом…

Быть может, теперь они все смогут немного расслабиться. И Конвей, возможно, даже поспит. Он вдруг испугался до дрожи: «А что, если я забыл, как спать?» Изнеможение захлестывало его с головой, грозя уничтожить, — так волна смывает с пляжа слепленного из песка человечка. Под наплывом усталости руки и ноги становились вялыми и, казалось, вот-вот рассыплются. Еще немного, и я буду свободен, думал Конвей. Когда Эго возьмет мою ношу. Я его создал. Я не выжил из ума и не покончил с собой. И больше мне не придется думать. Буду стоять здесь, просто стоять не шевелясь. Даже ложиться не стану. Если силе тяжести захочется притянуть меня к земле, то пусть сама старается…

Гарден, склонившись над ящиком, снова спросил:

— Чего ты хочешь?

— Хочу… — произнес Эго.

И тут сложенные в молитвенном жесте ладони раскрылись, и четырехфутовые руки взмыли вверх сверкающими цепами. Затем они снова легли неподвижно, но кое-что изменилось: полковник Гарден больше не стоял, склонившись над ящиком. Сквозь дымку отчужденности Конвей увидел, что Гарден рухнул, стукнувшись о стену. Цеп ударил его по шее, и теперь полковник лежал, нелепо, словно марионетка, вывернув голову, еще более неподвижный, чем робот.

Конвей медленно прикоснулся к выключателю микрофона на лацкане. Тишина чутко загудела. Генералу понадобилось некоторое время, чтобы вспомнить собственное имя.

— Прием, — произнес он, когда это удалось ему. — Говорит генерал Конвей. Вернуть Брума на операцию «Рождество».

Он бросил взгляд на робота.

— Подожди, — сказал он, — Брум все знает.

Робот согнул руки. Стальные ладони сомкнулись на стенках ящика и со скрипом дерева, оторванного от металла, разломали ящик.

Теперь он родился. Родился? «До срока, — подумал Конвей. — До срока… Наверное, я совершил ошибку. И что дальше?»

Эго выпрямился (а было в нем восемь футов роста) и двинулся, как ходячая башня, через лабораторию. Он шагал прямо вперед, пока не уперся в стену. Тогда робот медленно повернулся, ощупывая зрячим конусом света комнату. Его движения поначалу были резкими и неуклюжими, но постепенно становились более плавными и уверенными: запущенный механизм разогревался. Он по-прежнему едва заметно вибрировал, тиканье внутри то становилось громче, то затихало, выстраивалось в медленный ритм, ускорялось, начинало бурно трепетать, снова замедлялось. Сортируя, принимая или отвергая, оценивая вновь обретенный мир, который отныне взвален на плечи робота…

Эго увидел стену с приборными панелями, которые активировали его. Луч его зрения быстро окинул панели «взглядом», и тут робот с неожиданной прытью зашагал через комнату к панелям. Его руки заплясали на штекерной панели, на рычагах и кнопках…

Ничего не произошло. Панели заглохли.

— Хочу… — раздался из груди Эго раскатистый, монотонный, нечеловеческий вой.

И двумя движениями стальных ладоней он напрочь срубил с панели все выступающие шары, кнопки и рычаги. Робот сунул стальные пальцы в пазы и сорвал металлический кожух. Запустив обе руки в цветной клубок проволоки, он в каком-то математически выверенном бешенстве вырвал из недр управляющей панели огромные пучки проводов.

— Эго! — крикнул Конвей.

Робот услышал его и обернулся, очень быстро. На мгновение генерала окутал яркий взгляд, и он почувствовал пронизывающий холод, будто разум с температурой стали подключился к его собственному. Конвей почти ощущал прикосновение едва оперившегося мозга, наделенного безграничными ресурсами.

Луч миновал генерала и упал на дверь. Не обратив на Конвея никакого внимания, Эго ринулся вперед, словно танк, и ударил в дверь плоской грудью, расколов створки надвое. Одним движением он отшвырнул обломки в стороны и вразвалку протиснулся мимо треснувшего дверного косяка.

Когда Конвей дошел до двери, робот уже далеко ушел по подземному коридору, двигаясь все быстрее и быстрее, уменьшаясь с расстоянием до исчезающей точки, как тающая капля ртути. Он уходил — куда-то.

— Генерал Конвей, сэр, — раздался чей-то голос.

Он обернулся. Двое полицейских вели под руки Абрахама Брума, который, вытянув шею, пытался разглядеть разбитую приборную панель.

— Можете идти, — скомандовал полицейским Конвей. — Входите, Брум.

Старик рассеянно прошел мимо него, склонился над телом Гардена и покачал головой.

— Я боялся чего-то подобного, — сказал он.

Конвея на секунду охватила дикая зависть по отношению к недвижимому Гардену.

— Да, — ответил он. — Мне жаль. Одна жертва. Мы все станем жертвами, если Эго не заработает как нужно. Как мы теперь узнаем, чем занимается враг? Может, у них тоже есть такой Эго. Я совершил ошибку, Брум. Мне стоило быть дальновиднее и проницательнее. Как мы поступим?

— А что произошло? — Брум таращился на разрушенную стену, где раньше была приборная панель, словно не в силах поверить своим глазам. — Куда делся робот? Мне нужны подробности.

Динамик под потолком кашлянул и назвал имя генерала. Медленно и с трудом разум Конвея пытался переварить новые требования. Но звуки, доносившиеся из коммуникатора, оставались полной бессмыслицей, пока наконец генералу не удалось выловить из нее одно слово: «Тревога».

Нападение? У него в голове пронзительно завопила сирена.

— Повторите, — устало сказал он.

— Генерал Конвей, робот разрушает оборудование в подсекторе пять. Попытка обезвредить не принесла результатов. Генерал Конвей, робот разрушает…

— Понял, — ответил Конвей.

Хорошо хоть, что не нападение. То есть не со стороны противника…

— Конвей на связи. Приказываю: не причинять вреда роботу. Следовать дальнейшим инструкциям. Ничего не предпринимать.

Он вопросительно перевел взгляд на Брума и тут только заметил, что старик взволнованно болбочет какую-то бессмыслицу:

— Генерал, генерал, мне нужно точно знать, что случилось…

— Заткнись, тогда скажу, — ответил Конвей. — Подожди-ка.

Он подошел к раковине у стены, налил из крана воды с химическим привкусом и выудил из кармана пузырек бензедрина[34]. Вряд ли поможет. Он уже давно подсел на эту дрянь. Но предстоит последний рывок (он обязан быть последним!), и каждая лишняя унция стимула на вес золота. Скоро генерал будет свободен, но этот момент еще не настал.

Он сжато, за тридцать секунд рассказал о случившемся, стараясь, чтобы голос звучал бодро. Старик слушал молча, покусывая губу и пристально глядя на Конвея. Его лицо ничего не выражало, а мысли, очевидно, блуждали по абстрактным закоулкам его разума.

— Ну и? — наконец спросил Конвей. — Что вы думаете? Он взбесился или как?

Ему хотелось встряхнуть Брума за плечи, чтобы тот наконец очнулся, но генерал взял себя в руки. Он уже однажды поторопил события наперекор Бруму и допустил ошибку. Возможно, даже фатальную. Теперь придется дать старику подумать.

— Полагаю, он взялся за дело, — с досадной медлительностью ответил Брум. — Я боялся чего-то подобного — неконтролируемой реакции. Но в него встроена программа, и мне кажется, он движется к поставленной перед ним цели. Кое-что, конечно, не так. У него проблемы с коммуникацией. Этой речевой блокировки быть не должно. Нам придется выяснить, чего он хочет и почему не может нам сказать. — Он помолчал и удивленно поднял глаза на коммуникатор под потолком. — Пятый подсектор, они сказали? А что там?

— Библиотека, — ответил Конвей, и они молча переглянулись.

Потом генерал в очередной раз глубоко и сокрушенно вздохнул и сказал:

— Что ж, придется нам его как-то остановить, причем быстро. Эго самое ценное, что у нас имеется, но если он разгромит всю базу…

— Эго не самое ценное, — возразил Брум. — А вы подумали, что он может натворить дальше? Что, если библиотека — только начало?

— И что? Не заставляйте меня гадать.

— Он, похоже, охотится за информацией. И вам не кажется, что после библиотеки возьмется за компьютеры?

— Боже правый, — устало и без выражения выдохнул Конвей и беззвучно рассмеялся.

Надо было что-то решать, переходить к действиям, а он не был уверен, что сможет. Он, конечно, поступил по-идиотски, разбудив робота до срока и не приняв меры предосторожности. Он рискнул и, возможно, проиграл. Но генерал знал, что если бы мог повернуть время вспять, то вновь сделал бы тот же выбор. Риск еще оправдает себя. Другого выхода все равно нет.

— Да, — сказал Конвей. — Компьютеры. Вы правы. Если он отправится к ним, то придется его уничтожить.

— Если удастся, — рассудительно ответил Брум. — Он быстро соображает.

Конвей устало расправил плечи: интересно, подействовал ли бензедрин? Он еще не чувствовал эффекта стимулятора, но дожидаться не было времени.

— Ладно, — сказал он, — за дело. Что должен делать каждый из нас, мне ясно. Я нейтрализую Эго, если он пойдет к компьютерам, а вы узнайте, чего он хочет. Выясните это, пока он не размозжил нам и себе головы. Вперед. Мы и так много времени потеряли.

Генерал схватил Брума за худощавую руку и потащил к двери. По пути он коснулся микрофона на лацкане и проговорил в гудящий приемник на плече:

— Конвей на связи. Я иду. Где робот?

— Покидает подсектор пять, сэр… через стену. Мы… — начал слабый голосок из передатчика.

Тут динамик в лаборатории громко кашлянул и завопил:

— Робот проломил стену и прорвался в подсектор семнадцать! — В голосе слышалось звенящее изумление. — Крушит оборудование в архиве…

Тот же крик раздался и в центре связи, почти одновременно отзвуки его донеслись туда через микрофон на генеральском лацкане, звуки наложились друг на друга, образовав в эфире кашу.

Конвей несколько раз включил и выключил микрофон.

— Центр связи! — прокричал он в беспорядочный шум. — Выяснить, куда направляется робот!

Последовала короткая пауза. Настенный динамик за спиной Конвея и Брума разрывался от сообщений об ущербе, которые становились все короче.

— Направляется внутрь, сэр, — едва слышно проговорил передатчик на лацкане. — К подсектору тридцать.

Конвей глянул на Брума, тот кивнул и одними губами произнес: «Компьютеры». Конвей скрипнул зубами.

— Пошлите бронероботов, пусть выгонят его оттуда, — хрипло произнес он в микрофон. — Нейтрализовать робота, если возможно, но наносить ему вред запрещается до моего особого приказания.

Он прикрыл рукой передатчик, однако шум пробивался и сквозь ладонь. Конвей толкнул Брума, и тот потрусил по длинному коридору туда, где так недавно робот уменьшился до блестящей точки и исчез. А генерал слышал в голове эхо собственных слов, которое никак не хотело утихать: «Моего приказания… моего приказания… моего приказания…»

Он надеялся, что сможет и дальше отдавать приказы. Он и теперь не потерял этой надежды. Он будет отдавать приказы так долго, как потребуется, чтобы приструнить Эго. Дольше не выйдет.

— Брум, — внезапно позвал он, — а робот вообще-то справится?

Он затаил дыхание, дожидаясь ответа и размышляя над тем, что будет делать, если ответ окажется отрицательным.

— Я в этом никогда не сомневался, — ответил Брум.

Конвей с наслаждением выдохнул. Но старик, как оказалось, еще не все сказал.

— Если мы выясним, что пошло не так, конечно. У меня есть одна мысль, но я не вижу способа ее проверить…

— В чем дело?

— Возможно, итерационный цикл. Замкнутая серия шагов, которая повторяется бесконечно. Но я не имею представления, что в него включено. Он говорит «хочу» и тут же блокируется. Не знаю почему. Какое-то принуждение толкает его с такой силой, что он даже не утруждает себя тем, чтобы открывать двери. Лишь бы добыть то, чего он хочет. Я не знаю чего. И должен это выяснить.

«Кажется, я знаю, чего хочет Эго», — подумал Конвей, однако вслух ничего не сказал. Догадка леденила душу и в то же время была так проста, что генерал не понимал, почему она не пришла в голову Бруму. А может, и пришла…

Целью Эго было выиграть войну. Но что, если сделать это невозможно?

Конвей резко мотнул головой и отбросил эту мысль.

— Ладно, вы знаете, что делать, — сказал он. — А теперь — как я могу остановить его, не причинив ему вреда?

Мельком он отметил, что относится к роботу как к живому существу и говорит о нем «он». Эго становится личностью.

Брум удрученно покачал головой, семеня рядом с Конвеем.

— Это одна из причин, по которой я и боялся его запускать. Он сложное устройство, генерал, — сказал старик. Очевидно, он тоже считал Эго «мужчиной». — Я хорошо защитил его от обычных ударов, однако искусственный мозг все-таки не то, что человеческий. Одно повреждение — и он выйдет из строя. К тому же он такой прыткий, что его было бы не так-то просто остановить, даже если бы он не нужен был нам в целости.

— Все равно за такое короткое время я мало что смогу предпринять, — ответил Конвей. — А если использовать ультразвук?

— Дайте-ка подумать. Ультразвук на таком близком расстоянии может нарушить настройки, — пропыхтел Брум, задыхаясь от быстрой ходьбы.

Конвей опустил руку, которой все это время прикрывал микрофон.

— Центр связи! Взвод с ультразвуковыми пушками в коридор, ведущий к вычислительному центру, срочно. Ничего не предпринимать до моего приказа. Если появится робот, не открывать огонь, пока…

Генерал резко замолчал, только тут заметив, что использовать передатчик уже нет нужды. Он стоял в дверях центра связи, и его собственный голос с треском доносился из динамика, висевшего в зеленоватом сумраке над креслом офицера связи в десяти футах впереди.

Конвей с размаху захлопнул за собой дверь, и его поглотили шум и полутьма. Большие стеклянные информационные панели и цветные круги компьютерных мониторов ярко светились, лица людей парили в темноте тускло светящимися пятнами, вспышки экранов выхватывали скулы и лбы, высвечивая их золотым и красным, зеленым и бледно-голубым. Генерал Конвей машинально окинул взглядом панели и экраны, которые сообщали о происходящем на всем тихоокеанском фронте. Он увидел на радарах тени флотилий, осведомился о ветре и вообще о погоде, прочитав символы на одном табло, о летных заданиях — на другом. Но эта информация ничего не значила для него теперь. Мозг отказывался от дополнительной нагрузки. Сейчас у генерала Конвея была только одна проблема.

— Где робот? — спросил он.

Ему пришлось кричать, чтобы его услышали, потому что к обычному многоголосию зала добавился невыносимый грохот разрушения, источник которого Конвей не сразу определил.

Офицер-связист кивнул в сторону голубого телеэкрана слева, одного из целого ряда таких же. Он показывал маленького и яркого робота. Робот был размером с куклу, он яростно метался по архиву игрушечного размера. Зато шум, им создаваемый, был вполне реальным. Казалось, робот что-то ищет, лихорадочно и бессистемно. Он не открывал ящики, а просто отрывал целые стенки шкафчиков, вываливая наружу содержимое мощными ритмичными и резкими движениями, разбрасывая бумаги в воздух. То и дело яркий конус его взгляда отклонялся мельком проследить за падением какого-то предмета, и дважды робот остановился, чтобы подхватить что-то, перевернуть и осмотреть. И все же было ясно: Эго так и не нашел искомого. И так же ясно было то, что роботом двигал чистый эгоизм: все бесполезное безжалостно уничтожалось. Он признавал только свое сиюминутное желание, все прочее было не важно.

«А может, он и прав, — подумал Конвей. — Может, если мы не можем дать ему то, что он хочет, то все это просто ненужный мусор».

За спиной он услышал, как Брум переговаривается с офицером связи, с трудом перекрикивая гвалт.

— Я не знаю, — кричал офицер. — Он перевернул библиотеку так быстро, что мы не смогли понять, что он прочитал, а что нет. Теперь вы видите, что он делает. Он такой проворный…

Брум перегнулся через плечо офицера и включил интерком в подсекторе семнадцать, где бушевал робот.

— Эго, — позвал он в микрофон, — ты меня слышишь?

Робот отодрал стенку последнего шкафчика и равномерным ворохом высыпал содержимое. Голос Брума, усиленный динамиками интеркома, вернулся в центр связи из зеленоватой компьютерной комнаты на мониторе. Робот на миг остановился, выпрямился и быстро повернулся вокруг своей оси, обводя стены комнаты конусом света.

— Хочу… — провыл его невыразительный голос и тут же замолк.

Робот ударил ладонью о ладонь, словно испытывал глубочайшее отчаяние, и направился прямо к стене в углу комнаты.

Стена прогнулась, треснула и открылась. Робот широкими шагами вышел прочь и скрылся из виду.

Конвею показалось, что все глаза в зале обратились к нему и бледные овалы лиц заблестели во мраке золотыми, красными и зеленоватыми капельками пота. Теперь все зависело от него. Люди ждали приказаний.

Ему хотелось разбушеваться, как это сделал робот, разгромить светящиеся экраны, а вместе с ними и мерцающие табло, заглушить чепуху, несущуюся из настенных динамиков. Ответственность, невыносимая для него, гудела в голове роем разъяренных пчел. Это уже чересчур… чересчур… Генерала Конвея вновь волной захлестнуло изнеможение, и одновременно — истерическая веселость, однако обе волны были такими призрачными и далекими, что как будто и не коснулись его вовсе. Он был совершенно другим человеком, находился на бесконечном удалении от штаба. И все проблемы вдруг тоже стали призрачными и далекими, они не имели никакого отношения к вакууму пространства и времени, в котором он существовал…

— Генерал! — послышался голос Брума. — Генерал?

Конвей закашлялся.

— Робот, — резко проговорил он. — Его нужно остановить. Это вы высчитывали его курс, сержант?

— Да, сэр. Экран номер двенадцать.

Двенадцатый был свисающей с потолка панелью, прозрачной в темноте. Сеть светящихся золотых линий на нем отображала коридоры, а секторы обозначались бледно-голубыми цифрами.

— Красные точки — это робот, сэр, — сказал сержант.

На глазах у них бестелесная рука добавляла жирные флуоресцентные точки к красной линии, которая начиналась в лаборатории Брума, пересекала библиотеку и архив и, выйдя сквозь прочную стену, потянулась через три следующих сектора, по пути преодолев несколько стен. Красная пунктирная линия все удлинялась…

Теперь цель этих точек стала очевидна. Примерно семью дюймами выше в центре карты находилась круглая комната с ярко-зелеными квадратами, сияющими на стенах. Они все знали, что это за зеленые квадраты. Все служащие знали, как сильно зависят их жизни от снежной ряби электронных импульсов, бушующих в компьютерах, когда те заняты невообразимо сложными расчетами. И с синхронностью, достойной компьютеров, каждый мозг в зале нашел ответ на вопрос, что случится, если робот доберется до вычислительного центра.

— Ультразвуковые пушки, — хрипло проговорил Конвей. — Бронероботы. Где они?

— Ультразвуковики идут с шестого уровня, сэр. Им нужно еще минут пять. Роботы перехватят его через три минуты. Вот, видите их?.. Вот эти фиолетовые… Вон там, на схеме.

Цепочка лиловых точек медленно двигалась по золотой нити коридора от внешней границы схемы.

— Слишком медленно, — сказал Конвей, наблюдая за красными точками, которые помечали шаги разумного робота.

Или он уже не рассуждал, как рассуждает разумное существо.

— Кто-нибудь может мне сказать, эти стены гипсовые или каменные?

Ответом было молчание. Никто не знал. На глазах у наблюдателей красные точки остановились у золотой линии, дважды отскочили, развернулись в обратном направлении и с разбегу прорвали линию, обозначавшую дверь.

— Каменные, — заключил Конвей. — По крайней мере эта. Надеюсь, он ничего не повредил себе, когда бился о нее.

— Может, стоило бы надеяться на обратное? — заметил Брум.

Конвей посмотрел на ученого.

— Я его остановлю, — заявил он. — Ясно? На металлолом Эго не пойдет, он нам слишком нужен. Мне жаль, что мы не смогли лучше подготовиться и теперь не можем его контролировать, но даже если бы все повторилось, я бы поступил так же. У нас нет времени.

— Он быстро движется, сэр, — сообщил офицер-связист.

Конвей посмотрел на экран и, чуть не прокусив губу, ответил:

— Добровольцы. Мне нужен кто-то, кто быстро вскочит туда и задержит его. Мне плевать как. Хоть подножку ему поставьте. Помашите красной тряпкой перед ним. Все, что угодно, лишь бы выиграть время. На счету каждая секунда. Хорошо, капрал. Лейтенант? Так, уже двое…

— Больше людей отсюда мы отправить не можем, — сказал офицер связи.

— Ладно, тогда вперед, — бросил Конвей. — Выведите его на экран, сержант.

Три круглых телевизионных экрана с щелчком ожили и показали оставленный роботом след из разломанных столов и разбитого оборудования. На третьем экране Эго, на вид очень маленький, слабый и невинный, упорно ломился в слишком узкую дверь. В конце концов дверной косяк не выдержал, Эго ввалился внутрь и зашагал прочь по короткому коридору, с каждым его шагом становящемуся все короче. На светящейся схеме красные точки были всего в пяти дюймах от вычислительного зала.

— Что тебе нужно от счетных машин? — бормотал Брум, не отрывая глаз от исчезающей фигурки на экране.

Старик нервно постукивал ногтями по металлическому столу.

— Может… — начал он, но остановился и перевел взгляд на Конвея. — От меня здесь никакого толку, генерал. Я иду в вычислительный центр. У меня есть кое-какие мысли, но аналоговый компьютер думает гораздо быстрее меня. Эго движется слишком быстро. Чтобы понять машину понадобятся машины. Как бы то ни было, я попытаюсь.

— Идите, идите, — согласился Конвей. — У вас от пяти до десяти минут. А потом… — Он не договорил, но про себя закончил: «Потом я смогу отдохнуть. Так или иначе. Я смогу отдохнуть».

Связист переключал телевизионные экраны, ища картинку. Наконец он воскликнул:

— Взгляните, сэр! Команда добровольцев… Боже, какой он высокий!

Последнее замечание вырвалось у него против воли: до этого момента никто в центре связи не видел Эго рядом с человеком.

Эго двигался гигантскими шагами по тускло освещенному коридору на экране. Добровольцы как раз выскочили из двери коридора в десяти шагах впереди него, и он теперь возвышался над ними громадной башней. Их крошечные перепуганные лица выглядели горошинами рядом с шагающим великаном, даже не сознающим, что он делает. Он просто следовал за вспышкой своего единственного глаза-прожектора, освещавшего коридор.

Двое мужчин, должно быть, примчались туда стремглав, нигде не задерживаясь. В спешке у них не было времени привередничать, точных указаний никто не дал, однако они все же прихватили по пути крепкую стальную балку, и теперь она яркой нитью перечеркивала коридор. Один человек кинулся наперерез роботу, добровольцы встали в расположенных по разные стороны коридора дверях, держа балку на высоте плеч, тем самым преградив дорогу роботу.

Робот даже не взглянул на преграду. Он врезался в балку грудью, и по коридору разнесся звон, тут же подхваченный динамиками в центре связи. Эго слегка отшатнулся, восстановил равновесие, оценил ситуацию и наклонился, чтобы пройти под балкой. Двое мужчин торопливо опустили свой груз. Еще один звон, и снова отступление, но на этот раз балка сильно прогнулась в месте удара. Из динамиков в центре связи раздался вопль одного из добровольцев, которого ушиб конец балки. Эго обеими руками толкнул преграду вверх, прошел под балкой и зашагал дальше по коридору.

— Выиграли тридцать секунд, — с горькой усмешкой констатировал Конвей. — И потеряли одного человека. Куда подевались эти бронероботы?

— Им нужно еще полторы минуты, сэр. Двигаются по восьмому коридору. Они должны как раз перехватить его у дверей вычислительного центра. Видите, вот, на экране?

Медленно и тяжело, как казалось Конвею, багровые точки тащились по темноте. Лишенная тела рука материализовалась и добавила еще две красные точки к цепочке шагов Эго, который двигался в самое сердце цитадели. Красные точки опережали. Они явно обгоняли фиолетовые.

— Я проиграю, — самому себе сказал Конвей.

Он подумал о жизнях служащих подземной базы, всецело зависящих от него, обо всех жизнях наверху, уверенных в том, что тихоокеанский фронт в надежных руках. И он спрашивал себя: что сейчас делает вражеский главнокомандующий и что бы он сделал, если бы узнал…

— Взгляните, сэр, — окликнул связист.

Один из добровольцев все еще оставался на ногах. Он пока не сдался. Последний удар Эго, очевидно, оторвал кусок погнутой балки, и оставшийся в руках человека обломок был похож на клюшку. Он наверняка был очень тяжелым, но доброволец в пылу охоты, похоже, не замечал веса своего орудия. С «клюшкой» на плече он во всю прыть мчался следом за Эго по коридору.

Они увидели, как он быстро покрыл расстояние. Они увидели, как он едва не наступил роботу на пятки. И они услышали его далекий крик.

— Эго! — позвал доброволец.

Должно быть, он слышал имя от Брума.

Эго ответил так же, как и всегда. Он остановился, обернулся и окатил человека холодным одноглазым лучом своего прожектора.

— Хочу… — произнес голодный, сдавленный, металлический голос — и замолк.

И тогда человек с клюшкой высоко подпрыгнул и ударил по единственному яркому глазу на лбу робота!

— Это безопасно? — спросил Конвей. — Это ему не навредит, Брум?

Но ответа генерал не получил. Брум давно испарился.

А на экране руки робота яростно взметнулись вверх и успели отразить удар. От оглушительного шума монитор завибрировал. У человека были время и силы для еще одной атаки, однако на этот раз Эго перехватил клюшку в верхней точке замаха и почти небрежно вырвал ее из рук противника. После чего швырнул ее через свое великанское плечо, и клюшка загремела по коридору.

Конвей мельком глянул на схему. Багровые точки догоняли. Красная точка в конце цепочки Эго качнулась влево-вправо, когда Эго ловко увернулся от ударов клюшки. Конвей снова обратил взор на экран.

Обезоруженный человек колебался всего мгновение. Собравшись с духом, он бросился прямо на пустое стальное лицо. Каким-то чудом он миновал смыкающиеся руки и замкнул свои в замок вокруг стальной шеи. Ослепив телом линзы-прожекторы в глазу робота, он повис на нем, крепко обхватив ногами и руками пошатывающуюся стальную башню под названием Эго.

Из темноты позади сцепившихся в схватке человека и робота послышался тяжелый ритмичный топот, от которого телевизионный экран слегка завибрировал.

— Бронероботы, — выдохнул Конвей и снова глянул на схему, хотя и без нее знал, что линия багровых точек уже почти на пересечении коридоров, а красная точка Эго неравномерно раскачивается.

Робот полагался не только на свое зрение. Это становилось ясно из его движений. Однако человек мешал ему. Тяжелая ноша лишала робота равновесия. Эго тщетно попытался сбросить противника, качнувшись к стене слева. Потом стальные руки вцепились в человека, робот легко оторвал его от себя, словно рубашку снял, и небрежно швырнул о стену.

В дальнем конце коридора виднелись высокие двустворчатые двери в вычислительный зал. Эго постоял немного, как будто приходя в себя. Экран в центре связи словно бы подрагивал, и Конвей решительно шагнул к нему ближе, но это не помогло. Вибрация была настолько сильной, что из-за нее зарябило изображение.

— В чем дело? — раздраженно спросил Конвей. — Он что, вышел из фокуса или…

— Смотрите, сэр, — сказал офицер сообщения, — вот и они.

Ходячей стеной тяжелые роботы выкатились из темноты на краю экрана, и вся картинка задрожала от их топота. Они остановились прямо перед Эго, плечом к плечу, перегородив коридор и закрыв спинами двери вычислительного центра.

Несколько мгновений Эго стоял неподвижно, только корпус его вибрировал. Его единственный глаз раз за разом скользил по стене роботов. Зрелище себе подобных по какой-то причине вызвало в нем новую вспышку ярости. Эго собрался с силами, слегка наклонил голову, чуть опустил плечи и ринулся вперед. Казалось, ему не терпится в бой. Роботы сомкнули ряды непоколебимой баррикадой и приготовились держаться до конца.

От удара все экраны в центре связи разом мигнули, будто события в далеком коридоре напугали их. Из роботов посыпались искры, броня жалобно загудела. На миг Эго замер, распластавшись по стальной стене противников, потом отшатнулся, неровной походкой отошел чуть назад и собрался для новой атаки.

Однако почему-то передумал. Он просто стоял, обводя ряд своим ярким сканером, а щелчки в его груди то ускорялись, то замедлялись. Они звучали так громко, что их было отчетливо слышно даже в центре связи. Похоже, в электронном разуме мыслящего робота бушевал ураган альтернатив.

Пока Эго колебался, стальная стена, на которую он наткнулся, двинулась и изогнулась с обоих краев навстречу одиночке. Стало ясно, какова цель операции. Если этим тяжеловесам удастся окружить Эго, они нейтрализуют его одной своей массой. Так прирученные слоны могут остановить дикого.

Но Эго заметил ловушку за мгновение до того, как стена пришла в движение. Он быстро шагнул назад и развернулся. Конвею показалось даже, что глаз робота разгорелся ярче, а его пируэт был неуместно легкомысленным. По сравнению с бронероботами Эго двигался проворно и грациозно, как стальной танцор. Он сделал ловкий выпад к одному краю ряда, и роботы неуклюже сгрудились, чтобы принять удар. При этом в стене открылась брешь, и Эго метнулся в нее. Но вместо того чтобы проломиться к цели, он расставил руки и с грациозной беспощадностью толкнул роботов, между которыми образовался просвет. Он точно рассчитал, куда приложить усилие. Два громоздких робота покачнулись в разные стороны, потеряв равновесие. Они все клонились и клонились набок, пока наконец не рухнули. Каждый при этом повалил своего соседа. Коридор содрогнулся от грохота.

Однако бронероботы сомкнули строй, растоптав упавших собратьев, и стена машин снова двинулась в наступление. Эго кинулся на нее с ребяческим восторгом (так по крайней мере показалось). Пригнувшись, он ударил сразу по двум роботам одним выверенным и безошибочным движением. Он совершенно точно знал, куда бить, чтобы вывести роботов из равновесия. Тяжеловесы упали, и коридор вновь содрогнулся. Когда ряд попытался сомкнуться над павшими воинами, руки Эго взметнулись и изрядно помогли им в этом, с невиданной силищей столкнув еще двух роботов лбами. На этот раз он нанес резкие точечные удары, под которыми прочная броня прогнулась, как консервная жестянка.

Меньше чем через две минуты ходячая стена превратилась в груду шатающихся гигантов, половина из которых вышла из строя, а остальные неуклюже спотыкались о поверженных товарищей, пытаясь восстановить строй, но их было слишком мало, чтобы перекрыть дорогу.

Чересчур, подумал Конвей. Теперь осталась последняя надежда — ультразвук. Придумать и осуществить что-то еще времени не будет. Возможно, даже этот план уже опоздал…

— Где ультразвуковой взвод? — спросил он и сам поразился бойкости своего голоса.

Офицер связи поднял голову на светящуюся схему.

— Почти на месте, генерал. В полуминуте оттуда.

Конвей снова взглянул на телевизионный экран, где Эго стоял над распластавшимся на полу железным великаном и как-то странно покачивался, глядя вниз. Его модель поведения не предполагала таких сомнений. Он явно о чем-то раздумывал. Что бы это ни было, это дает хотя бы секундную отсрочку.

— Я сам отправляюсь туда, сержант, — заявил Конвей. — Я… я хочу быть на месте событий, когда…

Он помедлил, сообразив, что начал произносить вслух то, что было лишь внутренним диалогом Конвея и Конвея, разговором с самим собой с глазу на глаз. Он имел в виду, что хочет быть там, все закончится — так или иначе. Раньше он завидовал роботу, надеялся на его бесконечные возможности. Генерал начал отождествлять себя с могущественной и непоколебимой сталью. Победа или поражение его ждет, но он хотел быть там, когда судьба решится.

Он бежал по коридору точно во сне, буквально плыл на оцепенелых ногах под звук собственных шагов, отражавшихся хриплым эхом где-то вдалеке. На каждом шаге в сердце Конвея зарождалась непрошеная надежда: а вдруг колено не выдержит, подломится и даст ему упасть, даст ему лечь здесь и отдохнуть… Но нет, он хотел стоять рядом с Эго и видеть его стальное лицо, слышать бездушный голос в тот миг, когда люди уничтожат робота или робот уничтожит их. Третья возможность — что все сложится хорошо — казалась слишком эфемерной, чтобы всерьез задумываться о ней.

Генерал даже не сразу осознал, что добрался до цели. Сквозь пелену, окутывавшую его рассудок, он понял, что больше не бежит. Следовательно, на это есть причина. Он стоял, взявшись за ручку двери, упираясь спиной в панели и хватая ртом воздух. Слева тянулся узкий коридор, по которому он бежал. Впереди был просторный зал. Здесь добровольцы пытались остановить Эго и проиграли, здесь машины бились с ним и теперь лежали почти неподвижно или бесцельно ковыляли по залу, потеряв управление.

Какой бы четкой ни была картинка на экране, увидеть все воочию — это совсем другое. За то короткое время, пока не видел его, Конвей успел забыть, какой Эго огромный. В воздухе пахло машинным маслом и горячим металлом, пылинки плясали в конусе прожектора Эго, склонившегося над поверженными роботами. Он собирался что-то сделать. Что — Конвей не представлял.

Слева в коридоре послышался топот бегущих ног и лязг оборудования. Конвей чуть-чуть повернул голову и увидел ультразвуковой взвод, приближавшийся тяжелыми шагами. Генерал подумал, что шанс, возможно, еще есть. Если Эго задержится еще на две минуты…

Павшие роботы на полу все еще корчились и шевелились в ответ на далекие команды своих операторов. Но поставить на ноги упавшего бронеробота совсем не просто. Эго склонился над ближайшим. Казалось, он был озадачен.

И тут, с внезапной и ужасающей жестокостью он вытянул руку и одним резким движением оторвал переднюю пластину с корпуса жертвы. Его горящий взгляд впился в потроха машины, яркими бликами заплясал на трубах и проводах слишком грубой работы по сравнению с его собственными транзисторами и печатными схемами. Он протянул стальную руку, запустив пальцы в разверстую дыру, и снова что-то рванул, завороженный, поглощенный процессом разрушения. В этом акте убийства было нечто жуткое: один робот намеренно потрошил другого по собственному желанию, с самым хладнокровным научным любопытством.

Но что бы там ни искал Эго, он этого не нашел. Робот выпрямился и перешел к следующему поверженному противнику, вырвал провода, наклонился и начал с недюжинным интересом разглядывать тикающие и вспыхивающие механизмы. Пощелкивания внутри его корпуса стали очень громкими, как будто он что-то бормотал себе под нос.

Конвей жестом велел ультразвуковикам подойти ближе, а про себя подумал: «В стародавние времена по внутренностям жертв предсказывали будущее. Может, этим он и занимается…» И снова леденящая кровь мысль всплыла в его мозгу: генерал догадывался, что привело робота в такое отчаяние. Возможно, Эго тоже видел будущее, и это знание, как и груз ответственности, роднило их. «Выиграй войну», — приказывало Эго его тикающее нутро, и то же самое велели Конвею гораздо более сложные нейроны мозга. Но что, если победа невозможна и Эго знает…

Стремительный отряд ультразвуковиков вырвался из бокового коридора и остановился, едва увидев Эго во… — нет, не во плоти. В сиянии стали. Увидев этого исполина, циклопа со свирепым глазом… Сержант, задыхающийся после бега, что-то доложил Конвею и попытался отдать честь, позабыв, что обе его руки заняты снаряжением.

Конвей указательным пальцем начертил в воздухе полукруг перед собой, у дверей зала.

— Быстро, пушки на изготовку и встаньте там. Нам придется остановить его, если он попытается ворваться.

Оставив в покое вторую жертву, Эго двинулся к третьей и застыл над ней, словно бы в нерешительности.

Это дало взводу всего тридцать секунд форы. Оружие солдаты привели в состояние готовности, еще когда бежали сюда, и теперь со скоростью механизмов занимали позиции вдоль линии, намеченной Конвеем. Сам генерал встал в дверях, за спинами опустившихся на одно колено рядовых. Взвод солдат с ультразвуковыми пушками стал последним рубежом обороны вычислительного центра. «Нет, — подумал Конвей. — Последний — это я». Потому что какая-то расплывчатая и отчаянная мысль зародилась в его голове, когда генерал взглянул на Эго…

В ту самую секунду, когда ствол первой ультразвуковой пушки уставился в коридор, робот выпрямился и повернулся к двустворчатым дверям и полукругу солдат, замерших на коленях позади орудий. Конвею казалось, что поверх их голов он и Эго с вызовом переглянулись.

— Сержант, — напряженным голосом сказал Конвей, — отрубите ему ногу, посредине голени. И цельтесь ТОЧНО. Он битком набит хрупкими механизмами и стоит гораздо больше, чем вы и я.

Эго окатил их своим холодным электрическим взглядом. Конвей, не зная наверняка, понимает ли робот его слова, быстро скомандовал:

— Огонь.

В полной тишине можно было лишь с большим трудом расслышать легкое шипение. Больше ничего не произошло. Однако на левой ноге Эго чуть ниже колена жарко вспыхнула точка вишневого цвета.

Конвей подумал: «Безнадежно. Если он сейчас ударит, то прорвется прежде, чем мы сможем…»

Но у Эго была другая защита. Глаз-прожектор мигнул разок, а потом Конвей почувствовал внезапную странную слабость, причину которой не мог определить. Тепловая точка снова покраснела и погасла. Сержант уронил сопло орудия и выругался, тряся рукой.

— Шестое орудие, огонь, — приказал он. — Восьмое, приготовиться.

Эго остался недвижим, и слабость, которую испытывал Конвей, размеренно росла по мере того, как усиливалась едва различимая глазом вибрация стальной башни, возвышающейся перед генералом.

Второе ультразвуковое орудие зашипело. На ноге робота вспыхнула красная точка. Вибрация усилилась, слабость стала почти невыносимой. Красная точка угасла и исчезла.

— Интерференция, сэр, — доложил сержант. — Он полностью блокирует ультразвук собственными волнами. Чувствуете?

«Но почему он не нападает?» — задавался вопросом Конвей. Он не говорил вслух, боясь, что робот и правда поймет его слова. «Может, он не может напасть, одновременно излучая защитные вибрации? Или еще не додумался, что может пробиться, пока мы не причинили ему значительный вред?» — гадал генерал. Он попытался представить себе мир таким, каким его видит Эго, которому от роду меньше часа и у которого в электронных лабиринтах груди бушуют невероятные противоречия.

— Восьмое орудие на другой частоте? — спросил Конвей. — Продолжайте, сержант. Может, он не может заглушить все сразу. Держитесь, пока можете.

Он быстро и тихо открыл дверь и вошел в вычислительный центр.

Это был иной мир. На миг генерал выбросил из головы все, что осталось позади за двустворчатыми дверями. Он просто стоял, наслаждаясь запахами и видом этого зала, его атмосферой. Это было хорошее место. Генералу всегда нравилось тут бывать. Он даже забыл о восьмифутовом гиганте, стоящем за дверью и грозящем уничтожить все, о том, что ждало их всех в ближайшем будущем, не далее как послезавтра. Он поднял взгляд на высокие плоские лицевые панели компьютеров. Мигание лампочек, шелест перфоленты, размеренный, текучий стук клавиш клавиатуры, спокойный дух сокровенных знаний, царящий здесь, — все это проливалось бальзамом на душу.

Брум, стоявший у принтера аналогового компьютера вместе с остальными техниками, поднял глаза. Все люди в зале побросали работу и сгрудились там, где широкая лента выплывала из-под клавиш, где колонки символов плавно, точно вода, лились на бумагу.

— Что-то есть? — спросил Конвей.

Брум с трудом выпрямил уставшую спину.

— Не уверен.

— Говори же, — потребовал Конвей. — Скорее. Эго вот-вот вломится сюда.

— Он установил блок, случайно. Это точно. Но как и почему, мы до сих пор не…

— Тогда вы ничего не знаете, — бесстрастно ответил Конвей. — Что ж, думаю, у меня есть…

По ту сторону двери раздался шум. Послышались топот стальных ног, крики людей, хруст и шипение орудий. Крики превратились в отчаянные вопли и оборвались. Двустворчатые двери с грохотом распахнулись, и на пороге возник Эго. Его взгляд мгновенно нашел вычислительные машины. Стальной корпус его тут и там тускло светился красным, остывая. Перемазанный в масле и крови робот обвел зал лучом глаза-прожектора. Луч двигался целеустремленно и в то же время лихорадочно. Под взглядом Эго вычислители продолжали преспокойно тикать, пасти перфораторов изрыгали никем не замеченные данные. Все люди в зале не сводили глаз с робота.

В открытых дверях позади Эго, спотыкаясь, показался сержант. По его лицу текла кровь, но он так и не выпустил из рук ствол ультразвуковой пушки.

— Нет, — произнес Конвей. — Стоять. Отойди, Брум. Пусть Эго подойдет к машинам.

Люди потрясенно загомонили, но генерал не обратил на них никакого внимания. Будто загипнотизированный, он смотрел на Эго, пытаясь заставить собственные извилины шевелиться быстрее. Шанс еще оставался. Весьма призрачный, конечно. Однако если они подпустят Эго к компьютерам, а у того ничего не выйдет, Конвей понимал, что может и не успеть вмешаться и тогда погибнет все. Но попытаться было необходимо. В памяти всплыла строчка из какого-то книжного диалога: «И все же я сделаю еще одну, последнюю попытку». Очередной отчаянный командир идет в последний бой, без страха глядя в лицо поражению. Конвей едва заметно ухмыльнулся, зная, что уж его-то точно нельзя назвать бесстрашным. И тем не менее: «Я сделаю еще одну, последнюю попытку».

Эго по-прежнему неподвижно стоял в дверях. Время летит не так быстро, как мысли. Робот все еще изучал компьютеры и размышлял, выщелкивая сложный рваный ритм. Конвей отошел в сторону, освободив ему дорогу. Двинувшись, генерал мельком заметил собственное отражение в испачканном корпусе робота: его вытянутое и мрачное лицо, пустые глаза проплыли в кривом зеркале, замаранном кровью и маслом, словно генерал скрывался в теле робота и повелевал им изнутри.

Эго медлил на пороге всего долю секунды. С невероятной быстротой он оценивающе оглядывал один вычислитель за другим и отвергал их. А потом, в точности как Брум чуть раньше, робот развернулся к аналоговому вычислителю и пересек зал в три гигантских шага. Презрительно, даже не взглянув дважды, он вырвал ленту с программным кодом. Вставив чистую ленту в перфоратор, он принялся набивать запросы так быстро, что за его пальцами невозможно было уследить. Через несколько секунд робот снова повернулся к компьютеру.

Люди будто окаменели. Пытаясь уследить за роботом, человеческие разумы впали в ступор. Только компьютер, похоже, поспевал за роботом, напряженно склонившимся над клавиатурой. Машина общалась со своим кровным сородичем, и оба они были настолько быстрее плоти и крови, что людям оставалось лишь наблюдать за ними.

Никто не дышал. Лишь потому что мысль опережает время, Конвей успел сказать себе, исполнившись великой надежды: «Он найдет ответ. Теперь он возьмет все в свои руки. Когда начнется новая атака, он справится с ней и победит, а я смогу бросить эти попытки…»

Из перфоратора заструились ответы, и Эго наклонился их прочесть. Яркий конус его зрения окатил бумагу. А потом, с чисто человеческим раздражением, робот оторвал ленту, словно вырывал язык, который нес непотребный бред. И генерал понял, что вычислитель их подвел, Эго ничего не удалось. Конвей рискнул — и проиграл.

Робот выпрямился и повернулся к машинам. Его стальные руки взметнулись в яростном, карающем замахе, готовые растерзать компьютеры в клочья, как он уже сделал с теми машинами, которые ему не угодили.

— Эго, подожди. Все нормально, — с безграничным разочарованием произнес Конвей.

Как и всегда при звуке своего имени, робот замер и обернулся. И быстрее, чем поток данных в вычислителях, в мозгу генерала промчались связные и четкие мысли. Он увидел собственное отражение в теле робота — себя, заточенного в нем, так же как Эго был пленником невыполнимого задания.

И Конвей осознал, что понимает робота, как никто другой, потому что лишь ему знакомо это бремя. Генерал знал то, что не способны были вычислить компьютеры. Конвей почти догадался об этом уже давно, но не признавался себе, пока не были исчерпаны все прочие альтернативы и не остался единственный выход: полагаться только на себя.

«Выиграть войну» — такова была основная задача робота. Но ему пришлось довольствоваться неполной информацией, как и самому Конвею, а значит, Эго был вынужден взять на себя ответственность за принятие неверных решений, из-за которых война могла быть проиграна. А ошибаться ему было запрещено. И он не мог использовать отговорку компьютеров: «Нет ответа — недостаточно данных». Не было у него и возможности прикрыться неврозом или сумасшествием или капитулировать. Или передать свои обязанности кому-нибудь другому, как это пытался сделать Конвей, свалив все на Эго. Поэтому роботу оставалось только искать больше информации — жадно, яростно, почти наобум, и хотел он лишь одного…

— Я знаю, чего ты хочешь, — сказал Конвей. — Ты можешь это получить. Я возьму все на себя, Эго. Можешь перестать хотеть.

— Хочу… — провыл робот нечеловеческим голосом и, как обычно, замолчал, но потом вдруг выпалил окончание фразы: — Перестать хотеть!

— Да, — ответил Конвей, — я знаю. Я тоже хочу. Но теперь ты можешь перестать, Эго. Выключайся. Ты сделал все, что мог.

Пустой голос произнес гораздо тише:

— Хочу перестать… — а потом, почти неслышно: — Перестать хотеть. — И замолчал.

Дрожь прекратилась. Ощущение мощи, которым был наполнен воздух вокруг робота, исчезло, словно внутри его наконец-то разрешилось невыносимое напряжение. Из стальной груди послышалось несколько отчетливых и неторопливых щелчков: одно за другим были приняты металлические решения, и возврата уже нет. Что-то как будто покинуло Эго. Робот стал иным. Это снова была машина. Машина, и ничего более.

Конвей смотрел на собственное лицо в неподвижном отражении и думал: «Робот не выдержал. Неудивительно. Он даже не мог нормально заговорить, чтобы попросить об освобождении, потому что едва он произносил первое слово “хочу”, его отрицание “не хочу” заставляло его замолчать, ведь он же не хотел хотеть. Нет, мы потребовали от него слишком многого. Он не выдержал».

Встретив свой взгляд в отражении, генерал спросил себя: к кому он мысленно обращается? К тому Конвею, который существовал долгую минуту назад? Возможно. Тот Конвей тоже не выдержал. Но этому придется, и он выдержит.

Эго не мог действовать при недостатке информации. Ни одна машина не может. Глупо было рассчитывать на то, что машина способна справиться с неизвестностью. Это по силам только человеку. Сталь для этого слишком хрупка. Только плоть и кровь могут сделать это и не сломаться.

«Что ж, теперь я знаю», — подумал генерал. Как ни странно, он больше не чувствовал прежней усталости. Раньше был Эго, на которого можно было положиться, но только тогда, когда генерал Конвей будет на последнем издыхании. Что ж, генерал Конвей достиг этого предела. И Эго не смог взять на себя его ношу.

Генерал усмехнулся без горечи. Леденящая кровь мысль вернулась, и он принял ее как должное. Быть может, выиграть войну невозможно. Быть может, именно этот парадокс и остановил Эго. Но Конвей был человеком. И его это не останавливало. Он мог принять жуткую мысль и отбросить ее, зная, что иногда люди действительно добиваются невозможного. Должно быть, лишь благодаря этому он продержался так долго.

Конвей медленно повернул голову и посмотрел на Брума.

— Знаете, что я собираюсь сделать? — спросил он.

Брум мотнул головой, и его ясные глаза насторожились.

— Я лягу в постель, — сказал Конвей, — и посплю. Теперь я знаю свой предел. На той стороне тоже только люди из плоти и крови. У них те же трудности. Им тоже нужен сон. Разбудите меня, когда начнется новая атака. И тогда я ее остановлю — или не остановлю. Но я сделаю все, что в моих силах. Нам больше ничего не остается.

На негнущихся ногах он прошел мимо Эго к двери, задержавшись на секунду, чтобы приложить ладонь к неподвижной стальной груди. Она была холодной, но еще не остыла.

— Почему я решил, что на той стороне только люди? — спросил он.

Ночная битва

В полумиле под поверхностью неглубокого венерианского моря стоит на дне черный купол из империума, он накрывает Монтану. Под ним идет карнавал: монтанцы празднуют четырехсотую годовщину высадки землян на Венеру. Под куполом ярко, разноцветно и весело. Мужчины и женщины в масках, целофлексе и шелке бродят по широким улицам, смеются, пьют крепкое венерианское вино. Дно моря и гидропонные бассейны перед праздником очистили от деликатесов, чтобы украсить столы благороднорожденных.

Сквозь карнавал скользят мрачные тени мужчин, по ним сразу видно, что они служат в Свободных Отрядах.

Нарядная одежда не может скрыть это: кровь и годы войны наложили на этих людей неизгладимую печать. Под масками домино у них жесткие и суровые лица. Загар тоже отличает солдат от жителей подводных Куполов: ультрафиолетовые лучи легко проникают под облачный покров Венеры. Они — неприятное добавление к карнавалу; их уважают, но не любят. Они — Свободные Солдаты…

Все это происходит девять веков назад, под поверхностью Моря Мелей, чуть севернее экватора. Вся облачная планета усеяна подводными Куполами, и жизнь ее не изобилует разнообразием.

Уже давно исчезли Свободные Отряды, континенты планеты покорены, войн нет. Но тогда, во времена перемен и яростного соперничества шли почти непрерывные войны. Купола боролись друг с другом, и каждый прилагал максимум усилий, чтобы выбить у другого ядовитые зубы, лишив его запасов кориума — главного источника силы в те дни. Студентам, занимающимся этим периодом, очень нравится изучать легенды, отыскивая в них общественные и геополитические тенденции.

Хорошо известно, что лишь один фактор уберег Купола от взаимного уничтожения. Это было джентльменское соглашение, определяющее, что война — дело солдат. Оно позволило подводным городам развивать науку и культуру. Подобный компромисс, — вероятно, неизбежный — привел к появлению Свободных Отрядов — странствующих групп высококвалифицированных наемников, к которым обращались, когда какой-то Купол атаковали или он сам хотел напасть на другой.

Ал Таурн в своем знаменитом «Кольце Венеры» излагает эту сагу символическими легендами. Многие источники увековечили чистую правду, которая, к несчастью, слишком часто бывает жестокой. Однако мы, как правило, не вспоминаем, что обязаны современным высоким уровнем культуры именно Свободным Солдатам.

Именно благодаря им война не вытеснила мирную общественную и научную работу, она была узкоспециализирована, а развитие техники привело к тому, что человеческая сила уже не имела особого значения. Отряды Свободных Солдат насчитывали по несколько тысяч человек или чуть больше.

Отрезанные от нормальной жизни в Куполах, солдаты вели странную одинокую жизнь. Их заранее обрекали на гибель, но они были необходимы, как допотопные животные, из которых в конце концов возник гомо сапиенс. Без этих солдат Купола втянулись бы в тотальную войну и конец был бы для всех один.

Свободные Солдаты — жестокие, рыцарственные и неукротимые, служащие богу войны так рьяно, что в конце концов его же и уничтожили — продирались сквозь страницы истории, а за ними в туманном воздухе Венеры плыло знамя Марса. Обреченные на гибель, как тиранозавры, они так же яростно сражались, и в конце концов канули в вечность.

Стоит, однако, взглянуть на место, которое они занимали в Морскую Эру. Благодаря им цивилизация достигла и значительно превзошла уровень, до которого некогда развилась на Земле.

Свободные Солдаты занимают важное место и в межпланетной литературе. Впрочем, сейчас они уже перешли в легенды, поскольку были воинами, а войны исчезли сразу после Объединения. Однако, по духу они ближе нам, чем люди Куполов.

Эта история, опирающаяся и на легенды, и на факты, рассказывает о типичном солдате того времени. Впрочем, возможно, что его просто выдумали…

1

Брайан Скотт выпил обжигающий уисквеплюс и обвел взглядом прокуренную таверну. Это был сильный, плечистый мужчина с каштановыми волосами, чуть припорошенными сединой, и подбородком, чуть попорченным старым шрамом. Ему было за тридцать, выглядел он ветераном — собственно, ветераном он и был. Ему хватало здравого смысла, чтобы носить скромную одежду из целофлекса, а не крикливые шелка и радужные ткани, от которых рябит в глазах.

Снаружи, за прозрачными стенами, веселая толпа фланировала по движущимся Дорогам, но в таверне царила тишина, и слышен был только голос арфиста, он пел старую балладу. Наконец песня кончилась. Раздались жидкие хлопки, а потом из динамиков под потолком полилась оглушительная мелодия. Настроение тотчас переменилось. Мужчины и женщины в ложах и возле бара засмеялись, оживленно заговорили. Пары начали танцевать.

Стройная загорелая девушка с черными блестящими кудрями, рассыпанными по плечам, сидевшая рядом с Брайаном, вопросительно взглянула на него.

— Пойдем, Брайан?

Скотт вымученно улыбнулся.

— Пожалуй, Джина.

Он встал и она грациозно скользнула в его объятия.

Брайан танцевал не очень хорошо, но недостаток умения возмещал тем, что подлаживался под девушку. Джина подняла к нему лицо с высокими скулами и ярко-пурпурными губами.

— Забудь о Бинне. Он просто старается тебя завести.

Скотт глянул в сторону дальней ложи, там две девушки сидели в обществе мужчины, лейтенанта Фредерика Бинне из Отряда Дуне. Это был высокий костлявый человек со злым лицом, его правильные черты то и дело кривила саркастическая усмешка, а темные глаза колко поблескивали из-под кустистых бровей. Он как раз показывал пальцем на танцующую пару.

— Знаю, — сказал Скотт. — И это неплохо ему удается. Ну и черт с ним! Я теперь капитан, а он так и остался лейтенантом. Ему не повезло. В следующий раз он будет выполнять приказ, не станет ломать строй, пытаясь атаковать нахрапом.

— Так как же было на самом деле? — спросила Джина. — Об этом так много толкуют…

— Как всегда. Бинне давно ненавидит меня… впрочем, взаимно. Мы с самого начала на дух не переносим друг друга. Каждый раз, когда меня повышали, он локти кусал с досады. Если честно, он служит дольше меня и заслуживает продвижения в первую очередь, но корчит из себя большого умника, причем в самые неподходящие моменты.

— И много пьет, — добавила Джина.

— Это пусть. Мы уже три месяца в Куполе Монтана, и ребят замучило безделье. И такое вот отношение тоже. — Скотт кивнул в сторону двери, где сержант препирался с хозяином. — Нижним чинам, видите ли, вход запрещен. Черт бы их всех побрал!

Из-за шума они не могли слышать спора, но смысл его не вызывал сомнений. Наконец солдат плюнул на пол, выругался и ушел. Какой-то толстяк в пурпурных шелках одобрительно заметил: «Хоть здесь отдохнуть от солдафонов!»

Лейтенант Бинне встал и подошел к ложе толстяка.

Руки его едва заметно дрожали.

«Плевать на этого штатского, — подумал Скотт. — Пойдет только на пользу, если Бинне расквасит ему морду».

Похоже, дело шло к тому — толстяк сидел с девушкой и вовсе не собирался отступать. Бинне явно говорил ему что-то оскорбительное.

Вспомогательный динамик выбросил из себя несколько быстрых слов, потерявшихся в общем гомоне. Однако тренированное ухо Скотта ухватило смысл. Он кивнул Джине, многозначительно причмокнул и сказал:

— Вот так-то.

Девушка тоже услышала и оппстила его. Капитан направился к ложе толстяка как раз в тот момент, когда началась драка. Штатский, красный как индюк, ударил внезапно, случайно попав по скуле Бинне. Лейтенант, неприятно улыбаясь, отступил на шаг и сжал кулаки. Скотт схватил его за плечо.

— Спокойно, лейтенант.

Бинне в ярости повернулся к нему.

— Не лезь не в свое дело. Дай мне…

Толстяк заметил, что его противник отвлекся, почувствовал прилив отваги и набросился на лейтенанта. Скотт заслонил Бинне и наотмашь ударил штатского по лицу, одновременно сильно толкнув. Толстяк повалился на свой столик, а когда поднялся, увидел в руке Скотта оружие.

— Займитесь лучше вязанием, — сухо посоветовал ему капитан.

Толстяк облизал разбитые губы, помешкал, ко все-таки сел, бормоча что-то о чертовых сукиных детях — Свободных Солдатах.

Бинне старался высвободиться и был уже готов ударить капитана. Скотт спрятал оружие в кобуру.

— Приказ, — сказал он, кивнув на динамик. — Слышал?

«…мобилизация. Людям Дуне собраться в штабе. Капитану Скотту явиться в Администрацию. Срочная мобилизация…»

— Ясно, — процедил Бинне, все еще взбешенный. — О'кей, я понял. Но на эту гниду мне хватит пары минут.

— Ты забыл, что такое срочная мобилизация? — повысил голос Скотт. — Может, придется сразу выступать. Это приказ, лейтенант.

Бинне с видимым разочарованием козырнул и ушел, а Скотт направился к своей ложе. Джина взяла перчатки и сумочку, быстро подкрасила губы.

— Я буду дома, Брайан, — сказала она совершенно спокойно.

— Удачи.

Он быстро поцеловал ее, чувствуя нарастающее возбуждение в предчувствии близкого боя. Джина понимала его. Улыбнувшись, она легонько погладила его по голове, встала, и они бок о бок вышли в веселый хаос Дорог.

Душистый ветерок коснулся лица Скотта, и он скривился. Во время карнавалов Купола становились для Свободных Солдат еще менее приятны, чем обычно. Они еще мучительнее ощущали пропасть, что отделяла их от жителей подводных городов. Скотт проложил себе дорог, сквозь толпу, таща Джину к скоростному центральному полотну. Они нашли себе сидячие места.

На развилке в форме клеверного листа Скотт покинул девушку и направился в сторону Администрации — группы высоких зданий в центре города, где располагались основные технические и политические департаменты. Только лаборатории находились в пригородах, ближе к основанию Купола, Примерно в миле от города стояло несколько маленьких исследовательских куполов, но там проводили только самые опасные эксперименты. Взглянув вверх, Скотт вспомнил катастрофу, превратившую науку в подобие масонской ложи. Над центральной площадью висел свободный от пут гравитации глобус Земли, полуприкрытый черным пластиковым саваном. В каждом Куполе была такая же вечная памятка об утраченной родной планете.

Взгляд Скотта последовал еще дальше, к куполу, словно мог пройти сквозь империум, полмили воды и облачный покров к висящей в пространстве белой звезде, светимостью в четыре раза меньше Солнца. Это все, что осталось от Земли после того, как два столетия назад ученые расщепили атом. Катастрофа ширилась, как пожар, перепахивая континенты, сравнивая горы с равнинами. В библиотеках хранились видеозаписи этого апокалипсиса. Возникла религиозная секта — Люди Нового Суда — призывавшая к полному уничтожению науки. И по сей день кое-где существовали последователи этого учения. Однако, когда техники, объединившись, раз и навсегда запретили эксперименты с атомной энергией и постановили, что ее применение должно караться смертью, секта почти полностью утратила свое влияние. Техники никого не принимали в свое сообщество без обязательной «Клятвы Минервы».

«…работать на благо людей… предпринимая все возможные предосторожности… получать у властей разрешение на проведение рискованных экспериментов, представляющих опасность для человечества… никогда не забывать оказанного мне доверия и всегда помнить о смерти родной планеты, вызванной неправильным использованием знания…»

Земля. На взгляд Скотта это был странный мир. Например, там был солнечный свет, не профильтрованный сквозь облачный покров. На Земле оставалось совсем немного неизученных районов, а здесь, на Венере, где еще не освоили континенты, было одно сплошное пограничье.

В Куполах властвовала высокоспециализированная общественная культура, а на поверхности царил первобытный лес, там только Свободные Солдаты держали свои Крепости и флот. Флот служил для сражений, а в Крепостях жили техники, поставлявшие новейшие средства для ведения войны. В Куполах терпели визиты Свободных Отрядов, но не давали им места для штаб-квартир — настолько сильна была неприязнь, настолько глубока была в сознании штатских пропасть между войной и мирным развитием цивилизации.

Движущаяся дорога под ногами Скотта превратилась в лестницу и подняла его к зданию Администрации. Скотт перешел на другую Дорогу — та доставила его к лифту — и спустя несколько он минут уже стоял перед портьерой с портретом Дэна Кросби, президента Купола Монтана.

— Входите, капитан, — донесся голос Кросби, и Скотт, пройдя за портьеру, оказался в небольшой комнате. Стены здесь были покрыты фресками, а большое окне открывало вид на город. Кросби сидел за столом. «Он похож на старого потасканного клерка из романа Диккенса», — подумалось Скотту, На деле же, Кросби был одним из крупнейших социополитиков Венеры.

Цинк Рис, командир Свободного Отряда Дуне, сидел в кресле, являя собой полную противоположность Кросби.

Казалось, вся влага из тела Риса испарилась под лучами ультрафиолета много лет назад, оставив мумию из коричневой кожи и мышц. В этом человеке не было ни следа мягкости, его улыбка больше походила на гримасу, а мускулы под смуглой кожей — на тросы.

Скотт козырнул, и Рис жестом разрешил ему сесть.

Тлеющий в глазах цинка жар говорил о многом — орел упивался запахом крови. Кросби почувствовал это, и на его бледном лице появилась саркастическая улыбка.

— Каждый должен выполнять свою работу, — с иронией сказал он. — Думаю, после такого долгого отпуска я стал бы никуда не годен. Но на этот раз, цинк Рис, вас ждет серьезная битва.

Мускулы Скотта автоматически напряглись. Рис взглянул на него.

— Атакует Купол Вирджиния. Они наняли Морских Дьяволов, отряд Флинна.

Воцарилась тишина. Обоим Свободным Солдатам не терпелось обсудить предстоящую операцию, но они не хотел и начинать этот разговор в присутствии штатского, даже если это сам президент Купола Монтана. Кросби встал.

— Значит, с деньгами вопрос решен!

— Да, — подтвердил Рис. — Думаю, битва произойдет через несколько дней. Вероятно, вблизи Венерианской Впадины.

— Хорошо. Надеюсь, вы позволите мне выйти на несколько минут! Я буду… — Не закончив фразы, он откинул портьеру и вышел.

Рис угостил Скотта сигаретой.

— Капитан, что вы что-нибудь знаете о Морских Дьяволах?

— Знаю, что одни мы не справимся.

— Верно. У нас не хватает ни людей, ни вооружения. А Морские Дьяволы недавно объединились с Легионом О'Брайена, когда сам О'Брайен погиб в полярной авантюре. Это сильный отряд, очень сильный. К тому же у них есть неприятная особенность — они предпочитают атаковать подводными лодками. Думаю, придется использовать план «Аш-семь».

Скотт зажмурился, мысленно перелистывая картотеку.

Каждый отряд Свободных Солдат имел постоянно обновляемые планы боевых действий применительно к другим отрядам. Их уточняли, когда происходили перегруппировки, когда военные единицы объединялись и расклад сил менялся в пользу той или иной стороны. Планы были настолько детальны, что их можно было реализовать в любой момент. План «Аш-семь», насколько помнил Скотт, предполагал использование услуг Банды — небольшого, но отлично организованного отряда Свободных Солдат под командой цинка Тома Мендеса.

— Хорошо, — сказал Скотт. — Мы можем их нанять.

— Пожалуй. Цена еще не определена. Я связывался с ними по видеофону на тайном канале, но они уходят от прямого ответа. Мендес будет тянуть до последней минуты, чтобы продиктовать свои условия.

— Чего они хотят?

— Пятьдесят тысяч наличными и пятьдесят процентов добычи.

— По-моему, хватит и тридцати.

Рис кивнул и добавил:

— Я предложил ему тридцать пять. Я думаю послать тебя в их Крепость с неограниченными полномочиями. Конечно, можно обратиться и к другому отряду, но у Мендеса отличные суда с подводными детекторами, они лучше всего подходят против Морских Дьяволов. Может, мы еще договоримся по видеофону, но если нет, тебе придется поехать к Мендесу и попытаться сбить цену раза в два.

Скотт потер старый шрам на подбородке.

— А тем временем лейтенант Бинне будет отвечать за мобилизацию. Когда…

— Я связался с нашей Крепостью. Воздушные транспортники уже в пути.

— Это будет неплохая битва, — ответил Скотт, и взгляды мужчин встретились.

Рис тихо засмеялся.

— И неплохая добыча. У Купола Вирджиния много кориума… не знаю сколько именно, но много.

— Чем на сей раз вызвано нападение?

— Думаю, все как всегда, — равнодушно ответил Рис. — Имперские замашки. Кто-то из Купола Вирджиния разработал новый план овладения остальными крепостями. Все как всегда.

Когда портьера отошла в сторону, они встали, приветствуя президента Кросби, какого-то мужчину и девушку.

Мужчина выглядел молодо, жгучие лучи еше не превратили его лицо в окаменевшую маску. Девушка была так прелестна, что даже напоминала пластиковую куклу. Волосы ее были модно острижены, а глаза, как обратил внимание Скотт, были ярко-зелеными. Красота ее была необычна — девушка очаровывала с первого взгляда.

— Моя племянница Илен Кэн, — сказал Кросби, — и племянник Норман Кэн.

Потом он представил офицеров, и все заняли свои места.

— Может, выпьем чего-нибудь? — предложила Илен. — Здесь у вас все официально до тошноты. Кроме того, война еще не началась.

Кросби покачал головой.

— Никто тебя сюда силком не тащил. Не пытайся превратить совещание в вечеринку, у нас мало времени.

— Ладно, — буркнула Илей. — Я могу подождать. — Она с откровенным интересом разглядывала Скотта.

— Я хотел бы вступить в Свободный Отряд Дуне, — вставил Норман Кэн. — Заявление я уже подал, но сейчас, когда вот-вот начнется война, мне бы очень не хотелось ждать, пока его рассмотрят. Поэтому…

Кросби взглянул на Риса.

— Я поддерживаю его просьбу, хотя решение, конечно, за вами. Мой племянник не такой, как все: он романтик и никогда не любил жизнь в Куполе. Современную войну не могут выиграть романтичные дикари, гоняющиеся за безнадежными иллюзиями. Современный солдат — это тактик, который умеет думать и объединять все свои силы в одно целое, и к тому же дисциплинированный. Если ты вступишь в наш Отряд, придется забыть все, чему ты научился у Старлинга.

— Так вы меня берете?

— Боюсь, это не совсем разумно. Сначала ты должен пройти обучение.

— Но у меня есть опыт…

— Вы окажете мне личное одолжение, цинк Рис, — сказал Кросби, — если согласитесь принять его. Paз уж мой племянник хочет стать солдатом, я охотнее всего отдал бы его в Отряд Дуне.

Рис пожал плечами.

— Что ж, хорошо, Капитан Скотт распорядится насчет тебя, Кэн. И помни: главное у нас — дисциплина.

Парень с трудом сдержал радостную улыбку.

— Спасибо!

— Капитан, — добавил Рис.

Скот встал, кивнул Кэну, и они вместе вышли. В приемной стоял видеофон, и Скотт вызвал временный штаб Дуне в Куполе Монтана. Оператор, принявший вызов, вопросительно смотрел на него с экрана.

— Говорит капитан Скотт. У нас пополнение.

— Да, капитан. Готов фиксировать.

Скотт подтолкнул Кена вперед и приказал:

— Сделай снимок этого человека, он отправляется прямо в штаб. Имя — Норман, фамилия — Кен. Внеси его в список без обучения, это личный приказ цинка Риса.

— Принято, капитан.

Скотт выключил аппарат. Кен никак не мог справится с улыбкой.

— Готово, — буркнул капитан с ноткой симпатии в голосе. — Все улажено. Какая у тебя специальность?

— Водолеты, капитан.

— Хорошо. И еще одно: не забывай, что сказал цинк Рис. Дисциплина чертовски важна, а ты, врзможно, еще не до конца понял это. Сейчас идет не война плаща и кинжала, не кавалерийская атака. Увлекательные приключения ушли в прошлое вместе с крестоносцами. Выполняй приказы, и у тебя не будет неприятностей. Удачи тебе.

— Спасибо, капитан. — Кен козырнул и ушел, широко шагая и раскачиваясь на ходу. Скотт усмехнулся. От этого парень быстро отучится.

Женский голос, раздавшийся совсем рядом, заставил его резко повернуться. Рядом стояла Илен Кен, стройная и прелестная в своем наряде из целофлекса.

— Оказывается, вы достаточно человечны, капитан. — заметила она. — Я слышала, что вы говорили Норману.

Скотт пожал плечами.

— Я сказал это для его пользы и для блага Отряда. Даже один безрассудный солдат может причинить массу неприятностей, мисс Кэн.

— Я завидую Норману, — ответила она. — Вы ведете восхитительную жизнь, и мне бы тоже хотелось так пожить… немного. Я — один из тех отходов цивилизации, которые совсем уж ни на что не годны. По этой причине один свой талант я довела до совершенства.

— Какой?

— Думаю, это можно назвать гедонизмом. Я наслаждаюсь жизнью, скучать почти не приходится, но именно сейчас я скучаю. Мне нужно поговорить с вами, капитан.

— Слушаю, — сказал Скотт.

Илен Кэн скривилась.

— Я не то имею в виду. Я хотела бы поглубже проникнуть в вашу душу, но безболезненно. Скажем, ужин и танцы… это реально?

— Сейчас нет времени, — ответил Скотт. — В любой момент мы можем получить приказ…

Он сам не знал, хочет ли пойти с этой девушкой, хотя она его заинтересовала. Илен представляла собой самую интересную часть неизвестного ему мира, а все прочее его совершенно не трогало. Геополитика или наука, не связанная с армией, ничего не говорили Скотту, были слишком чужды для него. Однако все люди соприкасаются в одной точке — удовольствии, СКОТУ еще мог понять развлечения подводного общества, но их работа и обычаи были для него совершенно чужды.

Портьера откинулась, вошел цинк Рис, прищурился.

— Мне нужно кое-что вам передать, капитан, — объявил он.

Скотт понял значение этих слов: прошли предварительные переговоры с цинком Мендесом. Он кивнул головой.

— Слушаюсь. Мне явиться в штаб?

Суровое лицо Риса как будто расслабилось, когда он взглянул на Илен, а потом на Скотта.

— До рассвета можешь быть свободен. До тех пор ты мне не нужен, но в шесть утра явись в штаб. Само собой, у тебя есть личные дела.

— Понял, цинк, — Скотт проводил Риса взглядом. Конечно, он имел в виду Илен, но она этого не знала.

— Ну как? — спросила она. — Я отвергнута? Могли бы хоть угостить меня коктейлем.

Времени впереди было много.

— С удовольствием, — ответил Скотт.

Илен протянула ему руку, и они спустились в лифте на нижний уровень.

Когда они встали на одну из Дорог, Илен повернула голову и перехватила взгляд Скотта.

— Я кое-что забыла, капитан. Ведь вы могли условиться с кем-нибудь заранее, а я даже…

— Я ничего не планировал, — ответил он. — Ничего существенного.

И это была правда. Поняв ее, он почувствовал благодарность к Джине. Связь с ней была довольно своеобразной и самой разумной при его профессии. Это называли свободным супружеством. Джина была ему не женой и не любовницей, а чем-то средним. Свободные Солдаты не имели привычки к семейной жизни. В Куполах они были гостями, а в своих крепостях — солдатами. Взять женщину в крепость — все равно, что оставить корабль на линии огня. Вот почему женщины Свободных Солдат жили в Куполах, перебираясь из одного в другой следом за своими мужчинами, а поскольку над солдатами всегда висела тень смерти, связь эта была достаточно свободной. Джина и Скотт жили в свободном супружестве пять лет, никогда не ставя друг другу никаких условий. Никто не ждал верности от Свободного Солдата. Они подчинялись железной дисциплине, а когда расслаблялись в периоды мира, маятник отклонялся в обратную сторону.

Для Скотта Илен была ключом, который мог бы открыть ему двери Купола — двери, ведущие в мир, к которому он не принадлежал и которого не мог до конца понять.

2

Скотт обнаружил такие изыски, о которых даже не подозревал. Илен, страстная гедонистка, посвящала свою жизнь именно таким тонкостям, они составляли смысл всех ее действий. Например, вот такая мелочь: чтобы придать особый вкус крепкому коктейлю «Лунный Цветок», нужно процеживать его через насыщенный лимонным соком кусочек сахара, зажатый между зубами. Скотт всю жизнь предпочитал уисквеплюс, и как каждому солдату, ему не нравилось то, что он называл гидропонными напитками. Однако коктейли Илен, действовали но менее успешно, чем терпкий, жгучий, янтарный уисквегопос. В эту ночь она научила его таким тонкостям, как паузы между глотками, чтобы вдохнуть газа счастья, как объединение чувственного возбуждения с психическим при помощи аттракционов луна-парка. Все это могла знать только девушка вроде Илен. Но она не была типичной обитательницей Купола. По ее словам, она была отростком, случайным и бесполезным цветком на большой виноградной лозе, тянувшейся вверх многими побегами — учеными, техниками и социополитиками. Илен, как и Скотт, была по-своему обречена на гибель. Подводные жители служили Минерве, Скотт — Марсу, а Илен — Афродите, не только как богине любви, но и как покровительнице искусства и наслаждения.

Между Скоттом и Илен была такая же разница, как между Вагнером и Штраусом, как между гремящим аккордом и переливчатым арпеджио. В обоих сквозила приглушенная горько-сладкая печаль, на которую сами они редко обращали внимание. Их объединяло чувство какой-то безнадежности.

Во время карнавала ни Илен, ни Скотт не надевали масок. Лица их были как бы масками сами по себе. Оба развили в себе сдержанность, хотя каждый своим способом. Сжатые губы Скотта сохраняли свое сильное выражение, даже когда он улыбался. А Илен улыбалась так часто, что это не имело никакого значения.

Далеко за полночь они сидели на Олимпе, и стены вокруг них словно бы исчезли. Быстро гонимые волны серых, слегка подсвеченных туч хаотично проплывали мимо, приглушенные воем искусственного ветра. Они были одни, словно древние боги.

«Земля же была безвидна и пуста, и дух божий носился над водою…»[35] Вне этого помещения не было ни людей, ни мира; здесь автоматически менялись ценности, а психические тормоза теряли смысл и цель.

Скотт лег поудобнее на полупрозрачном кресле, похожем на облако. Илен поднесла к его ноздрям баллончик с газом счастья, но капитан покачал головой.

— Не сейчас, Илен…

Она выпустила баллончик, и он покатился по полу.

— Я тоже не хочу. Излишек вызывает пресыщение, Брайан. Всегда должно оставаться что-то непознанное, такое, что можно попробовать в следующий раз. У тебя это есть, у меня — нет.

— Каким это чудом?

— Удовольствия… тут есть некие пределы человеческой выносливости. Со временем я выработала в себе психическую и физическую устойчивость ко всему. Если же говорить о тебе, то твое приключение всегда последнее — ты не знаешь, когда придет смерть, не можешь ее предвидеть. Планировать наперед скучно, ценны только неожиданности.

Скотт покачал головой.

— Смерть тоже не интересна — она разом зачеркивает все и вся. Или же… — он заколебался, подыскивая слова. — В этой жизни ты можешь планировать, можешь вырабатывать ценности, поскольку они опираются на некие основы. Скажем, на арифметику. А смерть — это переход к иным ценностям, совершенно неведомым. Законы арифметики неприменимы к геометрии.

— Думаешь, у смерти есть свои правила?

— Возможно, это полное отсутствие правил, Илен. Человек живет, зная, что жизнь подчинена смерти… на этом стоит цивилизация. Потому-то цивилизация опирается на целую расу, а не на единицу. Общественный инстинкт.

Она серьезно смотрела на него.

— Вот уж не думала, что Свободный солдат может стать философом.

Скотт закрыл глаза и расслабился.

— В Куполах ничего не знают о Свободных Солдатах. И не хотят знать. А мы — люди. Вполне интеллигентные люди. Наши техники так же искусны, как ученые Куполов.

— Но работают на войну.

— Война неизбежна, — заметил Скотт. — По крайней мере, сейчас.

— Ты мог бы рассказать, как вляпался во все это?

Он рассмеялся.

— О, тут нет никаких страшных тайн. Я вовсе не беглый убийца. Родился в Куполе Австралия. Отец был техником, зато дед — солдатом. Думаю, это у меня в крови. Я перепробовал много занятий и профессий, и все без толку. Мне хотелось чего-то такого… черт возьми, сам не знаю, чего. Такого, что захватывает тебя всего, без остатка, как сражение. Это почти религия. Скажем, сектанты — Люди Нового Суда — явные фанатики, но для них религия — единственная ценность.

— Это бородатые, грязные и не совсем нормальные люди.

— Потому что их религия основана на ложных предпосылках. Есть и другие религии, стоящие на иных принципах, но для меня любая религия была бы слишком пресной.

Илен внимательно смотрела на его суровое лицо.

— Ты предпочел бы орден меченосцев? Или скажем, Мальтийских Рыцарей, сражающихся с сарацинами?

— Пожалуй. У меня не было никакой системы ценностей. Кроме того, я солдат.

— А какое значение имеют для тебя Свободные Отряды?

Скотт открыл глаза, улыбнулся девушке и вдруг сделался похожим на мальчишку.

— В сущности, небольшое. Они действуют на чувства. Если подумать, поймешь, что это просто липа, такой же вздор как Люди Нового Суда. Войны — пережиток прошлого. У нас нет никакой настоящей цели. Думаю, большинство из нас понимают, что у Свободных Отрядов нет будущего. Через пару сотен лет…

— И все же ты остаешься с ними. Почему? Ведь не из-за денег же?

— Нет… Это как наркотик. Вспомни древних викингов с их безумной храбростью. Мы им сродни. Для людей из Крепостей их Отрад — это отец, мать, ребенок и Господь всемогущий. Он сражается с другими Свободными Отрядами, но ненависти к ним не испытывает: ведь все они служат одному божку на глиняных ногах. Каждая победа, равно как и поражение, приближает общий конец. Мы сражаемся, чтобы защитить культуру, которая в результате откажется от нас. Куполам — когда они наконец объединятся — не нужны будут вооруженные силы. И я вижу в этом некую закономерность. Будь войны неотъемлемой частью цивилизации, каждый Купол держал бы свою армию. Но они изолируются от нас; мы для них — неизбежное зло. Если бы можно было покончить с войной прямо сейчас! — Скотт непроизвольно стиснул кулаки. — Так много мужчин нашли бы свое счастье в Куполах. Но пока будут существовать Свободные Отряды, будут и добровольцы.

Илен пила коктейль, глядя на серый хаос туч, волнами проплывающих мимо. В приглушенном мерцающем свете лицо Скотта походило на черную глыбу со светлыми пятнышками, мерцающими в его глазах. Она осторожно коснулась его руки.

— Ты солдат, Брайан, и не сможешь измениться.

Скотт горько улыбнулся.

— Конечно, нет, мисс Илен Кэн! Или ты думаешь, что война — это только нажимать на курок? Я армейский стратег, и это потребовало от меня десяти лет зубрежки, причем куда более напряженной, чем в Техническом Институте Купола. Я должен знать о войне все, начиная с траектории снаряда и кончая психологией толпы. Это самая крупная ветвь науки, известная в Системе. И самая бесполезная, поскольку война умрет, самое большое, через пару веков. Илен, ты никогда не видела Крепости Свободных Солдат. Там процветает наука, настоящая наука, хотя она и направлена исключительно на военные цели. У нас есть собственные психологи и инженеры, они рассчитывают все — от артиллерии до коэффициента трения на водолетах. У нас есть литейные заводы и мельницы. Каждая Крепость — это город, созданный для войны, подобно тому, как Купола созданы для технического прогресса.

— Это так сложно?

— Исключительно сложно и совершенно безнадежно. Многие из нас понимают это. Да, мы сражаемся, потому что уже не можем без этого. Мы обожаем наши Отряды и живем только во время войны, а это ущербная жизнь. В Куполах жизнь значительно полнее. У вас есть работа и развлечения, созданные специально для вас. А нам они не подходят.

— Для меня тоже, — заметил Илен. — Всегда ведь бывают неприспособленные. У тебя же есть raison d'etre[36] — ты солдат. А я не могу вести жизнь, состоящую из одних удовольствий, но другого выхода у меня нет.

Пальцы Скотта сжали ее ладонь.

— Ты, по крайней мере, продукт цивилизации, а я стою вне ее.

— С тобою, Брайан, все могло бы стать лучше. На минуту. Сомневаюсь, что дольше.

— Да, могло бы.

— Это теперь ты думаешь так. Наверное, ужасно чувствовать себя тенью.

— Конечно.

— Я хочу быть с тобой, Брайан, — сказала Илен, повернув к нему лицо. Хочу, чтобы ты остался здесь. Мне нужна твоя сила, а я могу научить тебя, как лучше прожить такую жизнь, как в нее войти. Показать, что такое настоящий гедонизм. Ты мог бы составить мне компанию.

Скотт молчал и Илен некоторое время вглядывалась в него.

— Неужели война так много значит для тебя? — спросила она наконец.

— Нет, — ответил он. — Вовсе нет. Это как воздушный шарик: ты знаешь, что внутри он пуст. «Часть отряда!» — Он рассмеялся. — Вообще-то, я не испытываю колебаний, я слишком сам по себе. Общество не может базироваться на обреченных фантазиях. Я думаю, что главное — это мужчины и женщины, и просто ничего больше.

— Мужчины и женщины или человечество?

— Нет, не человечество, — неожиданно резко сказал он. — Пусть человечество катится к дьяволу — оно не сделало для меня ничего хорошего. Я могу приспособиться к новому образу жизни, не обязательно к гедонизму. Я — специалист во многих областях и смогу найти работу в Куполе Монтана.

— Как хочешь. Я никогда не пробовала. Наверное, я фаталистка. А… что будет с нами, Брайан?

— Вернешься? — переспросила Илен. — Но почему бы тебе не остаться прямо сейчас?

— Наверное, потому, что я полный идиот. Я нужен цинку Рису.

— Рису или Отряду?

Скотт хитро улыбнулся.

— Нет, не Отряду. Просто у меня есть дело, которое нужно сделать. Я много лет был рабом, делал вид, что для меня важен явный вздор, знал, что поклоняюсь соломенному снопу… Нет, я хочу жить как ты, такой жизнью, о которой прежде ничего не знал. Я вернусь, Илен. Это серьезнее, чем любовь. По отдельности мы лишь половинки, а вместе можем составить целое.

Она молча смотрела на Скотта. Он наклонился и поцеловал ее.

На рассвете он вернулся домой. Джина уже упаковала его вещи и теперь спала, разметав темные волосы по подушке. Скотт не стал будить ее. Он тихо побрился, принял душ и оделся. Город был похож на чашу, до краев заполненную неподвижностью и ожиданием.

Когда он вышел из ванной, застегивая форменку, стол был уже раздвинут, и перед ним стояли два стула. Вошла Джина в широком халате, поставила чашки и налила кофе.

— Доброе утро, солдат, — сказала она. — Найдешь время на завтрак?

— Угу. — Скотт, слегка поколебавшись, поцеловал ее.

До этой минуты разрыв с Джиной казался ему простым делом. Она не будет протестовать. В конце концов, это главное в свободном супружестве. И все же…

Она села в кресло и распечатала пачку сигарет.

— Устал?

— Нет. Я накачался витаминами и чувствую себя вполне хорошо. — В большинстве баров имелись освежающие кабинеты, где можно было снять эффект слишком большого количества возбуждающих веществ, и Скотт чувствовал себя по-настоящему хорошо. Он задумался, как сказать Джине об Илен, но она избавила его от этих забот.

— Если это девушка, Брайан, то не беспокойся. Нет смысла принимать решение, пока не кончилась война. Она долго продлится?

— Нет. Думаю, неделю или около того. Ты же знаешь — одно сражение может все решить. Эта девушка…

— Надеюсь, не из Купола?

— Из Купола.

Джина удивленно вытаращилась на него.

— Ты спятил…

— Я как раз хотел объяснить, — нетерпеливо ответил Скотт, — дело не только в ней. Мне осточертел Отряд Дуне, и я хочу покончить с этим.

— Таким вот образом?!

— Да, таким вот образом.

Джина покачала головой.

— Женщины Куполов слабы.

— Так и должно быть, ведь их мужчины не солдаты.

— Делай, как знаешь. Я буду ждать твоего возвращения. Понимаешь, Брайан, мы были вместе пять лет и хорошо приспособились друг к другу. И дело не в философии или психологии, тут все гораздо сложнее. Мы — это мы. Как мужчина и женщина, мы можем неплохо жить и дальше. А есть ведь еще и любовь. Эти чувства важнее того, что маячит где-то в перспективе. Тебя могут волновать будущие радости, но ты не можешь их переживать.

Скотт пожал плечами.

— Скажем так: я начал забывать о планах на будущее и сосредоточился на Брайане Скотте.

— Еще кофе?.. Я пять лет езжу за тобой от Купола к Куполу, и каждый раз, когда ты идешь на войну, жду и гадаю, вернешься ли ты. Я просто частица твоей жизни. Иногда мне казалось, что самая важная. Солдата в тебе семьдесят пять процентов, я — остальные двадцать пять. Я считала, что тебе нужны эти двадцать пять процентов, по-настоящему нужны. Ты можешь найти себе другую женщину, но и она потребует для себя эти двадцать пять процентов.

Скотт ничего не ответил. Джина выдохнула дым.

— О'кей, Брайан. Я подожду.

— Дело здесь не только в той девушке, Случайно она подходит к модели, которая мне нужна. А ты…

— Я никогда не могла приспособиться к такой модели, — мягко ответила Джина. — Свободным Солдатам нужны женщины, готовые стать их женами. Если угодно, незаконными женами. Главное здесь — не требовать слишком многою, Правда, есть и другие причины. Нет, Брайан, даже ради тебя я не смогу превратиться в жительницу Купола. Это была бы уже не я. Я перестала бы себя уважать, если бы вела фальшивую, в моем представлении, жизнь. Да и ты перестал бы любить меня. Уж лучше оставаться собой, женой солдата. Пока ты будешь служить в Отряде Дуне, я буду тебе нужна. Но если ты изменишься…

Скотт нахмурился и закурил.

— Трудно сказать наперед.

— Может, я тебя не понимаю, но зато не задаю вопросов и не пытаюсь на тебя влиять. Пока ты нуждаешься во мне — я с тобой. Большего я предложить не могу, но для Свободного Солдата и этого хватит. А для жителя Купола этого либо слишком мало.

Скотт поправил ремень и наклонился, собираясь поцеловать Джину. Она сначала отворачивалась, но потом все же потянулась к нему.

Больше они не сказали друг другу ни слова. Скотт одернул форменку и быстро вышел. Девушка сидела неподвижно, в пальцах ее дымилась забытая сигарета: Брайан бросил ее ради другой женщины и иной жизни, но это сейчас казалось неважным. Как всегда, так и теперь, важным было лишь то, что жизнь его снова в опасности.

«Избавь его ото всех бед, — думала она, не замечая, что молится. — Избавь его ото всех бед…»

И для нее наступили тишина и ожидание. По крайней мере, это осталось прежним. Она взглянула на часы.

Минуты уже начали растягиваться.

3

Когда Скотт явился в штаб, лейтенант Бинне следил за посадкой на корабль последних людей Отряда Дуне. Он бодро козырнул капитану — похоже, ночная работа ничуть его не утомила.

— Все в порядке, капитан.

— Хорошо. — Скотт кивнул. — Цинк Рис здесь?

— Только что приехал. — Бинне указал на портьеру, а когда Скотт двинулся к ней, пошел следом.

— Что такое, лейтенант?

Бинне понизил голос:

— Бронсон подхватил лихорадку. — Он забыл добавить «капитан». — Он должен был командовать левым флангом флота. Я хотел бы получить это место.

— Посмотрю, что можно сделать.

Бинне поджал губы, но ничего не сказал. Он вернулся к своим людям, а Скотт вошел в кабинет цинка. Рис говорил по видеофону.

— Добрый день, капитан, — сказал он щурясь. — Я разговаривал с Мендесом.

— Ну, и?..

— Он по-прежнему настаивает на пятидесяти процентах выкупа. Придется тебе встретиться с ним. Постарайся сбить цену. И свяжись со мной из Крепости Мендеса.

— Ясно, цинк.

— И еще одно: Бронсон в лазарете.

— Я слышал. По-моему, лейтенант Бинне вполне может принять командование левым флангом…

Рис отмахнулся.

— Подождем. Мы не должны поощрять индивидуализм. В прошлую войну лейтенант попытался воевать сам по себе, а мы не можем рисковать. Думай об Отряде Дуне, а не о лейтенанте.

— Он хороший парень и отличный стратег.

— Но не очень силен во взаимодействии. Может, в следующий раз. Пусть левый фланг примет лейтенант Гир, а Бинне ты держи при себе. Ему нужно учиться дисциплине. И возьми водолет до Мендеса.

— Почему не планер?

— Один из наших техников только что закончил настройку экранирующих лучей для связи, и я хочу поскорее установить приборы на всех наших планерах. Бери водолет, до Крепости Мендеса не так уж далеко. Это тот длинный полуостров на юге Ада.

Этот континент даже на картах носил название Ад. Жара была лишь одной из причин. Даже хорошо снаряженные группы, исследующие джунгли, быстро возвращались или погибали. На суше Венеры флора и фауна объединились, не позволяя землянам заселить континент. Многие растения выделяли отравляющие газы. Держались только сильно защищенные прибрежные Крепости — именно потому, что были Крепостями.

Цинк Рис нахмурился, глядя на Скотта.

— Если поладим с Бандой Мендеса, применим план «Аш-семь», в противном случае придется воспользоваться услугами какого-нибудь другого отряда. Но лучше бы договориться с Мендесом. У Морских Дьяволов слишком много подводных кораблей, а у нас мало детекторов. Постарайся их уломать.

— Ясно, цинк.

Рис махнул рукой, отпуская капитана, и тот отправился в соседнее помещение, где наткнулся на Бинне. Тот вопросительно посмотрел на него.

— Мне очень жаль, — сказал Скотт, — но на этот раз командовать левым флангом будет Гир.

Лицо Бинне налилось кровью.

— Жаль, что не врезал тебе в морду перед мобилизацией, — сказал он. — Топишь соперников, да?

Ноздри Скотта раздулись.

— Если бы это зависело только от меня, ты получил бы левый фланг.

— Ну, ясно. Все нормально, капитан. Где моя койка? Где мой водолет?

— Ты будешь вместе со мной на правом фланге, на командирском корабле «Мушкет».

— С тобой? Может, лучше сказать — под тобой? — быстро бросил Бинне. Глаза его горели. — Да-а-а…

Лицо Скотта тоже побагровело.

— Это приказ, лейтенант! — рявкнул он. — Пришлите ко мне пилота водолета. Я иду на поверхность.

Бинне молча повернулся к видеофонам. Скотт вышел из штаба, едва сдерживая ярость. Бинне — кретин, плевал он на Отряд Дуне…

Тут он смущенно улыбнулся про себя: ведь его самого мало волновал Отряд. Для индивидуалистов здесь не место. У них с Бинне была одна сходная черта — ни тот, ни другой не пылал преданностью к Отряду.

На лифте он поднялся к вершине Купола. Внизу съеживался до размеров кукольного домика город Монтана.

Где-то там, внизу, осталась Илей. Он вернется к ней. Может, эта война не затянется — редко случалось, чтобы войны длились дольше недели, разве что Отряд пробовал новую технику.

Воздушный шлюз он прошел в чем-то вроде пузыря — крепком, блестящем шаре с канатом-кабелем наверху. В шаре не было никого, кроме Скотта. С легким скрипом пузырь двигался вверх. Вода снаружи была сначала черной, потом зеленой, а у самой поверхности — светло-серой. Мелькали морские животные, но Скотт их почти не замечал.

Наконец пузырь всплыл на поверхность. Поскольку атмосферное давление в Куполах поддерживалось на уровне атмосферного, надобности в декомпрессии не было.

Скотт сразу открыл люк и вышел на одну из плавучих платформ, рассеянных по воде над Куполом Монтана. Несколько туристов забрались в камеру, которую он только что покинул, шар вновь погрузился и вскоре исчез из виду.

Вдали Отряд Свободных Солдат перегружался с большой платформы на воздушный транспортник. Скотт внимательно посмотрел вверх, оценивая погоду. Шторма быть не должно, хотя облачный покров как обычно кипел вихрями. Скотту вдруг вспомнилось, что битва, вероятно, произойдет над Венерианской Впадиной. Это может помешать планерам: над морем Мелей часто бывали тепловые смерчи.

Приземистый, быстрый и удивительно маневренный водолет выскочил из-за мола. Пилот откинул блистер и козырнул. Это был Норман Кэн, в опрятной, подогнанной форме. Видно было, что он готов радоваться по любому поводу.

Скотт ловко перескочил на кораблик и сел радом с пилотом. Кэн закрыл блистер и выжидательно посмотрел на офицера.

— Какие приказы, капитан!

— Знаешь, где Крепость Банды Мендеса? Двигай туда. И побыстрее.

Кэн стартовал с платформы, и за кормой поднялся шлейф воды, похожий на букву V. Эти кораблики с небольшой осадкой, маневренные и чрезвычайно быстроходные, были незаменимы в морских сражениях. Двигались они очень быстро и попасть в них было весьма сложно.

Никакой брони не было: она снижала бы скорость, а вооружение составляли легкие пушки со снарядами большой разрывной силы. Экипаж состоял из двух человек. Водолеты хорошо дополняли тяжелую артиллерию боевых транспортов и эсминцев.

Скотт угостил Кэна сигаретой. Парень замялся.

— Мы не под обстрелом, — засмеялся капитан. — Это во время боя дисциплина обязательна, а сейчас ты вполне можешь покурить со мной. Бери. — Он прикурил для Кэна.

— Спасибо, капитан. Кажется, я слишком… усерден.

— Что ж, у войны свои законы. Их немного, но нарушать их нельзя.

Оба мужчины помолчали, глядя на серую пустую поверхность океана, Над самой водой пролетел транспортный самолет.

— Илен Кэн твоя родная сестра? — спросил через несколько минут Скотт.

Кэн кивнул.

— Да, капитан.

— Я так и думал. Будь она мужчиной, она, пожалуй, вступила бы в Свободный Отряд.

Парень пожал плечами.

— Ну, не знаю. У нее нет… как бы это сказать… Она бы решила, что это требует слишком больших усилий. Кроме того, она не выносит дисциплины.

— А ты?

— Для меня важна борьба, капитан. — Подумав, он добавил:

— Точнее, победа.

— Можно проиграть, даже если ты победил, — хмуро ответил Скотт.

— И все же я предпочитаю быть Свободным Солдатом. Конечно, нельзя сказать, что у меня большой опыт…

— Военную практику ты проходил в банде Старлинга, так что, возможно, кое-чего там набрался. Война — это не пиратская романтика. Если бы солдаты Дуне воевали таким вот образом, их бы через неделю перебили…

Кэн заколебался.

— Но… может, это до некоторой степени нужно? Я имею в виду веру в удачу..

— Слепая удача хороша в картах, — прервал его Скотт. — Но на войне для хорошего солдата нет везенья, а есть дисциплина и приказ. Помнится еще кадетом я вырвался на своем крейсере из строя, чтобы атаковать тараном, и за это меня совершенно справедливо разжаловали.

Неприятельский корабль, который я таранил, был для противника так же важен, как крейсер для нас. Оставаясь в строю, я мог бы потопить три или четыре корабля, вместо того, чтобы повредить один и самому выйти из боя.

Превыше всего мы ценим искусство взаимодействия, Кэн.

Сейчас оно гораздо важнее, чем было когда-то на Земле, поскольку армия в высокой степени интегрирована. Наземные войска, военный флот, воздух и прибрежные операции — все это сейчас одно целое. Пожалуй, единственное существенное изменение произошло в воздухе.

— Вы о планерах? Я знаю, что самолеты не могут использоваться в сражениях.

— Только не в атмосфере Венеры, — согласился Скотт.

Внезапно налетел резкий порыв ветра.

Кэн резко дернул рычаг, форсируя мощность, и водолет рванулся вперед, танцуя на поверхности кипящих волн, словно рикошетирующая пуля. Один раз они врезались в волну носом — стон сминаемого металла прокатился по кораблю, Кэн, стиснув зубы, тут же включил запасной двигатель и выключил разбитый… А потом корабль вдруг оказался на спокойной воде, чуть отойдя к Куполу Монтана.

Скотт улыбнулся.

— Хорошая работа. Хорошо, что мы не попробовали его обогнуть. Ничего бы не вышло.

— Да, капитан. — Кэн глубоко вздохнул. Глаза его возбужденно сверкали.

— А теперь возьми левее. На вот… — Он сунул в рот парню зажженную сигарету. — Ты будешь хорошим солдатом Отряда Дуне, Кэн: реагируешь точно и быстро.

— Спасибо, капитан.

Какое-то время Скотт молча курил. Он смотрел на север, но из-за плохой видимости не мог различить вулканические конусы, образующие горный хребет Южного Ада. Венера была сравнительно молодой планетой, здесь то и дело неожиданно возникали новые кратеры. Поэтому Крепости никогда не строили на островах — они имели неприятную особенность внезапно исчезать.

Водолет тяжело потряхивало на скорости, несмотря на систему рессор и амортизаторов. После поездки на такой вот «бригантине», как в шутку называли их солдаты, человеку требовался основательный массаж. Скотт потянулся на мягком кресле, которое он, правда, ощущал каменно-твердым, мурлыча под нос бодрую мелодию.

Водолет мчался, окруженный серым морем и тучами, и наконец впереди вырос широкий вал побережья, он просто вынырнул внезапно из-за закрытого дымкой горизонта. Они прибыли почти вовремя, подводный вулкан лишь ненадолго задержал их.

Крепость Банды Мендеса была крепким сооружением из металла и камня. Узкая полоса земли со стороны леса была очищена и испятнана воронками в тех мостах, где орудия отражали яростный напор рептилий — плодовитых гигантов Венеры, по-своему, разумных, но совершенно чуждых людям: непреодолимая пропасть отделяла их мышление от человеческого. Поначалу люди пытались установить с ними контакт, но потом решили оставить рептилий в покое, поскольку никакой склонности к переговорам они не проявляли. Невозможно было договориться с этими фанатичными и жестокими дикарями. Они прятались в джунглях, появляясь лишь затем, чтобы яростно ударить по Крепости — впрочем, без результата, поскольку клыкам и когтям противостояли разрывные пули и мощные снаряды.

Пока водолет мчался к молу, Скотт смотрел прямо перед собой. Излишний интерес при посещении Крепости чужого Отряда считался среди Свободных Солдат признаком дурного тона. На пристани топтались несколько солдат, они явно ждали его. Когда Скотт выскочил из кокпита, они козырнули ему.

Он сообщил свое имя и звание, и вперед вышел какой-то капрал.

— Цинк Мендес ждет вас, капитан. Около часа назад пришло сообщение от цинка Риса. Прошу вас сюда…

— Хорошо, капрал. Мой пилот…

— Мы позаботимся о нем, капитан. Обеспечим массаж и выпивку после плавания на этой бригантине.

Скотт кивнул и пошел за капралом к бастиону, торчащему из нависающей стены Крепости. Ворота со стороны моря были открыты. Они быстро миновали двор, прошли через люк, поднялись в лифте и оказались перед портьерой, на которой было изображено лицо цинка Мендеса — круглая голова, чем-то похожая на вепря, но голая, как снаряд.

Войдя, он увидел во главе стола самого Мендеса, рядом сидели еще несколько офицеров. Лицо живого Мендеса было более привлекательно, чем портрет на портьере, и напоминало скорее медведя, чем вепря — бойца, а не обжору. Его маленькие черные глаза буквально буравили Скотта.

Мендес встал, и все офицеры последовали его примеру.

— Садитесь, капитан. В конце стола есть место. Правда, оно не соответствует вашему рангу, но я предпочитаю смотреть в глаза человеку, с которым договариваюсь. Впрочем, вы только что прибыли… Если хотите сначала принять массаж, я могу подождать.

Скотт занял предложенное место.

— Спасибо, цинк Мендес, не нужно. Предпочитаю не терять времени.

— Тогда обойдемся без церемоний. Надеюсь, выпить вы не откажетесь. — Он кивнул ординарцу у дверей, и вскоре перед Скоттом оказался полный стакан.

Он быстро оглядел все лица. «Хорошие солдаты. — подумал он, — твердые, отлично обученные и опытные. Обстрелянные. Банда Мендеса — группа небольшая, но сильная».

Цинк Мендес глотнул из своего стакана.

— Итак, к делу. Отряд Дуне приглашает нас помочь в борьбе против Морских Дьяволов. Услуги Дьяволов купил Купол Вирджиния, чтобы атаковать Купол Монтана. — Говоря, он загибал толстые пальцы. — Вы предлагаете нам пятьдесят тысяч наличными и тридцать пять процентов выкупа в случае победы. Так?

— Совершенно верно.

— Мы хотим пятьдесят процентов.

— Это слишком много. У Дуне больше людей и оборудования.

— По сравнению с нами, но не с Морскими Дьяволами. К тому же этот процент еще вилами на воде писан. В случае поражения мы получим только наличные.

Скотт кивнул.

— Это верно, но единственной реальной угрозой со стороны Морских Дьяволов являются их подводные корабли. У Дуне много снаряжения для борьбы на воде и в воздухе. Мы можем справиться с Морскими Дьяволами и без вас.

— Не думаю. — Мендес покачал головой — У них завелись какие-то новые торпеды.

— Вы преуменьшаете наши возможности, цинк Мендес, — прямо сказал Скотт. — Мы не так уж слабы. Если вы откажетесь, мы поищем другой Отряд.

— С подводными детекторами?

— В подводных сражениях неплох Отряд Ярдли.

— Верно, капитан, — вставил майор, сидевший рядом с Мендесом. — У них есть подводные корабли, правда, не особо надежные, но есть.

Цинк Мендес потер лысую голову медленными движениями.

— Что ж, капитан, как хотите, — сказал он. — Но отряд Ярдли не сравнится с нами в этой работе.

— Ну ладно, — сказал Скотт. — Полномочия у меня есть, и я могу решать сам. Мы не знаем, сколько кориума в загашнике Купола Вирджиния. Как вам такое предложение: ваш Отряд получит пятьдесят процентов добычи, если выкуп окажется меньше двухсот пятидесяти тысяч, и тридцать пять с того, что превысит эту сумму.

— Сорок пять.

— Сорок с превышения и сорок пять с меньшей суммы.

— Что скажете, господа? — спросил цинк Мендес, глядя вдоль стола.

В ответ раздались многочисленные «да» и редкие «нет». Мендес пожал плечами.

— Значит, решающее слово за мной. Итак, мы получаем сорок пять процентов выкупа от суммы до двухсот пятидесяти тысяч и сорок с суммы свыше ее. По рукам. Выпьем!

Ординарцы подали напитки. Мендес встал, офицеры последовали его примеру.

— Может, скажете тост, капитан?

— С удовольствием. Предлагаю тост Нельсона: «За противника, желающего драться, и за место на море».

Они выпили — так делали все Свободные Солдаты накануне битвы. Когда все сели, снова заговорил цинк Менлес:

— Майор Мэтсон, свяжитесь с цинком Рисом и обговорите детали. Мы должны знать его планы.

— Слушаюсь!

Мендес взглянул на Скотта.

— Что еще мы можем для вас сделать?

— Больше ничего. Я возвращаюсь в свою Крепость. Детали можно обсудить по тайному каналу видеофона.

— Если вы возвращаетесь водолетом, — с иронией заметил Мендес, — от души советую принять массаж. Теперь, когда мы договорились, время у вас есть.

Скотт заколебался.

— Хорошо. У меня и вправду начинает… ох… побаливать.

— Он встал. — Да, чуть не забыл. До нас дошли слухи, что банда Старлинга использует атомное оружие.

Мендес поморщился.

— Я ничего такого не слышал. А вы, господа?

Офицеры отрицательно покачали головами, и лишь один офицер сказал:

— Я слышал какие-то сплетни, но только сплетни.

— После этой войны проведем следствие. Если это окажется правдой, мы, разумеется, примкнем к вам, чтобы уничтожить Отряд Старлинга. В этом деле нам не понадобится военный трибунал?

— Спасибо. Я свяжусь с другими отрядами, узнаю, слышали они что-нибудь или нет. А теперь, если позволите…

Скотт козырнул и вышел, вполне довольный переговорами. Сделка была выгодной: Отряд Дуне остро нуждался в помощи Банды против Морских Дьяволов. Цинк Рис будет доволен.

Ординарец проводил его в баню, на массаж. Потом он вышел на берег и забрался в водолет. Взгляд назад убедил его, что военная машина Банды уже заработала. Он мог заметить немногое, но деловая суета, только на первый взгляд кажущаяся хаотичной, уже началась: захлопали двери складов, административных помещений, лабораторий. Корабли пока стояли на якорях у берега, но скоро должны были выйти навстречу Отряду Дуне.

— Нам починили вспомогательный движок, капитан, — сказал Кэн, поднимая голову от приборной панели водолета.

— Очень любезно со стороны союзников. — Скотт поднял руку и помахал людям на берегу, корабль тем временем выбирался на открытую воду. — Теперь — в Крепость Дуне. Знаешь, где это?

— Конечно, капитан. А… можно вас спросить? Банда Мендеса будет сражаться вместе с нами?

— Да. Это превосходные солдаты. Ты увидишь настоящее сражение, Кэн. Когда услышишь звуки боя, это будет означать начало одной из крупнейших битв в истории Венеры. А теперь прибавь газу, нам нужно спешить.

Водолет стрелой полетел на юго-запад, оставляя за кормой два косых водопада.

«Это моя последняя битва, — подумал Скотт, — и я рад, что она будет такой жестокой».

4

Примерно в восьми милях от Крепости Дуне двигатель все же отказал.

Это была уже не авария, а катастрофа. Перегруженный и перегревшийся двигатель, работавший на максимальных оборотах, взорвался. После аварии у подводного вулкана в металле образовались трещины, но механики Банды, проводившие блиц-ремонт, не смогли их обнаружить. К счастью, в момент взрыва водолет приподнялся на волне. Двигатель подскочил вверх, потом рухнул вниз, разнося нос кораблика в щепки. Если бы нос был погружен, взрыв прикончил бы и Скотта, и пилота.

Они были в полумиле от берега. Взрыв оглушил Скотта. Водолет перевернулся вверх дном, блистер с громким треском ударился о воду, но пластик выдержал. Оба мужчины скорчились на том, что когда-то служило потолком, постепенно соскальзывая вперед, по мере того, как нос водолета погружался в воду.

Кэн сумел нажать одну из аварийных кнопок. Механизм, разумеется, разбился, но два сегмента все же отошли в стороны, впустив горькую морскую воду. Некоторое время их швыряло потоком воды из стороны в сторону, но вскоре она вытеснила весь воздух. Скотт заметил, что Кэн протиснулся в щель, и последовал за ним.

Темное тело водолета погружалось все глубже, пока совсем не исчезло из вида. Скотт вынырнул на поверхность, перевел дыхание и поморгал, чтобы отряхнуть с ресниц капли воды. Потом осмотрелся. Где же Кэн?

Парень выплыл без шлема, мокрые волосы прилипли ко лбу. Скотт встретился с ним взглядом и нажал плунжер спасательного пневможилета, который на море всегда носили под форменкой. Когда химикалии смешались, легкий газ наполнил жилет, одновременно поднимая голову Скотта выше воды. Сзади надулся воротник-подушка, позволявший потерпевшим крушение отдыхать на воде, не опасаясь утонуть во время сна. Впрочем, сейчас он спать не собирался.

Отметив, что Кзн тоже нажал плунжер своего жилета, капитан повертел головой, высматривая какие-либо при знаки жизни. Ничего.

Серо-зеленое море было пусто до самого горизонта. В полумиле от них виднелась стена спутанной зелени — джунгли. Чуть повыше тусклое красное зарево освещало облака.

Скотт вытащил мачете с лезвием в форме листа, жестом приказав Кэну сделать то же. Парень вовсе не выглядел испуганным. «Конечно, — кисло подумал Скотт, — для него это лишь увлекательное приключение. Что ж, посмотрим».

Зажав мачете в зубах, капитан поплыл к берегу. Кэн держался рядом. Проплыв немного, Скотт жестом приказал своему спутнику не двигаться, а сам погрузил лицо в воду, стараясь разглядеть большую расплывчатую тень, которая быстро свернула в сторону и исчезла. Это был морской змей, к счастью, не голодный. Океаны Венеры были опасны и кишели кровожадными тварями, а индивидуальные защитные средства против них плохо помогали. Оказавшись в воде, следовало поскорее из нее убираться.

Скотт нащупал небольшую стеклянную трубочку, закрепленную на поясе, и почувствовал, как его ладонь обтекают пузырьки. На душе полегчало. При заполнении жилета из этого контейнера автоматически начинал выделяться вонючий газ, насыщая воду вокруг. Предполагалось, что грозные морские чудовища будут держаться подальше от трубки Меллисона, однако он мало стоил против таких трупоедов, как морские змеи. Скотт усмехнулся. Устройство это называлось трубка Меллисона, но солдаты прозвали его «вонючкой», что было гораздо точнее.

На Венере не удавалось предсказывать приливы и отливы. Закутанная в тучи планета не имела спутника, зато находилась ближе к Солнцу, чем Земля. Как правило, приливы были слабыми, и только во время подводных извержений волны заливали побережье. Настороженно поглядывая по сторонам, Скотт плыл к пляжу, высматривая в полосе мрачной зелени следы жизни.

Ничего.

Наконец он выбрался на берег, встряхнулся по-собачьи и тут же поменял рожок в своем автомате, вставив магазин с разрывными пулями. Оружие, разумеется, было водонепроницаемым — на Венере иначе просто нельзя. Когда Кэн сел рядом, откашлялся и выпустил газ из жилета, Скотт поднялся, глядя на зеленую стену в тридцати футах от воды. Джунгли остановились там, потому что на черном песке ничто ни могло вырасти.

Единственным звуком был шум набегающих и откатывающихся волн. Большинство деревьев напоминали лианы, живущие за счет других деревьев. Едва какое-то дерево начинало проявлять признаки слабости, его тут же атаковали паразитирующие побеги, устремляясь вверх, чтобы ухватить профильтрованный солнечный свет. Листья появлялись только в тридцати футах над землей, образуя сплошную крышу и отрезая доступ солнечным лучам. Белесые жгуты змеями переползали от одного дерева к другому. Фауна Венеры делилась на два сорта: гиганты, продиравшиеся сквозь лес, давя его, и карлики, небольшие создания, ползающие по земле, в основном, насекомые и рептилии, которые выживали лишь потому, что были ядовитыми. Но ни тех, ни других нельзя была назвать приятным обществом.

Встречались еще летающие твари, но они жили в верхних уровнях леса. Кроме того, существовали загадочные монстры, живущие глубоко в иле и в стоячей воде озерков под покровом леса, но о них знали совсем мало.

— Да, — сказал Скотт. — Все это с нетерпением ждет нас.

Кэн понял, о чем он, и кивнул.

— Наверное, я должен был проверить двигатели.

— Ты бы ни черта не нашел. Это скрытые трещины. Чтобы их увидеть, нужна темная ночь и люминофор. Теперь держи под рукой газовую маску. Если окажемся рядом с ядовитыми цветами и ветер будет в нашу сторону, искать ее будет некогда. — Скотт открыл герметичную сумку, вынул лакмусовую полоску и прилепил ее на запястье. — Если начнет синеть, это будет означать газ, даже если мы его не почувствуем.

— Понял, капитан. Что теперь?

— Ну, водолета у нас больше нет, так что вызвать помощь мы не можем. — Скотт потрогал острие мачете и сунул его в ножны на поясе. — Пойдем до Крепости пешком. Миль восемь. Два часа, если будем держаться берега и не вляпаемся в неприятности. А если перед нами Сигнальная Скала, ее придется обходить по суше. — Он вытащил складную подзорную трубу и посмотрел вдоль берега на юго-запад. — Ага. Она самая. Обходим.

Скотт знал, что сверху джунгли выглядят на удивление красиво. Они всегда напоминали ему старинный плед, который он однажды купил Джине — фантастическая радуга цветов на фоне бледной зелени. Даже между растениями существовала жесткая конкуренция: они соперничали великолепием цветов и запахов, наперебой завлекай крылатых переносчиков пыльцы.

«Пограничные области будут всегда, — подумал Скотт, — но здесь, на Венере, до них еще долго не дойдут руки.

Подводным жителям хватает Куполов, которые сами себя обеспечивают, а Свободные Солдаты не стремятся к завоеванию континентов. Они воины, а не крестьяне. Голод давно не грозит человечеству. Может, он снова появится, но лишь когда кончится господство Куполов».

В джунглях Венеры скрывались тайны, которых ему никогда не дано узнать. Люди могут завоевывать земли с воздуха, но удержать их таким способом невозможно. Это будет долгий процесс, джунгли и животные будут оттесняться шаг за шагом. Однако, все это в будущем. Скотта тогда уже не будет. Дикий мир покорится, но это будет еще не скоро…

А сейчас лес был дик и очень грозен. Скотт стащил куртку и отжал из нее воду. Во влажном климате Венеры не было надежды, что одежда высохнет сама, несмотря на сильный ветер. Брюки липли к телу, в складках гнездился влажный холод.

— Готов, Кэн?

— Да, капитан.

— Тогда пошли.

Они двинулись вдоль берега легким ровным шагом.

Торопливость и осторожность на Венере необходимы в разумных пропорциях. Время от времени Скотт осматривал море в надежде, что их заметят с какого-нибудь корабля, но ничего не было: корабли стояли в порту и готовились к битве, а планеры посадили, чтобы смонтировать на них новые приборы.

Вдали показалась Сигнальная Скала — вздымающаяся в небо стена с изъеденными ветрами неприступными склонами. Здесь кончалась черная полоса песка. Скала вертикально уходила в глубокую воду с многочисленными водоворотами. Обогнуть ее по воде было невозможно, и оставалось только сворачивать вглубь суши. Это была опасная, но единственная дорога. Скотт тянул с поворотом, пока смолисто-черный с пятнами серебра край Сигнальной скалы не вырос прямо перед ними. Насмешливо взглянув на Кэна, капитан резко повернул направо.

— Полмили через джунгли равняются сотне миль бега по пляжу, — заметил он.

— Так плохо, капитан? Я никогда не заходил туда глубоко.

— Никого туда палками не загонишь, если не вынуждает обстановка. Смотри внимательно и держи оружие наготове. Не переходи воду вброд, даже если видишь дно. Там есть такие маленькие, почти прозрачные твари — рыбы-вампиры. Если они присосутся к тебе, через несколько секунд потребуется переливание крови. Хотел бы я, чтобы вулканы были активны — тогда эти бестии, в основном, лежат на дне.

Скотт остановился под деревом, подыскивая длинную прямую палку. Потребовалось некоторое время, но в конце концов ему повезло, и он вырубил пятифутовый посох.

Затем он вошел в густой мрак.

— Кто-нибудь может двинуться по нашим следам, — предостерег он парня. — Не забывай оглядываться.

Песок сменился беловатой липкой грязью, и уже через несколько шагов она облепила обоих мужчин до самых ягодиц. Казалось, земля покрыта патиной распада. Трава так походила цветом на грязь, что была почти невидима, хотя из-за нее почва становилась еще более скользкой.

Скотт медленно двигался вперед, держась поближе к скале, поскольку там заросли были не такие плотные. И все же ему то и дело приходилось браться за мачете.

Вдруг он остановился, подняв оружие вверх. Хлюпающие шаги Кэна стихли. Скотт молча указал на что-то. В скале перед ними виднелся зев пещеры.

Капитан наклонился, подобрал маленький камень и бросил в пещеру. Положив руку на оружие, он ждал, что оттуда кто-нибудь выскочит и бросится на них. В полной тишине послышался новый звук: барабанная дробь лесных эльфов — неровные гулкие удары. Это вода капала с листа на лист в напоенной влагой крыше джунглей над ними. Кап, кап, кап-кап, кап, кап-кап…

— О'кей, — тихо сказал Скотт. — Смотри внимательно. — Он пошел вперед с оружием наготове, и вскоре они оказались перед пещерой. — Поверни туда голову, Кэн, и не спускай глаз с пещеры, пока я не скажу. — Он сжал плечо парня и поставил его как надо, пряча оружие в кобуру. Посох, который Скотт держал под мышкой, скользнул в руку, и капитан принялся ощупывать скользкий верхний слой грязи под ногами. Часто попадались ямы и зыбучие пески, а также ловушки болотных волков, которые, разумеется, волками не были, и относились к какому-то неизвестному виду. На Венере фауна имела больше подвидов и менее заметные различия между ними, чем на Земле.

— Теперь порядок.

— Что это было?

— Никогда не знаешь, какая пакость может вылезти из такой вот дыры, — объяснил Скотт. — Они выскакивают молниеносно, и большинство из них ядовито. Никогда не рискуй в таких местах… Стоп! Мне не нравится тропа перед нами.

Поляны в этом лесу были очень редки, и все же они вышли именно на поляну шириной футов в двадцать. Скотт осторожно вытянул посох вперед и попробовал почву. Слабая волна прошла по белой грязи, но еще раньше капитан вытащил пистолет и принялся всаживать одну пулю за другой в то место, где заметил движение.

— Стреляй, Кэн! — крикнул он. — Быстрее! Стреляй в эту тварь!

Кэн повиновался, хотя и не знал, во что стреляет.

Вдруг окрашенная кровью грязь взметнулась, как гейзер.

Скотт, продолжая стрелять, схватил парня за руку и оттащил назад.

Когда замерло эхо, далекие барабаны эльфов еще раз прозвучали в зеленом мраке.

— Мы его прикончили, — сказал Скотт.

— Прикончили… — машинально повторил Кэн. — Кого?

— Похоже, болотного волка. Единственный способ убить эту заразу — стрелять, пока она не выбралась из грязи. Они все очень проворны и дорого продают свою жизнь.

Он осторожно пошел вперед. Ничего уже не было видно. Грязь провалилась, образовав углубление, и лунки от пуль уже затянулись. Повсюду виднелись брызги крови.

— Ни минуты покоя, — усмехнулся Скотт.

Его ироническая улыбка разрядила напряжение. Кэн откашлялся и, подражая капитану, поменял наполовину разряженный магазин на полный.

Узкий гребень Сигнальной Скалы уходил вглубь суши примерно на четверть мили, прежде чем становился доступен для восхождения. С горем пополам они добрались до этой точки и, помогая друг другу, поднялись наверх.

— Пробились, капитан!

— Да, но не очень-то радуйся. Пока не дойдем до пляжа, лучше не будет. Скорее всего, добравшись до Крепости, нам придется сделать пару противомалярийных уколов — так, на всякий случай… Ого! Маску, Кэн, быстро! — Скотт поднял руку. Лакмусовая полоска на запястье посинела.

Отработанными движениями они натянули противогазы. Скотт почувствовал на открытой коже руки легкое покалывание. Пока это было не страшно, но вскоре придется считаться с болью. Кивнув Кэну, он лег на камень, проверил палкой грязь внизу и легко соскочил. Оказавшись в липкой белой массе, он поспешно обмазал себя ею с ног до головы. Кэн сделал то же самое. Грязь не могла свести на нет воздействие газа, выделяемого цветами, но могла хотя бы частично ослабить его действие на кожу.

Гротескная фигура Скотта двинулась в сторону побережья. Грязь забрызгала стекла маски, и он вытер их пучком белой травы. Он все время проверял дорогу палкой, но грязь все же обманула его. Палка вдруг провалилась, а когда Скотт инстинктивно откинулся всем телом назад, земля ушла у него из-под ног. Ему еще хватило времени с глупым облегчением подумать, что это лишь зыбучий песок, а не яма болотного волка, а потом липкая предательская слизь засосала его до колен. Он упал навзничь, протягивая конец посоха Кэну.

Парень обеими руками схватился за него и плашмя бросился на землю, зацепившись ногами за торчащий корень. Скотт, изогнув шею под неестественным и болезненным углом и пытаясь что-то разглядеть через заляпанные грязью очки, судорожно вцепился в свой конец палки. Оставалось надеяться, что она не выскользнет из рук.

Грязь затягивала его все глубже, но тут усилия Кэна начали давать результаты. Парень старался тащить палку к себе, передвигая по ней ладони, но Скотт покачал головой: он был значительно сильнее Кэна, а тому потребуется вся его сила, чтобы просто удержать посох.

В тени позади Кэна что-то шевельнулось. Держась левой рукой за палку, правой Скотт выхватил оружие. Механизм был герметично закрыт, поэтому грязь его не забила, а ствол открывался только в одном направлении.

Капитан выстрелил, услышал приглушенный шум и стал ждать, пока он не стихнет. Парень удивленно оглянулся и больше не шевелился.

А потом все было уже довольно легко — Скотт просто подтягивался по палке, распределяя свой вес по зыбучему песку. Вытащить ноги из смертельной хватки оказалось тяжело, и после этого пришлось минут пять отдыхать.

И все же он выбрался… это главное.

Кэн вопросительно кивнул на кусты, где лежало застреленное создание, но Скотт лишь покачал головой. Не стоило терять время, определяя вид твари. Он поправил маску и зашагал к пляжу, обходя зыбучий песок. Кэн молча последовал за ним.

Им повезло — без дальнейших осложнений они оказались на берегу, где рухнули на черный песок, чтобы отдышаться. Капитан посмотрел на индикатор, заметил, что газ улетучился, снял маску и глубоко вдохнул.

— Спасибо, Кэн, — сказал он. — Можешь теперь поплавать, если хочешь смыть с себя грязь. Только держись ближе к берегу. Нет, не раздевайся, времени мало.

Грязь была тягучей, как резина, песок царапал, как пемза, но после двух минут купания Скотт почувствовал себя гораздо чище. Освежившись, они пошли дальше.

Часом позже их заметили с воздушного транспортника и по видеофону сообщили в Крепость, а оттуда выслали водолет. Больше всего Скотт обрадовался солидной порции уисквеплюса, которую предложил ему пилот.

Ну и собачья же жизнь!

Он протянул бутылку Кэну.

Вскоре перед ними показался бастион, защищающий вход в порт Дуне. Порт, большой, как залив, с трудом вмещал флот. Скотт одобрительно отметил характерную деловую суету. Водолет обогнул волнолом, и остановился у берега. Умолк тихий звук двигателя, раздвинулся блистер.

Скотт выскочил, подозвал ординарца.

— Слушаю, капитан! — вытянулся тот.

— Проследите, чтобы этот солдат получил все необходимое. Мы были в джунглях.

Солдат многозначительно сложил губы, словно собирался свистнуть, козырнул и помог Кэну выбраться из водолета. Спеша вдоль берега, Скотт услышал взрыв дружеской ругани солдат, окруживших Кэна.

Он улыбнулся — парень будет хорошим Свободным Солдатом. Можно держать пари, что он не даст слабины на линии огня. Это испытание было очень трудным: дисциплина, доходящая до предела прочности. Лопни что-нибудь и… Никуда не денешься, человеческий фактор всегда будет величиной неизвестной, что бы там ни говорили психологи.

Он направился прямо в свою комнату и включил видеофон, чтобы доложиться цинку Рису. Изуродованное худое лицо цинка появилось на экране.

— Капитан Скотт прибыл.

Рис внимательно посмотрел на него.

— Что случилось?

— Авария водолета. Пришлось добираться пешком.

Цинк тихо помянул Господа.

— Рад, что ты уцелел. Ранен!

— Нет. Пилот тоже цел. Готов приступить к своим обязанностям, но сперва умоюсь.

— Лучше пройди биорегенерацию — думаю, это тебе не помешает. Все работает как часы. Ты отлично провернул сделку с Мендесом, лучше, чем я ожидал. Мы договорились с ним о месте соединения наших сил. Поговорим об этом позже. Умойся, а потом проведи генеральную инспекцию.

— Слушаюсь, цинк.

Рис отключился, и Скотт повернулся к своему ординарцу.

— Привет, Бриггс. Помоги мне выбраться из этих лохмотьев. Боюсь, придется их с меня срезать.

— Я рад, что вы вернулись, капитан. Нет, срезать не придется… — Пальцы Бриггса ловко пробежались по молниям и застежкам. — Были в джунглях?

Скотт криво усмехнулся.

— А что, я выгляжу так, как если бы летел водолетом?

— Не всю дорогу, капитан, не всю дорогу…

Бриггс напоминал старого бульдога. Это был один из людей, подтверждающих правоту старой песни: «Старые солдаты не умирают, а просто уходят в тень». Бриггс мог бы выйти в отставку десять лет назад, но не захотел. В Свободных Отрадах всегда найдется место старому солдату, пусть даже не имеющему гражданской профессии. Некоторые становились техниками, другие — строевыми инструкторами, остальные — ординарцами. Крепость была им домом: перебравшись в какой-нибудь Купол, они умерли бы от скуки.

Бриггс никогда не получал повышения, не знал стратегии, баллистики, ничего другого, кроме обычного боя.

Но он был в Отряде Дуне сорок лет, из них двадцать пять на действительной службе. Он уже разменял седьмой десяток, крепкое тело сгорбилось, как у старого медведя, а лицо, и без того не шибко красивое, покрывали шрамы.

— Нормально… А теперь приготовь душ, ладно?

Бриггс вышел, а Скотт стянул грязную одежду и последовал за ним. Он наслаждался колющими струями — сначала горячая вода с мылом, потом спиртовая смесь и, наконец — чистая вода, горячая и холодная. Это было последнее, что он сделал сам, все остальное взял на себя Бриггс. Когда капитан вытянулся на лежанке, ординарец смазал лекарством его покрасневшие глаза и принялся массировать тело — ловко и сильно, чередуя ручной массаж с регенерирующим биологическим облучением. Под конец он сделал Скотту укол, чтобы снять усталость. Когда Бриггс кончил, Скотт был готов приступить к своим обязанностям: разум его прояснился, тело отдохнуло.

Бриггс принес свежий мундир.

— Я вычищу старый, капитан. Нет смысла выбрасывать его.

— Ничего не выйдет, — заметил Скотт, натягивая майку. — После того, как я вывалялся в грязи… Ладно, делай, как знаешь. Но, боюсь, он мне уже не понадобится.

Пальцы ординарца, застегивающие куртку Скотта, на мгновение застыли, потом снова забегали по ткани.

— Я не ослышался, капитан?

— Нет. Я подаю в отставку.

— Переходите в другой Отряд, капитан?

— Ну-ну, не забывайся, — усмехнулся Скотт. — Нет, дело в другом. А если бы и так, что ты сделаешь? Отдашь меня под трибунал в своем лице и на рассвете расстреляешь?

— Нет, капитан. Прошу прощения, но я решил, что вы спятили.

— Один Бог знает, почему я тебя терплю, — заметил Скотт.

— Ты дьявольски упрям. В твоей тупой башке нет места новым мыслям. Ты — квинтэссенция догматизма.

Бриггс кивнул.

— Похоже на то, капитан. Когда человек живет по определенным правилам так долго, как я, и правила эти раз за разом подтверждаются, он поневоле становится догматиком.

— Ты служишь, сорок лет, а я… двенадцать.

— Вы быстро идете в гору, капитан. Вы еще будете у нас цинком.

— Это ты так думаешь.

— Вы следующий на очереди после цинка Риса.

— Я покидаю отряд Дуне, — объяснил Скотт. — Но пока держи это при себе.

Ординарец кашлянул.

— Не понимаю, капитан. Если вы не переходите в другой Отряд, куда же вас несет?

— Ты когда-нибудь слышал о Куполах?

Бригтс позволил себе фыркнуть.

— Конечно. Они хороши, чтобы гульнуть, но…

— Я хочу поселиться в одном из них. В Куполе Монтана.

— Купола построили машины. А Крепость Дуне я строил своими руками. Здесь кровь смешана с пластиком. Нам пришлось сдерживать напор джунглей, пока техники ставили стены. Восемь месяцев, капитан, и не было ни одного дня без нападения. А нападения означали потерю людей, ведь у нас были только земляные защитные валы.

Корабли вели заградительный огонь, но ведь и сквозь него можно пройти. Это была настоящая битва, капитан.

Скотт вытянул ноги, чтобы Бриггс мог начистить его башмаки.

— Да, чертовски хорошая битва. Я знаю. — Он взглянул сверху на лысину ординарца: на коричневой коже кустами росли седые волосы.

— Вы знаете, но вас здесь не было, капитан. А я был. Сначала мы динамитом расчистили полукруг за охранными валами и начали копать. За нами шли техники, они ставили пластиковые стены так быстро, как только могли. Оружие привозили на баржах, на берегу стояли машины с амуницией. Над нашими головами то и дело свистели снаряды, но это был приятный звук: мы знали — все о'кей, пока продолжается заградительный огонь. Но он не мог продолжаться день и ночь, и джунгли частенько прорывались. Здесь пахло кровью, и это привлекало врага.

— Но вы его отбивали.

— Ясно, отбивали. Цинком был тогда Эдисон Дуне. Он сколотил Отряд за несколько лет до этого, но Крепости у нас тогда не было. Дуне и сам сражался вместе с нами. Однажды он спас мне жизнь. Так или иначе, мы построили эту Крепость, точнее, не мы, а техники. Никогда не забуду, как из орудия на стене дали первый выстрел. Я тогда чуть слезу не пустил. После этого было еще много работы, но когда выстрелило орудие, мы поняли, что добились кое-чего.

Скотт кивнул.

— Думаю, в тебе живет чувство собственника на эту Крепость.

Бриггс удивленно уставился на него.

— На эту Крепость? Не в этом дело, капитан. Есть много Крепостей, но речь идет о чем-то большем. Не знаю точно, о чем. Сам вид нашего флота… набор рекрутов… старые добрые тосты в кантине… сознание, что… — Он замолчал, запутавшись в словах.

Скотт улыбнулся.

— Я вижу, ты и сам толком не знаешь, Бриггс.

— Чего не знаю, капитан?

— Почему остался здесь. И почему не можешь поверить, что я ухожу.

Бриггс почти незаметно пожал плечами.

— Ну, причина в самом отряде Дуне, — сказал он. — Вот и все, капитан. И в Крепости Дуне.

— Но какое, черт возьми, это будет иметь значение, когда Крепости исполнится несколько сотен лет?

— Надо думать, никакого, капитан. Ко не нам судить об этом. Мы — люди Дуне, и это все.

Скотт не ответил. Он легко мог указать ошибки в рассуждениях Бриггса, но какой в этом смысл? Он встал, и ординарец снял невидимую пылинку с его куртки.

— Все в порядке, капитан.

— Хорошо, Бриггс. Меня ждет еще одна битва. Привезти тебе какой-нибудь сувенир?

Ординарец козырнул, скаля зубы в улыбке, и Скотт вышел. Чувствовал он себя прекрасно, высмеивая в глубине души фальшивые ценности, к которым пока должен был относиться серьезно. Разумеется, во время строительства Крепости погибло много людей, но могло ли одно это стать источником традиции? Какая польза от Крепости?

Через пару веков она утратит свое значение, станет бесполезным реликтом. Цивилизация движется вперед и даже сейчас с трудом переносит армию. Так какая же польза от солдат? Для привязанности требуются серьезные основания. Свободные Отряды сражались яростно, стойко, с безумным мужеством… сражались ради собственной гибели. Извечные причины войн исчезли.

Так как же все-таки со смыслом? По всей Венере гасли огни Крепостей. И они уже не зажгутся вновь… в ближайшие тысячу поколений!

5

Форт полностью самообеспечивался, скорее, в военном смысле, нежели в социальном. Не было нужды развивать сельское хозяйство, поскольку осад никогда не было. Продукты доставляли из Куполов по морю или по воздуху.

Однако военная продукция оставалась необходимой, поэтому в жизни форта важную роль играли техники — от физиков-экспериментаторов до сварщиков. Всегда была потребность в ремонте, поскольку в битвах бывали потери, да и оружие непрерывно совершенствовалось. Стратегия и моральная подготовка были не менее важны. Немногочисленный флот мог побить значительно более сильный при помощи прикладной психологии.

В доках Скотта встретил лейтенанта Бинне, тот наблюдал за спуском на воду новой подводной лодки. Злость у него еще явно не прошла — козыряя, он сохранял на лице мрачное выражение.

— Приветствую, лейтенант, — сказал Скотт. — Я провожу инспекцию. Вы свободны?

Бинне кивнул.

— Работы у меня немного.

— Что делать… рутина. Мы закончили эту подводную лодку как раз вовремя, верно?

— Да. — Бинне не скрывал радости при виде тщательно отделанного корабля, скользящего вниз по слипам.

Скотт тоже почувствовал, что сердце его забилось быстрее, когда лодка с плеском вошла в воду и через мгновение закачалась на волнах. Он взглянул туда, где на якоре стояли двенадцать серо-зеленых чудовищ из плакированного металла — линкоры. Каждый из них нес снаряжение для планеров, а сами планеры были сейчас тщательно укрыты. Между броненосцами стояли эсминцы, похожие на волков с ввалившимися боками. Кроме того, тут же были пришвартованы два легких авианосца, груженые планерами и водолетами, торпедоносцы и один приземистый монитор, непотопляемый и с мощным вооружением, но медлительный. Уничтожить его могла только серия прямых попаданий. Как и все мониторы, «Армагеддон» походил на горбатую жабу и был покрыт, за исключением орудийных портов, броней в форме перевернутой супницы, прочно закрепленной изнутри. «Армагеддон» делился на секции водонепроницаемыми отсеками и имел многочисленные вспомогательные двигатели; даже если монитор погибал, от него всегда что-то оставалось, в отличие от легендарного «Пауэра». Функционально он напоминал динозавра.

Такому чудовищу можно было отстрелить голову, но оно продолжало сражаться когтями и хвостом. Тяжелые орудия затрудняли передвижение этого монстра, и главной проблемой было ввести его в сражение. Он был невероятно медлителен.

Скотт нахмурился.

— Кажется, мы будем сражаться над Венерианской Впадиной?

— Угу, — буркнул Бинне. — Так мы договорились. Морские Дьяволы уже движутся в сторону Купола Монтана, а мы остановим их над Впадиной.

— Когда «час Икс»?

— Сегодня в полночь.

Скотт прикрыл глаза, пытаясь представить курс на карте. Выходило не очень-то хорошо. Когда битва завязывалась близ архипелага, была возможность укрыть монитор за островками, но сейчас это исключалось. И очень плохо, потому что Морские Дьяволы — отряд сильный, к тому же, они еще более усилились, объединившись с Легионом О'Брайена. Даже учитывая помощь Банды Мендеса, нельзя было предсказать исход битвы, «Армагеддон» мог бы оказаться решающим фактором.

— Я вот подумал… — сказал Скотт. — Нет, пожалуй, это невозможно.

— Что именно?

— Замаскировать «Армагеддон». Если Морские Дьяволы заметят, что подходит монитор, они уведут сражение в сторону. Хорошо бы ввести его в бой так, чтобы противник ничего не понял.

— Он и сейчас замаскирован.

— Но только цветом, а это легко разгадать. У меня мелькнула мысль превратить его в остров или дохлого кита.

— Для кита он слишком велик, а плавающие острова всегда вызывают подозрение.

— Да, конечно. Но если бы ввести «Армагеддон» в битву, не привлекая внимания противника… Гм-м… У мониторов есть гадкая привычка переворачиваться вверх дном, не так ли?

— Есть такое дело. Центр тяжести у них расположен слишком высоко. Но они не могут сражаться вверх дном. Это не самая удачная мысль, капитан. — На мгновение глаза Бинне вспыхнули.

Скотт кашлянул и отвернулся.

— Ну, ладно. Пошли дальше.

Флот оказался в образцовом порядке, и Скотт отправился в мастерские. Там работали над несколькими новыми корпусами, но шансов закончить работу до «часа Икс» не было. Вместе с Бинне они прошли в лабораторные помещения. Ничего нового, никаких сбоев или неожиданностей. Военная машина работала гладко.

У Скотта вдруг возникла новая идея. Он велел Бинне идти дальше одному, а сам направился к цинку Рису.

Цинк сидел в своем кабинете. Когда вошел Скотт, он как раз выключал видеофон.

— Это был Мендес, — объяснил Рис. — Они встретятся с нашим флотом в ста милях от берега и, разумеется, перейдут под наше командование. Мендес хороший командир, но до конца я ему не верю.

— Думаете, он ведет двойную игру?

Цинк Рис небрежно махнул рукой.

— «Брут — человек уважаемый во всех отношениях»…[37] Нет, он будет придерживаться договора. Но я не стал бы играть с Мендесом в открытую: как Свободный Солдат он заслуживает доверия, а как человек… Ну да ладно. Как у нас дела?

— Отлично. У меня есть план насчет «Армагеддона».

— Завидую, — честно признался Рис. — Мы никак не сможем ввести эту лохань в бой. Как только Морские Дьяволы его заметят, они уведут битву в другое место.

— Я думал о маскировке.

— Монитор есть монитор, его ни с чем не спутаешь. Ты не сможешь придать ему другой облик.

— За одним исключением: он может выглядеть перевернувшимся монитором.

Рис удивленно воззрился на Скотта.

— Интересно… Валяй дальше.

— Смотрите. — Капитан нарисовал на листке бумаги силуэт монитора. — Сверху «Армагеддон» похож на купол, а снизу — несколько иной, главным образом, из-за киля. Почему бы нам не смонтировать на мониторе фальшивый киль?

— Это можно.

— Всем известна слабость мониторов — при залпе всем бортом они порой переворачиваются вверх дном. Если Морские Дьяволы заметят перевернутый «Армагеддон», дрейфующий в их сторону, они наверняка решат, что корабль не способен сражаться.

— Это безумие, — ответил Рис. — Сумасшедшая идея, но может сработать. — Он отдал по видеофону короткие приказы. — Все ясно! Хорошо… Отправляйте «Армагеддон» в путь, как только погрузят снаряжение. Маскировку провести в море — нельзя терять время. Если делать это в доке, монитор никогда не догонит флот.

Цинк отключил связь. Его изрезанное шрамами лицо скривилось в улыбке.

— Надеюсь, это сработает, — Он щелкнул пальцами.

— Чуть не забыл… Племянник президента был с тобой, когда случилась авария, верно? Я все думаю, стоило ли освобождать его от обучения… Как он вел себя в джунглях?

— Неплохо, — ответил Скотт. — Я не спускал с него глаз. Из него выйдет хороший солдат.

Рис пристально посмотрел на капитана.

— А как с дисциплиной? Кажется, это его слабое место.

— Пока не жалуюсь.

— Ну что ж, ладно. Банда Старлинга не могла быть хорошей школой, особенно для неоперившегося молокососа. Кстати, о Старлинге. Цинк Мендес знает, что он использует атомное оружие?

— Нет. Если Старлинг и вправду это делает, то держит все в строгой тайне.

— После битвы разберемся. Нельзя допустить… нам не нужна еще одна атомная война. Хватит того, что мы потеряли Землю, а человечество понесло огромный урон. Если такая война повторится; людей и вовсе не останется.

— Не думаю, чтобы дело обстояло так серьезно. На Земле люди утратили контроль над крупными атомными базами, а у Старлинга может быть только ручное оружие.

— Это верно. С его помощью не взорвешь мир. Но наш закон совершенно ясен: «Никакой атомной энергетики на Венере».

Скотт кивнул.

— Хорошо, это все. — Рис жестом отпустил капитана. — Доброй погоды.

Пожелание это в вечно облачном мире звучало иронически.

После обеда в кают-компании Скотт вернулся в свою комнату покурить и немного отдохнуть. Отказавшись от массажа, предложенного Бриггсом, он послал ординарца в буфет за свежим табаком.

— И смотри, чтобы дали «Двадцать Звезд», — наказал он. — Меня тошнит от этой зеленой гидропонной капусты.

— Я свое дело знаю, капитан. — Бриггс вышел, слегка обиженный, а Скотт со вздохом уселся н кресло.

«Час Икс» — в полночь. Последний «час Икс» в его жизни. За весь день он ни разу не вспомнил о том, что все это для него в последний раз.

Он мысленно вернулся в Купол Монтана, вновь переживая минуты, проведенные в другом мире, на окутанном тучами Олимпе, вместе с Илен. Странно, но он не мог вспомнить лицо девушки. Возможно, она была лишь символом, и внешность ее не имела значения. И все же она была чудесна.

Но иначе, чем Джина. Скотт взглянул на трехмерный цветной снимок Джины у себя на столе. Кнопка на рамке включила движение и звук. Наклонившись вперед, он коснулся маленькой выпуклости. Фигура Джины в глубине фотографии с улыбкой шевельнулась, губы приоткрылись.

Голос ее, хоть и тихий, звучал совершенно естественно:

— Привет, Брайан. Хотела бы я сейчас быть с тобой. Вот тебе мой подарок, дорогой. — Она послала ему воздушный поцелуй и вновь замерла.

Скотт еще раз вздохнул. С Джиной было хорошо. Но…

Черт побери, она не хотела меняться! Да и почти наверняка не смогла бы. Илен, скорее всего, была не менее догматичной, но она символизировала жизнь в Куполе, а в этом-то Скотт и нуждался больше всего.

Жизнь Илен была искусственной, но она честно признавалась в этом и отлично сознавала, что все ее идеалы фальшивы. По крайней мере, она не делала вид — как делали это Свободные Солдаты, — что есть идеалы, за которые стоит умирать. Скотт вспомнил Бригтса. Для старого ординарца много значило то, что во время строительства Крепости Дуне погибло много людей. Но он никогда не спрашивал себя, зачем. Зачем они умирали? B чем была основная цель строительства Крепости Дуне? Война. А войны вскоре прекратятся.

Каждый должен верить в какие-то идеалы, прежде чем отдаст за них жизнь. Человек должен чувствовать, что помогает этим идеалам выстоять… поливая их собственной кровью, чтобы, наконец, расцвел цветок мечты. Багровый цветок Марса цвел долго. Как там в старой песне?

«Верно лишь одно, все прочее — мираж,

И этому цветку не миновать увясть».

Это была правда, но Свободные Отрады делали вид, что багровый цветок по-прежнему свеж. Они не хотели признать, что даже его корни засохли и с трудом впитывают кровь, льющуюся ради их неутолимой жажды.

Расцветут новые цветы, откроются новые почки, но в Куполах, а не в Крепостях. Сейчас зима, и цветы прошлого лета уже исчезли, но почки нового уже пробуждаются к жизни. И жизнь эта будет питаться перегноем войны.

В прибрежных Крепостях, охраняющих Купола, по-прежнему держались за отжившие традиции. Скотт поморщился. Смело, но бессмысленно и безумно. Он прежде всего человек, а не солдат, а человек по своей природе — гедонист, независимо от того, связан он с цивилизацией или нет.

Скотт был далек от людей Куполов, Он не чувствовал ничего общего с подводной культурой, и это не могло перемениться. Но он мог бы забыться в гедонистическом раю Куполов, в бесполезной пене, венчающей любое общество. С Илен он мог бы, по крайней мере, искать счастья, избегая горькой самоиронии, с которой жил так долго.

Илен честно признавала, что обречена, поскольку, к своему несчастью, была еще и умна.

«Вот потому, — подумал Скотт, — мы могли бы составить идеальную пару».

Капитан поднял голову — в комнату вошел лейтенант Бинне. Под загаром его лицо налилось кровью, из-под тяжелых век поблескивали полные злобы глаза. Захлопнув дверь, он остановился, пошатываясь, посмотрел на Скотта и процедил что-то нелестное: Капитан встал, холодный комок ярости застыл у него в желудке.

— Ты пьян, Бинне, — очень тихо сказал он. — Убирайся.

— Конечно, пьян, мой маленький оловянный солдатик. А ты любишь приказывать, да ведь? И пакостить за спиной. Сегодня ты отнял у меня командование левым флангом. Меня блевать тянет, когда я смотрю на тебя, капитан Брайан Скотт.

— Не строй из себя большего идиота, чем ты есть. В личном смысле ты нравишься мне не больше, чем я тебе, но с Отрядом это не имеет ничего общего. Я предлагал цинку поставить тебя командиром.

— Врешь, — покачиваясь, заявил Бинне. — Как я тебя ненавижу!

Скотт побледнел, шрам у него на щеке налился кровью. Бинне подошел ближе. Он был пьян, но руками владел вполне. Вдруг он размахнулся и дал капитану в зубы.

Скотт вел себя спокойнее. Он уклонился от следующего удара, а потом жестко и точно двинул лейтенанту в челюсть. Бинне отлетел назад, ударился о стену и мешком сполз на пол.

Растирая руку, Скотт с холодным интересом смотрел на него, словно что-то прикидывая. Потом он присел и осмотрел лейтенанта. Нокаут, ничего больше.

Вошел Бриггс, он не выказал ни малейшего удивления при виде неподвижного тела Бинне. Идеальный ординарец подошел к столу и принялся наполнять табаком жестяную коробку.

Скотт еле сдержал смех.

— Бриггс!

— Слушаю, капитан?

— Лейтенант Бинне поскользнулся и ударился обо что-то челюстью. Кроме того, он слегка под мухой. Займись им, хорошо?

— С удовольствием, капитан. — Бриггс взвалил тело Бинне на мускулистое плечо.

— «Час Икс» — в полночь. К этому времени лейтенант должен быть на борту «Мушкета». Трезвый. Это возможно?

— Конечно, капитан, — ответил Бриггс и вышел.

Скотт сел в кресло и набил трубку. Вернее было бы запереть Бинне в его комнате. Но, с другой стороны, это личные счеты. Можно сделать небольшую поблажку, тем более что Бинне — опытный офицер, и должен во время боя быть на борту. Скотт испытал смутную надежду, что лейтенанту отстрелят его дурную башку.

Через некоторое время он выбил из трубки пепел и отправился в порт, чтобы провести последнюю инспекцию.

В полночь флот поднял якоря, и на рассвете корабли Отряда Дуне уже подходили к Венерианской Впадине.

Корабли Банды Мендеса были с ними: семь броненосцев, крейсера поддержки, эсминцы и один транспортник.

Монитора у Банды не было: два месяца назад он перевернулся вверх дном и до сих пор стоял в доке.

Объединенный флот выстроился полукругом. Правый фланг — им командовал Скотт — состоял из «Мушкета», его командирского корабля — а также «Аркебузы», «Стрелы», «Мизерикордии» и всех линкоров Дуне. Их сопровождали два корабля Банды — «Навахо» и «Зуки», последний под командованием цинка Мендеса. У Скотта был один крейсер, второй находился на левом фланге. Между ними держались более легкие корабли.

Слева и сзади шли броненосцы: «Арбалет», «Пика», «Автомат», «Палица» и еще три корабля Банды Мендеса.

Цинк Рис держал флаг на «Пике», руководя всей операцией. Замаскированный «Армагеддон» тяжело сопел далеко позади, почти невидимый в тумане.

Скотт сидел в командной рубке, его окружали экраны видео-фонов и панели управления. Шестеро операторов непрерывно вели запись данных, готовые мгновенно включиться в дело, едва в наушниках прозвучит приказ. Для этого на груди у Скотта висел небольшой микрофон.

Взгляд капитана скользнул по экранам.

— Были рапорты с планеров?

— Нет, капитан.

— Соедините меня с командиром воздушной разведки.

Один из экранов замигал и ожил, на нем появилось лицо младшего офицера.

— Докладывай.

— Пока ничего, капитан. Минутку. — Послышался далекий гром. — Детекторы наткнулись на тайный канал связи прямо над нами.

— Планер противника в облаках?

— Вероятно. Сейчас он снова исчез.

— Постарайтесь его локализовать.

Впрочем, это было не так уж важно. Самолеты можно было обнаружить без труда, но с планерами — дело другое. Единственный способ засечь их — настроить камеры детектора точно на волну видеофона планера; задача потруднее, чем найти иголку в стоге сена. К счастью, они не могли нести бомб.

— Поступил рапорт от одного из наших планеров, капитан.

На экране появилось другое лицо.

— Говорит пилот. Я обнаружил неприятеля.

— Хорошо. Переключи камеру на инфракрасный диапазон. Какой сектор?

— Джи-Би восемьдесят семь, северо-запад, двадцать один.

Скотт склонился над своим микрофоном.

— Соедините меня с цинком Рисом и лейтенантом Гиром. И с цинком Мендесом.

Еще три экрана осветились, показав лица офицеров.

— Давайте пилота.

Где-то над Венерианской Впадиной пилот вел свой планер сквозь облака. Автоматическая телекамера, настроенная на инфракрасный диапазон, показала расстилающийся внизу океан. На экране были четко видны корабли в боевом порядке.

Скотт мысленно называл их один за другим: «Орион», «Вега», «Сириус»… ого, «Поларис»! Теперь легкие корабли. Как их много!.. Он продолжал считать.

— У них огромное численное превосходство, — заметил цинк Рис. — Цинк Мендес, ваши подводные детекторы уже работают?

— Работают. Пока ничего.

— Полагаю, сражение начнется через полчаса. Мы их обнаружили, и они нас, конечно, тоже.

— Принято.

Экраны потемнели. Скотт снова сел. Оставалось только ждать и быть готовым к любым неожиданностям. «Ори он» и «Вега» были крупнейшими боевыми кораблями Морских Дьяволов, они превосходили любой корабль Отряда Дуне или Банды Мендеса. На борту «Ориона», несомненно, находится цинк Флинн. У Морских Дьяволов тоже имелся монитор, но на экране его не было. Вероятно, это чудовище не успеет подойти, чтобы принять участие в битве.

Но даже без монитора Морские Дьяволы имели на воде подавляющее преимущество. Да и подводный флот не стоило списывать со счетов. Подводные детекторы цинка Мендеса могли уравнять шансы, вот только не оказалось бы, что этого мало.

Скотт снова подумал, что «Армагеддон» может стать главным козырем, последним аргументом. Но пока замаскированный монитор плелся далеко позади последнего из кораблей Дуне.

На экране появился лейтенант Бинне; теперь он превратился в дисциплинированного, вымуштрованного робота. Личных обид как не бывало — так действовала на человека боевая обстановка.

Впрочем, Скотт не ждал ничего иного, и его голос, когда он ответил на вызов Бинне, звучал совершенно бесстрастно.

— Водолеты готовы к старту, капитан.

— Отправляй их через пятнадцать минут. Передай приказ на левый фланг всем кораблям, имеющим водолеты.

— Принято, капитан.

Мгновение царила тишина, потом вдруг загрохотало.

Скотт настороженно окинул взглядом экраны. Появилось новое лицо.

— Морские Дьяволы раскрылись. Вероятно, для изучения района. Вероятно, над нами висят планеры, но мы пока не можем их обнаружить.

— Отправь людей под защиту брони и начинай пристреливаться. Приготовиться к отражению огня. И свяжись с нашими пилотами, что барражируют над Морскими Дьяволами.

Начинался непрерывный грохот, который будет теперь продолжаться до взрыва последнего снаряда. Пришел вызов от цинка Риса, и Скотт включил экран.

— Слушаю, цинк.

— Тревожь противника. Пока мы не можем сделать ничего особенного. Измени строй по плану «Эр-восемь».

Включился цинк Мендес:

— Обнаружены три вражеские подводные лодки. У наших детекторов максимальный угол наклона.

— Измени зону поражения так, чтобы не задеть наши подводные лодки.

— Сделано. Неприятель использует магнитные глубинные мины, ставит заслоны по мере приближения.

— Я поговорю с командирами подводных лодок.

Рис отключился.

Скотт прислушался к канонаде. До его ушей еще не доходил характерный звук ударов тепловых лучей — клан, клап — впрочем, противники еще недостаточно сблизились, чтобы применить это неточное, но сильное оружие.

— Есть потери, капитан. Прямое попадание в «Штык».

— Масштаб разрушений?

— Он сохранил ход. Точный рапорт позже.

Через минуту на экране появился пилот планера.

— Попадание в «Поларис», капитан.

— Включи пеленгатор.

Показался боевой корабль Морских Дьяволов с развороченной надстройкой, но явно еще способный сражаться.

Скотт покачал головой. Обе стороны уже включились в сражение, и хотя туман еще скрывал флоты друг от друга, они неуклонно сближались.

Канонада усилилась. Из-за сильных венерианских ветров целиться было трудно, но накрытия все же были.

Скотт мрачно кивнул, когда «Мушкет» вздрогнул от удара.

Теперь они получат свое. Здесь, в рубке корабля, он был так близок к битве, как ни один солдат сражающегося флота. Его глазами были экраны.

Их можно было переключать на инфракрасный диапазон, поэтому Скотт, запертый в самой середине корабля, мог видеть больше, чем наблюдатель с палубы. Что-то выскочило из мрака, и Скотт затаил дыхание, но тут же узнал силуэт «Мизерикордии», корабля Отряда Дуне. Она сбилась с курса. Капитан через малый микрофон устроил командиру скоротечный разнос.

Теперь двинулись водолеты — быстрые шершни, целившие во флот врага. Скотт вспомнил, что на одном из них находится Норман Кэн. Он снова подумал об Илен Кэн, но тут же отогнал воспоминание — сейчас для этого не было времени.

Сражение исключало посторонние мысли.

Цинка Мендес сообщил:

— Еще одиннадцать подводных лодок. Одна прорвалась. Кажется, крутится рядом с «Мушкетом». Сбрось глубинные бомбы.

Скотт кивнул и отдал приказ. В этот момент корабль содрогнулся, и через секунду пришло донесение: течь топлива с правого борта.

Да, несколько точно нацеленных торпед могут причинить большие неприятности.

«Мушкет» плыл под непрерывным обстрелом тяжелых орудий, тепловые лучи прошивали судно насквозь. Большим кораблям нелегко избежать этих жгучих лучей, которые могут расплавить броневые плиты, но водолеты, танцевавшие вокруг, как разъяренные псы, посылали в излучатели град снарядов. Такая атака требовала точного взаимодействия. Лучи были невидимы, и засечь их можно только тогда, когда сам становишься целью. Расчеты камер работали непрерывно: они прослеживали залпы с неприятельских кораблей, засекали излучатели и передавали информацию экипажам водолетов.

— «Ригель» Морских Дьяволов вышел из боя.

На экране крупный эсминец повернулся вокруг собственной оси, явно собираясь идти на таран. Скотт молниеносно отдал приказ, и «Мушкет» безжалостно ударил, расстреливая обреченный «Ригель».

Корабль проплыл так близко, что команда «Мушкета» видела, как его кладет с борта на борт. Скотт проследил его курс и бросился вызывать Мендеса.

— 0-Эм, 0-Эм, срочно! Дайте «Зуни»!

— Говорите, капитан.

— Измените курс, «Зуни»! Эсминец прицельно плывет прямо на вас! — выкрикнул Скотт.

— Принято… — Экран потемнел.

Скотт включил пеленгатор и даже застонал от того, что увидел. «Зуни» плыл быстро, но «Ригель» был слишком близко, чертовски близко.

И таранил.

— Черт бы тебя побрал… — пробормотал Скотт. Они вывели «Зуни» из сражения. Он доложил обо всем цинку Рису.

— Принято, капитан. Сохраняй строй «Эр-восемь».

На экране появился Мендес.

— Капитан Скотт, мы потеряли ход. Я выхожу на палубу. Мне нужно руководить подводными лодками. Для меня найдется место в вашей рубке?

— Конечно, цинк. Переходите через порт сектора семь.

Окутанные туманом флоты двигались параллельными курсами, линейные корабли сохраняли боевой порядок, изрыгая потоки лучей и град снарядов. Легкие корабли то и дело покидали строй, а водолеты роились как комары, скопом набрасываясь на каждый корабль крупнее себя.

Планеры при таком сближении были бесполезны.

Грохот продолжался, все новые и новые удары раскачивали «Мушкет».

— Подбит «Орион» Морских Дьяволов. Подбит «Сириус».

— Подбит «Апач», корабль Банды.

— Уничтожены еще четыре подводные лодки противника.

— Подводная лодка Дуне «Икс-шестнадцать» не отвечает.

— «Поларис» Морских Дьяволов потерял ход.

— Вышли из боя вспомогательные водолеты, номера девять и двадцать.

Тяжело дыша, вошел цинк Мендес. Скотт молча указал ему на соседнее кресло.

— Подбита «Пика». Минутку… Цинк Рис ранен, капитан.

Скотт замер.

— Подробности!..

— Сейчас… Он убит, капитан.

— Ну что ж, — сказал Скотт после паузы, — я принимаю командование. Передай это на корабли.

Он перехватил взгляд, который бросил на него цинк Мендес. Когда погибал цинк Отряда, имелись два варианта: выборы нового цинка или объединение с другим Отрядом. В данном случае от Скотта требовалось, чтобы он временно принял командование флотом. Позднее в Крепости Дуне пройдет общий сбор Отряда, где и будет принято окончательное решение.

Но сейчас Скотт подумал об этом только мельком. Рис мертв! Твердый, неподвластный эмоциям Рис убит. Капитан вспомнил, что где-то в Куполе у него была свободная жена. Отряд будет выплачивать ей ренту. Скотт никогда не видел эту женщину… Странно: теперь он подумал, какая она, а раньше такой вопрос просто не приходил в голову.

Экраны мерцали. Теперь его обязанности удвоились, нет, утроились. Руководя битвой, Скотт забыл обо всем прочем.

Это походило на первую степень амнезии, когда трудно определить, сколько времен прошло. Битва могла длиться час, а могла и все шесть. Или меньше часа.

— Эсминец потерял ход, крейсер тоже.

— Три вражеские подводные лодки выведены из строя.

И так далее, без конца… Сидя рядом с ним, цинк Мендес руководил подводным сражением. «Где, черт побери „Армагеддон“, — думал Скотт, — бой сто раз закончится, прежде чем появится эта черепаха-переросток».

Внезапно экран замерцал, и появилось худощавое лицо со сломанным носом — цинк Флинн, командир Морских Дьяволов.

— Вызываю командование Отряда Дуне.

— Принято. На связи капитан Скотт, командующий.

Почему Флинн вышел на связь? Флоты никогда не контактировали во время сражения, разве что обсуждался вопрос о капитуляции.

— Вы пользуетесь атомным оружием. Требую объяснений, — коротко произнес Флинн.

Мендес вздрогнул. Скотт почувствовал, как холодная рука стискивает его желудок.

— Разумеется, это произошло без моего ведома и согласия, цинк Флинн. Мне очень жаль. Прошу вас, сообщите подробности.

— Один из ваших водолетов выстрелил из пистолета в «Орион».

— Потери?

— Повреждено семиствольное орудие.

— Одно из наших орудий того же класса немедленно прекратит огонь. Что еще, цинк?

— Воспользуйтесь вашим детектором в секторе Мобиль-восемнадцать, южнее «Ориона». Ваши извинения приняты. Мы исключим инцидент из наших записей.

Флинн прервал связь, а Скотт поймал детектором водолет Дуне и увеличил изображение.

Маленькое суденышко удирало от огня неприятеля, мчась обратно к своему флоту, прямо на «Мушкет».

Сквозь прозрачный колпак Скотт видел, что бомбардир, у которого отстрелили полчерепа, безвольно обвис в кресле.

Пилотом был Норман Кэн, он все еще сжимал в руке атомный пистолет. Кровь ручьями стекала по его напряженному лицу.

Итак, банда Старлинга использовала атомное оружие.

Кэн, покидая ее, оставил себе атомный пистолет и сейчас, в возбуждении боя, использовал его против неприятеля.

— Расчет орудия правого борта. Водолет «Зет-девятнадцать-четыре». Уничтожить его, — холодно приказал Скотт.

Почти сразу же рядом с суденышком разорвался снаряд. На экране Кэн взглянул вверх, удивленный, что в него стреляют свои. Затем на лице юноши отразилось понимание. Он резко повернул и поплыл зигзагом, отчаянно пытаясь уклониться от града снарядов. Скотт следил за всем этим, стиснув зубы. Через мгновение водолет исчез в столбе разрыва, разлетевшись на куски.

Правосудие свершилось.

После сражения Отряды объединятся, чтобы уничтожить банду Старлинга.

Но пока бой продолжался, и Скотт вернулся к своим экранам, вычеркнув инцидент из памяти.

Постепенно чаша весов начала клониться в сторону Морских Дьяволов. Обе стороны теряли корабли, они выходили из боя, реже — тонули, и Скотт все чаще думал об «Армагеддоне», который мог бы разом решить исход сражения. Но тот по-прежнему плелся далеко позади.

Скотт не услышал взрыва, уничтожившего командную рубку — он сразу потерял сознание.

Вероятно, беспамятство длилось недолго. Открыв глаза, он увидел разгромленную рубку и в первый момент решил, что уцелел он один. Но это не могло быть прямым попаданием, тогда погиб бы и он.

Он лежал на спине, придавленный тяжелой балкой, но кости были целы. Ему просто повезло — основной удар приняли на себя операторы. Скотт сразу понял, что они мертвы.

Он попытался выбраться из-под балки, но это оказалось ему не по садам. В громе битвы голос его совершенно терялся.

У двери что-то шевельнулось. Цинк Мендес с трудом поднялся и огляделся по сторонам. Кровь ручьем стекала по его лицу.

Он остановился, покачиваясь взад-вперед, и тупо взглянул на капитана.

Потом положил руку на рукоять своего пистолета.

Скотт легко прочитал его мысли. Если бы сейчас погиб капитан Отряда Дуне, был бы шанс, что Банда Мендеса соединится с Отрядом Дуне и он примет командование. Этого требовало военно-политическое равновесие.

Если же Скотт выживет, он, вероятно, будет выбран цинком.

Таким образом, убийство принесло бы Мендесу немалую выгоду.

Какая-то тень проскользнула в дверь. Стоявший спиной к вошедшему, Мендес не видел, что лейтенант Бинне остановился на пороге, молча глядя на эту сцену, Скотт знал, что Бинне не хуже его самого оценивает ситуацию, а лейтенант понимал, что через мгновение Мендес вытащит оружие и выстрелит.

Скотт ждал. Пальцы цинка сомкнулись на рукояти пистолета. Криво усмехнувшись, Бинне сказал:

— Я думал, этот снаряд прикончил вас, капитан. Но солдата Дуне не так-то просто убить.

Мендес снял руку с пистолета и встал прямо. Потом повернулся к Бинне.

— Рад видеть вас, лейтенант. Может, вместе нам удастся поднять эту балку.

— Попробуем.

Вдвоем они сняли балку с груди Скотта. Взгляд капитана на мгновение встретился с глазами Бинне. В них по-прежнему не было никаких дружеских чувств.

Честно говоря, Бинне вовсе не спас Скотту жизнь. Это был, скорее, вопрос лояльности к Отряду Дуне. Бинне был прежде всего солдатом.

Скотт ощупал себя — все цело.

— Долго я был без сознания, лейтенант?

— Десять минут. «Армагеддон» подходит.

— Отлично. Морские Дьяволы меняют курс?

Бинне покачал головой.

— Пока они ничего но подозревают.

Скотт откашлялся и направился к двери, остальные двинулись следом.

— Нам нужен другой флагман, — заметны Мендес.

— Хорошо. Пусть будет «Аркебуза». Лейтенант, принимайте командование здесь. Цинк Мендес…

Водолет перевез их на «Аркебузу», все еще пригодную к бою. Скотт заметил, что «Армагеддон» еле-еле ползет через волны. Согласно плану сражения, корабли Дуне подвели Морских Дьяволов к этому явно беспомощному гиганту. Техники поработали на славу: фальшивый киль выглядел весьма убедительно.

На борту «Аркебузы» Скотт принял командование, оставив Мендесу вспомогательный пульт для его глубинных бомб. Цинк склонился над плечом капитана.

— Подождем, пока заговорит монитор, капитан.

— Да… но пока наши дела идут неважно.

Никто из них ни слова не сказал об инциденте, его тактично забыли — единственное, что можно было сделать.

По-прежнему гремели орудия. Морские Дьяволы поливали огнем строй Дуне, они явно побеждали. Скотт, морщась от боли, смотрел на экраны. Если тянуть и дальше, может оказаться слишком поздно.

Он взглянул на изображение «Армагеддона». Корабль находился в превосходной позиции между двумя крупнейшими кораблями Морских Дьяволов.

— Снять маскировку, — скомандовал он. — Всем стволам — огонь!

На мониторе открылись орудийные порты, выдвинулись огромные орудия. Они выстрелили почти одновременно, и их грохот заглушил залпы легких орудий.

— Всем судам Дуне — в атаку, — приказал Скотт. — План «Эр-семь».

Наконец-то!

Корабли Дуне начали общее наступление. Грохоча и шипя, их орудия пытались заглушить залпы монитора. Это им не удалось, но отчаянный натиск решил дело.

Ввести монитор в сражение было почти невозможно, но уж если это удалось, остановить чудовище могло только ядерное оружие.

И все же Морские Дьяволы еще дрались, пытались перегруппироваться. Но все было бесполезно: крупные линейные корабли уже не могли уйти из-под обстрела всесокрушающих орудий «Армагеддона». А это значило…

На экране появилось лицо цинка Флинна.

— Мы сдаемся, капитан. Прекратите огонь.

Скотт отдал приказ, и рев орудий сменился невероятной, звенящей тишиной.

— Это было великое сражение, цинк.

— Согласен. Ваша уловка с монитором просто великолепна.

Итак, все кончилось. Скотт чувствовал, будто в нем что-то оборвалось: его покинуло возбуждение, благодаря которому он держался до сих пор.

Остальное было чистой формальностью.

Символические глубинные бомбы будут сброшены на Купол Вирджиния. Они не причинят Куполу никакого вреда, но таковы уж правила игры. Купол, поддерживающий проигравшую сторону, заплатит выкуп — все как обычно. Это будет определенное количество кориума или его денежный эквивалент — по договоренности. Казна Дуне изрядно пополнится. Часть денег пойдет на ремонт судов и строительство новых, и жизнь Крепости пойдет своим чередом.

Стоя один на палубе «Аркебузы», плывущей к Куполу Вирджиния, Скотт смотрел, как мрак превращает облака из жемчужных в серые, а потом и вовсе съедает их. Он был один на один с ночью.

Из иллюминаторов за спиной капитана лился теплый желтый свет, но Скотт не поворачивался. Он думал, что это похоже на окутанный облаками Олимп в Крепости Монтана, где он клялся Илен… во многом.

Но была и разница. На Олимпе человек уподоблялся богу, возносился над миром. Здесь же, в этой непроницаемой темноте, чувства обособленности не возникало. Вокруг ничего не было видно — у Венеры нет спутника, тучи закрывали звезды, а море не фосфоресцировало.

«Под этими водами стоят Купола, — думал Скотт, — и будущее принадлежит им. Битвы, вроде сегодняшней, нужны, чтобы Купола жили».

Люди приносили себя в жертву и всегда будут это делать ради общества, ради армии или ради собственных иллюзий.

Человек не может жить без идеала. «Не будь Бога, люди создали бы его».

Даже Бинне доказал свою преданность фетишам, а ведь Скотт знал, что он его по-прежнему ненавидит.

Идеалы Свободных Отрядов были насквозь фальшивыми, и все же оттого, что люди в них верили, цивилизация может возродиться — из Куполов. Цивилизация, которая забудет своих обреченных защитников — солдат морей Венеры, Свободные Отряды, выкрикивающие свои безумные и безнадежные боевые кличи, зовущие к ночи без рассвета.

Илен…

Джина.

Это был не простой выбор. Впрочем, выбора и не существовало. Скотт прекрасно знал, что никогда не поверит всем сердцем в Свободные Отряды. Всегда где-то в нем самом будет горько усмехаться Дьявол.

Плеск волн сделался громче.

Все это ни гроша не стоило, да и его рассуждения были сентиментальны, безумны, глупы и слащавы.

Но теперь Скотт знал, что не вернется к Илен.

Конечно, он был глупцом.

Но еще — солдатом.

Промашка вышла

У нас, в городке Гуаймас, есть свое чудо. Правда, лишь те, кто видел его собственными глазами, верят, что это действительно чудо. Вот почему ни в одной газете пока не появилось ни словечка. К фотографиям отнеслись скептически. Решили, что это подделка. Никто за пределами Гуаймаса — и Пуэбло Пекуэньо — не воспринял их как доказательство.

И все же однажды наступит день, когда корреспондент журнала «Лайф» сумеет убедить свое нью-йоркское начальство, что он не пьян. Однажды наступит день, когда какой-нибудь адмирал, или физик, или конгрессмен окажется в нужное время в нужном месте. Тогда вы услышите о том, что за чудеса творятся в Гуаймасе — и, конечно, в Пуэбло Пекуэньо. Однако что бы ни появилось в печати, там никогда не напишут, как все началось. Бессовестный делец Том Диллон вряд ли станет рассказывать об этом, а Тио Игнасио, хоть и болтун, порой не прочь приврать.

Все началось одним солнечным утром в Нижней Калифорнии…

— Эти креветки полетят отсюда прямо на рынок,— уверенно заявил Диллон, обращаясь к brujo.

Brujo, то есть колдун, перевел взгляд на восток, где искрился в лучах солнца Калифорнийский залив. Никаких летающих креветок в воздухе не наблюдалось. Несколько жителей деревни бродили с сетями по берегу, без особой надежды разыскивая креветок, благодаря которым крошечная деревушка Пуэбло Пекуэньо приобрела некоторую, пусть и скромную, известность. Вот вроде бы летучая рыба на мгновение выскочила из родной стихии и тут же ушла обратно в воду… А может, показалось — уж больно далеко…

— Мне не терпится взглянуть на это,— отозвался Тио Игнасио.— Даже такой старый чародей, как я, дрожит от возбуждения, как мальчишка, когда выпадает редкий случай быть свидетелем волшебства, какого мир еще не видел.

Диллон подавил желание хорошенько пнуть старого колдуна, чтобы тот сам полетел — с утеса прямиком в залив. Вместо этого он вежливо произнес:

— Должно быть, я недостаточно ясно выразился.

— Что ты, что ты, это у меня с мозгами плохо,— сказал Тио Игнасио.— Я подумал — конечно, я подумал неправильно,— что ты собираешься доставлять [38] no воздуху.

— Нет, все правильно,— ответил Диллон.— Вот почему мой самолет — моя летающая машина — ожидает вон там, на той столовой горе. Завтра, если все пойдет хорошо, мы погрузим недельный улов креветок в этот самолет, и они полетят в Гуаймас.

— Воистину настало время чудес,— отозвался Тио Игнасио.— Можно предложить тебе глоток вина?

— Спасибо… Так вот, есть лишь одна маленькая трудность. Жители Пуэбло Пекуэньо отказываются продавать мне креветок. Говорят, что в базарный день Фелипе Ортега всегда отвозит их улов в Санта-Росалию, что на другом берегу полуострова. А завтра как раз базарный день. Нужно сделать так, чтобы Фелипе не смог добраться до Санта-Росалии.

Оба задумчиво посмотрели туда, где дорога, на которой в дождливую погоду свиньи утопали в грязи по уши, тянулась на север от Пуэбло Пекуэньо к Санта-Росалии.

Тио Игнасио ждал.

— Как я понимаю, ты обладаешь магической силой,— продолжал Том Диллон.— Если бы мне удалось уговорить тебя наслать brujeria[39] на Фелипе Ортегу…

— Ты хочешь, чтобы я наложил заклятие на собственного племянника?

— Я надеялся, что ты окажешь мне любезность и примешь небольшой подарок.

Тио Игнасио вздохнул.

— Очень жаль. Попроси ты о чем-нибудь другом, сеньор, я охотно исполнил бы твое желание. Но тут я ничего поделать не могу. К несчастью, мой племянник невосприимчив к заклятиям.

— Говоря о маленьком подарке, я имел в виду…

— Ох, да я не об этом,— перебил его колдун.— Я не торгуюсь. По крайней мере, пока. Тут такое дело. В детстве Фелипе был очень противным мальчишкой. И однажды я его наказал — уж не помню, за что именно,— я наложил на него заклятие. Может, меня раздражало его вечное нытье. Он был такой маленький, хилый… Не то что сейчас — большой, сильный молодой мужчина. И все из-за меня.

Диллон смотрел на него с вежливым недоумением.

— Да заклятие оказалось слишком слабым,— пояснил Тио Игнасио.— Такое иногда случается. Совсем слабенькое заклятие, не страшное. Фелипе был маленьким заморышем, а потом вдруг — раз! — и стал большим и здоровым парнем. Ну, не таким большим, как сейчас, конечно. Ему тогда было всего шесть лет. Однако из болезненного, вечно хныкающего малыша он неожиданно превратился в крупного, орущего благим матом детину. И потом никакое мое заклятие его не брало. Что-то вроде того, когда приходит доктор и царапает детей. Они как бы слегка заболевают, а потом у них не бывает оспы.

— Понятно,— сказал Диллон.— Мы называем это прививкой.

На этом разговор прервался. Мужчины сидели, обдумывая, как бы объегорить друг друга. Диллон восхищался изворотливостью колдуна: надо же, какую байку сочинил, лишь бы набить себе цену. У Диллона, однако, была своя гордость. Еще никому не удавалось надуть его в денежных делах. Однако, по правде говоря, до сегодняшнего дня он и не попадал в подобные истории. Временами Том Диллон почти жалел, что ему довелось услышать о camarones grandes, редких, восхитительно вкусных креветках, которые прекрасно чувствуют себя лишь в одном месте в мире и представляют собой единственную продукцию, поставляемую на рынок захудалой деревушкой Пуэбло Пекуэньо.

Эти самые camarones grandes и привели Тома Диллона в Пуэбло. Его план состоял в том, чтобы ежедневно доставлять улов креветок в Гуаймас, где их можно было заморозить, а уж в таком виде отправлять куда угодно, чтобы они попали на стол алчущим посетителям ресторанов. Однако осуществить этот нехитрый замысел оказалось не так-то просто.

Экономика Пуэбло Пекуэньо опиралась исключительно на традиции. Раз в неделю Фелипе Ортега на своем Эль-Джипе[40] (иначе он машину не именовал) отвозил груз креветок за пятьдесят миль в город Санта-Росалия, где этих маленьких, одиноких созданий перегружали на борт местного баркаса, чтобы доставить в Гуаймас. Эль-Джип был старой дребезжащей колымагой, очень [41]. Поездка на этом драндулете по ужасным дорогам Нижней Калифорнии занимала весь день еще и потому, что Фелипе относился к своей машине с бесконечной нежностью и проливал потоки слез по поводу малейшей поломки. Водил машину Фелипе очень осторожно. Более того, он ни за что не соглашался делать больше одной поездки в неделю. По его словам, было бы жестоко заставлять Эль-Джип трудиться чаще.

Пытаясь организовать ежедневную доставку креветок на своем личном самолете из Пуэбло Пекуэньо в Гуаймас, Диллон обнаружил, что жители деревни отказываются иметь с ним дело. Это, говорили они, было бы невежливо по отношению к Фелипе. Напрасно Диллон объяснял, как много денег они заработают, если он будет забирать у них улов. От них требуется лишь вылавливать столько креветок, чтобы это оправдало ежедневные полеты. Жители отвечали, что если станут ловить креветок каждый день, то к тому дню, когда Фелипе отправится в свою еженедельную поездку в Санта-Росалию, они испортятся. Диллон спрашивал, почему нельзя ездить чаще. Они смотрели на него как на сумасшедшего.

Это объяснялось очень просто: жители Пуэбло были консерваторами во всем, что касается традиций. На протяжении многих лет они отсылали своих креветок с Эль-Джипом раз в неделю и не собирались ничего менять. А что до самолета, то это против Господа. Конечно, жителям деревни уже приходилось видеть самолет, но они никогда не понимали, как тот работает. Ласточка или бабочка — это понятно. Даже летучая рыба. Но летающая машина… нет, это что-то таинственное и опасное.

— Она работает точно так же, как Эль-Джип,— говорил Диллон.— Вам понятны механические принципы работы Эль-Джипа?

— Это,— отвечали ему,— совсем другое дело. Эль-Джип едет, потому что им управляет Фелипе, а Фелипе мы знаем. Тут, несомненно, нет никакой тайны.

— Я могу пригнать сюда судно.

— О, к Пуэбло Пекуэньо никогда не приставал ни один корабль, кроме наших,— со смехом заявляли мексиканцы.— Кроме того, это будет невежливо по отношению к Фелипе.

— Но я могу сделать всех вас богачами — в определенных пределах, конечно,— если вы согласитесь сотрудничать.

— Сотрудничать мы будем с радостью. Но los camarones должен возить Фелипе Ортега.

Оказавшись в тупике, Диллон пришел к Фелипе Ортега. Это был крупный, сентиментальный и немного неуравновешенный молодой человек. У него была жена, четверо детей и Эль-Джип. Диллон сделал ему восемь различных предложений, но все они были отвергнуты на том основании, что это было бы невежливо по отношению к Эль-Джипу. В конце концов, поскольку Диллону нравились молодой человек и шумная, но приятная атмосфера его тесного дома, он предложил нанять Фелипе, чтобы тот ездил на своем Эль-Джипе в Санта-Росалию с грузом креветок ежедневно. Да ведь не пройдет и нескольких месяцев, как старый автомобиль от такой каторжной работы развалится на части, ответил Фелипе. При этом он тяжко вздыхал, нежно поглаживая капот Эль-Джипа и нашептывая ему какие-то невыполнимые обещания. Диллон почувствовал себя убийцей.

Учитывая вышеизложенное, может показаться странным, что следующий план Диллона предполагал диверсию на Эль-Джипе. Правда, Том чувствовал себя виноватым и избегал встречаться глазами с невинным взглядом фар Эль-Джипа. Но, в конечном счете, дело есть дело, а жители Пуэбло Пекуэньо оказались редкостно неделовыми людьми. И, безусловно, это был вопрос профессиональной гордости. Как мы уже говорили, еще никому не удавалось перехитрить Тома Диллона в делах.

А еще, уладив свои дела, он привезет механика, который отремонтирует Эль-Джип. Диллон мог бы даже заплатить ему за работу, но не станет — это задело бы достоинство Фелипе. Однако можно придумать что-нибудь другое…

К сожалению, повредить машину и остаться незамеченным в крошечной мексиканской деревушке практически невозможно. Даже если бы Диллон сумел отвязаться от целой тучи детей, собак и свиней, которые таскались за ним по пятам, ему ни за что бы не удалось избежать бдительного взгляда Фелипе. Фелипе охранял свой Эль-Джип ревностно, словно Аргус[42].

И в результате, поскольку жители Пуэбло Пекуэньо верили в магию, Диллон решил обратиться к местному колдуну. Колдуны, как он усвоил уже давно, порой могут оказаться весьма и весьма полезны. А Тио Игнасио — это Диллон понял с первого взгляда — был чрезвычайно хитер, даром что плох здоровьем и стар. С ним можно иметь дело, пусть даже придется притвориться, будто Диллон верит в его магическую силу. Невелика плата.

Словом, когда brujo[43] объяснил, что у Фелипе иммунитет к заклятиям, Диллон, после недолгих раздумий, спросил его:

— А нельзя ли, сеньор, наложить brujeria на машину Фелипе?

— Наложить заклятие на Эль-Джип? — Тио Игнасио поскреб седую голову.— Разве такое возможно? Я могу заколдовать семью человека, его животных, его урожай… но это все живое.

— Однако я слышал, что ты можешь заколдовать дом человека.

— Дом сделан из плодов земли, нашей матери. Кроме того, в доме живут люди, и жизнь передается ему от них. Но машина?

— Я видел такое в Эль-Пасо,— сказал Диллон.— Видел, как один колдун племени навахо сделал muneco[44] автомобиля… ну, как бы его изображение…

— Muneco, ясное дело. Muneco из глины, смешанной с краской, которую нужно соскоблить с Эль-Джипа. И, возможно, с каким-нибудь винтиком из его таинственной начинки… Постой. Я никогда не слышал о таком. Возможно ли, что машина тоже живая? Правда, Фелипе говорит Эль-Джипу о своих чувствах, но голова у Фелипе такая же нежная, как его сердце. Давай-ка подумаем. Люди, урожай, дома — это все вещи известные. Но Эль-Джип… Фелипе пригнал его из Тихуаны, через весь полуостров… и… короче говоря, сеньор, Эль-Джип — единственный автомобиль в Пуэбло Пекуэньо. Выполнив твою просьбу, я создам прецедент. Это будет нечто особенное.— Потрясенный неожиданно открывшейся ему концептуально новой перспективой, Тио Игнасио прикрыл морщинистые веки.

— С другой стороны,— продолжал он, снова открыв глаза,— племянник не выказывает мне должного уважения и приносит мало подарков. Разве так следует поступать понимающему свой долг племяннику? Если бы у него не развился иммунитет к моим заклинаниям, он приносил бы мне гораздо больше подарков.— Внезапно голос старого колдуна зазвучал с новой силой.— Hijo de perro![45] Я ему покажу, кто в Пуэбло Пекуэньо brujo! С огромным удовольствием. Но, впрочем, это будет стоить мне баснословно дорого, так что не стоит мечтать… Ведь я просто бедный старик, одинокий, перебивающийся с хлеба на воду…

— Но я настаиваю, чтобы ты позволил мне пожертвовать небольшую сумму на…

— Небольшую? — пробормотал Тио Игнасио, не сводя маленьких поросячьих глазок с Диллона, который полез за бумажником.

В итоге сговорились на восьмидесяти песо. Из осторожности Диллон вручил старику только десять — с условием, что остальное уплатит по результату.

— По результату, сеньор?

— Конечно. Если креветки — или Эль-Джип — доедут до Санта-Росалии, значит, твоя магия не сработала и я ничего тебе не должен,— твердо ответил Диллон.

Знавал он старых обманщиков вроде Тио Игнасио.

Brujo вздохнул.

— На все воля божья.

Диллону очень хотелось заметить, что подсыпать немного песка в коробку передач Эль-Джипа тоже не помешает, но он прикусил язык. У него почему-то возникла уверенность, что у колдуна хватит знаний и средств, чтобы повредить обожаемый автомобиль Фелипе. И вся магия, которая потребуется Тио Игнасио, это отвертка и темная ночь.

На этом Диллон распрощался с колдуном, пообещав себе, что, как только дело выгорит, он не просто слегка подремонтирует Эль-Джип, а сделает полноценный капитальный ремонт. В конце концов, без практической жилки нынче никуда.

Какое облегчение — иметь дело с практичным человеком типа Тио Игнасио.

Ранним утром следующего дня Том Диллон, прислонившись к стене дома, наблюдал за Эль-Джипом, стоящим посреди площади. Фелипе готовился отбыть в Санта-Росалию. Корзины с креветками были уже погружены — погрузка представляла собой длительное действо, прерываемое бесчисленными паузами на увлекательные беседы. Последние двадцать минут Фелипе посвятил тому, что прощался с каждым жителем Пуэбло Пекуэньо лично. Потом он заключил в нежные объятия свою жену, и они стали говорить, говорить без умолку, словно не в силах расстаться, что было бы вполне естественно, если бы Фелипе собирался, скажем, лет на двадцать в Южную Африку. Эта сцена неизменно повторялась каждую неделю.

Тио Игнасио в поле зрения не наблюдалось. Или он притащился сюда на своих тощих ногах еще до появления Диллона, быстренько испортил что-то в потрохах Эль-Джипа и скрылся, или автомобиль по-прежнему на ходу.

Возможно, у колдуна есть сообщник. Люди шатались вокруг Эль-Джипа, время от времени обращаясь с дружескими замечаниями к молчаливому автомобилю, но… Диллон присел на корточки и заглянул под Эль-Джип. Никаких признаков серьезного повреждения.

Наконец Фелипе нашел в себе силы выпустить супругу из объятий и забрался в Эль-Джип. Машина была так набита креветками, что для него едва-едва хватило места. Он повернул ключ, потратил пять минут на болтовню с мэром и наконец нажал на стартер.

Ничего не произошло.

Эль-Джип не реагировал. Он был, как выразился бы Тио Игнасио, muerte[46].

Диллон облегченно вздохнул.

Еще около пяти минут Фелипе экспериментировал со стартером. В конце концов, обсудив проблему со всеми собравшимися, он вылез из машины, открыл капот и принялся ковыряться в двигателе отверткой. Время от времени то тут, то там искрило — и только.

Стало ясно, что Эль-Джип сдох. Последовал оживленный обмен мнениями. Время шло. Выбрав подходящий момент, Диллон подошел к людям на площади.

— Я мог бы вам помочь.

— Вы механик, сеньор?

— Нет. Однако ясно, что Эль-Джип не в состоянии ехать. Солнце жарит, время идет, и креветки могут испортиться. Не разумнее ли подумать о том, чтобы доставить их другим способом?

— Это не…— с сомнением начал Фелипе, но Диллон торопливо продолжал:

— Моя летающая машина наготове. Прежде чем креветки испортятся, я могу доставить их в Санта-Росалию… или даже, еще лучше, прямо в Гуаймас.

— По воздуху? — в ужасе охнул какой-то морщинистый старец.

— А иначе креветки протухнут. Есть только один выход, сеньоры.

Разгорелся жаркий спор.

Диллон, стараясь не смотреть в глаза Фелипе, сурово заявил:

— Эль-Джип никогда больше не тронется с места.

И Пуэбло Пекуэньо погибнет тоже — если не доставлять креветки на рынок по воздуху. Los camarones — единственное, что у вас есть. Стоит вам лишь слово сказать, и я сочту за честь спасти Пуэбло Пекуэньо от гибели.

— Тише, тише, сеньор,— сказал кто-то.— Это невежливо по отношению к Фелипе.

— Дело не во мне,— возразил Фелипе.— Но Эль-Джип, бедный малыш, при виде которого у меня прямо сердце разрывается… Вы могли бы, по крайней мере, отойти, чтобы он не слышал.— Он нежно погладил помятое крыло автомобиля.— Хотя теперь уже слишком поздно. Мой бедняжка, я знаю, у тебя этой ночью разболелись шины. Но сейчас они снова хорошо накачаны воздухом. Что же у тебя за горе?

Все огорченно молчали.

— Креветки испортятся,— пробормотал Диллон.

— Это мы уже поняли,— откликнулся старец, который пугался полетов по воздуху.— Пойдемте в церковь и помолимся.

Диллону тоже было интересно, что за беда приключилась с Эль-Джипом, но он сдержал свое любопытство. Он подозревал, что в машине что-то закоротило, но, поскольку пара-тройка бездельников осталась на площади, сонно развалившись в тени, Диллон не решился подойти к Эль-Джипу, просто закурил сигарету. Правда, немного передвинувшись, прислонился к другой стене, чтобы фары не смотрели прямо на него; взгляд машины казался укоризненным и немного печальным.

Прошло довольно много времени, прежде чем жители деревни вернулись, довольные и счастливые.

— Бог ответил на наши молитвы! — сообщил Фелипе.— Пока я молился, меня вдруг осенило — словно молнией ударило. Я впрягу двух ослов в Эль-Джип и отвезу креветки в Санта-Росалию. Пуэбло Пекуэньо спасен.

Диллон закашлялся, подавившись дымом сигареты.

Кто-то протянул ему бурдюк с вином.

— Это ли не счастливый день? — спросили его.

— Куда уж счастливее,— согласился он и, отказавшись от вина, торопливо зашагал в лачугу Тио Игнасио.

Фелипе и остальные разошлись на поиски ослов и упряжи.

— Мы договаривались, что ни креветки, ни Эль-Джип в Санта-Росалию не попадут,— требовательно заявил Диллон.

Brujo продемонстрировал ему шестидюймовую модель Эль-Джипа, сделанную из твердой глины.

— Я старался, как мог, сеньор. Видишь? Это muneco. Что случается с muneco, то случается и с Эль-Джипом. Сегодня ночью я спустил шины, но Фелипе накачал их снова. Тогда утром я сделал… кое-что еще. Эль-Джип мертв, разве не так?

— И все же он в состоянии двигаться. Ослы могут дотащить его до Санта-Росалии.

— Жаль,— продолжал Диллон.— Стало быть, я ничего тебе не должен…

— Сеньор! — воскликнул потрясенный колдун.— А как же семьдесят песо?

— Послушай, это ты должен мне те десять, которые я дал тебе, чтобы закрепить нашу сделку. Ведь ты ее нарушил. Извини, но твоя магия не настолько сильна, чтобы помочь мне. Что правда, то правда!

И Диллон повернулся, собираясь уйти.

Тио Игнасио, держа в корявых пальцах muneco, пристально смотрел на него.

— Никогда прежде я не заговаривал машину,— пробормотал он.— Что касается человека, я силу своей магии знаю. Почти всегда. А вот с машиной… quien sabe?[47]

— В любом случае, теперь уже слишком поздно,— сказал Диллон.— Жаль. Я выложил бы двести песо за то, чтобы Эль-Джип сегодня не добрался до Санта-Росалии.

— А? Что же… прекрасно, сеньор, я попытаюсь еще раз. Заставлю Эль-Джип скользить.

Диллон вопросительно посмотрел на старика.

— Как человек по мокрой грязи. Если, скажем, полить маслом колеса muneco, колеса Эль-Джипа тоже начнут скользить. Разумеется, если я применю свое заклинание. Так, значит… масло.

— Ах да. Согласен. У тебя оно есть?

— Послал бог немного…

Колдун вышел и вскоре вернулся с маленькой баночкой масла. Пропажу точно такой же баночки недавно обнаружил у себя Диллон.

— Ну вот,— сказал колдун, смазывая маслом колеса глиняного muneco. Помолчав, он от души рассмеялся.— Помнишь, я рассказывал, что наложил слишком слабое заклятие на Фелипе, когда тот был ребенком? И что в результате он вырос сильным и стал невосприимчив к магии? Ну, теперь я убедился, что это не так, до известной степени, конечно. Из-за его огромной любви к Эль-Джипу они теперь вроде как одно целое. Что причиняет вред Эль-Джипу, то причиняет вред и Фелипе. Значит, в итоге, заклинание действует и на Фелипе. Кому-то может прийти в голову, что с моей стороны это месть. Но что сталось бы с человеком, если бы он не верил в справедливость? — Старик противно захихикал, продолжая энергично размазывать масло.

Однако Диллон уже спешил обратно.

Обычное вымогательство, и ничего больше. Игнасио спланировал все с самого начала, возможно, даже с молчаливого согласия Фелипе. Идея состояла в том, чтобы заставить Диллона подергаться, а потом повысить цену. Так оно и вышло. Теперь, за двести песо, магия Тио Игнасио сработает куда лучше, рассуждал Диллон. Может, все ослы в Пуэбло Пекуэньо таинственным образом исчезнут, и тащить Эль-Джип в Санта-Росалию будет некому. Не имеет значения, какой способ использует колдун,— важен результат. А Диллон чувствовал, что Тио Игнасио относится к тому сорту людей, которые добиваются результата.

Что ж, дело есть дело. И поскольку Диллон в случае необходимости был готов выложить гораздо больше двухсот песо, ход событий его вполне устраивал.

К тому времени когда он добрался до площади, стало ясно, что с Эль-Джипом что-то сильно не так. Автомобиль потерял устойчивость. Он скользил по твердой, утоптанной земле, будто по льду.

Более десятка человек старались удержать машину. На ослов уже надели латаную упряжь из кожи и веревок. Фелипе, сидящему за рулем, вручили поводья и кнут.

— Vamanos![48] — закричал он, и люди, удерживающие Эль-Джип, отскочили.

Машина заложила дикий вираж, потащив за собой упирающихся ослов. Фелипе изо всех сил жал на тормоз, спрашивая у Эль-Джипа, что с ним такое.

Диллон смотрел во все глаза и никак не мог догадаться, что за трюк придумал колдун.

Ослы взревели от ужаса. Упряжь лопнула. Эль-Джип с вцепившимся в руль Фелипе понесло юзом в сторону толпы. Люди бросились врассыпную. Жена Фелипе с пронзительным воплем бросилась на помощь мужу, но ее перехватил мэр. Священник пытался изгнать злых духов из мечущегося во все стороны автомобиля. Диллон еле успел отскочить, когда Эль-Джип, резко крутанувшись, задом устремился в его сторону, врезался в стену и, в лучших традициях ньютоновский механики, отскочил назад.

Очевидно, Бог тут был ни при чем.

Вращаясь, точно волчок, Эль-Джип носился по площади, с грохотом ударяясь бортами обо все, что попадалось на пути. Крики усиливались. Отдельные смельчаки пытались помочь, рискуя свернуть себе шею.

— Прыгай, Фелипе! — взывали голоса.— Пожалей себя, прыгай!

Однако Фелипе яростно замотал головой и прокричал, что не бросит своего бедного малыша. «Бедный малыш» тут же врезался в стену под таким углом, что из него вывалилась последняя корзина с креветками, и его отбросило почти на противоположный край площади.

— Прыгай! — вопила толпа.

Эль-Джип несся прямо к единственной уцелевшей стене полуразрушенного дома. Без сомнения, она не выдержит сильного удара, как, впрочем, и Эль-Джип, и сидящий в нем Фелипе. Когда стена рухнет, от них и мокрого места не останется.

— Ох, нет! — внезапно услышал Диллон собственный голос.— Я не хотел… Фелипе! Прыгай!!!

Он бросился за джипом в тщетной попытке догнать его и как-нибудь сбить со смертоносного курса.

Однако Эль-Джип неумолимо приближался к шаткой стене. Невероятно, но его механическая физиономия выглядела сейчас более живой, чем окаменевшее лицо Фелипе. Последний оцепенел от ужаса, а во взгляде фар Эль-Джипа застыло выражение непереносимой муки. Диллон гнался за ним, надеясь сделать хоть что-то…

Тут это самое что-то и произошло.

Всю площадь огласил устрашающе громкий бренчащий звук, за которым последовала короткая ослепительная вспышка белого света. Мгновение Эль-Джип сверкал, точно бриллиантовый, вибрируя от бампера до бампера, а потом взмыл в воздух, словно был оснащен реактивным двигателем, и проскочил буквально на миллиметр выше полуразрушенной стены.

Как безумный, джип устремился в небо, постепенно   снижая скорость. На высоте пятидесяти футов он описал широкую дугу и полетел обратно — это Фелипе чисто автоматически повернул руль. Все вскинули головы; все вытаращили глаза. В полной тишине джип устремился вниз и остановился прямо в центре площади. Колеса медленно вращались в воздухе почти в футе от иссушенной солнцем земли. Эль-Джип немного покачался и затих.

Диллона зажало в толпе, рванувшейся к автомобилю. Последовал шквал поздравлений. Диллон с трудом пробился к Эль-Джипу, сел на корточки и, не веря собственным глазам, сунул руку в зазор между вращающимся колесом и землей.

— Левитация? — слабым голосом произнес он, встал и встретился с невинным взглядом Фелипе.— Фелипе, как это случилось?

Молодой человек пожал плечами.

— Quien sabe? Может, тут замешана магия. Ну, в любом случае,— Фелипе нежно похлопал по устаревшей приборной панели Эль-Джипа,— бедный малыш спасен, и… и Пуэбло Пекуэньо, я думаю, тоже.

— Оle! — одобрительно завопили жители деревни.

Пауза затягивалась. Тио Игнасио беспомощно вертел в скрюченных руках muneco Эль-Джипа.

— Мне очень жаль, сеньор,— сказал он Диллону.— Все случилось в точности так, как тогда, когда я наложил заклятие на маленького Фелипе. Заклятие оказалось слишком слабым, и Фелипе, вместо того, чтобы заработать лихорадку или корь, стал vigoroso[49]. И вдобавок на него перестала действовать магия.

— Но ведь Эль-Джип не стал vigoroso! — в отчаянии воскликнул Диллон.— Эль-Джип полетел.

— Любая вещь может делать только то, что для нее возможно,— терпеливо объяснил Тио Игнасио.— Фелипе не может летать. Ни один человек не способен летать. А вот сильные люди есть. Значит, любой может стать сильным.

— И что? — упавшим голосом спросил Диллон.

— Pues[50], машина не может стать vigoroso. Однако у тебя самого есть летающая машина. Следовательно, любая машина может стать летающей — как Эль-Джип сейчас. Вероятно, мое первое заклинание оказалось слишком слабым, и у Эль-Джипа тоже развился иммунитет.

— Но это физически невозможно! Машина может летать, это правда. Но Эль-Джип сделан так, чтобы ездить по земле, а не летать по воздуху.

— А рыба создана, чтобы плавать. Однако существуют летучие рыбы.

— Они не летают. Они планируют. Выпрыгивают из воды, убегая от более крупной рыбы.

— А Эль-Джип подпрыгнул с земли, убегая от моей магии,— сказал колдун с видом победителя.

Снова тупик.

— Смотри! — воскликнул Тио Игнасио.

В отдалении, над крышами Пуэбло Пекуэньо, поднимался в небо Эль-Джип, нагруженный корзинами с креветками, с Фелипе за рулем. Издалека послышались радостные, приветственные возгласы.

На высоте сотни футов джип развернулся и полетел на восток. Фелипе посмотрел вниз и помахал рукой двоим мужчинам. И вот уже автомобиль обогнул утес и понесся через залив, держа курс на Гуаймас.

Тио Игнасио с тайной надеждой бросил muneco в воду. Послышался негромкий всплеск — и только. Эль-Джип остался в воздухе. Колдун пожал плечами.

— Ах, все, что ни происходит, к лучшему,— сказал он.— Теперь, вместо того чтобы везти креветки в Санта-Росалию, Фелипе полетит прямо в Гуаймас. Как ты и хотел, сеньор. Ты помнишь? В самом начале ты выразил желание, чтобы креветки улетели в Гуаймас. Так и случилось. Теперь, если ты заплатишь мне двести песо, все завершится к полному и взаимному согласию.

Диллон глядел вслед уменьшающемуся Эль-Джипу.

— И я еще называю себя деловым человеком,— пробормотал он.— Я, Том Диллон, которого никому и никогда не удавалось перехитрить в денежных делах. Что ж, все когда-нибудь происходит впервые. Это первый случай, когда я заключил сделку с убытком для себя, а не с прибылью. И, что самое интересное, до сих пор непонятно, как именно меня провели. Если бы только понять…

Он замер. Медленно повернул голову, взглянул в маленькие плутовские глазки колдуна и отвел взгляд.

— Так вот, значит, что это такое. Будь я проклят! — Лицо Диллона неожиданно просветлело.— Тио Игнасио,— продолжал он, не сводя взгляда с далекого горизонта.

— Да, сеньор?

— Когда ты впервые загипнотизировал меня?

— Загипнотизировал тебя? Но я вовсе не…

— Конечно, ты это сделал.— Теперь голос Диллона звучал куда жестче, чем прежде.— Другого объяснения нет. Если это, конечно, не магия, но, при всем моем к тебе уважении, в магию я не верю. Мне казалось, будто я вижу, как Эль-Джип летит. Но джипы не летают. А вот людей гипнотизировать можно. Ты ловкий и очень деловой человек, Тио Игнасио.

— Понятия не имею, что такое деловой человек, сеньор. Я всего лишь бедный старый колдун…

— Ты старый обманщик. Но теперь у меня открылись глаза. И у тебя еще хватает наглости заявлять, что я должен тебе двести песо?

— Сделка есть сделка. Креветки не попадут в Санта-Росалию. А для тебя эта сумма ничего не значит.

— Ну так попробуй получить ее,— торжествующе заявил Диллон и двинулся прочь.

— Одну минуту, сеньор,— окликнул его колдун.— Одну минуту. Давай, по крайней мере, расстанемся друзьями. Я согласен, что ты не должен мне ничего. Забудем об этом. И на прощанье прими от меня маленький сувенир в доказательство того, что я не держу на тебя зла.

Диллон оглянулся. Тио Игнасио достал из складок своего грязного serape маленькое глиняное изображение. Куколку. Сердце Диллона подпрыгнуло.

— Что ты с ней сотворил? — быстро спросил он.

— С этой игрушкой? Просто сувенир…

— Это моя muneco!

— Твоя, сеньор? Ну, должен признать, некоторое сходство есть,— рассуждал Тио Игнасио, разглядывая куколку.— Но ты ведь не веришь в магию, верно? Так вот, если ты примешь этот маленький дар…

Смертельно побледнев, Диллон протянул руку.

— Минуту. У людей доброй воли принято обмениваться дарами,— осуждающе сказал Тио Игнасио, пряча куколку за спину.— Поэтому если ты пожелаешь дать мне, просто в качестве сувенира, несколько песо… ну, скажем, ту сумму, которую мы оговорили как плату за последнее заклинание… Ах! Muchas gracias, senor! Muchas gracias![51]

Крестный путь сквозь века

Его называли Христос. Но он не был Тем, кто прошел трудный, долгий путь на Голгофу пять тысячелетий назад. Его называли Будда и Магомет, Агнец и Благословенный Господом. Его называли Князь Мира и Бессмертный.

А настоящее имя его было Тайрелл.

Иной путь проделал он нынче, взобравшись по крутой тропе к монастырю на вершине горы, и замер на миг, ослепленный ярким солнечным светом. Его белые одежды, как того требовал ритуал, были запятнаны черным.

Стоявшая рядом девушка тронула его за руку и мягко подтолкнула вперед. Он ступил в тень монастырских ворот и остановился.

Поколебавшись, он оглянулся. Дорога привела его на высокогорный луг, посреди которого стоял монастырь, и луг этот радостно сверкал нежной весенней зеленью. Где-то в глубине души он ненадолго ощутил слабую щемящую грусть, представив себе, что придется расстаться с этим сверкающим миром. Но в то же время он чувствовал, что очень скоро все снова будет прекрасно. И сияние дня отошло куда-то вдаль, став словно бы нереальным. Девушка вновь тронула его за руку, и он, покорно кивнув, двинулся вперед, испытывая неясное, но тревожное ощущение близящейся утраты, которую его утомленный разум сейчас не мог до конца осознать.

"Я слишком стар", — подумалось ему.

Во дворе перед ним склонились священнослужители. Их глава Монс стоял по другую сторону широкого бассейна, в котором отражалась бездонная синева неба. Тихо веял прохладный, мягкий ветерок, и по воде нет-нет да пробегала легкая рябь.

Подчиняясь старой привычке, мозг бессознательно отдал нервам знакомую команду. Тайрелл поднял руку, благословляя всех.

Его голос спокойно произнес заученные фразы:

— Да будет мир! На всей беспокойной Земле, во всех Мирах и в благословленных Господом небесах между ними — да будет мир! Силы... силы... — Его рука дрогнула — мысль ускользала. Он напряг память:

— Силы мрака беспомощны перед любовью и всеведением Господа. Я несу вам слово Господне. Это — любовь; это — понимание; это — мир.

Все молча ждали, пока он закончит. Ритуал складывался явно неудачно: Тайрелл выбрал неподходящий момент для проповеди. Но все это не имело значения, ибо он был Мессией.

Монс с другой стороны бассейна подал знак. Девушка, стоявшая подле Тайрелла, мягко положила ладони ему на плечи.

— Бессмертный, сбросишь ли ты свой запятнанный покров и вместе с ним все грехи века? — торжественно вопросил Монс.

Тайрелл взглянул на него ничего не выражающим взглядом.

— Осчастливишь ли ты Миры еще одним столетием своего священного присутствия?

Тайреллу смутно припомнились какие-то слова.

— Я удаляюсь с миром, я возвращаюсь с миром, — пробормотал он.

Девушка осторожно освободила его от мантии, затем, преклонив колени, сняла с него сандалии. Обнаженный, он стоял на краю бассейна.

Он выглядел как двадцатилетний юноша. А ему было две тысячи лет.

Какое-то внутреннее беспокойство вдруг овладело им. Монс требовательно поднял руку, но Тайрелл растерянно оглядывался по сторонам, пока не наткнулся на внимательный взгляд серых глаз девушки.

— Нерина? — неуверенно проговорил он.

— Иди в бассейн, — прошептала она, — переплыви его.

Он протянул руку и коснулся руки девушки. Она ощутила исходившую от него волну той удивительной кротости, что составляла его неодолимую силу. Она крепко сжала его руку, пытаясь проникнуть сквозь туман в его сознании, дать ему понять, что все опять будет хорошо, что она будет ждать его воскрешения, как ждала уже трижды за последние три столетия.

Девушка была много моложе Тайрелла, но она тоже была бессмертной.

Внезапно туман, застилавший его синие глаза, рассеялся.

— Жди меня, Нерина, — сказал он. Затем, с возвратившейся к нему прежней ловкостью, прыгнул в воду изящным, отточенным движением.

Она смотрела, как он спокойно и уверенно переплывает бассейн. На его теле не было ни малейшего изъяна; с течением столетий оно оставалось неизменно совершенным. Лишь мысль становилась менее гибкой, глубже зарываясь в железные колеи времени и утрачивая связь с настоящим, так что в памяти постепенно возникали новые и новые пробелы. Дольше всего сохранялись самые ранние знания, полученные в далеком прошлом; движения и навыки, ставшие автоматическими, утрачивались последними.

Девушку вдруг пронзило ощущение собственного тела, молодого, сильного и прекрасного, которое будет таким вечно. Что же до ее разума... — и на этот вопрос существовал ответ, и она была уверена, что получит его.

"Я удостоилась величайшего счастья, — подумала она. — Из всех женщин во всех Мирах именно я — Невеста Тайрелла и единственный человек, кроме него, когда-либо рожденный Бессмертным".

С любовью и благоговением следила она за тем, как он плыл. А возле ее ног лежала сброшенная им мантия, и пятна на ней напоминали о грехах прошедшего века.

А ведь все это уже было, и, казалось, совсем недавно. Она могла совершенно отчетливо припомнить, как в прошлый раз следила за Тайреллом, переплывавшим бассейн. А перед этим то же самое было в позапрошлый раз — самый первый. Для нее, не для Тайрелла.

Он вышел из воды и остановился в нерешительности. Она ощутила болезненный укол при виде происшедшей с ним перемены — от уверенного спокойствия до смущенной растерянности. Однако Монс был наготове. Взяв Мессию за руку, он подвел его к двери в высокой монастырской стене, и они скрылись. Ей показалось, что Тайрелл, обернувшись, бросил на нее взгляд, в котором сочетались нежность и на редкость полный абсолютный покой, что было присуще только ему.

Священнослужитель поднял запятнанную мантию и унес прочь. Теперь она будет дочиста отстирана и помещена на алтарь сферическое святилище, которому придана форма Мира-прародителя. И складки мантии, ослепительно белые, как прежде, будут мягко осенять Землю.

Она будет дочиста отстирана, точно так же, как разум Тайрелла будет дочиста отстиран, отмыт от грязной накипи, оставленной в его памяти прошедшим веком.

Священнослужители один за другим покидали двор. Девушка бросила взгляд назад, за отворенные ворота, на пронзительно прекрасную зелень горного луга, на весеннюю траву, жадно тянущуюся к солнцу после зимнего снега. "Бессмертна, — сказала она себе, высоко подняв руки и чувствуя, как вечная кровь, волшебная кровь богов, полнозвучно поет в ее теле. — Тайреллу одному выпало страдать. Мне же ничем не нужно платить за это чудо".

Двадцать столетий.

И самое первое из них, должно быть, было поистине ужасным.

Она отвела мысленный взор от туманных глубин истории, ставших ныне легендой, видя перед собой лишь смутный образ Белого Христа, спокойно шествующего сквозь этот хаос неистовствующего зла, в то время когда покрытую мраком Землю обагряли лишь ненависть и страдание. Рагнарек, Армагеддон, Час антихриста — все это было две тысячи лет назад!

Бичуемый, непоколебимый, проповедующий слово любви и мира. Белый Мессия прошел как луч света по этой сошедшей в ад Земле.

И он уцелел, а силы зла уничтожили себя сами. И тогда Миры обрели покой, и это произошло так давно, что Час антихриста стерся из памяти людской, превратившись в полузабытую легенду.

Стерся даже из памяти самого Тайрелла. Она была этому рада, ибо воспоминания о тех днях ужасны.

Она холодела от одной мысли о всех муках, которые он вытерпел.

Но сегодня был День Мессии, и Нерина, во все времена единственная, кроме него, рожденная бессмертной, с благоговением и любовью смотрела на закрытую дверь, за которой скрылся Тайрелл.

Она посмотрела вниз, на голубую воду бассейна. Свежий ветерок рябил ее поверхность; легкое облачко набежало на солнце, приглушив сияние дня.

Пройдет еще семьдесят лет, прежде чем сама она переплывет этот бассейн. И когда она свершит это и пробудится, ее будет ждать взгляд синих глаз Тайрелла, и его рука, легко лежащая поверх ее руки, призовет разделить с ним юность весны, которая была для них вечным уделом.

Тайрелл покоился на ложе. Ее серые глаза ожидающе глядели на него, ее рука касалась его руки, но он все не просыпался.

Она с тревогой взглянула на Монса.

Тот успокаивающе кивнул.

Наконец рука ее ощутила легкое подрагивание.

Его веки затрепетали и медленно приподнялись. Глубокое, уверенное спокойствие по-прежнему царило и в его синих глазах, так много видевших ранее, и в его сознании, которому пришлось так много забыть. Тайрелл мгновение смотрел на нее, затем улыбнулся.

С дрожью в голосе Нерина проговорила:

— Каждый раз я боюсь, что ты забудешь меня.

— Мы всегда возвращаем ему память о тебе, Благословенная Господом. И будем делать это и впредь, — успокоил ее Монс. Он склонился над Тайреллом.

— О, Бессмертный, полностью ли ты пробудился?

— Да, — внятно ответил Тайрелл и, рывком приподнявшись и сбросив ноги с ложа, резким и уверенным движением встал прямо. Оглядевшись, он заметил приготовленное ему новое белоснежное одеяние и облачился в него. Ни Монс, ни Нерина не могли заметить теперь в его действиях ни малейшего признака колебаний или растерянности. Разум в этом вечном теле вновь был молодым, ясным и уверенным в себе.

Монс преклонил колени, Нерина последовала его примеру. Священнослужитель негромко проговорил:

— Возблагодарим Господа за то, что он дал свершиться новому Воплощению. Да пребудет мир в этом периоде и во всех последующих за ним.

Тайрелл поднял Нерину с колен. Затем наклонился и с силой заставил подняться Монса.

— Монс, Монс, — промолвил он с укоризной. — С каждым столетием люди все больше относятся ко мне как к богу и все меньше — как к человеку. Всего несколько столетий назад (ты мог бы видеть это, если бы жил тогда) они уже молились при моем пробуждении, но еще не преклоняли колен. Я — человек, Монс. Не забывай об этом.

— Ты принес мир всем народам, — ответил ему Монс.

— Тогда в награду за это, может быть, мне хотя бы дадут поесть?

Монс поклонился и вышел, Тайрелл мгновенно обернулся к Нерине. Сильные и нежные руки крепко обняли ее.

— Если бы я когда-нибудь не проснулся, — сказал он, — самым трудным для тебя было бы расстаться с моим телом. Я ведь даже не представлял себе, насколько был одинок, пока не встретил еще одно бессмертное существо.

— В нашем распоряжении — неделя здесь, в монастыре, сказала она. — Целая неделя уединения перед тем, как отправиться в мир. Больше всего на свете я люблю бывать здесь вместе с тобой.

— Подожди немного, — отозвался он. — Еще несколько столетий, и ты утратишь это чувство благоговения. Я надеюсь, что так и произойдет. Ведь любовь гораздо лучше — а кого же мне еще любить в этом мире?

Она представила себе длинную череду столетий одиночества, пережитых им, и все ее тело сжалось от любви и сострадания.

Поцеловав его, она отстранилась и задумчиво оглядела его, как бы оценивая.

— Ты снова изменился, — сказала она. — Это по-прежнему ты, но...

— Но что?

— Ты стал как-то нежнее.

Тайрелл рассмеялся.

— Каждый раз они промывают мне мозг и вкладывают в память новый набор знаний. О, большинство из них — все те же, но их совокупность несколько отличается. Так бывает всегда. Сейчас жизнь стала более мирной, чем столетие назад, вот и мой разум приспосабливается к новой эпохе. Иначе я постепенно превратился бы в ходячий анахронизм. — Он слегка нахмурился: — Кто это?

Она коротко взглянула на дверь.

— Монс? Нет. Здесь нет никого.

— Правда? Ну, ладно... Да, так у нас будет неделя уединения. Время, чтобы осмыслить и придать законченный вид моей скроенной заново личности. А прошлое... — он запнулся.

— Как бы мне хотелось родиться раньше, — мечтательно сказала она. — Я могла бы быть тогда вместе с тобой.

— Нет, нет, — быстро перебил он. — По крайней мере, не в самом далеком прошлом.

— Это было так страшно?

Он вздрогнул.

— Не знаю, насколько точны сейчас мои воспоминания. И я рад, что они ограниченны, что не все сохранилось в памяти. Но и того, что есть, — достаточно. Легенды говорят правду. Лицо его омрачилось. — Большие войны... словно разверзлась преисподняя. И ад был всемогущ! Антихрист являлся при свете дня, и люди страшились всякого, кто возвышался над ними... Его отрешенный взгляд устремился куда-то вверх, как бы проникая сквозь блеклый низкий потолок. — Люди превратились в зверей. В дьяволов. Я говорил им о мире, а они пытались убить меня. И я должен был пройти сквозь это. Милостью Господа я бессмертен. И все же они могли убить меня, ибо я уязвим для оружия.

Он испустил долгий глубокий вздох.

— Одного бессмертия было недостаточно. Лишь Божий промысел уберег меня от гибели, так что я смог продолжить свою миссию и проповедовать мир до тех пор, пока мало-помалу эти ущербные твари не вспомнили о своих душах и не выбрались из преисподней к свету.

Никогда еще Нерина не слышала от него таких речей.

Она нежно коснулась его руки.

Его взгляд, словно бы вернувшись издалека, обратился на нее.

— С этим покончено, — твердо произнес он. — Прошлое мертво. У нас есть наше сегодня.

Где-то вдали священнослужители запели радостный благодарственный гимн.

На следующий день, увидев его в конце коридора склонившимся над чем-то бесформенным и темным, она поспешила к нему. Он стоял, нагнувшись над телом священнослужителя, и, когда Нерина окликнула его, вздрогнул и выпрямился. Мертвенно бледное лицо его было полно смятения.

Она взглянула вниз и побелела от ужаса.

Священнослужитель был мертв. На горле его виднелись синие отметины, шея была сломана, а голова чудовищно вывернута.

Тайрелл сделал движение, пытаясь загородить тело от ее взгляда.

— П-п-приведи Монса, — произнес он, заикаясь и с такой неуверенностью в голосе, словно приближался к концу очередной своей сотни лет. — Скорей. Это... приведи его.

Пришел Монс и, взглянув на тело, замер, не в силах вымолвить ни слова. Наконец он почувствовал пристальный взгляд Тайрелла.

— Сколько столетий прошло, Мессия? — спросил он дрожащим голосом.

— С тех пор как здесь совершалось насилие? — в ответ спросил Тайрелл. — Восемь веков или более того. Никто, Монс, слышишь, никто не способен на такое, — страстно добавил он.

— Да, — безжизненно сказал Монс. — Насилия больше не существует. Оно было генетически устранено в процессе развития человечества. — Внезапно он рухнул на колени.

— О, Мессия, принеси нам снова мир! Дракон восстал из прошлого!

Тайрелл выпрямился; его фигура в белой мантии олицетворяла глубочайшее смирение. Он возвел глаза к небу и начал молиться.

Нерина преклонила колени. Сила горячей молитвы Тайрелла постепенно вытесняла кошмар из ее сознания.

Его тихий голос разносился по монастырю и возвращался трепещущими отзвуками, словно отразившись от ясного, голубого и такого далекого неба. Никто не ведал, чьи смертоносные руки сомкнулись на горле священнослужителя. Никто, ни одно человеческое существо давно уже не могло совершить убийства. Как сказал Монс, сама способность ненавидеть, разрушать была устранена из человеческой психики в процессе совершенствования всей человеческой расы.

Голос не проникал за пределы монастыря. Эта борьба должна была вершиться здесь втайне, и ни малейший намек на нее не должен был просочиться наружу, чтобы не разрушить долгий мир, царящий во Вселенной.

Ни одно человеческое существо...

Но пополз шепоток: вновь возродился антихрист.

И они бросились к Тайреллу, к Мессии, за поддержкой и утешением.

— Мир, — говорил он, — мир! Со смирением встречайте зло, в молитве склоняйте головы ваши, вспоминайте любовь, что спасла человека, когда ад обрушился на Вселенную две тысячи лет назад.

Ночью, подле Нерины, он вдруг застонал во сне и начал отбиваться от невидимого врага.

— Дьявол, — закричал он и проснулся, дрожа с головы до ног.

С горделивым смирением Нерина удерживала и успокаивала его, пока он не заснул снова.

Не прошло и нескольких дней, как совершилось новое страшное преступление: один из священнослужителей был зверски зарезан острым ножом. Нерина с Монсом поспешили в келью Тайрелла, чтобы поведать ему об этом. Отворив дверь, они увидели его сидящим за невысоким столом лицом к ним. Он истово молился, глядя как завороженный на окровавленный нож, лежавший на столе перед ним.

— Тайрелл, — начала было она, как вдруг у Монса вырвался судорожный вздох, и, резко повернувшись, он решительно вытолкнул ее обратно за порог.

— Жди! — приказал он горячо и требовательно. — Жди меня здесь!

И, прежде чем она смогла выговорить хоть слово, он уже захлопнул за собой дверь, и Нерина услышала, как лязгнул задвигаемый засов.

Она простояла так, без единой мысли в голове, довольно долго. Наконец Монс вышел и тихо притворил за собой дверь. Он внимательно посмотрел на нее.

— Все в порядке, — сказал он. — Однако... ты должна сейчас меня выслушать. — Он немного помолчал.

Через некоторое время он заговорил:

— Благословенная Господом... — У него снова вырвался такой же сдавленный вздох. — Нерина, я... — Он как-то неестественно засмеялся. — Странно. Я не могу говорить с тобой, не назвав тебя по имени, Нерина.

— Что случилось? Пусти меня к Тайреллу!

— Нет, нет. С ним будет все в порядке. Нерина, он... болен.

Она прикрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями, слушая вначале неуверенный, но постепенно окрепший голос Монса:

— Эти убийства... Их совершает Тайрелл,

— Ты лжешь! — закричала она. — Это ложь!

— Раскрой пошире глаза, — резко ответил Монс, — и прислушайся к моим словам. Тайрелл — человек. Величайший человек, замечательный человек, но — не бог. Он бессмертен. Если он случайно не погибнет, то будет жить вечно, как и ты. Он уже прожил более двадцати столетий.

— Зачем ты говоришь это мне? Я сама знаю!

Монс продолжал:

— Ты должна понять и должна помочь. Бессмертие — лишь случайное отклонение от нормы в генной структуре. Мутация. Раз в тысячу лет, может быть, в десять тысяч, рождается бессмертный человек. Его тело самообновляется, он не старится. Не старится и его мозг. Однако его сознание, его разум подвержены старению.

— Но Тайрелл ведь переплыл бассейн возрождения всего три дня назад — воскликнула она с отчаянием в голосе. — Еще целое столетие должно пройти, прежде чем его разум постареет. Он... он не умирает?

— Нет, нет, он жив. А бассейн возрождения, Нерина, всего лишь символ. И ты это знаешь.

— Да. Действительное обновление наступает позже, когда вы помещаете нас в эту машину. Я помню.

— Машина... — как эхо, повторил Монс. — Если бы мы не пользовались ею каждое столетие, и ты и Тайрелл уже давно стали бы дряхлыми и беспомощными. Разум не бессмертен, Нерина. В конце концов ему оказывается не под силу нести груз знаний, опыта, привычек. Он теряет гибкость, ясность мышления, его сковывает старческая немощь. Машина очищает разум, Нерина, точно так же, как мы очищаем память компьютера от заложенной в ней информации. Затем мы частично возвращаем память; не все, но лишь необходимые воспоминания вкладываем мы в чистый, ясный разум, так что он может развиваться и усваивать новое еще в течение одной сотни лет.

— Но я знаю все это...

— Новые воспоминания формируют новую личность, Нерина.

— Новую? Но ведь Тайрелл остается прежним.

— Не совсем. Каждое столетие он чуть-чуть изменяется, по мере того как жизнь становится лучше, а народы — счастливее. С каждым веком новый разум, обновленная личность Тайрелла отличаются от предыдущих, более соответствуя духу грядущего столетия, нежели прошедшего. Твой разум возрождался трижды, Нерина. И сейчас ты уже не та, что была вначале. Но тебе не дано помнить об этом. Полных воспоминаний о прежнем у тебя нет.

— Но... но что...

— Не знаю, — устало ответил Монс. — Я говорил с Тайреллом. Думаю, случилось вот что. Каждое столетие, когда разум Тайрелла очищался, — стиралась вся память — он становился совершенно пустым, и мы создавали на этой основе нового Тайрелла. Слегка измененного. Каждый раз лишь самую малость. Но более чем двадцать раз подряд?.. Его сознание двадцать веков назад должно было очень сильно отличаться от нынешнего. И...

— Насколько отличаться?

— Увы, не знаю. Мы предполагали, что при полном стирании памяти личность полностью исчезает. Теперь мне кажется, что она не исчезала, а как бы хоронилась на дне его души. Задавленная, загнанная в такие глубины подсознания, что никак не могла проявиться внешне. И, естественно, он сам не сознавал этого. Но ведь это происходило век за веком. Более двадцати личностей Тайрелла погребены в его душе, некий многоликий дух, который уже не может долее находиться в состоянии равновесия и покоя. И вот он восстал из могил, поднялся из глубин его памяти.

— Белый Христос никогда не был убийцей!

— Конечно, нет. В самом деле, даже первая его личность, двадцать с лишним столетий назад, должна была являть собой верх величия и доброты, чтобы нести мир народам в тот страшный век антихриста. Но иногда, при погребении личности в глубине подсознания, наверное, могли произойти какие-то изменения. Эти похороненные личности, или хотя бы некоторые из них, могли измениться в худшую сторону по сравнению с тем, какими они были вначале. И вот теперь они вырвались на свободу.

Нерина повернулась к двери.

— Нам необходимо действовать наверняка, — говорил Монс, Но мы в силах спасти Мессию. Мы можем очистить его мозг полностью, подвергнуть его глубокому, очень глубокому зондированию, искоренить самый дух зла. Мы можем спасти его и снова сделать его личность цельной. И начать нужно немедленно. Молись за него, Нерина.

Он задержал на ней беспокойный взгляд, затем круто повернулся и быстро зашагал по коридору. Неподвижная, без проблеска мысли в голове, Нерина ждала. Спустя некоторое время она услышала слабый звук. В одном конце коридора неподвижно встали двое священнослужителей, в другом конце — еще двое.

Нерина открыла дверь и вошла к Тайреллу.

Первое, что ей бросилось в глаза, был окровавленный нож на столе. Затем она увидела темный силуэт у окна, на фоне слепящего голубого неба.

— Тайрелл, — неуверенно окликнула она.

Он обернулся.

— Нерина. О, Нерина!

Его голос был по-прежнему нежен, и в спокойствии его ощущалась та же скрытая сила. Она бросилась в его объятия.

— Я молился, — проговорил он, кладя голову ей на плечо. Монс рассказал мне... Я молился... Что я наделал?

— Ты — Мессия, — ответила она твердо. — Ты спас мир от зла и антихриста. Ты совершил это.

— Но кроме этого? Дьявол в моем сознании! Семя, проросшее там, скрытое от света Господня, — во что оно выросло? Говорят, я убил!

После долгой паузы она прошептала:

— Ты действительно сделал это?

— Нет, — ответил он с непоколебимой уверенностью. — Как я мог? Я, который жил любовью более двух тысяч лет, я не мог причинить вред живому существу.

— Я знала это, — сказала она. — Ты — Белый Христос.

— Белый Христос, — тихо повторил он. — Я не хотел этого имени. Я всего лишь человек, Нерина. И никогда не был чем-то большим. Но... что-то ведь спасло меня, что-то сохранило мне жизнь в Час антихриста. Это был Бог, Это была Его рука. Боже... помоги мне сейчас!

Она крепко прижимала его к себе, глядя куда-то поверх него, сквозь окно за его спиной, сквозь яркое небо, зеленый луг, высокие горы, вершины которых кутались в облака. Бог находился здесь, ибо он был везде, за этой синевой, во всех Мирах и в пространствах между ними, и Бог значил мир и любовь.

— Он поможет тебе, — убежденно произнесла она. — Он шел рядом с тобой две тысячи лет назад. И он не покинул тебя.

— Да, — прошептал Тайрелл. — Монс наверняка ошибся. Как все это было... Я помню. Люди как звери. Небо в огне. Всюду кровь... всюду кровь. Больше сотни лет лилась кровь из человеко-зверей, когда они бились друг с другом.

Она вдруг ощутила, как он весь напрягся и задрожал.

Подняв голову, он заглянул ей в глаза.

"Лед и пламень, — подумала она, — голубые лед и пламень".

— Большие войны, — пробормотал он хриплым напряженным голосом и прикрыл глаза ладонью.

— Христос! — вырвалось из его сжатого горла. — Боже, Боже...

— Тайрелл! — пронзительно вскрикнула она.

— Назад, — прохрипел он, и Нерина молча отступила. Но он обращался не к ней. — Назад, дьявол! — Он обхватил свою голову и, стискивая ее в ладонях, склонялся перед ней все ниже и ниже, пока не согнулся пополам.

— Тайрелл, — закричала она, — Мессия! Ведь ты — Белый Христос...

Согбенное тело резко распрямилось, и она увидела искаженное до неузнаваемости лицо. Лицо, внушавшее ей глубокий ужас и отвращение.

Тайрелл постоял так, глядя на нее, затем отвесил пугающе преувеличенный, шутовской поклон.

Она попятилась и наткнулась на край стола. Протянув руку назад, Нерина нащупала лезвие ножа, покрытое толстым слоем засохшей крови. И это тоже было частью кошмара. Она пыталась дотянуться до рукоятки ножа, понимая, что эта сталь может принести ей смерть, и мысленно представила, как кончик блестящего стального лезвия вонзается ей в грудь.

И тут она услышала его голос, захлебывающийся от смеха.

— Он острый? — спрашивал ее Тайрелл. — Он все еще острый, любовь моя? Или я затупил его о священника? Ты попробуешь его на мне? Ты попытаешься? Другие женщины пытались! — его душил хриплый смех.

— Мессия, — простонала она.

— Мессия! — ухмыльнулся он. — Белый Христос! Князь Мира! Несущий слово любзи, шествующий невредимым сквозь самые кровавые из войн, что когда-либо обращали мир в прах... о, да, это легенда, любовь моя, уже более двадцати веков. И в то же время это ложь. Они забыли. Они все забыли, что происходило тогда!

Она стояла совершенно обессиленная и лишь качала головой в беспомощном отрицании.

— Да, — говорил он, — тебя ведь еще не было на свете. Никого из вас не было, кроме меня, Тайрелла. Это была бойня! Но я выжил. Только отнюдь не благодаря проповеди мира. Знаешь ли ты, что случилось с теми, кто проповедовал мир? Они все мертвы — а вот я не умер, Я выжил, но не проповеди спасли меня.

Он затрясся от хохота,

— Тайрелл — мясник! — крикнул он. — Я был самым кровавым из всех. Чувство страха — вот что было понятно всем. Хотя зверей в людском обличье запутать было нелегко. Но меня они боялись.

Он поднял руки со скрюченными пальцами, его мышцы напряглись в экстазе жутких воспоминаний.

— Красный Христос, — продолжал он, — так меня могли называть. Но не называли. Даже после того, как я продемонстрировал то, что требовалось для этого. Тогда у них было для меня другое имя. Они знали, как меня называть. А теперь... — он зловеще усмехнулся, глядя на нее. — Теперь, когда вселенная пребывает в мире и покое, мне поклоняются, как Мессии. Что остается делать Тайреллу-мяснику сегодня?

Его отвратительный, самодовольный смех стал глуше.

Он сделал три шага и обхватил ее руками. Ее тело содрогнулось от объятия этого воплощенного зла.

Внезапно она каким-то странным образом почувствовала, что зло оставило его. Напряженные руки задрожали, отстранились, затем вновь сжали ее с неистовой нежностью, глаза его склонились, и теплые слезы закапали из его глаз.

Некоторое время он не мог проронить ни слова. Застывшая, как камень, Нерина обнимала его.

Позднее она обнаружила себя сидящей на ложе, он стоял перед ней на коленях, уткнувшись лицом ей в подол.

Он давился словами, многие из которых она не могла разобрать.

— Помню.. я помню.. старые воспоминания — я не могу вынести этого! Я не могу смотреть назад... или вперед... у них... у них было для меня имя. Теперь я помню.

Она положила ладонь ему на голову. Его волосы слиплись от холодного пота.

— Они звали меня антихристом!

Он поднял лицо кверху и взглянул на нее.

— Помоги мне! — закричал он с мукой в голосе. — Помоги мне, помоги мне!

Затем голова его вновь склонилась. Сжав кулаками виски, он что-то беззвучно шептал.

Она вспомнила о том, что зажато у нее в правой руке, и, подняв нож, опустила его вниз со всей силой, на какую была способна, чтобы оказать ему ту последнюю помощь, в которой он нуждался.

Нерина стояла у окна, повернувшись спиной к келье и к лежащему в ней умершему бессмертному.

Она ждала, когда вернется священнослужитель Монс. Он должен был знать, что делать дальше. Вероятно, тайну следовало каким-то образом сохранить.

Они не причинят ей вреда. Она была уверена в этом. Атмосфера почитания, окружавшая Тайрелла, распространялась и на нее. Она будет по-прежнему жить, теперь единственная бессмертная, рожденная в эпоху мира, будет жить вечно и одиноко в осененной миром Вселенной. Быть может, однажды когда-нибудь родится еще один бессмертный, но сейчас она не могла об этом думать. В мыслях у нее были только Тайрелл и ее одиночество.

Она поглядела в окно на сверкающий голубизной и зеленью ясный Божий день, дочиста отмытый теперь от последнего багрового пятна, оставленного кровавым человеческим прошлым. Она знала, что Тайрелл обрадовался бы, если бы смог увидеть эту ясность и чистоту, которая может теперь существовать вечно.

Она будет видеть это всегда. Она была частью этого, в отличие от Тайрелла. И даже в самом одиночестве, которое она уже ощущала, непостижимым образом крылось и чувство возмещения. Она была посвящена грядущим столетиям человека.

Она переступила через свою любовь и горе. Вдалеке слышалось торжественное пение священнослужителей, и это было частью той благодати, что наконец снизошла на Вселенную после долгого и кровавого пути к новой Голгофе. Но это была последняя Голгофа, и теперь она, Нерина, будет идти по жизни спокойно и уверенно, осененная благословением Господа.

Бессмертная.

Она подняла голову и твердо взглянула в небеса. Она могла спокойно смотреть в будущее. Прошлое было забыто. И для нее это прошлое не было ни кровавым наследием, ни той разъедающей душу мерзостью, что могла невидимо делать свое черное дело в мрачной пучине подсознания, пока из чудовищного семени не вырастет монстр, готовый разрушить Божий мир и Любовь.

Внезапно она вспомнила о совершенном ею убийстве. Ее рука снова задрожала в неистовом порыве; и снова она ощутила кровь, брызнувшую на пальцы.

Вскоре ей все же удалось отгородить свои мысли от этих воспоминаний. Но, устремив свой взгляд в небесный свод, она удерживала закрытыми врата своего сознания с таким напряжением, словно их непрочные запоры уже трещали под натиском темных сил.

Примечания

1

Агорофобия  — боязнь открытого пространства.

2

Toujuors l'audace (фр.) — Да здравствует отвага!

3

Фурии — в римской мифологии богини мести и угрызений совести, наказывающие человека за совершенные грехи. Они отождествляются с эриниями в греческой мифологии. Героя греческой мифологии Ореста эринии преследуют за убийство матери

4

От английского escape — бежать, спастись. Эскапизм — стремление уйти от действительности в мир иллюзий

5

Cogito, ergo vici (лат.) — Мыслю, следовательно живу.

6

Pot (англ.) — горшок

7

Cauldron (англ.) — котел

8

Homo superior (лат.) — человек высший

9

Homo humany (лат.) — человек человеческий

10

Homo posterior (лат.) — здесь: следующим в поколении; своим сыном

11

О.Уайльд, "Баллада Рэдингской тюрьмы"

12

los Estados Unidos (исп.)  — Соединённые Штаты Америки.

13

cabro'n (исп.)   — грубое ругательство.

14

De veras? (исп.) — Неужто?

15

Norteamericanos (исп.)  — североамериканцы.

16

las peliculas (исп.)  — кино.

17

los senores (исп.)  — сеньоры

18

Muchas gracias, senor (исп.)  — большое спасибо, сеньор.

19

Quie'n sabe! (исп.)  — Кто знает!

20

Ia voy, senor (исп.)  — Иду, сеньор.

21

Al fin (исп.) —   покончим на этом.

22

Adio's, senor (исп.) - Прощайте, сеньор.

23

Vaea con Dios (исп.) — С богом.

24

amigo (исп.)  — друг.

25

Моли — сказочная волшебная трава.

26

Пого — колдун, герои произведении американской литературы для детей

27

Борис Карлов — американский киноактер, прославившийся исполнением ролей мистических злодеев

28

Pro tem (лат.) — временно

29

Актер, застреливший Авраама Линкольна.

30

Парк, расположенный в штатах Нью-Джерси и Нью-Йорк, по правому берегу реки Гудзон. Популярное место отдыха жителей Нью-Йорка и окрестностей. (Примеч. перев.)

31

Электронно-вакуумный прибор сверхвысокой частоты.

32

Перевод Н. Мухортова.

33

Перевод С. Маршака.

34

Средство, оказывающее стимулирующее воздействие на нервную систему. (Примеч. перев.)

35

Ветхий Завет. Книга Бытие, гл. 1, ст. 2.

36

Raison d'etre (фр.) — смысл существования.

37

В. Шекспир. Юлий Цезарь, акт 3, сцена 2.

38

los camarones grandes (исп.) — большие креветки

39

brujeria (исп.) — колдовство, заклятие

40

Эль-Джипе — Фелипе употребляет с «именем» своего джипа артикль «эль», что подчеркивает его уважительное отношение к автомобилю.

41

enfermo (исп.) — больной

42

Аргус — в древнегреческой мифологии многоглазый великан-страж.

43

brujo (исп.) — колдун

44

muneco — кукла

45

Hijo de perro! (исп.) — Сукин сын!

46

muerte (исп.) — мертв, убит.

47

quien sabe (исп.) — кто знает...

48

Vamanos! (исп.) — Пошли!

49

vigoroso (исп.) — сильный.

50

Pues (исп.) — значит...

51

Muchas gracias, senor! Muchas gracias! (исп.) — Премного благодарен, сеньор! Премного благодарен!

Content

Генри Каттнер
Лучшее. Том 2. Механическое эго

Хогбены

Военные игры

Прохвессор накрылся

Котёл с неприятностями

До скорого!

Пчхи-хологическая война

Механическое эго

Механическое эго

Двурукая машина

Порог

Маскировка

Когда рубится сук

Что вам нужно

Вернулся охотник домой

Музыкальная машина

А как же ещё?

Обряд перехода

По твоему хотенью

Шок

Трофей

Рассвет

Наследник Пилата

Ниточка в будущее

Голос омара

Мелкие детали

Работа по способностям

Дом, который построил Джек

Наш демон-хранитель

День не в счет

Авессалом

Некуда отступать

Ночная битва

1

2

3

4

5

Промашка вышла

Крестный путь сквозь века

Примечания