Алка Джоши

Художница из Джайпура

Моей матери, Судхе Латике Джоши, защищавшей мою самостоятельность

Моему отцу, Рамешу Чандре Джоши, который пел мне самую дивную колыбельную

Путник должен стучать в каждую чужую дверь, дабы найти свою, должен странствовать по всем мирам, чтобы в конце концов достигнуть сокровеннейшего алтаря.

Рабиндранат Тагор «Гитанджали» («Жертвенные песнопения»)[1]

Когда богиня благополучия приходит тебя благословить, не следует выходить из комнаты, чтобы умыть лицо.

Индийская пословица

Персонажи, которые встречаются на страницах книги

Лакшми Шастри: 30-летняя мастерица мехенди, живет в Джайпуре.

Радха: 13-летняя сестра Лакшми, родилась уже после того, как Лакшми сбежала из деревни.

Малик: слуга Лакшми, мальчик лет 7–8 (сам не знает точно), живет в людном Внутреннем городе с родственницами-мусульманками – тетушкой и кузинами.

Парвати Сингх: 35-летняя матрона из высшего света, жена Самира Сингха, мать Рави и Говинда Сингхов, дальняя родственница королевской семьи Джайпура.

Самир Сингх: знаменитый архитектор из семейства, принадлежащего к высокой касте раджпутов, муж Парвати Сингх, отец Рави и Говинда Сингхов.

Рави Сингх: 17-летний сын Парвати и Самира Сингхов, учится в частной школе-пансионе для мальчиков Мейо-Колледж (в нескольких часах езды от Джайпура).

Лала: старая дева, много лет служит Сингхам.

Шила Шарма: 15-летняя дочь мистера и миссис В. М. Шарма, состоятельной четы брахманов незнатного рода.

Мистер В. М. Шарма: официальный застройщик королевской семьи Джайпура, муж миссис Шармы, отец четверых детей (младшая дочь – Шила Шарма).

Джей Кумар: холостяк, приятель Самира Сингха по Оксфорду, работает врачом в Шимле (у подножия Гималаев, в 11 часах езды от Джайпура).

Миссис Айенгар: квартирная хозяйка Лакшми в Джайпуре.

Мистер Панди: сосед Лакшми, жилец миссис Айенгар, дает уроки музыки Шиле Шарме.

Хари Шастри: бывший муж Лакшми.

Саас: в переводе с хинди – «свекровь». Когда Лакшми говорит «моя саас», она имеет в виду мать Хари. «Саасуджи» – уважительное обращение к свекрови.

Миссис Джойс Харрис: молодая англичанка, жена британского офицера, который служит в Джайпуре в составе группы по передаче дел периода британского господства.

Миссис Джереми Харрис: свекровь Джойс Харрис.

Питаджи: отец (хинди)

Маа: мать (хинди)

Манчи: деревенский старик, который научил Лакшми рисовать, а Радху – смешивать краски.

Канта Агарвал: 26-летняя жена Ману Агарвала, училась в Англии, родом из образованной калькуттской семьи.

Ману Агарвал: руководитель хозяйственной службы дворца королевской семьи Джайпура, муж Канты, учился в Англии, родственник семейства Шарма.

Баджу: старик-слуга Ману и Канты Агарвалов.

Махараджа Джайпура: номинальный правитель Джайпура в период после обретения независимости, высший представитель королевской семьи в городе, владелец несметных земельных и денежных богатств, а также множества дворцов.

Нарайя: строитель нового дома Лакшми в Джайпуре.

Махарани Индира: бездетная мачеха махараджи, супруга покойного махараджи Джайпура (она же «вдовствующая королева»).

Махарани Латика: жена теперешнего махараджи, 31 год, училась в Швейцарии.

Мадхо Сингх: попугай махарани Индиры.

Гита: вдова, любовница Самира Сингха.

Миссис Патель: постоянная клиентка Лакшми, хозяйка гостиницы.

Словарь терминов на французском, английском и хинди см. в конце книги.

Пролог

Аджар, штат Уттар-Прадеш, Индия Сентябрь 1955 года

Она неслышно ступает по берегу реки, огрубевшие подошвы не чувствуют ни мелких камешков, ни запекшейся грязи. На голове она держит мутки, глиняный кувшин, в котором каждый день носит воду из колодца. Но сегодня в кувшине не вода, а все ее пожитки: вторая юбка, рубашка, подвенечное сари матери, «Сказки про Кришну», которые читал ей отец – страницы от времени стали мягче шелка, – и письмо, что утром пришло из Джайпура.

Заслышав вдали женские голоса, она в нерешительности замедляет шаг. Деревенские сплетницы стирают сари, рубахи, юбки, дхоти, болтают, рассказывают небылицы, смеются. Но как только заметят ее, тут же оставят работу, вытаращатся, а то и сплюнут – господи, спаси нас от проклятья! Она вспоминает о письме, которое лежит в мутки, и думает: ну и пусть, всё равно это последний раз.

Вчера эти женщины донимали деревенского старосту: почему девчонка-проклятье все еще живет в учительском доме, там должен жить новый учитель. Она сидела в глинобитных стенах и боялась пикнуть – не ровен час, зайдут и за волосы вытащат ее на улицу. Ведь теперь ее некому защитить. Труп ее матери на прошлой неделе сожгли вместе с падалью – погребальный костер бедняков. Отец, бывший школьный учитель, ушел от них полгода назад и вскоре утонул в луже на берегу реки: он был так пьян, что, наверное, даже не почувствовал жала смерти[2].

Всю прошлую неделю девочка караулила на окраине деревни почтальона, который время от времени приезжал к ним на велосипеде из соседней деревни. Сегодня утром, едва завидев его, она выскочила из укрытия, перепугав почтальона, и спросила, нет ли писем. Он нахмурился, закусил губу и уставился на нее слезящимися глазами сквозь толстые стекла очков. Она видела, что ему и жаль ее, и досадно: ведь всю почту обычно получает староста. Но она не отвела взгляд. В конце концов он торопливо сунул ей желтоватый пухлый конверт, адресованный ее родителям, и укатил прочь.

Сейчас она выпрямилась, расправила плечи и прошла мимо женщин у реки. Они глазели на нее. Она чувствовала, как трепещет сердце, но шагала прямая, как тростинка, с мутки на голове, словно направлялась к крестьянскому колодцу в двух милях от деревни – единственному, из которого ей дозволялось брать воду.

Сплетницы уже не шепчутся, а перекрикиваются:

– Вот идет девчонка-проклятье! В год, когда она родилась, саранча погубила пшеницу! Ее старшая сестра сбежала от мужа, и больше ее не видели! Бесстыжая! В тот же год ее мать ослепла! А отец пристрастился к бутылке! Позор! Она даже выглядит подозрительно. Голубые глаза бывают только у ангрежи-валли. Может, она вообще не отсюда? Не из нашей деревни?

Девочка часто думала о старшей сестре, о которой болтают женщины. Той самой, чье лицо мерещится ей тенью во сне, о чьем существовании ее родители предпочли позабыть. Сплетницы утверждают, что она покинула деревню тринадцать лет назад. Почему? Куда она пошла? Как ей удалось сбежать оттуда, где следят за каждым твоим шагом? Быть может, она улизнула ночью, когда спят даже козы и коровы? Говорят, она украла чьи-то деньги, но ни у кого в деревне денег нет. Чем же она кормилась? Еще говорят, она переоделась в мужское платье, чтобы по пути не задержали. Другие уверяют, что она сбежала с цирковым мальчишкой и стала танцовщицей в увеселительном квартале Агры.

Три дня назад колченогий старик по имени Манчи, единственный ее друг, предупредил, что если она не уйдет из дома, староста выдаст ее за вдовца или выгонит из деревни.

– Нечего тебе здесь делать, – сказал Манчи-джи.

Но куда пойдет она, тринадцатилетняя сирота без денег и родных?

– Ничего не бойся, бети, – добавил Манчи-джи и посоветовал отыскать зятя, мужа старшей сестры, от которого та сбежала: он живет в соседней деревне. Возможно, он поможет ей найти сестру.

– Но почему мне нельзя остаться с тобой? – спросила она старика.

– Негоже это, – мягко ответил он.

Старик зарабатывал тем, что разрисовывал на продажу сухие листья дерева бодхи. И сейчас в утешение протянул ей такую картинку. От злости она едва не швырнула подарок ему в лицо, но увидела, что на рисунке бог Кришна кормит манго свою супругу, Радху, в честь которой ее назвали. Прекраснее подарка она в жизни не получала.

Возле гумна Радха замедляет шаги. Четыре вола бредут под ярмом вокруг большого плоского камня, мелют пшеницу. Прем, который должен смотреть за волами, дремлет, привалившись к стене хижины. Она неслышно юркает мимо него к узкой тропинке, что ведет к храму Ганеши-джи. Там в высоком святилище стоит статуя Ганеши. К ногам слоновьего бога возложены дары: неспелый кокос, бархатцы, горшочек масла ги, дольки манго. Над сандаловыми благовониями вьется ленивый дымок.

Девочка кладет Кришну, нарисованного Манчи-джи, перед Ганешей-джи, устраняющим препятствия, и молит его рассеять недобрую славу девчонки-проклятья.

До деревни, где живет зять, она добирается к вечеру: солнце клонится к горизонту. Девочка прошагала десять миль и обливается потом, ноги по щиколотку в пыли, во рту пересохло.

Она с опаской входит в деревню. Прячется за деревьями и кустами. Она знает, что девочку, которая идет одна, всюду подстерегает опасность. Она ищет мужчину, которого описал Манчи-джи.

И видит его. Вот он. Сидит на корточках под баньяном, лицом к ней. Ее зять.

У него густые, жирные, иссиня-черные волосы. От нижней губы к подбородку змеится выпуклый шрам. Мужчина уже немолод, но еще и не стар. Рубашка в пятнах карри, дхоти в пыли.

Тут она замечает, что на корточках перед ним сидит женщина, одной рукой поддерживая под локоть другую, которая висит, как неживая. Голова женщины прикрыта паллу. Женщина что-то шепчет мужчине. Наверное, зять снова женился, думает Радха.

Она подбирает с земли камешек, бросает в мужчину, но камешек летит мимо. Со второй попытки попадает мужчине в бедро, но он лишь отмахивается, точно от насекомого. Он внимательно слушает, что говорит женщина. Радха снова и снова швыряет в него камешки, иногда попадает в цель. Наконец он оборачивается.

Радха выходит на опушку, чтобы он ее увидел.

Он округляет глаза, точно увидел призрака, и спрашивает:

– Лакшми?

Часть первая

Один

Джайпур, штат Раджастан, Индия 15 ноября 1955 года

Независимость изменила всё. Независимость не изменила ничего. Англичане ушли восемь лет назад, теперь у нас есть бесплатные государственные школы, водопровод и мощеные дороги. А мне кажется, Джайпур тот же, что и десять лет назад, когда я впервые ступила на его пыльные улочки. Тем утром, по дороге к первой за день клиентке, мы с Маликом едва не столкнулись с мужчиной, который нес на голове мешки с цементом, но тут между нами промчался велосипедист с шестифутовой стремянкой под мышкой. Из-за него проезжающая мимо конная повозка задела свинью, и та с визгом ринулась в переулок. Чуть погодя мы уступили дорогу шумной компании хиджр. Разряженные в сари мужчины с накрашенными губами плясали и пели перед домом, где недавно родился мальчик. Мы так привыкли к запахам города – коровьи лепешки, дым очагов, кокосовое масло для волос, сандаловые благовония, моча, – что практически их не замечали.

Независимость изменила только одно: людей. Теперь они держались иначе, гордо выпячивали грудь, словно наконец разрешили себе дышать. Они и ходили иначе – стремительно, важно – направляясь в храмы. И с лавочниками на базаре торговались по-новому, гораздо нахальнее.

Малик свистом подозвал тонгу. Не перестаю удивляться: мелкий, тощий, как тростинка, а свистит так, что слышно в Бомбее. Он взвалил наши тяжелые судки с едой на повозку, и тонга-валла с большой неохотой отвез нас за пять коротких кварталов к особняку Сингхов. Привратник смотрел, как мы вылезаем из тонги.

До независимости большинство джайпурских семейств ютились в тесных домишках в старом Розовом городе. Сингхи же поколениями обитали в роскошном особняке в предместье. Они принадлежали к правящему классу (раджи, князьки, офицеры) и давно привыкли к привилегиям – и до, и во время, и даже после британского владычества. Особняк Сингхов располагался на широком бульваре, усаженном деревьями бодхи. Восьмифутовые стены, утыканные осколками стекла, скрывали от глаз двухэтажное здание. Над тянувшимися вдоль обоих этажей мраморными верандами густо росли бугенвиллеи и жасмин, и в знойные летние дни, когда в Джайпуре было жарко, как в тандыре, здесь всегда царила прохлада.

Убедившись, что чокидар Сингхов видел, как мы прибыли, мы выгрузили из повозки наши судки. Малик остался сплетничать с привратником, я же направилась по мощеной дорожке, по бокам которой тянулись аккуратно подстриженные лужайки, прямиком на веранду, куда вела каменная лестница.

Стояло промозглое ноябрьское утро. У дверей меня приветствовала старинная служанка Парвати Сингх, Лала, которая некогда нянчила ее сыновей. В знак уважения Лала прикрыла голову сари.

Я с улыбкой сложила руки в намасте.

– Ну что, Лала, пользуешься магнолиевым маслом?

В прошлый визит я сунула ей бутылочку своего снадобья от мозолей.

Лала улыбнулась, но тут же прикрыла улыбку паллу, выставила вперед босую ногу, согнула в колене и повернулась, демонстрируя, какие гладкие теперь ступни.

– Хан-джи, – негромко рассмеялась она.

– Шабаш, – похвалила я. – Как поживает твоя племянница?

Полгода назад Лала устроила пятнадцатилетнюю племянницу служанкой к Сингхам.

Старуха нахмурилась, открыла было рот, чтобы ответить, но из дома донесся крик ее госпожи: «Лакшми, это ты?»

Лала растянула губы в улыбке, кивнула – дескать, у племянницы всё хорошо, – и ушла в кухню. А я отправилась в спальню Парвати – я бывала там много раз и прекрасно знала, куда идти.

Парвати сидела за палисандровым столиком. Взглянув на золотые часы на запястье, она продолжала писать письмо. Парвати отличалась пунктуальностью и не любила, когда опаздывают. Впрочем, мне не раз приходилось дожидаться, пока она нацарапает записку к Неру[3]-джи или закончит телефонный разговор с членом Индо-Советской лиги.

Я поставила судки на пол и принялась укладывать подушки на обтянутой кремовым шелком оттоманке, Парвати же тем временем запечатала письмо и кликнула Лалу.

Но пришла не старуха, а ее племянница и встала в дверях, потупясь и сцепив руки в замок.

Парвати хмуро оглядела девушку и, помолчав, сказала:

– К обеду будут гости. Приготовь нам бунди райта[4].

Девушка побледнела – того и гляди, хлопнется в обморок.

– Йогурт кончился, мемсагиб.

– И что с того?

Служанка неловко переступила с ноги на ногу и в поисках ответа перевела взгляд с турецкого ковра на висящую на стене рамку с фотографией премьер-министра, а с нее на зеркальный шкафчик для спиртного.

– На обед приготовь нам бунди райта, – отрезала Парвати.

У девушки задрожали губы. Она умоляюще взглянула на меня.

Я отошла к окнам, которые смотрели на сад позади дома. Парвати была и моя госпожа, и заступиться за девушку я могла не более чем тигровая шкура на стене.

– Да скажи Лале, чтобы сегодня сама подала нам чай, – с этими словами Парвати отпустила девушку и устроилась на оттоманке. Можно было начинать мехенди. Я привычно уселась на другом конце оттоманки и взяла Парвати за руки.

До того как я приехала в Джайпур, мехенди моим госпожам рисовали шудры, женщины из низшей касты. Но они рисовали те же узоры, что когда-то их матери: точки, черточки, треугольники. Этого хватало, чтобы заработать на кусок хлеба. Мои же рисунки были искуснее, они рассказывали истории женщин, которых я обслуживала. Да и паста у меня была лучше и мягче той смеси, которой пользовались шудры. Перед тем как рисовать, я смазывала кожу клиенток лосьоном из лимонного сока с сахаром: тогда узор держался дольше. Чем хна темнее, тем больше женщину любит муж (по крайней мере, так считали мои клиентки), так что мои темно-коричневые рисунки неизменно приводили их в восторг. Постепенно среди моих клиенток распространилось убеждение, будто мои мехенди помогают вернуть непутевого мужа на брачное ложе и выманить младенца из утробы. Благодаря этому я могла называть цену в десять раз выше той, что просили шудры. И получать ее.

Даже Парвати верила, что рождением младшего сына обязана моему мастерству. Она была моей первой клиенткой в Джайпуре. Когда она понесла, страницы моего еженедельника заполнились приглашениями ее знакомок – дам из высшего света.

Оставив хну на руках Парвати высыхать, я принялась за ее ступни, она же наклонилась, чтобы полюбоваться узором. Наши головы почти соприкасались, я чувствовала на щеке ее теплое сладковатое дыхание, отдающее бетелем.

– Ты говоришь, что не бывала за границей, но такие листья инжира я видела только в Стамбуле, – сказала она.

От давнего страха у меня на миг перехватило дыхание. На ногах Парвати я изобразила листья турецкой смоковницы, так не похожей на свою кузину из Раджастана, чьи скудные плоды годятся в пищу разве что птицам. На ступнях я рисовала узор, предназначенный лишь для взора ее супруга – округлые половинки спелого манящего инжира.

Я поймала взгляд Парвати, мягко взяла ее за плечи и с улыбкой уложила обратно на подушки.

– Разве это заметит ваш муж? – Я приподняла бровь. – То, что инжир турецкий?

Я достала из сумки зеркальце и поднесла к своду правой стопы, чтобы Парвати рассмотрела крохотную осу, которую я нарисовала рядом с инжиром.

– Ваш муж наверняка знает, что каждой смоковнице нужна оса, чтобы опылить ее цветок.

Парвати удивленно вскинула брови и приоткрыла рот, накрашенный темно-сливовой помадой. Оттоманка вздрогнула от ее громкого смеха. Парвати была статная, с красивыми глазами и чувственными губами, верхняя чуть пухлее нижней. Она носила разноцветные сари – сегодня была в шелковом, цвета фуксии: на их фоне ее лицо казалось светлее.

Парвати вытерла слезы краешком сари.

– Шабаш, Лакшми! – сказала она. – В те дни, когда ты рисуешь мне мехенди, Самира так и тянет в мою постель.

В голосе Парвати сквозила нега полудня на прохладных хлопковых простынях, когда к ее бедрам прижимаются теплые бедра мужа.

Усилием воли я отогнала от себя этот образ.

– Так и должно быть, – пробормотала я и продолжила колдовать над сводом ее стопы. У большинства женщин это место очень чувствительно, но Парвати привыкла к движениям моей палочки и ни разу не вздрогнула.

– Значит, листья турецкой смоковницы останутся загадкой, как твои голубые глаза и светлая кожа, – хихикнула Парвати.

Я обслуживаю ее вот уже десять лет, а она никак не успокоится. В Индии у всех глаза черные, как уголь. Голубые требуют объяснения. Я – женщина с темным прошлым? Мой отец – европеец? Или, того хуже, мать – англо-индианка? Мне тридцать лет, я родилась во времена британского владычества и привыкла к тому, что люди судачат о моем происхождении. Но я ни разу не поддалась на подначки Парвати.

Я накрыла мехенди влажным полотенцем, налила в ладони гвоздичного масла, потерла руки, чтобы его согреть, и принялась убирать излишки высохшей пасты с кистей Парвати.

– Считайте, джи, что одну из моих прародительниц соблазнил Марко Поло. Или Александр Македонский. – Я массировала пальцы Парвати, хлопья хны сыпались на полотенце, и постепенно на кистях проступал узор. – Кто знает, быть может, во мне, как и в вас, течет кровь воинов.

– Ох, Лакшми, тебе всё шутки! – Парвати снова расхохоталась, и в ушах ее весело заплясали сережки – золотые колокольчики с жемчужными язычками. Обе мы принадлежали к высшим кастам: я – к брахманам, Парвати – к кшатриям, но она не видела и никогда не увидит во мне ровню, поскольку я, рисуя мехенди, прикасаюсь к чужим ступням, то есть занимаюсь грязным делом, которое приличествует только шудрам. И хотя брахманы веками учили детей кшатриев и отправляли религиозные ритуалы, в глазах элиты Джайпура я опозорила свою касту.

Но женщины вроде Парвати щедро платят. А потому, не обращая внимания на ее язвительные замечания, я убирала остатки пасты с ее кистей. За эти годы мне удалось скопить немало денег, и я была как никогда близка к осуществлению мечты о собственном доме. Его мраморные полы будут приятно холодить мои ноги после целого дня беготни по городу. Еще в нем будет водопровод, и мне больше не придется упрашивать хозяйку налить воды в мутки. И ключ от дверей будет только у меня. Из этого дома меня никто никогда не выгонит. В пятнадцать лет меня силой выдали замуж в другую деревню: родители посчитали, что дольше не в состоянии меня прокормить. Теперь я сама их прокормлю и позабочусь о них. Все эти годы я посылала им деньги, писала письма, они не ответили ни на одно, но ведь наверняка они передумают, когда я перевезу их в Джайпур, в мой собственный дом? И тогда родители поймут, что моя жизнь удалась. А до нашей встречи я гордость попридержу. Как говорил Ганди-джи, «око за око – весь мир ослепнет».

Послышался звон разбитого стекла, и мы вздрогнули. По ковру прокатился крикетный мяч и замер подле оттоманки. В следующий миг с веранды в комнату вошел Рави, старший сын Парвати, и в открытую дверь потянуло ноябрьским холодом.

– Бета! Немедленно закрой дверь!

Рави ухмыльнулся.

– Говинд прозевал мою подачу. – Он заметил мяч у дивана, подошел и поднял его.

– Он же намного младше тебя.

Парвати во всем потакала сыновьям, особенно младшему, Говинду, рождением которого она, по ее убеждению, была обязана моему мастерству (впрочем, я ее не разубеждала).

С тех пор как я в прошлый раз видела Рави, он очень вытянулся, раздался в плечах. Квадратный подбородок – точь-в-точь как у отца – оттеняла щетина: он уже начал бриться. Румяный, с длинными, как у матери, ресницами, он, пожалуй, мог считаться красавцем.

Рави подбросил мяч, одной рукой поймал его за спиной.

– Чай есть? – поинтересовался он с отцовскими интонациями: тот же выговор ученика частной английской школы.

Парвати позвонила в серебряный колокольчик, который держала возле оттоманки.

– Вы с Говиндом попьете чаю на улице. И скажи чокидару, чтобы вызвал стекольщика-валлу.

Рави улыбнулся, подмигнул мне и вышел, так хлопнув дверью, что из нее выпал очередной осколок стекла. Он грациозно пробежал по лужайке. Три садовника, обернув головы шарфами, пропалывали, поливали, подстригали кусты гибискуса и каприфоли.

Появление Рави послужило прекрасным предлогом якобы невзначай упомянуть о том, ради чего я пришла. Однако действовать следовало осторожно.

– Приехал из пансиона?

– Хан. Я попросила Рави помочь мне перерезать ленточку на открытии нового джимхана. Ты же знаешь Неру-джи – как он старается модернизировать Индию. – Она со вздохом откинула голову на подушки, словно премьер-министр каждый день осаждает ее звонками. Насколько мне известно, так и было.

Лала внесла серебряный поднос с чаем. Я принялась доставать из судков угощение, которое приготовила специально для Парвати, и услышала, как она укоряет старуху:

– Разве я не говорила отослать ее прочь?

Служанка молитвенно сложила руки, прикоснулась к губам.

– Моей племяннице некуда пойти. Кроме меня, у нее никого не осталось. Пожалуйста, джи. Мы в вашей власти. Быть может, вы передумаете?

Никогда я не видела Лалу в таком отчаянии. Я отвернулась, опасаясь, что служанка вот-вот упадет на колени. На столике у кровати с балдахином было устроено святилище Ганеши. Статуэтку украшал венок из гардений и еще один, из листьев туласи; у ног ее горела дия. Парвати называла себя «современной», но каждое утро молилась. Я и сама раньше молилась Лакшми, в честь которой меня назвали, богине красоты и достатка. Маа частенько рассказывала мне историю о крестьянине-брахмане, который пожертвовал богине косу – всё, что у него было, а Лакшми в благодарность даровала ему волшебную корзину, в которой, стоило ему захотеть, появлялась пища. Но это всего лишь сказка, как и прочие мамины истории; в семнадцать лет я отвернулась от богов, точь-в-точь как сейчас от святилища Ганеши.

– Мне будет жаль с тобой расстаться, Лала, – сказала Парвати. – Сегодня же прогони девчонку. – И она так сердито взглянула на служанку, что та потупилась, понурила плечи и поплелась прочь.

Я проводила Лалу глазами. Она даже не обернулась. Чем ее племянница так разгневала госпожу?

Парвати взяла с подноса чашку с блюдцем – знак, что мне тоже можно выпить чаю. Сервиз был в английском вкусе: леди в корсетах, джентльмены в панталонах, кудрявые девушки в длинных платьях. До независимости такие вещи символизировали любовь к Британии. Теперь же выражали презрение. У моих клиенток не изменилось ничего, кроме поводов для притворства. Если я чему и научилась у них, так тому, что только дурак, живя в воде, враждует с крокодилом.

Я отпила глоток чаю и приподняла брови.

– Ваш сын совсем мужчина, и такой красавец!

– Не то что сынок Рао, который считает себя главным девдасом Раджастана.

Парвати, как и все мои клиентки, говорила мне такое, чего никогда не сказала бы ровне. Детей у меня не было, и клиентки меня жалели, хоть и с оттенком превосходства. Мне было тридцать, я не юная дурочка и не болтливая матрона. Клиентки полагали, что муж от меня ушел; я не разубеждала их. На лбу у меня по-прежнему алела бинди[5], сообщая всему свету, что я замужем. Без этой своеобразной верительной грамоты мне не удалось бы войти ни в доверие к клиенткам, ни в спальни наподобие той, где я была сейчас – с полом из розового салумбарского мрамора и палисандровой оттоманкой, на которой восседала моя госпожа.

Я сделала еще глоток.

– Непросто найти идеальную пару такому идеальному сыну! Не завидую я вам.

– Ему всего семнадцать. В двенадцать он оставил меня, уехал в Мейо-Колледж. Через год он снова меня оставит: уедет в Оксфорд. И пока я даже думать не хочу о том, что он оставит меня ради жены.

Я поправила сари.

– Вы поступаете дальновидно. А вот Датты, по-моему, поспешили.

Глаза ее блеснули.

– В смысле?

– Они устроили помолвку сына с дочерью Кумаров. Да вы ее знаете – такая, с родинкой на щеке. Разумеется, свадьба состоится лишь после того, как он кончит курс. – Я посмотрела в окно на ее сыновей в белых костюмах для крикета. – Хороших разбирают как горячую джалеби. Родители боятся, что сын уедет учиться в Америку или Англию и вернется с женой, которая ни слова не знает на хинди.

– И правильно. Самые счастливые браки – когда невесту выбирают родители. Взять хотя бы нас с Самиром.

Мне было что возразить, но я удержалась и притворно подула на чай.

– Я слышала, дочь Акбаров обещали за сына Мухаммада Исмаила. Кажется, он одноклассник Рави?

Я отхлебнула глоток и посмотрела на Парвати.

Та выпрямилась, взглянула в окно. Племянница Лалы принесла мальчикам чай. Рави о чем-то разговорился с девушкой и даже игриво щелкнул ее по носу, отчего та захихикала.

Парвати нахмурилась и, не сводя глаз с сыновей, потянулась ко мне, как птенец: покорми. Я сунула ей в рот намкин с петрушкой, который приготовила утром. Парвати, как и все мои клиентки, даже не подозревала, что ингредиенты, которые я кладу в свои угощения и которыми рисую узоры на их руках и ногах, распаляют ее желание и похоть ее супруга.

Парвати отвернулась от окна, аккуратно поставила чашку на поднос.

– Если бы я искала сыну невесту – я не говорю, что собираюсь… – Она вытерла губы салфеткой. – Нет ли у тебя кого на примете?

– Сами знаете, в Джайпуре много достойных девиц. – Я улыбнулась ей и поднесла чашку к губам. – Но ведь Рави – мальчик особенный.

Парвати снова посмотрела на сыновей. Племянница Лалы ушла, и Парвати успокоилась.

– Когда я прошу Рави приехать домой из колледжа, он всегда соглашается. Самир сердится: зачем мы тогда вообще посылали его учиться. – Она усмехнулась. – Но я так по нему скучаю. И Говинд тоже. Ему было всего три года, когда Рави уехал учиться.

Она взяла чайник и налила себе еще чаю.

– Знаешь дочку Рая Сингха? Говорят, прехорошенькая.

– К сожалению, ее только вчера сговорили за сына миссис Ратор. – Я вздохнула. Тема была деликатная, и ни я, ни Парвати не собирались раньше времени раскрывать свои карты.

Прищурясь, она взглянула на меня:

– Сдается мне, у тебя есть кто-то на примете.

– Боюсь, мой вариант вам не понравится.

– Это еще почему?

– Ну… пожалуй, он нетрадиционный.

– Нетрадиционный? Лакшми, ты меня отлично знаешь. В прошлом году я была в Советском Союзе – и не один, а два раза. Неру-джи уговорил меня поехать с делегацией Индо-Советской лиги. Давай же, говори.

– В общем… – Я принялась с преувеличенным рвением убирать выбившуюся прядь волос в пучок на затылке. – Девушка не из раджпутов.

Парвати приподняла выщипанную бровь, но не отвернулась. Я тоже не отвела глаза.

– Она из брахманов.

Парвати моргнула. Какой бы современной она себя ни считала, Парвати и подумать не могла, что Рави возьмет жену из другой касты. Представители каждой из четырех индийских каст столетиями женились исключительно на своих, даже вайшьи и шудры.

Я сунула ей в рот очередной намкин.

– Лучшей партии для Сингхов нельзя и представить, – продолжала я. – Девушка красивая. Воспитанная. Образованная. Веселая. Рави явно понравится. У ее родителей большие связи. Ваш чай не остыл? Мой остыл.

– Мы ее знаем?

– С самого детства. Давайте я попрошу принести еще чаю? – Я поставила чашку и потянулась к серебряному колокольчику, но Парвати перехватила мою руку.

– Забудь ты о чае, Лакшми! Расскажи мне о девушке, или я вытру ногу о полотенце, и час твоей работы пропадет зря.

Не поднимая глаз, я потрогала пальцем ее ступню – проверила, высох ли узор.

– Это Шила Шарма, дочь мистера В. М. Шармы.

Разумеется, Парвати была знакома с супругами Шарма. Оба семейства вращались в одних и тех же деловых кругах. Строительная компания мистера Шармы, крупнейшая в Раджастане, недавно получила от махараджи заказ на переустройство его дворца Рамбагх. Муж Парвати владел архитектурным бюро, которое спроектировало массу здешних жилых и деловых зданий. Это будет неожиданный союз двух знатных семейств. И если мне удастся устроить этот брак, я буду нарасхват у элиты Джайпура в качестве свахи, а это куда выгоднее, чем рисовать мехенди.

Парвати наклонила голову набок.

– Но ведь… Шила еще ребенок.

За последний год Шила изрядно пополнела на рисовых пудингах и лишних порциях чапати с маслом ги и выглядела уже не девочкой, а юной женщиной.

– Ей пятнадцать лет, – сказала я. – И она очень симпатичная. Учится в школе для девочек, которую открыла махарани. На прошлой неделе учитель музыки сказал, что Шила поет точь-в-точь как Лата Мангешкар[6].

Я взяла чашку. Наверняка сейчас Парвати мысленно подсчитывает плюсы и минусы, совсем как я на прошлой неделе. Плюсы: если объединить обе компании – строительную фирму Шармы и архитектурное бюро Сингха, – они станут приносить куда больше прибыли, чем по отдельности; вдобавок Парвати получит невестку, которая знает английский и сумеет занять разговором политиков и набобов. Единственный минус – Шила из другой касты, пусть и высшей. Были и другие подвохи, о которых я не обмолвлюсь Парвати: как Шила, безобразно скривив губы, дергает кузину за косички, как командует нянькой, как приводит в отчаяние учителя музыки своей ленью. Я обслуживала клиенток годами и наблюдала, как растут их дети. Я лучше всякой профессиональной свахи представляла, у кого какой характер и причуды. Но об этих ее недостатках муж узнает самостоятельно, а я пока помолчу.

Парвати задумчиво теребила бахрому на подушке.

– Помнишь свадьбу дочери Гуптов?

Я улыбнулась.

– Я как увидела ту девушку в саду, которую ты нарисовала невесте, так сразу и поняла: не пройдет и года, как она родит сына. Так и вышло.

Дочь Гуптов вышла замуж по любви, но я об этом умолчала.

– Твои узоры творят чудеса. – Она застенчиво улыбнулась. – Думаю, ты сумеешь помочь одному дорогому для нас человеку.

Я вежливо кивнула, недоумевая, куда она клонит.

– Мы с Самиром вчера вечером были во дворце Рамбагх. Там устраивали прием, чтобы собрать средства и наконец достроить новый джимхана, – подчеркнула Парвати, чтобы я поняла, какая она прогрессивная. – Махараджа сказал, что намерен превратить свой дворец в отель. Представляешь? Мы боролись за независимость, вышвырнули англичан – и всё для того, чтобы они снова вернулись в наши дворцы? – Она раздраженно покачала головой.

Я поняла: остановиться в таком отеле смогут позволить себе лишь богатые европейцы, преимущественно британцы.

– Махарани вчера отсутствовала, и это очень странно. Латика обожает вечеринки. Говорят, она… нездорова. – Парвати понизила голос.

Я молчала.

Парвати потерла ладони, вдохнула аромат хны.

– Быть может, тебе удастся ее исцелить?

Я так долго ждала, чтобы Парвати рекомендовала меня во дворец! Я даже чашку поставила, испугавшись, что дрогнет рука. Если махарани станет моей клиенткой, за ней последуют и другие. Я оглянуться не успею, как заработаю достаточно, чтобы достроить дом! Я принялась мысленно подсчитывать доходы и не слушала Парвати.

Она потянулась за очередной порцией угощения, и я положила намкин ей в рот, стараясь не встречаться с ней взглядом – боялась, что она увидит, как горят у меня глаза. Наверняка она заметила, что у меня дрожат пальцы.

– Я рассказала ее высочеству, что твои мехенди помогли мне забеременеть Говиндом. С глазу на глаз, разумеется. И если я рекомендую тебя во дворец…

Я поняла, куда она клонит. Парвати хочет, чтобы я подыскала Рави невесту, и не хочет оплачивать мои услуги. Вот нахалка! Сватовство требует и усилий, и сноровки. Человеку из высшей касты она безропотно заплатила бы вдвое, а то и втрое от того, что получу я. Даже если я соглашусь на жалкие десять тысяч рупий, она всё равно останется в барыше. Мне наверняка придется потратить несколько недель, если не месяцев, чтобы удовлетворить все стороны. А ведь сватовство порой расстраивается, и все труды пропадают впустую.

Значит, Парвати хочет, чтобы я сосватала невесту ее сыну, а она за это рекомендует меня во дворец. Прежде чем отвечать, следовало всё обдумать. Семья махараджи – ее родственники (ее отец был кузеном одной из махарани), следовательно, ей ничего не стоит ввести меня во дворец. Но какая индианка (даже если она богата) не попробует поторговаться? В противном случае ее сочтут дурочкой, легкой добычей. И если я сразу же соглашусь на предложение Парвати, все будут знать, что меня легко перехитрить. К тому же ее рекомендация – еще не гарантия: меня могут взять, а могут и не взять.

Почувствовав мою нерешительность, Парвати подалась вперед и поймала мой взгляд.

– Если бы я умела так красиво рисовать, как ты, Лакшми, я обязательно занялась бы твоим ремеслом. – Для моих клиенток слово «ремесло» оскорбление, а не похвала.

Я сглотнула.

– Ах, джи, вы созданы для большего. Кто еще устроит такие шикарные приемы для политиков? Их ведь тоже нужно уметь принять.

Она хихикнула, польщенная моим ответом. Мы вернулись к привычным ролям: я служанка, она мемсагиб.

Но я собиралась разыграть последнюю карту.

– Ваше доверие бесценно, однако ее высочество наверняка привыкла к самым лучшим материалам.

Парвати поджала губы и спросила задумчиво:

– Шести тысяч рупий хватит, чтобы всё купить?

Я расправила бархатное покрывало под ногами Парвати, проверила, высохла ли паста, и гвоздичным маслом удалила излишки хны.

– Кое-что приходится заказывать за границей. Например, листья кафрского лайма. Лучшие везут из Таиланда.

Парвати молчала. Не хватила ли я через край? Я принялась массировать ей ступни, кровь стучала у меня в висках.

Парвати, прищурясь, взглянула на календарь «Пан-Ам» на стене.

– Скоро у нас праздник, – наконец проговорила она. – Двадцатого декабря. Тогда же можно устроить отдельную вечеринку с мехенди для девочек круга Рави. – Парвати коснулась пальцем своей румяной щеки. – Пожалуй, приглашу труппу из Шекспировского театра. Дети от них без ума. – Это позволит ей понаблюдать за девушками, которые могут составить партию Рави. И среди них наверняка будет Шила Шарма.

Парвати вытянула ноги, покрутила ступнями, разглядывая мехенди.

– Но, возможно, ты будешь занята в это время? Посмотри, пожалуйста, в своем календаре.

На вечеринке с мехенди придется потрудиться, но если Парвати рекомендует меня во дворец, это стоит того.

Я улыбнулась ей со всей любезностью, на какую была способна.

– Для вас, мемсагиб, я всегда найду время.

Она улыбнулась, показав ровные мелкие зубы; глаза ее блеснули.

– Значит, договорились. Девять тысяч рупий на материалы для махарани Латики?

Я наконец выдохнула. Я получила первый заказ на сватовство, и хотя он оказался не таким выгодным, как я ожидала, это на шаг приблизит меня к завершению дома, в котором я поселю своих родителей, чтобы загладить вину за то, что им пришлось вынести из-за меня. Осталось лишь устроить этот брак.

Я вернула на щиколотки Парвати тяжелые золотые браслеты.

– Тогда пусть вечеринка с мехенди будет моим подарком вам.

На веранде Сингхов я надела сандалии. Малик со старшим садовником стоял на лужайке под высокой яблоней, голые ветви которой на фоне ясного неба, казалось, щетинились шипами, и над чем-то смеялся.

Я окликнула его.

Он подбежал ко мне. Ножки-палочки – не понять, то ли шесть ему, то ли десять. Сколько лет он недоедал, пока я наконец заметила его, полуголого уличного сорванца в грязных шортиках, который ходил за мной по пятам? Тогда я подозвала его, велела нести за мной судки, и он улыбнулся: у него не хватало двух передних зубов. И вот уже три года мы работаем вместе, лишь изредка перекидываясь парой слов. Я никогда не спрашивала его, есть ли у него крыша над головой или он спит на голой земле.

– Что нового? – спросила я. Пока я обслуживаю клиенток, Малик бегает по моим поручениям. Последние несколько месяцев он каждый день заходит на вокзал узнать, не приехали ли мои родители. Они уже должны были получить деньги на билеты, которые я послала им в последнем письме. Но пока что они ничего не ответили.

Он грустно покачал головой: не любит меня огорчать.

Я вздохнула.

– Пожалуйста, сходи за тонгой.

Он умчался к воротам. Сегодня на нем была желтая хлопковая рубашка: я купила ее вместо грубой домотканой рубахи, в которой он ходил раньше. И темно-синие штанишки тоже были новые. А вот от ботинок он отказывался, предпочитал резиновые шлепанцы: дети в его квартале часто воровали друг у друга обувь. Шлепанцы проще заменить – их всегда можно украсть. Сегодняшняя пара была явно велика.

Чтобы поймать рикшу, Малику придется дойти до оживленной улицы, и я дожидалась его на веранде, вдыхая успокаивающий аромат плюмерии. Я сорвала с ветки два цветка и засунула за ухо. Вечером положу их в воду, а утром выстираю кофточку в этой душистой воде.

Я достала блокнотик из кармана, который пришила изнутри на пояс нижней юбки. Отец, школьный учитель, бил учеников линейкой по пальцам, если не получал правильного ответа. Чтобы избежать наказания, я вела блокнотики, куда прилежно записывала (и запоминала) таблицу умножения, имена британских вице-королей и глаголы на хинди. Вот и теперь я привычно записывала в блокнотики дату и время очередного сеанса, краткие пересказы разговоров, материалы, которые нужно купить.

На странице, озаглавленной «Парвати Сингх», я записала: «15 ноября: 40 рупий за руки/ноги». Потом записала дату вечеринки с мехенди в доме Парвати и пометила, что за сватовство получу девять тысяч рупий. Миссис Шарма, которая тоже была моей клиенткой, женщина умная и наверняка сообразит, какую выгоду сулит союз с Сингхами. На капризы дочери она закрывала глаза, но я не сомневалась, что обаяние Рави Сингха сделает свое дело.

На чистой странице я дрожащей рукой написала: «Махараджа Савай Мохиндер Сингх и махарани Латика – клиенты во дворце?» Я уже предвкушала, как развернусь. Если я буду обслуживать саму махарани, все женщины Джайпура выстроятся ко мне в очередь. И тогда, быть может, я смогу выбросить палочку для мехенди раньше, чем рассчитывала. Тут в голове моей прозвучали слова матери: «По одежке протягивай ножки». Я опережаю события.

Я убрала блокнотик, закрыла глаза. Тринадцать лет назад мне хотелось лишь одного – убежать как можно дальше от мужа, которому меня отдали родители. Я и подумать не могла, что в один прекрасный день смогу делать, что захочу, буду сама решать, как жить. Что-то скажут родители, когда увидят, чего я добилась? Я так часто представляла себе, как приведу их в свой дом, покажу дивный мозаичный пол, который придумала сама, электрический вентилятор под потолком, внутренний дворик, где я буду выращивать целебные травы, туалет на западный манер, какого нет ни у кого из их деревни. Я надеялась, что к их приезду строитель закончит работу, но то и дело добавляла приятные излишества. А когда родители увидят, какой дом я придумала, разумеется, они поживут со мной у хозяйки, пока его не достроят?

Я вообразила, с каким изумлением они станут рассматривать дом. Отец наверняка спросит: «Бети, неужели это всё твое?» И они будут гордиться тем, как я устроила свою жизнь. Я до отвала накормлю их кхиром, сабджи и роти из тандыра. Я куплю им новые кровати, так что джутовые сетки будут скрипеть под их тяжестью. Найму малиш, чтобы массировала усталые ноги Питаджи. Я представила, как Маа разляжется на палисандровой оттоманке, как у Парвати. С шелковыми подушками – почему бы и нет? Набитыми пухом! Я так размечталась – разумеется, пока что все это мне не по карману, – что сама рассмеялась над собой.

– Неужели я настолько смешно выгляжу?

Я открыла глаза: на веранду поднимался Самир Сингх, и у меня вдруг закружилась голова. Насколько у Парвати черты были плавными, настолько же резкими были они у ее мужа: острый нос, костистый подбородок, высокие скулы. Больше всего мне нравились его глаза: темно-карие, в светлых полосках, точно стеклянные шарики, любопытные, живые, веселые. Даже если лицо оставалось серьезно, эти глаза флиртовали, манили, дразнили. За десять лет, что я знала Самира, глаза у него запали, на лбу появились залысины, но неуемной энергии он не утратил.

– Среди слепых и одноглазый король, – с улыбкой ответила я.

Он рассмеялся и снял ботинки. Самир являл собой любопытную смесь старой и новой Индии: носил английские костюмы, сшитые на заказ, но соблюдал индийские традиции.

– Арре! Откуда глупой мартышке знать вкус имбиря?

– Кто плясать не умеет, тот пол винит.

Мы частенько забавлялись тем, что перебрасывались пословицами. Мне их твердила рассудительная мать, Самир усвоил их в частной школе и в Оксфорде.

Я встала, сунула карандаш в узел волос, спрятала блокнотик в карман в юбке.

Самир приподнял бровь, направился ко мне:

– Так вот где ты прячешь серебро Сингхов?

Я застенчиво улыбнулась.

– И не только его.

– Я смотрю, ты уже нарвала моих цветов? – Он перевел взгляд на плюмерию, которую я заложила за ухо, наклонился ко мне, понюхал цветки. – Билкул пьянит, – шепнул он мне на ухо, я почувствовала его теплое дыхание, и у меня заныло в низу живота.

Вот уже тринадцать лет я не знала разгоряченного мужского тела, не чувствовала на себе его тяжести. Стоит мне чуть-чуть повернуть голову, и я коснусь губами губ Самира, согрею своим дыханием его надключичную ямку. Но Самир флиртует со всеми, так уж он устроен. А я все-таки замужняя женщина. Одно неверное движение – и прощайте, источник дохода, независимость, планы на будущее. Я прислушалась, не идут ли слуги, не шуршит ли метла, не шлепают ли босые ноги по каменному полу. И неохотно отстранилась.

– Пьянит красота вашей жены, и вы скоро это увидите.

Самир ухмыльнулся.

– В те дни, когда приходит Лакшми Шастри, миссис Сингх всегда настроена очень… романтически. Кстати… – Он протянул руку.

– Ах да. – Я достала из складок сари три муслиновых мешочка и вложила в его ладонь. – Вы счастливый человек, сагиб. В спальне жена, за пределами дома – свобода.

Он взвесил мешочки на ладони, точно рубины.

– Свобода – вещь относительная, Лакшми. – Он проворно сунул мне в руку несколько сотенных купюр и записку. – Раньше нами владели британцы. Теперь они в нашей власти.

Я развернула и прочла записку.

– Ангрези?

– Англичанки тоже нуждаются в твоих услугах. Она ждет тебя завтра. Она будет дома. – Он убрал мешочки в карман. – Как продвигается строительство?

Теперь-то бы и признаться, что строитель в грубой форме потребовал от меня отдать долги. Я задолжала ему четыре тысячи рупий. Но я сама виновата. Я страстно хотела того же, что есть у моих клиенток: мозаичный пол, туалет на западный манер, толстые стены, чтобы защититься от полуденного зноя. Я сама создала эту проблему, мне ее и решать. Удачное сватовство позволит мне расплатиться со строителем.

– Завтра мозаику будут заливать козьим молоком[7]. Вы бы видели, какая красота!

Он скользнул взглядом по моим губам.

– Ты приглашаешь меня в гости?

Я рассмеялась.

– Вы спутали мне все планы – и еще рассчитываете на благодарность?

– Кто способен рассмешить друга, достоин рая! – произнес чей-то голос у нас за спиной.

Мы с Самиром обернулись и увидели, что на веранду, перепрыгивая через ступеньки, поднимается высокий мужчина в элегантном сером шерстяном костюме с красным галстуком. Черные кудрявые волосы его были взъерошены.

Самир раскрыл объятия.

– Кумар! – воскликнул он. – Дружище, как я рад тебя видеть! Наконец-то ты выбрался в Джайпур.

– С нашими железными дорогами я не надеялся поспеть ни к обеду, ни к ужину. – Кумар застенчиво улыбнулся мне, и я заметила, что у него один передний зуб заходит на другой. – Приятно познакомиться, миссис Сингх.

Неужели мы с Самиром стояли настолько близко?

Самир весело похлопал Кумара по спине.

– Наи-наи. Позволь познакомить тебя с миссис Лакшми Шастри, которая дарит красоту всем жителям Джайпура.

– Я так понимаю, Сэмми, за тебя она еще не бралась.

Самир засмеялся. Кумар посмотрел на меня, на Самира, на веранду, на свои ботинки, снова на меня. Такие глаза бывают у людей осторожных.

– Знакомься, Лакшми, это мой старый оксфордский друг Джей Кумар. Доктор Кумар.

Я сделала намасте, а доктор одновременно с этим потянулся пожать мне руку и задел мое запястье.

Самир хмыкнул.

– Прости его, Лакшми. Слишком долго прожил за границей. А жены у него нет, некому научить его индийским обычаям.

Доктор Кумар покраснел и перевел взгляд с Самира на меня.

– Извините, миссис Шастри.

– Ну что вы, доктор. – Я взглянула поверх его плеча и увидела, что на веранду поднимается Малик. – Тонга? – спросила я.

Малик кивнул. Через несколько кварталов от дома Сингхов мы пересядем с конной повозки на рикшу (это дешевле) и поедем к следующей клиентке.

– Рада была познакомиться, доктор Кумар. Увидимся, Сэмми.

В моих устах его старое прозвище прозвучало настолько забавно, что друзья расхохотались.

Я взяла судки, пластмассовый контейнер, велела Малику забрать из-под яблони оставшиеся две сумки и кивком попрощалась с мужчинами, думая о том, что надо не забыть записать в блокнот деньги, которые Самир заплатил за мешочки.

Я спустилась с веранды и услышала, как Самир сказал:

– Идем в дом. Парвати давно хочет с тобой познакомиться!

На последней ступеньке у меня слетела сандалия, я остановилась, чтобы ее надеть, обернулась и заметила, что доктор провожает меня взглядом. Потом дверь закрылась.

В углу веранды стояла Лала. Она нервно кусала губы, теребила уголок паллу. Мне показалось, она смотрит на меня с мольбой, и я едва не бросилась к ней, но она стремительно развернулась и скрылась в доме.

Я весь день ездила от клиентки к клиентке, так что к вечеру мы с Маликом совершенно выбились из сил. Мы остановились у базара в Розовом городе, который в этот поздний час оживал: женщины в узорчатых сари выбирали шпильки, мужчины в куртах жевали пряный чат, старики слонялись без дела, и в сумерках огоньки их биди описывали рыжие полукружия. Я завидовала их дружеской болтовне, тому, что даже ночью вайшьи и шудры вольны идти куда угодно.

После раздела[8] тротуары в Розовом городе стали уже: по обеим сторонам улиц ютились импровизированные лавчонки, а порою и просто ларьки с навесом из старого сари или брезента. Базарные торговцы потеснились и пустили беженцев из западного Пакистана, пенджабцев и синдхов, и те поставили прилавки, за которыми продавали что угодно, от браслетов до специй. Недаром же старый город розовый: это цвет гостеприимства, шутили торговцы.

Малик жил в одном из многочисленных домишек Розового города. Я ни разу не спрашивала, есть ли у него мать с отцом, братья, сестры. Достаточно и того, что мы каждый день проводим вместе по десять часов, он таскает мои судки, подзывает рикш и тонги, торгуется с поставщиками. Разумеется, мы не притворялись друг перед другом: вот и сегодня он бросил на меня нетерпеливый взгляд, когда последняя клиентка заставила нас ждать целый час.

Я дала ему три рупии и взяла с него слово, что он купит себе на ужин нормальной еды, а не жирной и вредной.

– Ты ведь растешь, – сказала я, словно он сам не знал.

Он ухмыльнулся, мигом выпрыгнул из повозки и принялся пробираться сквозь рыночную толпу туда, где горели фонари.

– Чапати и сабджи, договорились? – крикнула я вслед.

Он обернулся и помахал мне.

– И чат. Я же расту, мне нельзя голодать, – выпалил он и скрылся в толпе.

Я села в коляску к дожидавшемуся меня рикше, подумала, не заехать ли на стройку – дом почти готов – и посмотреть, как идут дела. Если каждый день не проверять, строитель, Нарайя, начинает халтурить, и тогда я с ним ругаюсь, заставляю переделывать (как было уже не раз). Но было поздно, я так устала, что спорить с Нарайей не оставалось сил, и я велела рикше отвезти меня домой.

Когда я закрыла за собой калитку и пересекла внутренний дворик миссис Айенгар, было уже восемь. В животе у меня урчало от голода. Я поставила пустые судки возле фонтанчика с водой. Займусь ими, как только служанка миссис Айенгар закончит мыть посуду. Я направилась было к себе наверх, но тут меня окликнула хозяйка:

– Добрый вечер, джи. – Я сложила ладони в намасте.

– Добрый вечер, миссис Шастри.

Миссис Айенгар вытерла руки полотенцем. От пряного аромата мирча у меня защипало в носу: того и гляди, расчихаюсь. Айенгары были родом с юга и добавляли в пищу столько пряностей, что у меня горло горело от одного ее запаха.

Коренастая миссис Айенгар строго взглянула на меня.

– К вам сегодня приходил посетитель.

Ко мне никто никогда не приходил, кроме Малика, которого миссис Айенгар называла не иначе как «этот хулиган».

Позвякивая золотыми браслетами, она принялась оттирать пальцы от сухой атты.

– Он спросил, можно ли подождать в вашей комнате. Но вы же знаете, я не одобряю подобные вещи. – Она бросила на меня предостерегающий взгляд.

– Вы все сделали правильно, миссис Айенгар, – проворковала я. – Он не сказал, что ему нужно?

– Спросил, не из Аджара ли вы приехали. Я ответила, что не знаю. – Она впилась взглядом в мое лицо: не обмолвлюсь ли я о своем прошлом. – У него еще был длинный-предлинный шрам. – Она провела пальцем от уголка губ к подбородку. – Отсюда досюда. – Миссис Айенгар нахмурилась, погрозила мне пальцем. – Как по мне, у хороших людей не бывает таких шрамов.

У меня заколотилось сердце. Я взяла миссис Айенгар за руку, чтобы успокоить и ее, и себя.

– От готовки кожа сохнет, не правда ли? Если хотите, завтра я намажу вам руки гераниевым маслом.

Миссис Айенгар мрачно уставилась на свои руки, точно впервые заметила.

– Мне неловко вас беспокоить.

– Вы ничуть меня не обеспокоите. И в следующий раз, когда ваш муж возьмет вас за руку, он вспомнит вас юной невестой. – Я весело рассмеялась, развернулась и как бы невзначай уточнила: – Он не говорил, когда вернется?

Миссис Айенгар вычищала из-под ногтей липкое жидкое тесто.

– Не говорил.

– На улице он сидит. Я сейчас относила коровам овощные очистки и сама видела, – подала голос служанка, которая как раз принялась за посуду.

Миссис Айенгар выговорила служанке за то, что та сует нос не в свое дело, я же поднялась на второй этаж, юркнула к себе в комнату и закрыла дверь на засов. Сердце у меня бешено стучало, я никак не могла отдышаться. Неужели я думала, что Хари так и не явится? Ведь прежде я всегда была настороже: не мелькнет ли в толпе лицо с густыми бровями и жутким шрамом. Но шли годы, он не показывался, и я уговорила себя, что муж никогда меня не найдет.

Как же он меня отыскал? В письмах я умоляла Маа и Питаджи простить меня за то, что ушла от Хари, но из осторожности не сообщала свой адрес. Даже когда послала им деньги на билеты до Джайпура, велела спросить на вокзале Малика, который и отведет их ко мне. Однако Малик сказал, что на вокзале никто его не спрашивал. Неужели родители отправили Хари, чтобы тот вернул меня домой? Неужто они до сих пор сердятся на меня? Простят ли они меня когда-нибудь?

Не зажигая верхний свет, я подошла к окну и выглянула на улицу. Под манговым деревом у дома напротив в темноте белела дхоти. Биди описала красную дугу. В столь поздний час в нашем квартале обычно ни души. Служанка миссис Айенгар сказала, что видела Хари несколько минут назад. Значит, это он. Надо придумать, как встретиться с ним подальше отсюда.

Заслышав на лестнице тихие шаги другого жильца миссис Айенгар, мистера Панди, я открыла дверь. Он шел в задумчивости и вздрогнул, заметив меня.

– Добрый вечер, миссис Шастри. – Пухлые губы его медленно расплылись в улыбке. Обращенные вниз внешние уголки глаз придавали его лицу доброе и терпеливое выражение – завидные качества для учителя музыки. Длинные волнистые волосы падали ему на плечи. Порой я представляла, как он с женой лежит в постели и его волосы на подушке переплетаются с ее волосами.

– Намасте, сагиб. – Я приветственно сложила руки, чтобы унять дрожь. – Как ваши уроки?

– Зависит от ученика, – улыбнулся мистер Панди.

– На торжестве в честь бракосочетания дочери Гуптов Шила Шарма пела великолепно. И все благодаря вам.

– Наи-наи, – он негромко рассмеялся и коснулся мочек, чтобы отпугнуть завистливых духов. – До Латы Мангешкар Шиле еще далеко. – Он занимался с Шилой с раннего детства, и по его скупым рассказам я поняла: Шила осознает, что талантлива, а потому ленится и задается. И если не будет стараться, вряд ли когда-нибудь сравнится с легендарной певицей – вопреки тому, что я наплела Парвати.

– Как здоровье миссис Панди?

– Великолепно, спасибо.

– Мистер Панди, будьте так добры, окажите мне услугу. – Я понизила голос, и он подошел ближе, чтобы расслышать мои слова. Я достала блокнотик, вырвала страницу, набросала записку и протянула мистеру Панди. Он взял ее, глядя мне в глаза.

– Напротив дома сидит мужчина. Курит биди. Не могли бы вы отнести ему эту записку? Негоже мне встречаться с ним наедине… – Я осеклась, потупилась и отступила на шаг.

Мистер Панди откашлялся.

– Конечно-конечно. Сейчас?

– Если вас не затруднит.

Он поднял руку, покачал головой.

– Нисколько.

И спустился по лестнице.

Я бросилась к окну. Свет у меня не горел, и я выглянула на улицу, не опасаясь, что меня заметят. Внизу белела курта пижама мистера Панди. Он перешел через дорогу, замялся, но тут в нескольких шагах слева от него вспыхнула спичка, и он направился туда. Я выдохнула.

Два

Сырая штукатурка, камень, цемент. Вот чем пахнет мой новый дом.

Пару часов назад я не стала заезжать сюда, чтобы проверить, как продвигается стройка. И вот в десять вечера, когда мне следовало бы приводить в порядок счета и готовиться к новому дню, я поджидаю Хари в своем недостроенном доме, сжимая в руке нож, которым срезаю растения и раскалываю семена.

Свет с улицы падает на мой дивный пол с мозаикой из шафрановых цветов, вьющихся листьев боте и вазы с женственными изгибами. Я вспоминаю Хази, Назрин и других куртизанок из Агры, которые показывали мне узоры из своих родных краев – Исфахана, Марракеша, Кабула, Калькутты, Мадраса, Каира. В Тадж-Махале, где я проработала три года после ухода от Хари и до переезда в Джайпур, я расписывала хной руки, бедра и спины жриц любви. Со временем мои узоры становились затейливее. Я рисовала персидского павлина в турецкой ракушке, превращала афганскую горную птицу в марокканское опахало. И когда мне наконец довелось придумывать узоры для пола в собственном доме, я создала рисунок такой же искусный, как мехенди, которыми некогда украшала тела тех женщин, и меня согревала мысль, что значение его известно лишь мне.

Шафрановые цветы означали бесплодие. Неспособность дать семя, как я оказалась неспособна зачать ребенка. Лев Ашоки[9] – символ нашей новой республики и моего честолюбия. Мне всегда хотелось большего, хотелось добиться всего своим умом, сделать своими руками: родители не верили, что такое возможно. Изысканные узоры у меня под ногами изготовил искусный мастер, который работал исключительно для дворца. А оплачивала я их продажей своих любовных масел, лосьонов, пасты для мехенди, но самое главное – мешочков с целебными травами наподобие тех, что я дала Самиру.

И Хари намерен все это отобрать?

Захрустел гравий под чьими-то ногами. Я робко провела пальцем по лезвию ножа.

Шаги замерли. Потом послышались снова и затихли у порога. Я застыла сбоку от двери, в темноте, часто дыша.

Дверь отворилась, и вошел Хари. Сзади его освещал фонарь, точно прожектор на сцене. Густые волнистые волосы закрывали лоб. Острый нос, мягкий подбородок, высокие скулы – практически красавец. Хари обвел глазами комнату и заметил меня.

Мы молча уставились друг на друга. Он скользнул взглядом по моему лицу, тонкому хлопковому сари, серебристым сандалиям. Я хотела было запахнуть сари плотнее, но удержалась.

Он приоткрыл рот, попытался выдавить улыбку.

– А ты все такая же красивая.

Он серьезно? Или, как прежде, сопроводит похвалу насмешкой?

Под мышкой у него зияла прореха, на груди темнели пятна от карри. Дхоти в пыли. Вдобавок у Хари наметился второй подбородок, хотя раньше он был толще. От него несло потом и дешевыми сигаретами.

Я не ответила, и он подошел к стене, восхищенно провел ладонью по штукатурке. Я поморщилась: мне не хотелось, чтобы он лапал то, что принадлежит мне.

Он уставился на мозаичный пол.

– Чье это? Кто здесь живет? Я думал… ты же вроде живешь в другом месте? С теми южанами?

– Мое. Я построила этот дом. – В моем голосе сквозила гордость.

Он нахмурился, недоуменно наклонил голову набок. Некогда мы обитали в однокомнатной хижине: его мать спала в передней ее половине, на кухне, среди кастрюль и сковородок, а мы с ним в задней, за занавеской.

Он прикрыл рот рукой, словно задумался.

– Неужели это ты построила?

Узнаю Хари. Он всегда считал, что я гожусь лишь вынашивать и нянчить детишек.

– Я заработала на все это. На дом. – И добавила, не удержавшись: – Ты в жизни столько не зарабатывал.

Глаза его недобро сверкнули. Он скривился.

– Я? Ты забыла, что сама меня бросила? – Он зажмурился, тряхнул головой, точно отгоняя злость. – Не хочу я с тобой ругаться. Сделанного не воротишь, верно? Я тебя прощаю. Давай начнем все сначала.

Когда я увидела его лохмотья, то сперва даже пожалела. Вот дура! Допустим, он вправе на меня злиться: бесплодная жена – позор и обуза для мужа. Такую не грех вернуть родителям. В пятнадцать лет я была слишком робка, слишком наивна и не умела сладить с грубостью Хари. Но за эти годы я стала умнее: теперь меня не запугать. И извиняться я не намерена.

– Ты меня прощаешь? После того, как ты со мной обходился?

Он смутился.

– Но твоя сестра сказала…

– Сестра? – Что он городит? – Нет у меня никакой сестры.

Он нахмурился, обернулся к двери.

– Ты меня обманула?

Я проследила за его взглядом. В полумраке у самых дверей стояла девушка, тоненькая, как веточка нима. Как же я ее не заметила?

Она вышла на середину комнаты, не сводя с меня завороженных глаз. Она была на полголовы ниже меня. Растрепанные, пыльные темно-каштановые волосы, расчесанные на пробор и собранные в косу, доходили ей почти до талии. Из-под хлопковой оранжевой шали, завязанной за спиной и над плечами, виднелась истрепанная нижняя юбка. На девушке была линялая синяя кофточка. Ни обуви, ни украшений.

Она подняла руку, словно хотела коснуться моего плеча.

– Джиджи? – спросила она.

Но у меня нет младшей сестры! Я отшатнулась, и нож блеснул в свете уличных фонарей. Девушка ахнула.

Хари шагнул между нами и ткнул пальцем в девушку:

– Отвечай!

Девушка отпрыгнула, обхватила себя руками.

Я перевела взгляд с Хари на девушку, потом снова на Хари.

– Что происходит?

Хари выудил из кармана коробок спичек и швырнул к моим ногам.

– Сама посмотри.

Может, это уловка? Ведь чтобы зажечь спичку, мне придется положить нож. Я медленно потянулась за коробком, не спуская глаз с Хари. Он сжимал и разжимал кулаки, но не двинулся с места. Я чиркнула спичкой, поднесла ее к лицу девушки. Она таращилась на меня огромными глазами, сине-зелеными, с отливом, цвета павлиньего пера. Нос у нее был тонкий, прямой, с небольшой горбинкой. Ротик круглый, как бутон, и такой же розовый. Я снова поднесла спичку к ее глазам: она смотрела на меня, не мигая.

Кровь стучала у меня в висках. Я покачала головой.

– Не может такого… После меня мама родила двух девочек, но обе не дожили до года.

Хари тоже одолевали сомнения.

– Она сказала, что родилась в тот год, когда ты от меня ушла. Сказала, ты знаешь.

Маа была беременна, когда я ушла от Хари? И у нее родилась еще одна дочь? А я даже не знала? В голове моей вихрем проносились мысли. Наверное, мама подумала, что придется снова собирать приданое, и пришла в отчаяние! Как многие беднячки, дочерей она считала обузой. Но тогда почему родители не приехали вместе с ней в Джайпур, ведь я выслала им деньги? Почему эта девушка приехала с Хари?

В свете спички я оглядела ее с головы до ног и заметила синяки на руках.

– Как тебя зовут?

Покосившись на Хари, она ответила:

– Радха.

Спичка обожгла мне пальцы. Я бросила ее на пол и зажгла другую. У меня тряслись руки.

– Где Маа? – спросила я.

На глаза Радхи навернулись слезы.

– Ее больше нет, Джиджи, – еле слышно ответила она.

Ноги у меня задрожали, точно резиновые.

– А Питаджи?

Девушка кивнула: тоже умер.

Оба умерли?

– Когда?

– Питаджи восемь месяцев назад. Мама – два месяца.

Меня словно ударили под дых. Все эти годы я мечтала, как помирюсь с родителями, и не задумывалась о том, что мы, возможно, никогда не увидимся. Значит, родители отправились на погребальный костер, окутанные позором? Окруженные сплетнями о непокорной дочери, которая бросила мужа?

Родители уже не узнают, сколько раз я хотела уйти от Хари за те два года, что мы прожили вместе. Меня останавливал страх, что мой побег запятнает их репутацию – до того самого дня, когда я поняла, что больше не в силах выносить побои, кровоточащие раны, слова точно острый нож. По утрам я с трудом поднималась с пола. И все из-за чего? Из-за того, что я не могла родить ему ребенка. В первый год нашего брака его мать, милейшая женщина, поила меня чаем из дикого ямса и отваром из клевера с перечной мятой в надежде, что это поможет моему телу произвести на свет младенца. Она готовила снадобья из листьев крапивы, чтобы укрепить мои внутренности. Я до волдырей во рту жевала семена тыквы, чтобы к моим половым органам прилила влага.

Свекровь ухаживала за моим телом так же прилежно, как я за ее огородом – удобряла почву, сажала семена, подкармливала слабые растения. Но терпеливые заботы моей саас так и не дали ее сыну того, о чем он мечтал. Для индийца сын или дочь – доказательство его мужской силы. Это значит, что он имеет право занять почетное место в легионах мужчин, которые дадут жизнь следующему поколению. Хари, как и многие в его положении, чувствовал, что я лишила его этого права.

Если бы Маа и Питаджи приехали в Джайпур, я непременно объяснила бы им это. Быть может, они даже согласились бы, что я поступила правильно, когда бросила Хари и выстроила себе блестящую новую жизнь. Но они не приехали.

Спрашивать не хотелось, но мне нужно было это знать.

– А твоя мать? Она… по-прежнему с нами?

Хари сглотнул и отвернулся.

На глаза мне навернулись слезы. Его мать, моя саас, тоже умерла? Я любила эту добрую женщину, как родную мать. Она часами учила меня, как правильно собирать цветы дерева дхак, которые помогали наладить регулы, как измельчить болиголов, чтобы приложить к волдырю и не обжечь кожу. Ее уроки дали мне ремесло. Я выжила только благодаря ей. Но она уже этого не узнает.

Когда голос вернулся ко мне, я спросила:

– Но если Маа скончалась два месяца назад… почему ты приехала только сейчас?

Девушка покосилась на Хари и опустила глаза.

Он потер шрам на подбородке.

– Надо же было собраться в дорогу.

Я догадалась, что он врет. Он точно так же потирал шрам, когда уверял моего отца, что станет рикшей и этим будет кормить семью.

Я снова поднесла горящую спичку к лицу девушки. Что у нее на горле – синяк или просто тень? От нее воняло навозом. Как и от Хари. Значит, они не потратили деньги, которые я выслала родителям на билеты.

Я перевела взгляд на Хари:

– Куда ты дел деньги, которые я послала?

Хари поджал губы и с вызовом уставился на меня.

Спичка догорела, я чиркнула следующей и снова повернулась к девушке.

– Рундо Рани, – хрипло выдохнула я.

Девушка заломила руки.

– Рундо Рани, – повторила я.

Она приоткрыла рот.

– Рундо Рани! – В третий раз я повысила голос.

– Рундо Рани, бурри саяни. Питхи тунда, тунда пани. Лакин куртхи хе мунмани, – выпалила она и прикрыла губы рукой, пряча улыбку.

Этот стишок сочинил папа и пел его всем дочерям, в том числе мне. «Маленькая королева считает себя самой главной. Пьет только холодную-прехолодную воду. Но вечно озорничает!»

Я медленно выдохнула. Радха подтвердила то, что я уже видела: у нее мамины глаза.

Радха опустила руку, улыбнулась мне, и я отметила, что лицо у нее совсем взрослое, хотя тело еще детское.

У меня есть сестра, и пока я убегала от своего прошлого, она росла. Но почему родители не сообщили мне об этом? Хотя как бы они сообщили, я ведь не писала на конвертах свой адрес.

Я и забыла о Хари, но тут он подал голос:

– Мы все еще женаты. Ты все еще моя жена.

Я передернула плечами.

– Мы можем начать сначала, Лакшми.

Нет! Я швырнула коробок к его ногам.

– Мы разведемся.

Он гневно раздул ноздри. Узнаю прежнего Хари.

– Теперь мне все ясно. – Он кивнул на Радху. – Вы и правда сестры. Обе лгуньи.

Что он имеет в виду? Я вопросительно посмотрела на Радху, но та потупила взгляд.

Хари обернулся ко мне и процедил сквозь зубы:

– Даже имя твое – ложь. Какая из тебя богиня благополучия! Ты бы в жизни сама не заработала на такой дом. – Он обвел рукой комнату и спросил, прищурясь: – Кто тебя содержит?

Он решил, что я чья-то любовница: иначе и быть не могло. Ну и пусть думает, будто женщина не способна зарабатывать самостоятельно!

Я сделала над собой усилие, чтобы ответить спокойно:

– Закон приняли в этом году. Теперь мы можем развестись.

Он прикусил губу и подобрал коробок. Снова оглядел комнату, пол, мое сари. Несколько мгновений мы молчали.

А потом меня осенило.

– Ты хочешь денег, – сказала я.

Ну разумеется! Хари ничуть не изменился: вместо того чтобы уехать в большой город работать рикшей, а возвращаясь домой, отдавать мне заработанные деньги, он остался в деревне, день-деньской спал, ел да пытался меня обрюхатить. И если бы не гроши, которые его мать зарабатывала продажей снадобий и целебных трав со своего огорода, нам было бы нечего есть.

Взгляд его вдруг смягчился.

– Только пока… – пристыженно пролепетал он.

– Сколько? – перебила я.

Он поскреб лоб, переступил с ноги на ногу.

– А сколько ты можешь дать?

– Я работаю не покладая рук. Все, что ты видишь, заработано годами труда. И оно еще даже не мое. – Я прищурилась. – У меня долги, и в отличие от тебя, я привыкла их отдавать.

Он заскрипел зубами.

– Хочешь, чтобы я рассказал всем правду о тебе? Что подумают твои мемсагибы, когда обо всем узнают?

У меня заколотилось сердце. В таком виде ни один чокидар не пустит его за ворота роскошного особняка, который стережет. Но Хари не хуже меня понимал, что привратников – как и всех, кому надо кормить семью и собирать приданое, – легко подкупить.

Радха не сводила с нас глаз.

– Сколько ты пробудешь в Джайпуре? – спросила я Хари.

Он пожал плечами.

Я глубоко вздохнула – раз, другой, третий. Достала из кармашка на поясе юбки свернутые купюры. Рупии, которые я откладывала, чтобы отдать долг строителю. Я швырнула их на мозаичный пол – точно так же, как некогда Хари швырял свои скудные заработки на пол нашей хижины.

Он уставился на купюры. Наверное, прежде в глаза не видал столько денег. Потом наклонился и поднял их.

Почесал заросший подбородок. Поймал мой взгляд. Открыл рот, словно хотел что-то сказать.

Я молчала.

Хари закрыл рот. Посмотрел на Радху, но она отвернулась. Покачал головой и вышел из дома.

На душе у меня было неспокойно – бог знает почему. Годами я представляла, что скажу Хари при встрече. Как наброшусь на него с кулаками. Как надаю пощечин. Запинаю. За все измывательства и унижения. И вот мы увиделись впервые за тринадцать лет, а злость на него прошла – осталась лишь жалость.

Голос Радхи вывел меня из задумчивости:

– Джиджи, так ты все эти годы жила в Джайпуре? Ты так одета…

Я подняла руку: молчи. Подбежала к окну и увидела уходящего Хари. Когда он скрылся из виду, сунула пальцы в рот и свистнула. К окну тут же подскочил Малик, а за ним двое парнишек, каждый в два раза выше его: они пришли меня защищать.

– Он ушел, тетя босс. Рикша ждет за углом.

Я отсчитала пять рупий. Малик дал парнишкам по рупии, оставшиеся взял себе. Прирожденный делец.

На обратном пути в коляске рикши Радха рассматривала меня. Догадываюсь, о чем она собиралась спросить, когда я велела молчать. Где ты была все эти годы? Почему убежала? Как оказалась в Джайпуре? Я никак не могла опомниться от потрясения после встречи с Хари, от того, что троих дорогих мне людей, оказывается, нет в живых. Я старалась привыкнуть к мысли, что теперь у меня есть сестра, вот она, подле меня, такая же настоящая, как боль, что стучит в висках.

Я неторопливо расправила сари на плече и откашлялась.

– Во-первых, глазеть неучтиво.

Она отвернулась, но потом снова повернулась ко мне, словно не могла удержаться.

– Джиджи…

Я вскинула руку.

– Во-вторых, поговорим дома.

Рикши и тонга-валлы сеяли слухи, как птицы, что засыпают землю съеденными семенами. И я не собиралась давать пищу для сплетен.

Я почувствовала, что Радха опять смотрит на меня, и прикрыла глаза: не приставай. Виски давило нестерпимо. Неужто эта девушка и правда моя сестра? Экая замарашка! Чумазая, как бык-брахман[10], что неделю провел на пастбище. В ее возрасте я сама заплетала косу, стирала в реке юбки, а прежде чем улечься спать, обязательно мыла ноги. Неужели Маа ничему ее не научила? От девушки пахло сеном: значит, они с Хари добирались до Джайпура на крестьянских подводах. А деньги, которые я выслала родителям на билеты, Хари прикарманил.

Я открыла глаза, покосилась на ее сцепленные в замок руки. Под ногтями черная кайма, точно у побирушки. Как прикажете объяснять всем появление сестры, о существовании которой я даже не подозревала? Конечно, клиентки не в курсе подробностей моей семейной жизни, но что я скажу миссис Айенгар? В-третьих, никогда не говори никому о Хари. Судя по его виду, он по-прежнему перебивается грошовыми заработками. Очень может статься, что Хари решит задержаться в Джайпуре и жить за мой счет. Я наконец пожинаю плоды своих трудов, ну почему я должна кормить два лишних рта?!

Впрочем, я, пожалуй, несправедлива. Я ведь с радостью кормила бы тех двоих, кого так ждала: отца и мать. Возможно, Радха послана мне в наказание за позор, которым я их покрыла. После моего побега и родители, и свекровь, и Хари наверняка стали изгоями. Их не звали ни на религиозные церемонии, ни на свадьбы, ни на дни рождения, ни на похороны, а то и плевали им вслед. Я вспыхнула от стыда.

Радха склонила голову на грудь, и я заметила, что она заснула под мерное покачивание коляски. Она привалилась было ко мне, но я отодвинулась, досадуя на ее близость, и она отклонилась в другую сторону, откинула голову на потрепанную парусину кабинки.

Я наконец рассмотрела ее лицо – овальное, как у Маа, не сердечком, как у нас с Питаджи. Если Радха родилась в тот год, когда я ушла, значит, сейчас ей тринадцать, но выглядела она старше. Меж бровей и вдоль уголков рта у нее уже залегли морщины.

Я оглядела круглые темные отметины на ее руках – видимо, следы пальцев Хари. Я сбежала от его побоев, и он выместил злобу на Радхе? При мысли об этом меня бросило в дрожь.

Радха тоже вздрогнула, точно в ответ. Я укутала ее худенькое тело своей шерстяной шалью. Вряд ли у нее есть свитер. Должно быть, намерзлась в дороге.

Кожа у нее была чуть темнее моей. Наверняка она больше моего бывала под открытым небом: таскала воду из деревенского колодца, собирала навоз под полуденным солнцем, как я много лет назад. Ступни в трещинах. Купание придется отложить до утра – не хватало еще перебудить всех домашних миссис Айенгар и вдобавок мистера Панди с женой.

Раз ей тринадцать, значит, учится в шестом классе. Надо будет подыскать ей государственную школу. От дочерей клиенток я знала, что новый учебный семестр начнется в январе. А до того как быть? Не могу же я оставить Радху у себя в комнате, пока я разъезжаю по клиенткам. Миссис Айегар любопытна, она замучает ее расспросами. Может, брать Радху с собой? Одежда! Нужно ее приодеть, прежде чем вывозить в общество.

Голову распирало от мельтешащих мыслей. О том, что дальше, было страшно и думать. А то не засну.

Я потрясла Радху за плечо, чтобы разбудить. Мне придется многому ее научить, и как можно скорее.

Три

16 ноября 1955 года

За символическую плату миссис Айенгар разрешала пользоваться ее альмирой. На одной полке я держала сложенные сари в изящных узорах пастельных оттенков: в крапинку, тонкую полоску, мелкий – не крупнее божьей коровки – цветочек. На другой – кофточки, разложенные по цветам: светло-голубые, ярко-зеленые, карамельно-розовые, кипенно-белые, цвета слоновой кости. Шальвар-камизы, которые я любила носить, когда была помоложе, лежали на нижней полке, вместе с однотонными чунни.

– Это все твое, Джиджи? – Радха, после купания завернутая в полотенце, заглянула в альмиру и потерла палец о палец, словно хотела пощупать хлопок и изысканные шелка. Вчера вечером в коляске рикши я рассказала ей о своих клиентках и предупредила:

– В-четвертых, никогда не трогай чужого. Пикнуть не успеешь, как тебя обвинят в воровстве.

Я выбрала розовое сари с каймой из пурпурных цветов и проворно разгладила складки, прежде чем заправить полотнище за пояс моей нижней юбки.

– Большинство моих клиенток хлопок не носят, только шелка, да такие тонкие, что их можно протянуть через кольцо. По особым случаям надевают сари, расшитые золотой и серебряной нитью. – Я взглянула на Радху. – Недавно я рисовала мехенди невесте. Ее сари было так густо расшито золотом, что сестры втроем вели ее по ступенькам к мандапу.

– Как же она шла вокруг костра?

Я приподняла бровь.

– Очень-очень медленно.

Радха рассмеялась неожиданно грудным смехом, шелестевшим, точно карты, которые мальчишки цепляют к спицам велосипедов.

Я со стуком бросила на пол коричневые сандалии на плоской подошве, с гладкими ремешками, заставила Радху обуться. Судя по мозолям на пятках, она привыкла бегать босиком. С сандалиями ей легче будет привыкнуть к обуви.

Она скинула полотенце, и я снова увидела синяки. Вчера они были кроваво-красные, сегодня чуть побледнели. Наши взгляды встретились, и Радха скрестила руки на груди, чтобы спрятать от меня синяки.

– Меня овца боднула, когда мы ехали в грузовике. Завтра пройдет.

Мы многое скрывали друг от друга. На заре, когда я на крыше купала сестру – до того, как проснутся дворничихи и примутся подметать улицу, до того, как служанка миссис Айенгар придет за выстиранными сари, которые вчера развесила сушиться, – Радха отказывалась говорить об одном, я – о другом. Меня обуревали противоречивые чувства: очень хотелось спросить, не бил ли ее Хари (как когда-то меня), но я боялась узнать правду. Что бы она ни ответила, я заранее винила во всем себя. Наверняка он это сделал, чтобы отплатить мне.

Я надела на нее ярко-зеленую рубаху, разгладила на ее худеньких плечиках. Камиза была слишком широка для ее узкой груди; я защипнула ткань, чтобы посмотреть, насколько придется ушивать. Белые хлопковые шальвары нужно будет укоротить на дюйм-другой: сейчас штанины волочились по полу, а в талии были свободны на добрые пять дюймов. Наконец я набросила Радхе на плечи белый шифоновый чунни и отступила на шаг, чтобы оценить дело своих рук.

Зеленая рубаха подчеркивала ее иссиня-зеленые глаза; волосы ее казались чернее. Я оттерла Радху от пыли и грязи, и теперь ее розовая кожа блестела от кокосового масла. Уложить волосы, повесить на шею ожерелье, немного подкормить – и сестру будет не отличить от дочерей моих клиенток.

Радха заметила, что я любуюсь ею, и застенчиво улыбнулась.

– Джиджи, у тебя нет чего-то поярче?

– Кричащие расцветки носят деревенщины, – сказала я. – Яркими могут быть только шелка, как у моих клиенток. И забудь о дешевых, расшитых стекляшками сари: ты не прачка.

Она приоткрыла рот, губы у нее задрожали.

Не слишком ли я резка?

Радха уставилась в горлышко мутки, который привезла с собой из деревни. Там блестели россыпи крошечных стеклышек на подвенечном сари нашей матери.

Я не сразу поняла, что задела сестру за живое, совсем как на крыше, когда ловила блох в ее волосах.

– Ты вообще не моешься, что ли? – спросила я.

– Мы десять дней ехали на подводе с сахарным тростником, потом на грузовике с овцами, – жалобно, точно извиняясь, ответила Радха.

Я мигом пожалела о том, что и как сказала. Если Хари прикарманил мои деньги, она-то тут при чем? Да и у меня в Аджаре были блохи, когда я околачивалась среди коз и шелудивых псов. Надо быть с нею помягче.

Со двора донесся звон металлических бидонов, возвещая о прибытии молочника. Обрадовавшись поводу сменить тему, я поспешно обулась.

– Пойду перехвачу дуд-валлу. Нам нужен литр молока на бурфи.

Я открыла дверь и увидела Малика, который застыл с поднятой рукой, собираясь постучать. Причесаться он не удосужился, но рубаха и штанишки были чистые. Малик что-то жевал.

– Арре, Малик! Ты пришел рано.

– Кто это? – Он кивнул на Радху.

– Радха, моя сестра. Будет жить у меня.

Подробнее я объяснять не собиралась, а Малик вряд ли станет допытываться.

– Ты же знаешь, от паана у тебя почернеют зубы.

Мальчишка невозмутимо ответил:

– Сегодня базарный день, тетя босс. Клиенток нет, а значит, никто не станет мной умиляться и заглядывать ко мне в рот. – И он улыбнулся, продемонстрировав зубы в табачной пасте.

Я достала из карманчика в нижней юбке список покупок и протянула Малику. Он пробежал его глазами и уточнил:

– Что-то еще?

Я оглянулась на ряд бутылочек на рабочем столике.

– Лавандовое масло. – Сегодня утром мы извели весь пузырек на синяки Радхи. – И экстракт магнолии. – Ступни у Радхи еще грубее, чем у Лалы. Наверное, сестра всю жизнь ходила босой.

Малик кивнул и уставился на Радху.

Я подняла с пола грязные лохмотья, в которых она приехала, и сказала Малику:

– Как вернешься с базара, сожги эти вещи.

Радха вскрикнула.

Я обернулась к ней. Наверное, это единственная ее одежда.

– В них кишат блохи. Мы тебе новые купим.

Радха залилась румянцем, взглянула на Малика и тут же опустила глаза. Должно быть, ей стало стыдно из-за того, что я при нем упомянула о блохах. Я посмотрела на Малика, но лицо его было бесстрастно. Я выпроводила мальчишку, и мы оба отправились каждый по своим делам.

Вернувшись в комнату с железным молочным бидоном, я застыла на пороге: что-то изменилось. Спрятав руки за спину, Радха стояла у длинного столика, на котором я держала целебные травы. Она покосилась на меня опасливо, точно зверенок. Наверное, что-то натворила и теперь боится, что я ее накажу. Я оглядела пузырьки с лосьонами и маслами, ступку и пестик, мраморную доску, на которой я смешиваю растения и семена. Все стояло не так, как я оставляла. Банку со свежесобранными травами тоже передвинули. А потом я заметила, что в тазике с плюмерией, где я накануне замочила кофточку, не хватает одного цветка. Я посмотрела на Радху, и она прикрыла руками голову. Второй цветок плюмерии красовался в пучке волос у нее на затылке.

– «В-десятых, если хочешь, чтобы клиентки приглашали тебя домой, от тебя всегда должно пахнуть цветами», – лукаво улыбнулась она.

Вчера вечером после первого, второго, третьего и четвертого пунктов я сказала ей, что, в-пятых, нужно сидеть прямо (она горбилась, точно привыкла сидеть на корточках на земле, когда стирала или готовила), в-шестых, не разевать рот (она таращилась на мотороллеры, точно на мартышек, поющих на хинди), в-седьмых, есть с закрытым ртом (она откусывала новый кусок чапати, не дожевав предыдущий, словно неделями голодала), в-восьмых, улыбайся, когда я утром буду знакомить тебя с миссис Айенгар (обычно Радха смотрела встревоженно и угрюмо). Когда я дошла до девятого пункта, она уже доела, и глаза у нее слипались. Я постелила ей на полу у альмиры. Она чесала голову, и я сказала, что спать со мной на кровати она будет лишь после того, как мы выведем блох. Радха не возражала. То ли привыкла спать на полу, то ли слишком устала.

Я много лет жила одна, вдобавок мне еще не доводилось воспитывать ребенка. Объяснить ей, мол, нужно спрашивать, прежде чем что-то взять, или не стоит? В конце концов, она из деревни и не привыкла к городским удобствам, которые я принимала как должное.

Я поставила бидон на стол, улыбнулась Радхе и указала на таз с кофточкой:

– Будь так добра, повесь ее сушиться, а я пока уложу волосы.

Она расслабилась, словно все это время боялась вздохнуть, взяла со стола пузырек и спросила:

– Джиджи, а это для чего?

– Это масло бавчи, – ответила я. – Для роста волос. Тебе не надо, у тебя и так густые.

Она ткнула пальцем в стоящую на красной бархатной салфетке глиняную миску с темно-коричной каймой:

– А это какая-то особенная вещь?

Я отогнала ее от стола, чтобы не трогала старую миску, в которой моя саас смешивала растения.

– Я в ней делаю пасту из хны. Иди повесь кофточку. – Я взглянула на наручные часы и добавила: – И поедем к портнихе. Если успеем до завтрака, она будет торговаться на голодный желудок.

Редкие волосы портнихи, сквозь которые просвечивала изжелта-смуглая кожа, были расчесаны на прямой пробор и собраны в клочковатый узел. Заколов булавками три пары шальвар-камиз, которые мы привезли с собой, она высунулась в окно и крикнула чаю. Через пять минут мальчишка принес три стаканчика горячего чая. Я взяла стаканчик, но, заметив на поверхности чая масляную пленку, не отпила ни глотка и отдала стаканчик Радхе. Она моментально осушила свой, а потом и мой. Надо будет сказать ей, что пить залпом некрасиво.

– Сколько? – спросила я портниху.

Она сняла с полки большую жестянку нюхательного табаку, взяла щепоть, резко вдохнула сперва одной, потом другой ноздрей, как Маа когда-то, и громко чихнула с открытым ртом.

– Вы не говорили, что у вас есть сестра, – сказала она.

– А вы не говорили, что у вас есть оранжевый шелк, – парировала я. – Представьте мое удивление, когда я увидела Парвати Сингх в кофточке точно из такого шелка. И ведь я вас спрашивала!

Она поджала губы.

Радха переводила взгляд с портнихи на меня.

Ссориться я не привыкла, и уж тем более мне не улыбалось нажить врага в лице одной из лучших портних Джайпура. Я достала из сумочки пузырек.

– Вот, держите, пока не забыла.

Она схватила бутылочку и спрятала в складках сари.

– Послезавтра будет готово, – сказала она.

– Завтра. – Я встала.

Когда мы вышли из дома портнихи, Радха спросила, что было в бутылочке.

– А ты не догадываешься?

Мы шли молча. Вдруг Радха застыла на месте.

– Масло бавчи?

Я улыбнулась, взяла ее за руку, и мы продолжили путь.

– Бедняга была лысая на полголовы, пока не стала пользоваться моим маслом.

Радха рассмеялась.

– Тетя босс!

Возле нас затормозил рикша, на подножке стоял Малик.

– Так-то ты тратишь мои деньги? – Я прищурилась.

Он приложил руку к сердцу, склонил голову.

– Тетя босс, я забочусь о моих госпожах. – Он помог мне залезть в коляску, потом подал руку Радхе. Малик сосал тамариндовую конфету[11], предложил одну моей сестре, и она жадно сунула ее в рот.

В-тринадцатых, сладкое портит зубы, мысленно добавила я в список того, чему надо научить Радху, и принялась разворачивать покупки.

– Лавандовое масло купил?

Малик, усевшийся рядом с Радхой, подался ко мне.

– Тот, кого весь мир считает мудрецом, для домашних пустое место. Не просто купил, а еще и со скидкой.

– Тогда где сдача?

Малик простер ладони к рикше:

– Думаете, он нас бесплатно везет?

Меня так и подмывало рассмеяться, но я удержалась и увидела, как Малик приветствует Радху: в церемонном саламе он приложил горсть ко лбу, потом ко рту и к сердцу. Радха улыбнулась. Я вернулась к покупкам.

– Джиджи! Смотри! Ну просто корона Кришны! – крикнула Радха и показала пальцем на здание.

Я мягко опустила ее руку.

– Что там у нас в-шестых?

Радха задумчиво нахмурилась.

– Не таращиться с открытым ртом?

– Молодец. Это Хава-Махал[12]. В нем без малого тысяча окон. Быть может, обитательницы дворца сейчас смотрят в окно и не хотят, чтобы их увидели.

Дворец ветров остался позади; Радхе явно хотелось обернуться и проверить, не провожают ли нас взглядами обитательницы дворца. За ней нужен глаз да глаз. Моя младшая сестра любознательна и резва, что хорошо, но совершеннейшая дикарка – а вот это уже опасно.

Двадцать минут спустя я велела рикше остановиться.

– Мне нужно по делам, я сойду здесь. Малик, доберетесь домой, покажи Радхе, как я делаю ладду. Да смотрите, чтобы миссис Айенгар не застала вас у ее очага.

– Как скажете, тетя босс. Но… – Он театрально пожал плечами. – Вы же сами все время твердите, что ладду не еда.

Я вспыхнула. Ну конечно! Я и забыла, что Радха сегодня ничего не ела – только выпила чай у портнихи и сжевала конфету, которую дал ей Малик. Он заметил, что она проголодалась. Я тоже не завтракала, но я уже привыкла. А Радха растет. Как же я не подумала!

– Дома есть алу, гоби, пиядж. Радха, ты сумеешь приготовить сабджи и чапати?

Радха кивнула с серьезным видом.

– Вот и хорошо. – Я вылезла из коляски. – Только вымойте руки. И на этот раз с мылом, слышишь, Малик?

Десять лет назад, в Агре, я зарабатывала на жизнь тем, что готовила противозачаточные отвары для куртизанок, и они щедро платили. Особенно добры ко мне были госпожа Хази и Назрин: в обмен на мои отвары они пускали меня на постой в принадлежавшие им дома. А в свободное время наставляли в искусстве мехенди. Рисовать палочкой на теле оказалось не сложнее, чем кистью на сухом листе дерева бодхи, как учил меня Манчи-джи, когда я жила в деревне. Я быстро освоила это ремесло и вскоре уже украшала руки, ноги, животы, спины и груди куртизанок узорами из их родных краев – Исфахана, Марракеша, Кабула, Калькутты, Мадраса, Каира, – которые они мне показали.

Приезжая по делам в Агру, Самир Сингх частенько заглядывал в увеселительные заведения Хази и Назрин. Там ели, пили, курили кальян мусульманские аристократы, бенгальские коммерсанты, индийские доктора, а куртизанки читали им старинные стихи, пели сладкозвучные ностальгические газели и под ритмы искусных музыкантов исполняли классический танец катхак. Прознав о моем мастерстве, Самир разыскал меня и обратился ко мне с предложением:

– В Джайпуре немало господ, которые предпочтут вырыть у дома колодец, чтобы не допустить пожара, – если ты понимаешь, о чем я. И они дадут втрое от того, что тебе платят в увеселительных домах.

В общем, он предложил мне перебраться в Джайпур, где я смогу получать такие гонорары, о каких не могла и мечтать, помогая женатым мужчинам, которые, подобно Самиру, развлекаются на стороне и не хотят, чтобы любовницы их беременели. Самир пояснил, что, хоть он и ходит по домам терпимости, предпочитает молодых бездетных вдов. Эти женщины, даже если потеряли мужа в самом юном возрасте, обречены до конца дней оставаться одни: так уж принято в обществе. (Не то вдовцы: те могли жениться без всяких последствий.) Самир обрушивал на вдовиц комплименты, подарки и все свое обаяние, и они отвечали ему благодарной взаимностью.

Решающим аргументом стало достойное прикрытие, которое придумал Самир. Я буду делать мехенди дамам из высшего общества, вроде его жены, и втайне продавать мешочки с противозачаточными отварами ему, его друзьям и знакомым. Когда Парвати пожаловалась, что никак не может забеременеть, я сделала так же, как на моем месте поступила бы саас: стала давать ей сладости и закуски с красным клевером, маслом примулы и диким ямсом, и в конце концов она зачала Говинда. Счастливая Парвати рекомендовала меня дамам, чьи имена теперь украшали мой блокнот.

К 1945 году, когда мы познакомились с Самиром, я уже научилась самостоятельно зарабатывать на жизнь. Я оплачивала съемное жилье, хорошо питалась и отправляла немного денег родителям. Самир дал мне возможность расширить дело, и я ухватилась за его предложение, как ребенок хватает светлячка: цап! – лови скорее, а то упустишь.

Я остановилась перед аккуратным рядом одноэтажных особняков и прочитала записку, которую вчера сунул мне Самир: миссис Дж. Харрис, Тулси Марг, дом 30. Но дама с высокими валиками седых волос, которая отрезала засохшие цветы с плетистой розы на террасе перед домом, явно вышла из детородного возраста. Я озадаченно посмотрела на адрес. За все время, что я готовлю противозачаточные отвары, ни разу не сталкивалась с тем, чтобы они понадобились женщине под шестьдесят. А впрочем, кто их разберет, этих англичанок. Солнце Джайпура не щадит их веснушчатую кожу, как и руки моих клиенток-индианок.

– Миссис Харрис? – спросила я.

Англичанка обернулась и улыбнулась мне, показав серые зубы.

– Она самая! Наш садовник совершенно не следит за цветами. Если хочешь привести цветы в порядок, все приходится делать самой. Вы к нам наниматься в гувернантки? Вы умеете ладить с детьми? Должна отметить, выглядите вы опрятнее тех, что к нам присылали из штаба. С другой стороны, как говаривал мой муж Джереми, как им не запылиться, если вымыться толком негде? Он был майор британской армии. После его смерти я решила остаться здесь. Разве на его военную пенсию купишь коттедж в Бристоле? Да не угодно ли вам чаю? Только предупреждаю, это не тот пряный чай, который вы все так любите… это вредно для желудка. Нет уж, благодарю покорно, я буду пить старый добрый английский чай. Входите же, милочка. Вы, должно быть, промерзли до костей. Как по мне, двадцать один градус Цельсия – великолепная погода, но вы, индийцы, чуть ветерок подует, тут же кутаетесь в шерстяные свитера. Никогда этого не понимала. Я обожаю свежий воздух! – Она глотала «р» и смягчала «д» – согласные, которые мы, индийцы, выговариваем с особым тщанием. Вместо «армия» у нее получалось «аммия», а «индийцы» превратились в «инцийцев».

Я промямлила извинение, собираясь развернуться и уйти, но тут на террасу выбежала женщина помоложе и спасла меня.

– Вот и вы, миссис Шастри. Вы принесли крем для рук? Мои друзья так его нахваливают!

* * *

Мы ушли в комнату молодой англичанки, заперли дверь и старались говорить тихо.

– Прошу прощения за свекровь, миссис Шастри, – прошептала она.

Мне показалось, она извиняется не только за то, что ее саас оказалась дома.

– Ее зовут миссис Джереми Харрис. Я тоже миссис Харрис, но меня зовут Джойс. – Молодая англичанка покраснела. – Свекровь собиралась сегодня идти играть в бридж, но все отменилось. Я рассчитывала, что мы с вами будем одни.

– Не сочтите за любопытство, миссис Харрис, но ваша свекровь решила, что я пришла наниматься гувернанткой. У вас есть дети?

Джойс Харрис покачала головой, потупила взгляд на живот.

– Но вы беременны? И ваша беременность не секрет?

Она снова покачала головой.

– Мне нужно знать, на каком вы месяце, – мягко проговорила я.

Две слезинки выкатились из глаз миссис Харрис и капнули на лиф ее яркого платья. Она посмотрела на влажные пятнышки на цветастом нейлоне, но вытирать не стала.

– Миссис Харрис?

Она замялась.

– Н-н-а четвертом.

Избавляться от плода на позднем сроке небезопасно: четыре месяца – предел. Когда к моей свекрови обращались за помощью, она говорила мне: «Женщины должны уйти от нас такими же здоровыми, какими пришли».

– Точно?

Помедлив, она кивнула.

– На таком сроке это рискованно и для вас, и для младенца. Больше всего я опасаюсь за ваше здоровье. Вы твердо уверены, что не больше четырех…

– Я всей душой хочу этого ребенка, – шепотом перебила миссис Харрис. – Но если меня вышвырнут на улицу…

Женщины, которым я помогала, всегда пытались рассказать мне о своем проступке, но и для них, и для меня было проще, чтобы я оставалась в неведении. Я облизнула губы. Я должна удостовериться, что она говорит правду.

– Если вы ручаетесь, что срок не больше четырех месяцев, и в точности выполните мои указания, все обойдется, в противном случае…

– У меня бессонница. И постоянно болит голова. Если бы я только могла, я бы с радостью родила этого ребенка. Но я не уверена, что он… от мужа.

У многих женщин, которые обращались ко мне через Самира, были любовники.

– Мадам, вам незачем объяснять.

Джойс Харрис подалась ко мне и так стиснула мою руку, что я вздрогнула. Я посмотрела на бледную кожу на костяшках, на обручальное кольцо, которое было ей велико, на ногти, накрашенные ярко-красным лаком. Она ждала от меня того, что было не в моей власти. Прощения. Отпущения грехов. Но я чужой человек.

Я вгляделась в ее лицо – бледное, распухшее, в красных пятнах. Глаза у нее были воспаленные.

– Он играет в сквош с моим мужем Джоном. Я так с ним и познакомилась – в клубе. Он тоже женат. Быть может, я забеременела от мужа, а может, и… от него. – Она выпустила мою руку, достала из-за пояса платок и вытерла глаза. – Он индиец.

Уж не Самир ли, подумала я. Но Самир слишком осторожен: он обязательно дает всем своим любовницам мой отвар, чтобы потом с чистой совестью менять их на других. Если бы он крутил роман с Джойс Харрис, обязательно предупредил бы. Знала же я остальных его пассий. К тому же он предпочитал вдов, а муж Джойс Харрис жив.

– Что скажет муж, если я рожу ему смуглого ребенка? А что скажет мать Летти, я и так знаю. Я не могу вернуться в Суррей с ребенком от индийца. В английском общества для такого малыша нет места. Его попросту не п-п-примут.

Она расплакалась. Я ждала, пока она успокоится.

– Миссис Харрис, я уверена, в сложившихся обстоятельствах вы хотите поступить как лучше – и для вас, и для… ваших близких. Но должна вас предупредить: медлить нельзя. Кипятите один пакетик с травами в одной кварте воды в течение получаса. Потом раз в час принимайте по чашке отвара, пока не выпьете весь. Отвар горчит, поэтому для вкуса можете добавить в него меда. Затем повторите процедуру. Через несколько часов вы почувствуете спазмы. Обязательно подложите в нижнее белье вату. На вашем сроке будет не только кровь, но и крупные сгустки ткани. Будет больно, но бояться не нужно. Отвар должен подействовать.

Джойс Харрис закрыла глаза, и из-под ее век выкатились слезы. Я молчала: пусть спокойно осмыслит услышанное.

– Я оставлю вам три пакетика, но, скорее всего, больше двух не потребуется. Чтобы облегчить спазмы, приложите к животу грелку или теплое влажное полотенце к промежности. Врача зовите только тогда, когда все закончится. Он решит, что у вас был выкидыш. Если обратитесь к нему слишком рано, он постарается спасти плод, а это, насколько я понимаю, вам вовсе не нужно.

Я похлопала ее по бледной руке.

– Обычно все проходит благополучно, но бывает всякое. В случае обильной кровопотери немедленно вызывайте врача. Повторяю, будет очень больно. – Я поставила на стол пузырек и объяснила: после того как зародыш выйдет, нужно будет прикладывать к половым органам эту примочку, чтобы снять воспаление. – Вы все поняли?

Она кивнула. Повисло молчание.

– Быть может, у вас остались вопросы?

– Остались, но ответа на них не знаем ни вы, ни я, – еле слышно пролепетала она.

Едва я вошла в комнату, как Радха вскочила с пола (они с Маликом играли в пять камешков), бросилась к кастрюлям, положила на тарелку еды, дала мне, а сама взяла у меня сумку.

– Держи, Джиджи.

Что-то тут не так. Я огляделась.

Малик сунул камешки в карман, встал, понурил голову. Радха подошла к кувшину и налила мне стакан воды.

Я стояла посреди комнаты с тарелкой еды и стаканом воды, Малик и Радха не сводили с меня испуганных глаз.

– Дал баати? Я ведь просила тебя приготовить ладду.

Радха нервно улыбнулась.

– Малик сказал, в Раджастане больше любят дал батти. Я убрала подгоревшие кусочки. Попробуй, Джиджи, – заискивающим тоном попросила она.

Я не ответила.

– Малик?

Радха шагнула вперед, словно хотела заслонить его собой.

– Он тут ни при чем, Джиджи. Он всего лишь тушил пожар. А потом миссис Айенгар раскричалась…

Пожар? Миссис Айенгар раскричалась? Я со стуком поставила тарелку и стакан на стол, глубоко вздохнула.

– Давай с самого начала.

Радха объяснила, что готовила дал баати, и у нее загорелся чунни. Малик ринулся на подмогу, а миссис Айенгар напустилась на него за то, что осквернил ее очаг.

Малик большим пальцем ноги чертил круги на полу.

– Простите меня, тетя босс.

Радха хмуро перевела взгляд с него на меня.

– Малику не за что извиняться. Он меня спас! А эта злобная старая карга…

Если бы не грубое замечание Радхи, я бы ее пожалела. Но ее надо приструнить, чтобы впредь не портила мне отношения с хозяйкой.

Я подняла палец.

– Эта старая карга – наша квартирная хозяйка. – Я отогнула второй палец. – И дом ее, а не наш. Так что она имеет полное право нам указывать.

– Это нечестно! Давай тогда переедем в твой новый дом! Сбежим от нее!

У меня на виске билась жилка. Я прижала пальцы к виску, сдерживая желание наорать на сестрицу.

– Я уже объясняла. Дом еще не достроен. Мы переедем, как только он будет готов.

Я посмотрела на Малика:

– Все было так, как она говорит?

Он кивнул.

Я погладила его по голове.

– Спасибо, что не дал Радхе спалить дом.

Он слабо улыбнулся.

– А ты, Радха, впредь осторожнее…

– Но…

– Особенно с очагом миссис Айенгар.

– Джиджи…

Я взяла Радху за плечо. Она дернулась, точно я замахнулась на нее. Неужели Маа ее била? Или Хари?

Я уронила руку. Радха на меня не смотрела.

Я вздохнула. Задобрить набожную миссис Айенгар встанет недешево. В прошлый (и единственный) раз, когда Малик по незнанию прошелся по ее очагу, она настояла на том, чтобы мы позвали брахмана-пандита и тот провел обряд очищения. (Малик – мусульманин; они едят мясо, а Айенгары его не едят. Топтаться по своему очагу они не позволили бы даже Сингхам – ведь раджпуты тоже едят мясо.) Тот обряд обошелся мне в сорок рупий. Сперва я заплатила долг строителю, потом дала денег Хари. Теперь еще и это.

Я заправила край сари за пояс нижней юбки, настраиваясь на то, что разговор с хозяйкой будет нелегким.

– Пойду узнаю, к какой каре готовиться.

Малик бросился к столику с травами, схватил две бутылочки, протянул мне.

– Я уже все приготовил.

Я взглянула на этикетки: средство для роста волос и лосьон для кожи. Я улыбнулась ему.

– Молодец.

Малик не хуже меня знал, что нашу хозяйку легче всего умилостивить подкупом. Из-за очага миссис Айенгар мы оказались в подвешенном состоянии: пока пандит не проведет обряд очищения (который порой длится три часа), нельзя готовить угощения на завтра. Спать мы сегодня точно ляжем поздно.

– Пандит-джи придет через час, – точно прочитав мои мысли, сказал Малик.

Наконец-то полночь. Мое любимое время. В окно светила луна. Коэль насвистывал любовную песнь; ему вторила пятнистая горлица. Весь Джайпур отдыхал от дневной суеты. В комнате пахло пряностями и сластями, которые мы готовили (пакора из листьев одуванчика для миссис Патель, от артрита, сладкие миндальные ладду для миссис Гупты, от головной боли), а еще снадобьями (свежее сандаловое масло для миссис Рай, от боли в ногах).

Малик давным-давно ушел домой. Радха спала на кровати. Я села за стол, открыла блокнотик, облизнула кончик карандаша и записала при слабом свете дии:

Обряд, проведенный пандитом (ему потребовался час, чтобы очистить очаг мадам Айенгар): расход.

Лавандовое и гвоздичное масло, куркума и шафран, которые сегодня купил Малик: расход.

Деньги, которые Самир заплатил за мешочки с отваром: приход.

Деньги, которые заплатила Джойс Харрис за ее отвар: приход.

Счет от строителя: расход.

Плата Хари: расход.

В сумме – убыток. Я закрыла блокнот и принялась вынимать шпильки из волос. Интересно, сколько времени понадобится, чтобы устроить союз Сингхов и Шарм. И согласится ли строитель на отсрочку уплаты долга. И сколько еще потребует Хари за молчание. Работа во дворце мне сейчас более чем кстати, но сколько придется ждать, пока Парвати поговорит с махарани?

Я запустила пальцы в волосы. Саасуджи как-то сказала, что существует три типа кармы: та, что мы накопили за свои прошлые жизни; та, которую мы создали в этой жизни; карма, плоды которой мы будем пожинать в будущих воплощениях. Интересно, какая из карм привела к тому, что я вышла за Хари. Создала ли я новую карму тем, что сбежала из дома, или это карма из прошлой жизни, за которую я расплачиваюсь лишь сейчас?

Радха замычала во сне, не раскрывая рта, словно звала на помощь. Я бросилась к ней: того и гляди, перебудит весь дом.

– Радха, это всего лишь сон. – Я погладила ее по плечу.

Она не проснулась. Лежала на боку, свернувшись калачиком и прижав к груди кулачки, точно младенец в утробе. Подушка промокла от слез. Сейчас Радха казалась такой беспомощной. В памяти мелькнуло воспоминание: вот так и я каждую ночь, что мы с Хари были женаты, засыпала в слезах.

Я улеглась рядом с ней, прижалась грудью к ее спине, ногами к ногам, уткнулась лицом ей в затылок. Обхватила ее крепко-крепко, так что палец не просунешь. Я каждый день прикасаюсь к коже моих клиенток, но сейчас меня вдруг посетило новое чувство – я еще ни разу не обнимала сестру.

– Т-с-с. Успокойся. Т-с-с, – прошептала я.

Я гладила Радху по голове; от ее волос до сих пор пахло плюмерией. «Рундо Рани, бурри саяни. Питхи тунда, тунда пани. Лакин куртхи хе мунмани», – промурлыкала я ей на ухо, вспоминая, как папа пел эту песенку.

Дыхание ее успокоилось. Мышцы обмякли. Она проснулась, взяла меня за руку и прижала мою кисть к своей груди. С каждым вдохом и выдохом ее ребра поднимались и опускались под моими пальцами.

Я вытерла ей лицо и шею краешком моего сари.

– Расскажи, что тебе приснилось.

Радха шмыгнула носом.

– Было темно. Питаджи свалился в колодец. Его держала только я. Все зеваки давным-давно разбрелись по домам. Я пыталась его спасти. Но он был такой тяжелый. – Она всхлипнула. – И я отпустила его руку. Джиджи, я отпустила его руку. Не смогла его вытащить. Не смогла. Искала тебя, но тебя там не было! – Радха глубоко вздохнула. – Сколько раз я мечтала, чтобы ты вернулась домой и помогла мне. Однажды даже сбежала из Аджара, чтобы тебя разыскать, но Мала, наш сосед, увидел меня и отправил домой. – Слезы, которые она сдерживала так долго, капали мне на руку. – Когда Маа умерла, я никому не говорила. Целых два дня. Она лежала на кровати. Я так испугалась. Я не знала, что со мной будет. Я осталась совсем одна. Где ты была все это время, Джиджи? Почему ты от нас ушла? Почему ушла от него?

Я выпустила ее из объятий. Разумеется, ей интересно. Я молчала об этом тринадцать лет.

Я сглотнула.

– Если бы я не сбежала, меня бы уже не было. Хари меня со свету сжил бы. А вернуться к Маа и Питаджи я не могла. – Радха не хуже меня знает, что жена считается собственностью мужа. И если женщина несчастлива в браке, она не может все бросить и вернуться к родителям в надежде, что те ее пожалеют. В некоторых семьях после свадьбы жена даже вынуждена менять имя[13], словно раньше и не жила.

Я рассказала Радхе о том единственном, что радовало меня в браке – о матери Хари. О том, как она учила меня целительству. Приходившие к нам женщины из соседних деревень чаще всего жаловались на расстройство желудка, ожоги, которые получили, когда готовили пищу, на бесплодие и менструальные боли. Я умолчала о том, как порой они просили нас помочь им втайне от мужей избавиться от плода.

Я рассказала, как Хари меня избивал и как однажды я вышла из хижины и, в чем была, пешком отправилась в Агру, а если замечала кого вдалеке на дороге, пряталась в кусты или канавы. Питалась тем, что удавалось раздобыть, чаще ночью, когда меня никто не видел, и предварительно удостоверившись, что поблизости нет кабанов. В городе Тадж-Махал, продолжала я, помогала женщинам, как учила меня свекровь. О подробностях я умолчала – например, о том, что основной доход получала от продажи муслиновых мешочков с молотой корой корней хлопчатника (по рецепту саас). Не то чтобы я стыдилась своего занятия; если бы не я, куртизанки и танцовщицы прибегали бы к куда более грубым и опасным методам прерывания нежелательной беременности: спринцевались мылом, падали с лестницы, прокалывали плод вязальной спицей. Но такие ужасы не для ушей тринадцатилетней деревенской девочки.

Я объяснила, что искусство мехенди освоила в Агре. С улыбкой вспомнила о том, как Хази и Назрин учили меня разрисовывать женское тело, чтобы возбуждать желание, но Радхе об этом не сказала. А потом, добавила я, меня пригласили в Джайпур, потому что там за мехенди платили больше, и я ухватилась за эту возможность.

– И тогда я смогла посылать домой больше денег.

– Но мехенди занимаются шудры, а не брахманы, – удивилась Радха. – Питаджи ни за что не позволил бы тебе прикасаться к чужим ногам.

Я выпустила ее руку, перевернулась на спину.

– Это лучше, чем стать потаскухой. – Слова мои прозвучали резко, но я этого и хотела.

Некоторое время мы лежали молча.

– Как умер Питаджи? – спросила я.

– Утонул. Но он хворал. Живот у него болел.

– Что ты имеешь в виду?

– Он пристрастился к шарабу, – прошептала она. – Прятал от нас, думал, мы не найдем, а к вечеру так напивался, что на ногах не стоял. Порой мне приходилось на следующий день вести за него уроки.

Я помнила, что Питаджи начал пить примерно тогда же, когда мы перебрались в Аджар, но ни разу не напивался до такой степени, чтобы мне приходилось подменять его в школе.

– Маа его простила в конце концов?

Радха повернулась ко мне:

– За что?

В эту минуту она так походила на Маа, что мне показалось, будто я, как в тот далекий вечер, лежу рядом с матерью и не могу понять, куда подевались ее золотые браслеты. Я тогда была совсем маленькая, и на моей памяти мама не снимала их, даже когда купалась, спала или готовила. Я любила ими играть, когда мы вот так лежали рядышком. Я спросила у мамы, где же ее браслеты, и на ее глаза навернулись слезы, а мне впервые в жизни стало страшно.

Я погладила Радху по щеке.

– Мы не всегда жили в Аджаре. Разве Маа тебе не рассказывала? Мы переехали туда из Лакхнау[14]. Питаджи увлекся движением за независимость. Вместо работы ходил на марши свободы. На митингах выступал против британского господства. А когда движению понадобились деньги, без спроса продал мамино золото, украшения из ее приданого: свадебные браслеты, ожерелья, серьги. Маа была в ярости.

Британцам из школьного руководства его борьба за свободу пришлась не по нраву. И Питаджи перевели в Аджар, в эту глухомань. Мне тогда было лет десять. Его не только понизили, но и унизили.

– Но ведь Питаджи был прав! В конце концов Индия победила. – Радхе, как мне когда-то, хотелось верить в нашего отца, защищать его.

– Конечно, прав, – ответила я. Миллионы таких, как наш отец, дали понять британцам, что индийцы более не намерены быть невольниками в собственной стране.

Но понимала я и досаду Маа. Слишком многих индийцев искалечили, бросили в тюрьмы за то, что те осмелились восстать против британцев. Она умоляла отца: ни во что не вмешивайся, подумай о семье, пусть другие воюют. Но отец был рьяным борцом за независимость, и я восхищалась его принципиальностью. Он был предан своим идеалам. К сожалению, за высокие идеалы всегда приходится платить.

Когда закончились его сбережения, он продал без остатка имущество Маа, ее золото, которое должно было спасти нас от нищеты, обеспечить Маа средства к существованию, если бы она овдовела, а меня избавить от необходимости выйти замуж в пятнадцать лет. В стране, где золото из приданого – единственное, что может защитить женщину в случае непредвиденных обстоятельств, уши Маа без серег и запястья без браслетов неизменно напоминали отцу, что он принес семью в жертву политике.

Нам пришлось перебраться в Аджар, где мать похоронила свое разочарование, а отец – гордость. До обретения независимости оставалось целых двенадцать лет, и к тому времени отец уже был сломлен.

– Маа никогда не говорила о тебе, – сказала Радха. – Даже имени твоего не произносила. Я не подозревала о твоем существовании, пока сплетницы не разболтали, что ты сбежала в год моего рождения. Когда я выучила буквы, то поняла, что это твои письма Маа сжигала, не открывая. Единственное твое письмо, которое я прочла, было с билетами до Джайпура. Обо мне в нем не говорилось ни слова. И я догадалась, что ты не слышала обо мне.

Я закрыла глаза. Ох, Маа, как же сильно я тебя рассердила. Муж тебя предал. Я тебя предала. Если бы ты только прочитала те письма!

Едва начав зарабатывать достаточно, я в каждом письме отправляла родителям деньги. Я умоляла их простить меня за то, что ушла от мужа, обещала при первой же возможности забрать их к себе. Если Маа сжигала письма вместе с деньгами, неудивительно, что Радха приехала ко мне в обносках.

Я снова прижалась к ней, обняла, как когда-то мечтала обнять Маа.

Радха стиснула мою руку, и я словно очнулась, вспомнила, что у меня теперь есть сестра. Быть может, она вовсе не кара моя за допущенные ошибки, а мое спасение. С родителями уже ничего не исправишь, прощения у мертвых не попросишь, доброе имя не восстановишь. Но я позабочусь о сестре, выращу и воспитаю Радху. Я сделаю все, чтобы наши родители смогли бы гордиться ею – в отличие от меня.

Радха пошевелилась.

– Джиджи, а помнишь Манчи-джи?

Разумеется, я помнила старика из Аджара, который, сгорбясь над высохшим листиком, беличьей кистью рисовал гопи и корову размером с мой большой палец, усеивал крапинками сари девушки, которая доит корову. Я пряталась у него, когда родители ссорились из-за денег. Я бежала от материнского горького молчания, от отцовского пьянства, забывалась за рисованием. Сперва старик Манчи научил меня видеть, подмечать мельчайшие детали того, что я собираюсь нарисовать, и уж потом дал мне кисти. Его наука позволила мне много лет спустя взяться за палочку для мехенди и выводить затейливые узоры, врезавшиеся в мою память.

– Он все еще рисует? – спросила я.

– Хан. Он всегда говорил, что ты была лучшей его ученицей.

Я почувствовала, что улыбаюсь.

– Ты тоже с ним рисовала?

– У меня нет твоего таланта. Я обычно сушила для него листья дерева бодхи. И растирала краски. – Она обернулась ко мне с озорной ухмылкой. – Знаешь, что получится, если накормить корову листьями манго, а потом смешать навоз с глиной и разбавить коровьей мочой?

– Что?

– Оранжевая краска! Манчи-джи говорил, моя краска гладкая, как шелк.

– Если хочешь, я научу тебя растирать листья хны, чтобы готовить пасту для мехенди.

– Акча. – Да. Она зажмурилась и громко зевнула.

– Когда зеваешь, прикрывай рот ладонью.

Радха робко приоткрыла глаза, поймала мой взгляд и улыбнулась:

– В-двадцатых?

Сплю я чутко, поэтому, когда загремела дверная ручка, я тут же проснулась и встала с кровати. За окном еще было темно. Радха крепко спала. В комнату ворвался Самир; сперва я решила, что он перебрал в клубе и не соображает, что творит, но потом увидела, что на руках у него женщина, завернутая в одеяло. Глаза у нее были закрыты, она постанывала. Рядом с Самиром стоял его друг, доктор Кумар. Я посмотрела на настенные часы. Два часа ночи. Я поспешно закрыла дверь за пришедшими, чтобы не разбудить миссис Айенгар.

Я щелкнула выключателем. Самир был мрачен.

– Миссис Харрис плохо, – прошептал он. – Кумар хотел вас кое о чем спросить.

Он обвел глазами комнату, посмотрел на кровать; приподнявшись на локте, Радха терла глаза.

Я бросилась к ней.

– Радха, скорее вставай.

Она спрыгнула с кровати и уставилась на Самира, который осторожно положил свою ношу на кровать, где прежде спали мы с Радхой. Одеяло, в которое была закутана миссис Харрис, распахнулось, и в слабом свете потолочной лампы я увидела запекшуюся кровь. Опухшие, в синих прожилках веки Джойс Харрис трепетали, она лежала, подняв колени, обхватив руками живот, и так громко стучала зубами, что я удивилась, отчего миссис Айенгар еще не колотится ко мне в дверь с просьбою быть потише.

– Зачем вы ее принесли…

– Некогда об этом. Кумар все объяснит.

Я заметила в руке у доктора черный медицинский саквояж. Доктор Кумар достал из него стетоскоп.

Самир схватил меня за руки.

– Спасибо, Лакшми. Пожалуйста, делай, как говорит доктор Кумар, – взмолился он, вышел и бесшумно прикрыл за собой дверь. Вся сцена длилась не больше минуты. В комнате было душно; англичанка хрипло стонала.

У доктора Кумара бегали глаза.

– Она что-то приняла, – прошептал он. – И мне нужно знать, что и сколько.

– Я не понимаю…

– Что тут понимать? – Он нахмурился. – Она выпила какую-то отраву, чтобы избавиться от ребенка, и если я не узнаю, что именно она приняла, она умрет.

– Но я всего лишь… – Я вспыхнула. – Разве Самир не объяснил вам, что я…

– Неужели вы не знаете, что на пятом месяце делать аборт опасно? – его серые глаза сверкнули.

– На пятом? – изумилась я.

Кумар кивнул и приложил головку стетоскопа к животу миссис Харрис. Она вскрикнула.

– У плода бьется сердце, то есть срок минимум восемнадцать недель. Но сердцебиение слабое. Она потеряла много крови. Нужно переливание. Самир пошел звонить, чтобы ее положили в частную клинику. – Он перевел взгляд с Джойс Харрис на меня. – Но вряд ли ребенок выживет. – Он посмотрел на мои руки, сцепленные в замок.

Наконец доктор убрал стетоскоп.

– Что вы ей дали? – выговорил он неторопливо, словно с трудом сдерживал гнев.

Я отвела взгляд от скорчившейся на кровати женщины.

– Отвар из коры корней хлопчатника. Она должна была вскипятить содержимое одного мешочка в кварте воды и пить каждый час, пока не допьет. Потом повторить процедуру. Обычно этого достаточно, чтобы исторгнуть плод. Но я на всякий случай оставила ей еще один мешочек.

Доктор Кумар прижал два пальца к запястью миссис Харрис и устремил взгляд на часы.

– Пульс очень редкий. Видимо, она приняла все три дозы сразу или вскипятила в меньшем объеме воды, чтобы отвар получился крепче.

– Она клялась, что на четвертом месяце, не больше. Я дважды переспросила, предупредила, что на более позднем сроке это делать опасно. С чего бы мне ей не верить?

Он вперил в меня пристальный взгляд. Неужели он думает, что я вру?

– Я никогда не давала этот отвар тем, у кого срок беременности больше четырех месяцев. Либо миссис Харрис сама не знала, на каком она сроке, либо намеренно солгала мне – от отчаяния.

Он намочил ватку спиртом, протер внутренний сгиб ее локтя.

– Как вы с Самиром… ее нашли?

Доктор Кумар достал из саквояжа ампулу и шприц.

– Мы ужинали в клубе, позвонил ее друг и сказал, что ей нужна помощь. – Он легонько постучал по ее руке, чтобы обозначилась вена, и сделал укол. Джойс Харрис вздрогнула. – Мы ее забрали. Дома никого не было: ее муж с матерью сегодня уехали в Джодхпур. Будьте добры, подержите.

Я прижала ватку к месту укола. Доктор Кумар надел на иглу колпачок и убрал шприц в саквояж. Потом взял женщину за запястье и долго смотрел на часы. У него были длинные пальцы с безукоризненно чистыми ногтями. Он положил руку женщины обратно на одеяло.

– Я уколол ей морфин, но совсем чуть-чуть, чтобы она не заснула. Вряд ли морфин смешается с тем, что вы ей дали. Но от инфекции ей нужно будет принять антибиотики. – Доктор Кумар скользнул внимательным взглядом по моим рукам, лицу, волосам. Я заметила в его черных кудрях серебристые пряди, веснушки над верхней губой. – Неужели вы правда думаете, миссис Шастри, будто травы помогают от женских… расстройств?

– Если нет другого выбора, то да.

– У этой женщины выбор был.

– Она так не думала.

– Почему же? Она англичанка. У нее масса возможностей. Во-первых, она могла обратиться в больницу для белых.

– А если отец ребенка – индиец?

Доктор приподнял тонкие брови и с любопытством посмотрел на пациентку.

– Значит, Самир вам ничего не сказал?

Краешком глаза я заметила, что Радха пошевелилась. Я совсем забыла, что она здесь. Радха все слышала. Я покосилась на сестру и сказала доктору:

– Миссис Харрис не уверена, что ребенок от мужа.

Пожалуйста, Радха, постарайся понять.

Радха закрыла рот рукой.

Доктор снова приподнял брови.

– Все равно лечиться травами рискованно. Вы же запросто могли ее отравить.

На мгновение я стиснула зубы.

– Ничего подобного, доктор Кумар. Я дала ей траву, от которой матка делается скользкой и через шесть-восемь часов выходит плод, а за ним и яйцо. – Мне показалось, что я оправдываюсь.

– И каким же образом ваш отвар делает матку, как вы выразились, скользкой?

– Из-за него в организме перестает вырабатываться вещество, которое помогает яйцу прилепиться к матке.

Он бросил на меня долгий взгляд.

– Прогестерон, – сказал он. – То, о чем вы говорите, называется прогестерон. – Он пощупал пульс пациентки. – Бывали ли у женщин побочные эффекты от ваших трав?

Доктор Кумар открыл было рот, явно собираясь спросить меня еще о чем-то, но тут в дверь постучали, да так громко, что мы все вздрогнули. Джойс Харрис даже взвизгнула, на миг приоткрыла глаза, обвела взглядом комнату и снова впала в тихое забытье. Мы с доктором переглянулись.

Из-за двери донесся громкий шепот миссис Айенгар:

– Кья хо гья? Миссис Шастри, из-за чего весь этот шум и суматоха?

Радха мигом легла на постель рядом с миссис Харрис, заслонив больную собой, и накинула на себя одеяло.

– Два часа ночи! – Миссис Айенгар приоткрыла дверь.

Я бросилась к ней навстречу.

– Простите, джи, моей сестре… нездоровится.

Миссис Айенгар вытянула шею, взглянула на кровать. Радха негромко застонала, притворяясь хворой, чтобы заглушить вскрики англичанки.

– Я послала за доктором, миссис Айенгар, – я указала взглядом на мистера Кумара. – Прошу прощения, что мы вас разбудили.

Джойс Харрис что-то забормотала, и Радха застонала громче. Доктор Кумар взял мою сестру за запястье, прижал большим пальцем ее вену и уставился на свои наручные часы.

– Ей нужен покой, миссис Шастри, – произнес он таким тоном, словно вторжение хозяйки его рассердило.

Радха закрыла глаза и воскликнула:

– Джиджи!

– Видимо, что-то съела…

– Мне нужно идти, миссис Айенгар. – Я хотела было закрыть дверь, но хозяйка и не думала уходить.

– Мой муж всегда говорит: зимой – кислое и соленое, летом – сладкое и неострое…

– Да-да, спасибо. Я обязательно воспользуюсь вашим советом, вместе с рекомендацией доктора. Мне очень жаль, что я вас разбудила.

Я плотно затворила дверь, привалилась к ней спиной и изумленно воззрилась на Радху. Как она догадалась, что нужно сделать? Сестра не растерялась и действовала с умом.

Миссис Харрис постанывала. Радха слезла с кровати, подоткнула ей одеяло.

Доктор настороженно поглядывал на меня.

Я оттолкнулась от двери, собрала волосы в узел.

– Радха, нарви желтых сердцевинок цветов ромашки.

– Больше никаких трав, миссис Шастри, – устало произнес доктор Кумар.

– Она доверилась мне, попросила помочь. – Я подошла к столику. – Быстрее, Радха!

Мой окрик вывел сестру из оцепенения. Радха подскочила ко мне и принялась помогать: обрывала лепестки ромашки и протягивала мне желтые сердцевинки. Я смолола их в ступе вместе с двумя листьями перечной мяты, добавила чуть-чуть воды. Комнату наполнил запах приготовленной мною пасты – фруктово-цветочный, сладкий и острый одновременно.

– Намочи тряпку, – велела я Радхе.

Радха намочила чистое полотенце. Я завернула в него пасту, завязала концы: получилась припарка.

Я села на узкую кровать рядом с доктором Кумаром, нежно промокнула тряпкой влажный лоб женщины. На миг она открыла глаза, явно узнала меня и снова закрыла глаза.

– Дышите, миссис Харрис, – велела я. – Все будет хорошо. Дышите. – Я повторяла эти слова, точно мантру, заклинание жреца или молитву верующего к Ганеше, пока морщины на ее лбу не разгладились.

Я откинула одеяло. Англичанка по-прежнему держалась за живот. Я нажала на точку на ее потном запястье, и пальцы понемногу выпрямились, разжались. Я приложила примочку к ее животу. Минуту спустя женщина перестала дрожать, задышала ровнее.

Доктор Кумар скептически наблюдал за мной.

– Это вытягивает инфекцию. – Я протянула ему примочку.

– Горячая. – Он осторожно взял тряпку, словно она жгла ему руки.

Я улыбнулась.

– Меня саас научила.

Щелкнула открывшаяся дверь. Мы обернулись и увидели Самира. Он подбежал к кровати, подхватил пациентку.

– Мы отвезем ее в частную клинику к Голе. Помнишь его по школе, Кумар?

Доктор Кумар кивнул.

– Ей лучше?

– Боль утихла. Но ребенка спасти не удастся, – обреченно произнес доктор, глядя на меня. Он уже ни в чем меня не винил. Доктор Кумар взял черный саквояж.

– Ничего не попишешь. – Самир направился к двери. Ему явно не хотелось обсуждать случившееся. – Идем, Кумар!

Я проводила их до двери.

– Вы сообщите мне, как у нее дела?

– Я тебе напишу через день-другой, – шепнул Самир и спустился по лестнице с Джойс Харрис на руках.

Доктор Кумар обвел глазами комнату, задерживая взгляд то на одном, то на другом предмете, и наконец посмотрел на меня. Кивком попрощался и был таков.

Я закрыла за ним дверь и прислонилась к ней лбом. Воцарившаяся в комнате тишина оглушала, как треск цикад в знойный летний день. Я ждала вопросов Радхи.

Чуть погодя она сказала:

– Так эта женщина – ангрези, – она хотела потерять ребенка?

– Да.

– И ты ей помогла?

– Да. – Я понурила плечи. Я рассчитывала рассказать обо всем сестре не раньше, чем через несколько лет. Наивная.

– Но ты же мне говорила, что зарабатываешь на жизнь мехенди…

Я стиснула зубы и отвернулась.

Радха задумчиво нахмурилась.

– Помнишь, вчера мы видели нищенку. С младенцем. И ты сказала, что ей не следует больше рожать. Она не сможет прокормить детей.

– Да.

– И сегодня. Эта ангрези. Она же наверняка богатая.

– У женщин бывают свои причины принять трудное решение. – Я поджала губы. – Я ни о чем их не спрашиваю. Мне незачем это знать.

Радха перевела взгляд на кровать.

– Как они тебя отыскали?

Я пожала плечами.

– Меня все знают.

– Кто они, эти мужчины?

– Самир Сингх – мой друг. Мы знакомы много лет. Второй, доктор Кумар, насколько я понимаю, старый друг Самира.

– Малик знает? – помолчав, спросила Радха.

Я еле заметно кивнула. Да.

– Последний вопрос – и начинаем уборку.

– Почему?

– Потому что я не смогу вкратце объяснить тебе сложные вещи. Это долгий разговор.

– Нет, я хотела сказать, почему ты это делаешь? Почему помогаешь женщинам избавляться от детей?

Сегодня ночью Радха услышала и увидела столько нового. У нее дрожали ноги, она, не отрываясь, смотрела на кровавое пятно на кровати.

Как объяснить, почему двое мужчин среди ночи постучали ко мне в дверь? Как объяснить, почему некоторые замужние женщины крутят романы?

Я вспомнила, что говорила мне свекровь, когда учила делать противозачаточные отвары. Мне было пятнадцать, я только-только вышла замуж. «Как я могу отказать этим женщинам, бети? Их земля высохла. Все содержимое их амбаров уходит в счет оплаты заминдару. Им не под силу прокормить тех малюток, которые ждут их дома. Им не к кому обратиться».

Моей сестре всего тринадцать. Простых объяснений недостаточно. Но я настолько устала, что не подберу правильных слов, не сумею объяснить так, чтобы она поняла.

И я повторила слова саас:

– Им не к кому обратиться.

С минуту мы молчали, думая каждая о своем.

– Идем на крышу, нужно постирать, – негромко проговорила я и сдернула с кровати запачканную простыню. Кровь Джойс Харрис пропитала даже джутовую сетку. Придется отмывать ее смесью золы и ги.

– Радха.

Она перевела взгляд с замаранной кровати на меня. В глазах ее читалась тревога.

– Ты сегодня была молодцом. Но об этом никому ни слова, акча?

Мне неприятно было просить ее об этом, но от ее молчания зависело наше благополучие. Если кто-то узнает о несчастье, постигшем миссис Харрис, я потеряю всех клиентов.

Я думала, Радха примется возражать. Но она ответила еле слышно:

– Хан-джи.

Четыре

17 ноября 1955 года

Назавтра я разбудила Радху чуть свет, хотя обе мы спали недолго и беспокойно. Я показала ей, как растирать хну, и, к моему удивлению, паста для мехенди у нее получилась лучше, чем у меня. Старик Манчи явно не врал. Сестра даже предложила добавить в пасту чуть больше лимонного сока, чтобы краска держалась дольше. Я похвалила Радху, и она испуганно посмотрела на меня, словно не привыкла к добрым словам в свой адрес.

Записать ее в школу я смогу не раньше января, а до тех пор она будет ездить со мной и Маликом к клиенткам.

Первой моей клиенткой в тот день была Канта, одна из немногих, кто относился ко мне как к равной. Возможно, потому, что я была чуть старше – Канте только-только минуло двадцать шесть. Возможно, потому, что она, как и я, в Джайпуре была приезжей: родилась и росла в Калькутте, училась в Англии. А может, потому, что у нее тоже не было детей, хотя она отчаянно мечтала стать матерью.

Канта происходила из старинного рода бенгальских поэтов и прозаиков: ее отец и дед проводили время, сочиняя сонеты и собирая литературные салоны. «Женщины в Джайпуре читают только «Ридерз дайджест», – как-то пожаловалась она.

Не успела я подняться на веранду, как Канта уже распахнула передо мной двери, отодвинув слугу, семидесятилетнего Баджу. Он поправил марварский[15] тюрбан, пригладил длинные усы и сказал:

– Зачем вы так, госпожа!

Канте не терпелось услышать новости.

– Лакшми! Расскажи мне скорее, как все прошло у Парвати. Баджу, да не стой ты столбом! Отведи Малика в кухню и накорми. – Тут она заметила стоящую за моей спиной Радху, посмотрела на нее, потом на меня и воскликнула: – Арре! Да у меня, никак, двоится в глазах?

Я познакомила Канту с Радхой, объяснила, что та приехала в Джайпур учиться в государственной школе, и покосилась на сестру, дабы удостовериться, что такое объяснение звучит правдоподобно. Я зря беспокоилась. Радха, точно завороженная, глазела на Канту. Она рассматривала ее каре до плеч, стройные ноги в брюках-капри, блузку без рукавов, завязанную узлом на обнаженной талии. (Женщины традиционных взглядов, такие как Парвати, прятали пухлые животики под сари и скорее согласились бы пойти работать в бордель, чем оголить живот.)

Накрашенные губы Канты растянулись в широкой улыбке.

– Я всей душой одобряю женское образование! – Канта была из брахманов, ее родители относились к дочерям с уважением и внушали им, что они ничем не хуже мужчин. Даже отправили ее в английский университет.

Канта повела нас к себе в комнату, я же поглядывала на Радху, которая впитывала новые впечатления так же жадно, как пьет воду измученная жаждой газель. Просторный дом с квадратными диванчиками и голыми полами, на стенах – ни одного изображения раджи, рани[16], бога или богини; в Калькутте или Бомбее это обычное дело, в Джайпуре же в диковинку.

Радха замедляла шаг, чтобы полюбоваться висящими на стенах фотографиями в рамках: большой портрет Ганди-джи, Канта с мужем Ману перед колледжем, портрет Рабиндраната Тагора, одного из самых известных индийских литераторов (Канта была его дальней родственницей).

Радха подошла к фотографии стоящих рядом двух мужчин (один – в нарядном головном уборе) и постучала меня по плечу. Я тоже остановилась и взглянула на снимок.

Наблюдавшая за нами Канта пояснила:

– Слева Ману. А рядом его начальник, махараджа Джайпура. Правда, красавцы? – Она весело засмеялась и направилась дальше.

Муж Канты был руководителем хозяйственной службы дворца. Благодаря его высокой должности Агарвалы бесплатно жили в роскошном колониальном особняке, который некогда принадлежал англичанам. Впоследствии дом с шестью спальнями и участок поделили пополам; теперь тут обитали две семьи.

Мы вошли в комнату Канты, и она спросила:

– Ну что, Лакшми? Ману получит то, о чем мечтает?

Канта хотела было закрыть дверь, но тут дверь толкнули, и в комнату ворвалась ее свекровь.

– Да, Лакшми, получит ли Ману сына, о котором мечтает? – Она многозначительно взглянула на Канту. Вдовая мать обычно перебиралась жить к старшему сыну, и, поскольку Ману был старший, свекровь Канты жила с ними. Канта посмотрела на меня и закатила глаза.

– Я прикладываю все усилия, – улыбнулась я.

Саас Канты указала сандаловыми четками на живот невестки.

– А может, ребеночек уже там сидит, да выйти боится. Ты только посмотри на нее. Она даже не покрывает голову, когда старшие входят в комнату. Шастает по городу в брюках, чтобы посторонние мужчины пялились на ее зад. Если бы мой муж был жив…

– …он выбрал бы Ману невесту, которую тот не одобрил бы, – с улыбкой закончила Канта.

Ману и Канта вместе учились в Кембридже. Они поженились по любви – к глубокой досаде саас. Канта часто в шутку рассказывала, как они, видимо, осмелев от английской свободы нравов, начали держаться за руки, потом целоваться тайком, и если бы не поженились, точно на этом не остановились бы.

Свекровь усмехнулась, разместила себя и свое объемистое белое муслиновое сари на оттоманке и сказала, ни к кому не обращаясь:

– Канта проводит меня на погребальный костер без внуков, которые у меня должны быть.

Ее слова задели Канту за живое. Я привыкла к их любовным пикировкам, но сегодня в голосе свекрови сквозило раздражение. Я знала, что ее товарки соревнуются, у кого больше внуков: у некоторых уже было двое, а то и трое. Многие сверстницы Канты успели несколько раз родить. Меня эта ситуация тоже тяготила: как я ни подбирала целебные травы, чтобы помочь Канте зачать, все ее беременности оканчивались выкидышем.

– Будет вам, – мягко попеняла я. – Саасуджи, когда вы увидите этот узор, поймете, что ребенок вот-вот появится. А чтобы все получилось как надо, мне нужны тишина и покой.

Старуха оперлась о колени и с трудом встала.

– Баджу! Где мое кислое молоко? – крикнула она слуге и направилась к двери. – Этот старик медлительнее дохлого слона. Целыми днями только и делает, что ворует у нас ги и ест наши чапати.

Дверь закрылась, я со смехом обернулась к Канте, но она запрокинула голову, смаргивая слезы.

– Она мне все уши прожужжала разговорами о внуках.

Я взяла Канту за руки и подвела ее к оттоманке. Усадила ее, села рядом и краешком своего сари вытерла ей глаза.

Она бросила на меня затравленный взгляд.

– Мы всё пытаемся, пытаемся… – с нескрываемым отчаянием призналась она.

Мне стало жаль подругу.

– Последние пять лет вы с Ману старались лучше узнать друг друга. Теперь вы знаете, что он больше любит – чапати или рис. Стихи или прозу. Нравятся ли ему накрахмаленные курты. Все это важно, потому что как только пойдут дети, вы будете постоянно спрашивать у него: «Арре, арра-гарра-нату-кара! Ману, чар-су-бис[17] ты этакий, куда ты подевал мою девичью фигурку?» – Я подражала визгливым голосам деревенских торговок, продающих на базаре горькие тыквы.

Канта прикусила нижнюю губу, но не удержалась и расхохоталась. Она посмотрела на Радху: та тоже хихикала.

Пора было начинать. Я попросила Канту лечь на оттоманку и приспустить капри. Сегодня мы рисовали узоры на ее животе, и ей нужно будет лежать неподвижно. Я капнула на ладони гвоздичное масло.

– Радха, может, почитаешь Канте, пока я работаю?

– Отлично! – согласилась Канта, к которой уже вернулось привычное благодушие. – Радха, возьми книгу у меня на тумбочке.

Сестра просияла. Накануне она призналась, что читала и перечитывала все книги Питаджи, до которых не добрались крысы: Диккенса, Остин, Харди, Нарайана[18], Тагора, Шекспира. (Я тоже с нежностью вспоминала эти книги.) Радха сказала, когда Питаджи умер, она стала учить деревенских детишек чтению и арифметике, чтобы их с мамой не выгнали из дома. Разумеется, после смерти Маа сельчане не оставили девчонку в учительском доме.

Радха читала названия книг на тумбочке.

– «Джейн Эйр». «Бхагавадгита». «Любовник леди Чаттерлей»? – Радха посмотрела на нас и залилась румянцем.

Канту ее смущение позабавило.

– Если ты еще не читала «Джейн Эйр», давай начнем с нее. Раз в несколько лет я обязательно ее перечитываю. Мне нравится, что в конце сирота получает все, о чем мечтала.

Я намазала живот Канты гвоздичным маслом. Радха стала читать вслух – сперва робко, потом смелее, хотя и запиналась на длинных словах. Английский она знала на удивление хорошо. «В этот день нечего было и думать о прогулке. Правда, утром мы еще побродили часок по дорожкам облетевшего сада, но после обеда…[19]»

Я принялась за мехенди. Тонкой палочкой начертила большой круг вокруг пупка. Потом провела шесть линий от пупка к краю круга, точно спицы колеса. В каждом из получившихся треугольников я нарисовала по ребенку. Ребенок ест, ребенок спит. Читает. Играет в мяч. Надевает сандалик. Плачет.

Радха читала об одиночестве Джейн Эйр, я же думала об одиночестве Канты. Джайпур не такой космополитичный, как Калькутта, Бомбей или Нью-Дели. Нравы здесь гораздо консервативнее, люди живут по старинке и не жалуют перемены. Канта никак не могла сойтись с прочими моими клиентками, ей не хватало подруг. Она надеялась, что материнство откроет ей двери в мир милой болтовни и задушевных разговоров. Она верила, что я помогу ей туда попасть. И мне не хотелось ее подвести. Я постоянно пробовала всё новые и новые рецепты, чтобы укрепить яйцеклетки в ее утробе. Сегодня я принесла ей бурфи с ямсом в семенах кунжута. Я не разрешила ей сесть, чтобы выпить чаю: покормила ее лежа, чтобы хна высохла как следует. Все это время Радха читала нам вслух, причем эмоционально и c артистизмом. Где она этому научилась?

Когда узор высох, я энергично смазала руки гераниевым маслом и помассировала живот Канты, чтобы убрать излишек хны. Едва я закончила, она соскочила с оттоманки и подошла к зеркальным дверцам алмиры. Покрутилась туда-сюда, полюбовалась мехенди, приложила ладони рамкой к плоскому животу.

– Ах, Лакшми! Мой ребенок. Целых шесть детей! Мне не терпится показать Ману. – Она обернулась ко мне. – А этот почему плачет?

Я пожала плечами.

– Дети обычно плачут.

Глаза Канты озорно блеснули.

– Только если у них такая бабушка, как моя саас. – Она перевела взгляд на Радху: – Если хочешь, можешь в любое время брать у меня книги. Ты прекрасно читаешь. Только смотри, чтобы саас не заметила. «Любовника леди Чаттерлей» всегда подсовывай в самый низ стопки, а сверху клади «Бхагавадгиту»!

Такой довольной я Радху еще не видела.

Канта приложила палец к губам.

– Лакшми, ты уже водила Радху в «Минерву»?

Я решила не признаваться, что понятия не имею, бывала ли моя сестра хоть раз в кинотеатре.

Канта превратно истолковала мое молчание.

– Не волнуйся, Лакшми, – рассмеялась она. – Я куплю ей билет. Там сейчас идет фильм с Мэрилин Монро, мне до смерти хочется его посмотреть. Я могу взять Радху с собой.

У меня затрепетало сердце. Мои клиентки переживали, как эти фильмы – и поведение мужчин в кинотеатрах – повлияют на их впечатлительных дочерей. Индийцы обожают кино, а уж при виде Элизабет Тейлор или Мэрилин Монро в тугих юбках рикши и чаранны приходят в такой экстаз, что швыряют в экран монеты. (А потом выходит управляющий кинотеатра и делает им внушение.)

– Разумно ли показывать ей… – Я почувствовала, что у меня пылают щеки. Я веду себя совсем как мои матроны!

– … западных женщин? Ужас, правда? – Канта захихикала, и я почувствовала себя ханжой. Мне не следует так трястись над Радхой. Раз она теперь живет в большом городе, ей придется привыкать. Если я начну ее от всего отгораживать, ничего хорошего из этого не выйдет. Да и кто лучше Канты с ее утонченным вкусом и богатым жизненным опытом объяснит девочке, что к чему? Тем более что это всего лишь фильм!

Канта хлопнула в ладоши и улыбнулась Радхе.

– То-то повеселимся! – И добавила, приподняв брови: – И почему ты мне раньше не говорила, Лакшми, что у тебя есть сестра? Ты только посмотри, какие у нее глаза! Отбоя от поклонников не будет.

Я нервно улыбнулась. Мне было приятно, что одна из моих любимых клиенток заметила, какая красавица моя сестра. Но на душе у меня было тревожно. Что, если Канта поймет, до чего Радха любопытна? До чего импульсивна? Я покачала головой: до чего же я старомодна.

Мы вышли из дома Канты, и я черкнула пару строк в блокноте. Радха прислонилась к столбу веранды. Мы ждали, когда Малик вернется с рикшей.

– Тетя Канта грустная.

– Гм.

– Почему у нее нет детей?

– Не знаю. Месячные у нее всегда были нерегулярные. А может, у нее недостаточно яйцеклеток. Помнишь, я принесла ей бурфи с ямсом? Это чтобы наладить цикл. – Я нахмурилась, осознав, как мало знаю о сестре. – У тебя уже начались менструации?

Радха покраснела, опустила глаза.

– Два месяца назад. Перед тем, как мы приехали в Джайпур.

– Это значит, ты теперь женщина. И у тебя… могут быть дети. – Я замялась, не зная, как объяснить. – Смотри, чтобы в кинотеатре к тебе не приставали мужчины. И в автобусе. И не ходи одна, только со мной или с Маликом.

Радха моргнула и недоверчиво уставилась на меня.

Я должна ее предостеречь от тысячи разных вещей, но для меня такие разговоры внове. Когда лучше рассказать ей о том, что мужья делают с женами в постели? Я дивилась собственной нерешительности. Женщины постоянно делятся со мной подробностями своей интимной жизни, так почему я стесняюсь поговорить с сестрой о сексе?

Но Радха думала совсем о другом.

– А чему тетя Канта так обрадовалась, когда мы только пришли? – спросила она.

Я спрятала блокнотик в карман юбки.

– А, это. Махараджа Джайпура перестраивает один из своих дворцов в отель. И хочет, чтобы проект разработал Самир Сингх. Но мистер Шарма, официальный застройщик королевской семьи, выбрал другого архитектора. Вот муж Канты и ищет способ сделать так, чтобы мистер Шарма нанял Самира.

– Разве махараджа не может нанять кого хочет?

– Может, конечно. Но он не любит никому указывать. Он хочет, чтобы мистер Шарма думал, будто это его решение.

– А ты тут разве поможешь?

– Увидишь. – Я улыбнулась.

Когда Канта рассказала мне о проблеме Ману, я сразу нашла выход. Надежнее всего союз Сингхов и Шарм скрепит брак по договоренности: породнившись, оба семейства поневоле станут сотрудничать. Но пусть сперва обе стороны согласятся на этот брак, а уж потом я расскажу обо всем Канте.

Малик пронзительно свистнул, и мы обернулись. Он стоял возле веранды и махнул нам, чтобы мы спускались. Одежда его, чистая еще утром, когда мы уходили из дома, была перепачкана грязью. На плече темнели пятна крови, ухо покраснело, распухло, из него сочилась сукровица. Я достала из сумки тряпочку, бросилась к Малику. Радха устремилась за мной, гремя судками.

– Малик! Кья хо гья?

Не успела я дотронуться до него, как Малик развернулся и быстрым шагом направился к воротам. Мы последовали за ним.

Когда мы отошли на достаточное расстояние, чтобы нас не услышал чокидар, Малик сказал:

– Это всё мадарчод[20]-строитель. Я отдал ему двести рупий, которые вы мне дали, а он швырнул их мне в лицо! Дескать, ему это что верблюду тминное зернышко. Дал мне в ухо и велел не возвращаться без всей суммы, что мы ему должны. – Он остановился и повернулся ко мне. – Вот. – Малик достал из кармана двести рупий.

Я прижала тряпочку к его окровавленному уху. Он вскрикнул, потом взял у меня тряпочку и приложил к уху. Тряпочка мгновенно окрасилась в розовый цвет. Я уставилась на нее.

Я не хотела, чтобы Малик расплачивался за мои ошибки. Но чем я сейчас заплачу строителю, я ведь должна ему несколько тысяч рупий? От Парвати пока нет вестей по поводу рекомендации во дворец. Надо будет к ней заглянуть.

– Малик, найди Самира и скажи ему, что мне нужно с ним поговорить. Но сначала займемся твоим ухом. Радха, дай мне лавандовое масло.

Обработав рану Малика, я велела Радхе отвести его домой и выстирать его одежду. А когда они приведут его в порядок, мы вместе пойдем к миссис Шарме.

Во дворе перед домом Шарм мы с Радхой и Маликом поставили сумки на землю. Малик надел чистую рубашку, ухо уже не казалось припухшим.

Нам предстояло изобразить во дворе мандалу; обычно их рисуют разноцветными мелками и рисом родственницы хозяев дома. Но Шила, единственная дочь миссис Шармы, младший ребенок в семье, вечером должна была выступать на семейном торжестве, и миссис Шарма захотела необычный узор – наподобие тех, которые я рисую хной. Мы принесли с собой белый рис, бирюзовые и коралловые мелки, смолотые в порошок, кирпич, который мы раздробили в красную крошку, зерна горчицы и сухие лепестки бархатцев.

Мы дожидались, пока со двора уберется бакалейщик-валла. Его верблюд безмятежно жевал сухую траву, торговец же тем временем доставал из тележки жестянки сахарного печенья и кунжутного масла. Миссис Шарма, прежде чем выписать чек, проверяла, все ли привезли. Заметив нас, медленно спустилась с веранды, шелестя домотканым хлопковым сари. Насколько Парвати была кокетлива, настолько же миссис Шарма – практична. Она не видела причин рядиться – ведь на ней большое хозяйство: трое детей, да еще пятеро младших братьев мистера Шармы. Она могла позволить себе щегольство, однако ходила в сари из кхади – в знак почтения к Ганди-джи, а из украшений у нее была лишь сережка в носу – с рубином и бриллиантом.

– Лакшми, подожди немного, мы сейчас их проводим, и тебе никто не будет мешать. Я хочу, чтобы до прихода музыкантов ты закончила свой волшебный узор. – Она широко улыбнулась, и крупная родинка на ее правой щеке поползла вверх. – Для выступления Шилы на сангите все должно быть безупречно.

– Я уверена, миссис Шарма, Шила выступит великолепно.

Матрона рассмеялась. Мандала прославляла дары богини Лакшми.

– С твоей мандалой, – сказала она, – мы снищем милость всех богов! – Она раскинула пухлые руки, и забренчали свадебные браслеты, которые миссис Шарма носила вот уже тридцать лет, так что золото местами вытерлось и помялось.

Наконец все ушли со двора, Радха с Маликом взяли джхару с длинными прутьями и принялись подметать квадрат десять на десять футов.

Я сунула руку в мешочек, зачерпнула пригоршню риса и очертила внутренний круг: вечером в нем разожгут костер. Снаружи нарисовала цветок лотоса с восемью крупными лепестками, которые Радха выложила изнури кирпичным крошевом.

– Ваа! – вдруг воскликнула она.

Я посмотрела на нее. Радха уставилась на веранду, на которой стояла Шила Шарма в атласном платье цвета заката после дождя, с пышными короткими рукавами по моде и высокой талией под растущей грудью. Вылитая принцесса маленького королевства. Не хватало только тиары в иссиня-черных локонах, вьющихся на концах, как у Мадхубалы[21]. Шила ослепляла красотой.

Я улыбнулась ей.

– Говорят, вы сегодня будете звездой.

Она откинула волосы за плечо.

– Подумаешь, семейный вечер. Вот через месяц, на празднике у миссис Сингх, я спою перед настоящей публикой. Там будет махараджа.

Значит, Парвати восприняла мое предложение всерьез. А поскольку ее невестке предстояло развлекать глав государства, она решила посмотреть, как Шила умеет себя держать в присутствии королевских особ. Мне же предстоит позаботиться о том, чтобы Шила обратила на себя внимание Рави Сингха. Парвати разумно рассудила, что будет лучше, если сын сам влюбится в Шилу. Разумеется, жену ему выберет мать, но ему об этом знать вовсе необязательно.

Я посмотрела налево, на Радху, которая таращилась на Шилу, разинув рот.

– Шила, это Радха, моя сестра. – Я кивком указала на Малика, который подметал двор. – А Малика вы вроде бы уже видели.

Он кивнул Шиле.

Я обернулась к Шиле: та перевела взгляд с Радхи на Малика. Радха тоже посмотрела на Малика. Шила поджала губы, вздернула подбородок, смерила взглядом мальчишку – лохматого, с распухшим розовым ухом, грязными подошвами, в чаппалах[22] не по ноге. Он тоже оглядел себя, силясь понять, чем его внешний вид так оскорбил ее взор.

– Лакшми, я хочу, чтобы мандалу рисовала только ты, – сказала Шила. Она привыкла добиваться своего.

Я примирительно улыбнулась.

– Без помощников я буду возиться в два раза дольше, а ведь мне еще делать мехенди госпожам. Мы ведь хотим, чтобы праздник удался на славу, верно?

Но Шила не улыбнулась. Резко развернулась на каблучках черных лакированных туфель и ушла в дом. Малик посмотрел на Радху и пожал плечами.

Я решила не обращать внимания на капризы Шилы. Она была избалована, мать в ней души не чаяла. Не хватало еще нажить себе врага.

– Радха, будь добра, дай мне кирпичную крошку.

– Лакшми!

Я подняла глаза и увидела в дверях миссис Шарму, а за ней и Шилу. Я высыпала рис из ладони обратно в мешок и поднялась на веранду.

– Моей дочери неприятно присутствие этого мальчика. Быть может, ты отправишь его с каким-нибудь поручением? – извиняющимся и одновременно приказным тоном спросила миссис Шарма и мрачно оглядела сад. Шила Шарма довольно улыбнулась.

– Он как-то набедокурил, мадам?

– Шиле… небезразлично, кто рисует мандалу.

Я взглянула на Шилу.

– Как вам будет угодно.

Я спустилась во двор, притворилась, будто проверяю запасы в сумке.

– Малик, пожалуйста, сходи домой, сделай еще пасты из хны и принеси мне. Боюсь, та, что есть, получилась не очень хорошо.

Малик догадался, что я лгу: в сумке стояли две большие глиняные миски с прекрасной пастой из хны, обернутые влажной тряпкой, – хватит на двадцать рук. К тому же я утром нахваливала пасту, которую приготовила Радха, и Малик это слышал.

Он поглядел на веранду, на Шилу, которая с вызовом смотрела на него. Я заметила, что Малик трет друг о друга большой и указательный пальцы, как делает, когда злится. Уж не знаю, чем он так ей не угодил – то ли тем, что мальчишка (все-таки мандала – женское дело), то ли внешним видом.

Малик швырнул мешочек на землю.

Из кошелька на поясе я достала две рупии, чтобы как-то его утешить.

– Это тебе на тонгу.

Я сунула монеты в карман его рубашки, взяла его за плечи, и Малик неохотно кивнул.

Вернувшись к кругу, я заметила, как Радха сунула руку в мешочек, зачерпнула кирпичной крошки и замахнулась, целясь в спину удаляющейся Шилы. Хаи Рам!

– Радха! – крикнула я и заслонила ее от Шилы, чтобы та не заметила выходку моей сестры. Я схватила Радху за руку, заставила ее опустить ладонь в мешочек. Она оказалась сильнее, чем я полагала. Тогда я крепко ущипнула ее за запястье. Радха разжала пальцы и выпустила камешки.

Я почувствовала спиной взгляд Шилы и проговорила – громко, чтобы меня слышали на веранде:

– И не сыпь так много внутри круга, иначе мандала выйдет неровной, а нам ведь нужно, чтобы у Шилы все было безупречно, верно? – Я с мольбой уставилась на Радху: пожалуйста, будь умницей, веди себя хорошо. – Начнем с бирюзовых мелков.

Сестра моргнула, посмотрела мне в глаза, снова моргнула. Потом понурила голову, и я выпустила ее руку.

Краем глаза я видела, что Шила вернулась в дом. У меня дрожали колени, и я села на корточки, чтобы успокоиться.

Я облизнула пот с верхней губы. Что, если слуги заметили? Еще донесут госпоже, и кто знает, что нам за это будет!

Трясущимися руками я набрала в горсть бирюзового порошка, чтобы заполнить внутреннюю часть круга. О чем только Радха думала? Найти нам замену – проще простого, а Шила всегда будет принцессой этого королевства. Вот Малику мне ни разу не пришлось объяснять, что к чему, он инстинктивно понимал разницу и между кастами, и между классами. Он никогда бы нас так не подвел.

Остаток дня мы с Радхой работали молча. Я указывала на мешок, и она подавала мне требуемое. Я так расстроилась из-за ее выходки, что разговаривать совершенно не хотелось.

Чем дальше я продвигалась от центрального круга, тем сложнее становился узор лотоса. Наконец я выпрямилась и оглядела мандалу. В центре каждого лепестка я изобразила атрибуты богини: ракушку, сову, слона, золотые монеты, жемчужные ожерелья. Завтра спину наверняка разломит оттого, что я сидела, согнувшись, зато миссис Шарме понравится результат.

Я протянула Радхе пустые мешки.

– Иди домой. Да скажи Малику, чтобы помог тебе приготовить угощенье для клиенток на завтра.

Радха молча ушла.

Я отряхнула руки и направилась в кухню. Надо проверить, не видели ли слуги, что случилось днем, и узнать, не сватается ли кто к Шиле Шарме.

На плите горело сразу несколько конфорок, и по кухне плыл пьянящий аромат жареного лука, чеснока и зиры. Кухарка миссис Шармы, крупная, с мозолистыми ладонями, лепила шарики из атты, чтобы потом раскатать их в лепешки для самосы. На полу, скрестив ноги, сидела женщина помоложе, зажав меж коленей миску из нержавеющей стали, в которой смешивала вареный картофель с горохом и масала – начинку для самосы. Дверь черного хода была распахнута настежь, чтобы выходил жар.

Я улыбнулась кухарке, попросила попить. Она налила мне стакан воды и вернулась к своим занятиям. Если кто из слуг и видел, как Радха швырнула в Шилу камнями, кухарка сообщила бы мне об этом, едва я переступила порог.

Я выпила воду, не прикасаясь губами к кромке стакана.

– Готовишь для сегодняшнего сангита свой фирменный дал? – спросила я.

Кухарка Шарм была родом из Бенгалии и славилась тем, что тушила чечевицу с цветами и плодами саджны[23]. Она резала овощи тонкой соломкой, обжаривала с маком и горчичным зерном, а потом добавляла в вареную чечевицу.

В ответ кухарка лишь пожала плечами и воздела к потолку ладони, на одной из которых лежал шарик теста.

– А когда я его не готовила, джи? Сегодня одним, завтра другим.

– Потому что ты мастерица.

– Что поделать? Такая уж я уродилась. – Она посыпала мукой деревянную дощечку и шлепнула на нее шарик теста. – Последнее время все хотят видеть юную мисс. На прошлой неделе у нас перебывало множество пукка сагибов. – Она расплющила шарик скалкой, сперва левый край, потом правый, потом снова левый, так что получилась ровная лепешка.

– Неужели?

– Хан-джи. Маривары. Лал Чандры.

– Матхур-сагиб с женой. – Мы с кухаркой обернулись к ее помощнице, которая, не поднимая глаз от миски, сообщила нам это.

– Дави картошку как следует! Еще не хватало, чтобы в самосе попались комки, как в прошлый раз. – Кухарка сердито взглянула на помощницу, и та ниже склонилась над миской.

Я спрятала улыбку.

– Я слышала, у вас и Прашады побывали?

– Нет, они придут на следующей неделе. – Краешком сари кухарка отерла блестящую кожу над верхней губой. – Я же одна. – Она кивнула на помощницу. – За этой глаз да глаз нужен. Когда мне готовить, если все время приходится за ней следить?

Тут загрохотала крышка: из сковороды на плите вырывался пар. Кухарка обернулась к помощнице и крикнула:

– Прикажешь мне еще и за этим смотреть? Неужели не видишь – кюфта готова!

Помощница вскочила на ноги, обернула ручку сковороды краешком сари и под брань кухарки сняла с плиты.

Как я и подозревала, за руку Шилы шло нешуточное соперничество, и Шармы выбирали жениха. Парвати нельзя терять ни минуты. Предложение Сингхов, одного из самых знатных и состоятельных семейств Джайпура, позволит Шармам сделать то, чего так не хватает с их простым происхождением – породниться с королевской семьей. Парвати поступила умно, пригласив на свой праздник махараджу: Шармы быстро смекнут, что к чему.

И чем скорее состоится сговор, тем скорее я выплачу долги. Но до поры до времени нужно помалкивать, чтобы прочие свахи не пронюхали об этом деле.

Я поставила стакан на стол и вышла, оставив кухарок хозяйничать у плиты.

Пять

18 ноября 1955 года

Я дожидалась Самира в моем доме в Раджнагаре после очередного визита с проверкой к строителю, Нарайе. (Я требовала, чтобы он повторно оштукатурил стены, поскольку вышло неровно.) Я сидела на полу, обхватив руками колени, и таращилась на мозаичный пол.

Уж лучше пусть нижняя юбка обтягивает, чем болтается, в противном случае сари будет сидеть мешком и морщить.

Чтобы уменьшить круги под глазами, каждый день делай чайный компресс.

Не носи дешевые резиновые чаппалы, только туфли или сандалии.

Я-то, наивная, полагала, таких советов будет достаточно, чтобы подготовить Радху к городской жизни! Я и сама не знала наверняка, как приноровилась справляться с трудностями, которые возникали при общении с такими вот миссис Айенгар, Парвати и Шилами. Радхе придется выучиться не только терпению, но и умению добиваться своего окольными путями. Как я. Как Малик.

Но не могу же я следить за ней денно и нощно и при этом обслуживать клиенток, общаться с торговцами и договариваться о новых заказах?

Накануне вечером я вернулась от Шарм без сил и спросила у Радхи, что за моду она взяла – швыряться камнями?

Сестра скривилась.

– По-другому сплетники не понимали, Джиджи, – пояснила она. – Они дразнили меня «девчонка-проклятье». Саали кутти. Гасти ки бен. Ругали по-всякому. Мальчишки ставили мне подножку, когда я несла на голове кувшин с водой из колодца. Меня винили во всех бедах. Молоко у коровы несладкое – значит, я мимо проходила. Саранча уничтожила посевы – не иначе как я ее призвала. А когда сын старосты умер от лихорадки, меня и вовсе хотели забить палками. Даже Маа не смогла их остановить. Я убежала на берег реки, залезла на дерево бодхи и просидела там два дня, пока проезжий доктор не объяснил им, что ребенок скончался от малярии.

Радха вытерла глаза и нос рукавом камизы (я старалась отучить ее от этой привычки).

– И так с рождения. У сплетников долгая память.

В Индии не существует понятия личного позора. Он стремительно покрывает всю семью, точно масло – вощеную бумагу: троюродных и четвероюродных братьев и сестер, дядюшек, тетушек, племянников и племянниц. Сплетники никого не пропустят. На душе у меня было тяжело: я чувствовала себя виноватой. Если бы я не бросила мужа, Радхе не пришлось бы столько выстрадать, Маа и Питаджи нашли бы, что ответить сельчанам. И сегодня, когда Радха увидела, что Малика несправедливо гонят прочь, она привычно бросилась на обидчицу, точно загнанный в угол зверь. Иначе она не умела, поскольку никто не научил ее, что можно иначе.

Радха рухнула передо мной на колени.

– Джиджи, пожалуйста, не отсылай меня в деревню. У меня нет никого, кроме тебя. Это больше не повторится. Никогда. Обещаю. – Ее худенькое тело тряслось от рыданий.

Я смущенно и пристыженно подняла ее на ноги, отерла ее слезы. Мне хотелось сказать ей: «С чего ты взяла, что я отправлю тебя обратно? Ты моя сестра, я за тебя отвечаю». Но я выдавила лишь:

– Обещаю, я тоже исправлюсь.

Кто-то коснулся моей руки.

– Просыпайся, красавица.

Я моргнула и открыла глаза; я узнала голос Самира, но лица в темноте было не разглядеть. Я покрутила головой, силясь понять, где я. Оказывается, я заснула на мозаичном полу.

– Джойс Харрис поправляется. – Надо мной во мраке белела рубашка Самира. От него пахло сигаретами, английским виски, сандаловым деревом – запахами, знакомыми мне по домам куртизанок. – Ее муж вернулся из Джодхпура. Он уверен, что у нее случился выкидыш.

Я потерла глаза.

– Ну ты-то знаешь, что я не сделала ничего дурного?

– Знаю. – Самир со вздохом опустился на пол, растянулся рядом со мной, достал из кармана пиджака пачку сигарет «Красное и белое»[24] и закурил. – Но придется на время забыть о мешочках с отварами. Случившееся с миссис Харрис вызвало кривотолки.

Я сглотнула.

– Так что случилось? Малик сказал, ты хотела со мной поговорить.

– У меня большие долги.

– На тебя это не похоже.

– И еще у меня были кое-какие… неожиданные расходы.

– На что именно?

Я откашлялась.

– На сестру.

– Это та девочка, которая лежала в твоей постели?

– Да.

– Она живет в Джайпуре?

– Теперь да. Уже с месяц. – Я взглянула на Самира.

Он посмотрел на меня. Он привык, что мы рассказываем друг другу ровно столько, сколько нужно знать. Самир уставился в потолок.

Некоторое время он молча покуривал сигарету. Человек деловой, он привык сперва думать, потом говорить.

– И кому ты задолжала?

– Во-первых, строителю.

– Сколько именно?

– Какая разница. Мне всего лишь нужна отсрочка.

– Давай я…

– Нет, – пожалуй, чересчур грубо отрезала я. – Это мои долги. И я сама их отдам.

Он с шумом выдохнул дым. Мы не раз обсуждали это. Единственный раз я взяла у Самира взаймы, когда только-только переехала в Джайпур и нужно было купить хны и целебных трав. Через неделю я выплатила ему долг и больше не просила ни пайсы.

Я легонько сжала его руку.

– Извините, что оторвала вас от игры.

– Как ты догадалась, что я играл в карты? – засмеялся Самир.

– Вы не играли. Вы проигрывали. – Я смерила взглядом его профиль. – Когда вы проигрываете, вы больше пьете. И угощаете партнеров, чтобы они не вздумали вас пожалеть.

Он сжал мою руку.

– Э, красавица, для этого у меня есть жена.

Я уставилась в потолок. Самир курил.

– Как зовут твоего строителя?

– Нарайя.

– Он же халтурщик, – проворчал Самир. – А ведь я предлагал тебе своих. И чего ты такая упрямая!

– Ваши обошлись бы мне в два раза дороже. У меня нет таких денег. И это мой дом. Меня устраивает Нарайя.

С ним бывало непросто договориться, но я слишком упряма, чтобы признать ошибку.

Самир вздохнул.

– Знаешь мистера Гупту? – спросил он, помолчав.

– Я рисовала его дочери мехенди перед свадьбой.

– Гупта хочет построить гостиницу неподалеку от Розового базара. Думаю, твой строитель как раз тот, кто ему нужен.

Я озадаченно взглянула на Самира.

– И почему вы думаете, что он от меня отстанет?

– У Гупты денег куры не клюют. – Самир затянулся сигаретой. – Он обеспечит твоего Нарайю работой на несколько месяцев и щедро ему заплатит.

– Что именно нужно делать?

Он улыбнулся.

– Уборные. Сотни уборных. Что для чиновника взятка, для брахмана подарок.

Я рассмеялась, оценив шутку. Нарайя охотно возьмется за уборные (чем обычно занимаются шудры), поскольку на этом можно неплохо заработать. Он, как и я, был падшим брахманом.

Пальцы мои, переплетенные с пальцами Самира, поднимались и опускались в такт его дыханию. Я могла бы лежать так вечно. Самир повернул ко мне голову. Я тоже повернулась к нему, мы почти соприкасались носами, его теплое дыхание овевало мою щеку.

Мы одни, тела наши так близко. Было поздно. Все могло бы случиться так просто. Мне отчаянно хотелось прижаться к Самиру. Словно в ответ на мои мысли Самир повернулся на бок, привстал на локте, убрал мои волосы со лба. Прикосновение его было нежным, как перышко.

– Ты такая красивая, – прошептал он еле слышно.

Я выдохнула – и только тут осознала, что задерживала дыхание.

Я заставила себя отвернуться. Самир вздохнул, снова лег на спину, но руку мою не выпустил.

Я уже решила, что не скажу ему о Хари. Мой муж – моя проблема, я сама ее нажила, когда от него сбежала. Самиру незачем о нем знать, незачем знать о моем прошлом больше, чем я готова рассказать.

– Как поживают куртизанки Агры?

– Спрашивали о тебе, вот только месяц назад. Десять лет прошло, а Хази с Назрин никак не успокоятся. Мол, я украл тебя, их заветную тайну. Сейчас у них работает девушка из Тегерана. Говорят, рисует мехенди почти так же красиво, как ты.

– Вот врушки! – Я рассмеялась.

Самир выпустил дым и продолжал, указывая сигаретой в потолок:

– Нарисуй на потолке один из своих узоров. Вот это будет загляденье.

– Я уже и так придумала для пола узоры, которые мне не по карману. – Я выпустила его руку, села и принялась поправлять прическу. – Выплачу долг, тогда подумаю о потолке.

Он встал и подал мне руку, чтобы помочь подняться. Я споткнулась, качнулась к нему. Он развернул меня, прижал к стене. Его влажные губы были возле моих. Если я прижмусь губами к его губам, приоткроет ли он их нежно, или вопьется в мои поцелуем – жадно, страстно? Тут я, как обычно, вспомнила о его жене Парвати, второй моей благодетельнице.

Я взяла его за подбородок, наклонила его голову.

– Вы так и не оценили мой пол.

Самир со стоном оттолкнулся от стены, похлопал по карманам, достал серебряную зажигалку и в ее пламени всмотрелся в то место, где мы только что лежали.

– Ты вписала туда свое имя! – Он щелкнул пальцами.

Я подавила улыбку. Разумеется, он догадался. Самир якшался с танцовщицами, которые прятали свое имя в узорах мехенди. Если мужчина ухитрялся его найти, танцовщица проводила с ним ночь задаром. Если же мужчина не мог отыскать имя, то платил ей вдвое.

– Что мне будет, если я его найду? – спросил он.

– Тогда вам не придется оказывать мне вторую услугу.

– Твоим просьбам конца нет.

– Вот увидите, оно того стоит.

Самир затянулся и принялся рассматривать пол. Огонек сигареты в темноте мерцал то рыжим, то красным.

– Сдаюсь. – Он почесал за ухом.

– Говорят, во дворце могут понадобиться мои услуги.

– Кто говорит? – Из уголков его рта вились колечки дыма.

– Ваша жена. Махарани Латике, кажется, нездоровится. Парвати надеется, что я сумею помочь.

Самир приподнял брови.

– Не могли бы вы шепнуть мое имя кому следует? Два эха в колодце громче, чем одно.

Он моргнул, и я догадалась: он думает не о том, выполнить ли мою просьбу, а как именно и когда. Самир указал сигаретой на мозаичный пол:

– Сколько бы ты за это ни заплатила, оно того стоило.

– А я еще и не заплатила. – Я накинула на плечи шаль. – У меня тоже есть кое-что для вас.

Он улыбнулся краешком рта.

– Дворец Рамбагх перестраивают. Оставьте гордость, поговорите с мистером Шармой. Убедите его, что вы – тот архитектор, который ему нужен.

Самир прищурился.

– У Шармы уже есть архитекторы. – Он поморщился. – Середнячки.

– Но махараджа хочет, чтобы этим проектом занимались именно вы.

Он выпустил струйку дыма.

– Правда?

Я улыбнулась и плотнее закуталась в шаль.

– Вы же позаботитесь о том, чтобы Парвати узнала, что вам об этом рассказала я? – Я вышла в залитый луной двор. – Идемте. Я возьму рикшу.

– И это вся твоя благодарность?

– Вы не нуждаетесь в моей благодарности. У вас есть личный шофер.

Шесть

20 декабря 1955 года

Мы с сестрой рисовали в гостиной Сингхов мехенди на руках девушек из лучших джайпурских семейств – все, как одна, в модных английских платьях, щебечут о новых фильмах и нарядах любимых актрис. Одни наблюдали за тем, как я работаю, другие танцевали под “Rock Around the Clock” в патефоне, третьи листали журнал «Лайф», принадлежавший Парвати, – любовались фотографиями великолепной Мадхубалы.

Большинство этих девушек Шила Шарма знала с раннего детства: они ходили в одну школу, вместе веселились на праздниках. Шила в окружении подружек восседала на оттоманке Парвати. В кремовом шелковом платье и туфельках в тон она выглядела ослепительно – самая красивая девушка на вечеринке. Так легко было представить ее будущей примой джайпурского высшего света. Я незаметно улыбнулась, понимая, что выбрала для Парвати идеальный вариант.

Мы с Радхой устроились рядышком на низких скамеечках у кресел. Девицы одна за другой присаживались сперва к моей сестре, чтобы она подготовила их руки, а потом переходили ко мне, и я рисовала мехенди.

– А где Рави? – спросила Шила, обращаясь сразу ко всем. – Мог бы и появиться на собственном празднике.

Девушка у патефона, показывавшая товарке, как танцевать свинг, сказала:

– Лучше бы он был с нами. Я слышала, он сегодня выступает.

– Где выступает?

– Ты разве не знаешь? Миссис Сингх пригласила театральную труппу, и Рави играет Отелло.

– Шила, вы следующая. – Я похлопала по креслу перед скамеечкой Радхи.

Шила села перед Радхой. Дома мы с ней отрепетировали этот момент. Я переодела сестру, чтобы Шила не узнала девочку, которая опозорилась с мандалой. Вместо шальвар-камизы на Радхе было голубое сари из тонкого хлопка, украшенное белой вышивкой. Я сделала ей высокую прическу, воткнула в волосы веточку жасмина: так Радха казалась старше – моя миниатюрная копия.

Радха, как я и учила, умащивала маслом руки Шилы, стараясь не встречаться с нею взглядом.

Не обращая внимания на Радху, Шила объявила:

– Я тоже сегодня пою.

– В спектакле?

– Я хотела спеть «На Боле На Боле» из «Азада»…

– Обожаю это кино!

Шила грациозно повела плечами.

– Йар[25]. Но Панди-сагиб так старомоден. Говорит, перед махараджей можно петь только газель. – Можно подумать, она каждый день выступает перед его высочеством.

Я покосилась на Радху: сестре нравился наш сосед, и она, чего доброго, примется его защищать. Радха залилась румянцем, но продолжала сосредоточенно натирать маслом руки Шилы.

Запел Элвис Пресли; девица у патефона сказала:

– Панди-сагиб гений. Благодаря ему за этот год я научилась петь гораздо лучше.

Шила поморщилась.

– И это ты называешь пением, Нита?

Девушки захихикали; Нита покраснела.

– Идиотка! Мне больно!

Я вздрогнула и посмотрела направо. Шила сверлила Радху злым взглядом. Радха на миг подняла глаза, промямлила извинение за то, что слишком сильно сжала руку Шилы, и снова потупилась. Шила моргнула, точно припоминая, не видела ли Радху прежде. У меня участился пульс.

– Шила. – Я похлопала по стоящему передо мной креслу. – Садитесь ко мне. Вы сегодня звезда, и я приготовила для вас особый узор.

Девушки загомонили: «Повезло тебе, Шила!», «Ваа! Ваа!»

Шила тут же забыла о Радхе и с самодовольной улыбкой вскочила с кресла, опрокинув бутылочку с гвоздичным маслом, которую сестра не успела закрыть. Похоже, Шила сделала это специально. Радха проворно подхватила бутылочку и со слезами покосилась на меня. Чуть не испортили бархатное кресло!

Я ободряюще улыбнулась сестре и кивнула на девушек, дожидающихся своей очереди: мы еще не закончили работу.

Сестра вела себя безупречно. За неполные два месяца в Джайпуре она узнала массу нового. Во мне забрезжила надежда, что отныне все будет хорошо. Рави Сингх и Шила Шарма поженятся. Самир рекомендует меня во дворец. Хари даст мне развод. Я выплачу долг строителю, и он закончит мой дом. Мы съедем от хозяйки. И для меня начнется по-настоящему независимая жизнь.

Утешаясь этими мыслями, я изобразила на руках Шилы крупные розы и надушила их чистым розовым маслом, пробуждающим сердечное влечение. Обычно я приберегала драгоценное масло для свадебных мехенди, но сегодня мне хотелось, чтобы Рави потянуло к Шиле, как пчелу к цветку чамели.

Наконец мы с Радхой обслужили всех девушек, они ушли к родителям в сад, мы же собрали судки и направились по длинному коридору на кухню. Сквозь высокие окна коридора виднелась веранда за домом – на пол-этажа ниже нас. В саду, по краям бархатистой лужайки, горели факелы. Официанты в красных тюрбанах и белых пиджаках разносили гостям напитки и закуски на серебряных подносах. Джентльмены держали в унизанных золотом пальцах стаканы шараба со льдом. С плеч дам струились блестящие паллу, расшитые золотом и серебром.

Радха замедлила шаг, заглядевшись на это великолепие. Мне случалось бывать на подобных приемах, но даже я не видывала такой роскоши. Почему бы не позволить Радхе полюбоваться? Я поставила судки на пол и жестом велела ей сделать так же. Обхватила сестру за плечи, подвела ее ближе к окну и кивнула на собравшихся внизу джентльменов:

– Видишь того, в очках? Узнала?

– Да! По фотографии. Это муж тети Канты?

Я кивнула. Ману Агарвал, в щегольском костюме и галстуке, беседовал с седовласым господином в белой пилотке на манер той, что носит Неру, и шерстяном жилете поверх курты. Впрочем, почти все гости оделись легко: вечер выдался теплый, окна в доме были открыты, и мы слышали, о чем говорят в саду.

Седовласый господин взмахнул стаканом скотча.

– Вам придется побеседовать с моим другом из министерства транспорта мистером Измаилом. Он выдаст вам все необходимые лицензии и пропуска на автобусные маршруты. Без проволочек.

Муж Канты поправил очки.

– Махараджа будет доволен.

– Зарур. Мне достаточно попросить – и все будет сделано. Кстати… – Белая Пилотка пригладил усы. – Быть может, махараджа продлит маршрут до Удайпура? Вы там бывали? Красивый город. И если вы вложите, к примеру, пол-лакха, вашему проекту, так сказать, дадут зеленый свет. – Он отпил глоток из хрустального бокала и посмотрел на Ману.

– Взятки, – прошептала я на ухо сестре. – Без них ничего не строится: ни дороги, ни бензоколонки, ни мосты, ни кинотеатры. До независимости этот человек был сапожником. Читать не умеет, но считает прекрасно.

Радха улыбнулась.

– Джиджи, а почему тетя Канта не пришла?

Я тоже заметила, что Канты на празднике нет.

– Может, она предпочла общество саас.

Радха захихикала.

Мы перешли к следующему окну. Две пышнотелые матроны в ярких шелках, обе – мои клиентки, беседовали с Парвати, чье розовое атласное сари, должно быть, стоило больше, чем я в год плачу за квартиру. Дамы оживленно жестикулировали, энергично кивали, так что серьги плясали в ушах, и посматривали по сторонам – не подслушивает ли кто.

– То есть шофер махараджи просто подъехал к дому твоего друга и оставил там «Роллс-Ройс» его высочества? – недоверчиво спросила Парвати.

Дама в расшитой бисером шали кивнула.

– Но мой друг не просил одолжить ему машину. Ему это не нужно. У него четыре кинотеатра в Джодхпуре, и он зарабатывает такие деньги…

– Его высочество не для того прислал машину, – перебила третья. – Твоему другу намекнули: раскошеливайся.

– И что сделал твой друг? – поинтересовалась Парвати.

– Заплатил махарадже Биканера десять тысяч рупий.

– Хаи Рам! – воскликнула Парвати.

– Я тебе говорю, махараджи все нищие. Профукали деньги на пони для поло, охоту на тигров, шикарные машины!

Парвати, принадлежащая к знати, охотящейся на тигров и играющей в поло на пони, вздернула подбородок.

– Но больше всех отчудил махараджа Бхаратпура. Купил двадцать два «Роллс-Ройса». Теперь возит на них городской мусор. Что само по себе неплохо, согласны?

Матрона с шалью фыркнула.

– Надеюсь не увидеть у своих ворот машину нашего махараджи.

Парвати рассмеялась.

– Его высочеству хватит ума, чтобы не разориться. – Она скривила губы. – В противном случае он баллотируется в парламент.

Дамы расхохотались.

Радха вопросительно посмотрела на меня.

– Политика и недвижимость. Две излюбленные карьеры знати, – пояснила я.

Я подвела Радху к следующему окну. Она ахнула: казалось, в саду собрались все монаршие особы. Махараджу Джайпура легко было узнать по фотографии в доме Канты: длиннополый парчовый пиджак, белые обтягивающие брюки, нарядный головной убор. Выправка у него была спортивная: махараджа стоял, выпятив грудь, расставив ноги с мускулистыми икрами; казалось, он занимает больше места, чем его собеседники, среди которых были два набоба в тюрбанах и не уступавших в пышности нарядам махараджи кафтанах, инкрустированных драгоценными камнями. Был здесь и Самир, который оживленно размахивал рукой со стаканом скотча – судя по всему, рассказывал историю. Едва он закончил, мужчины расхохотались.

Махараджа спросил что-то у Самира, тот повернулся к устроенной в саду сцене и сделал кому-то знак. К нему подбежал Рави, переодетый в Отелло – дхоти из желтого шелка, золотистая корона. Лицо, шею и обнаженную грудь покрывал темно-синий грим. Рави поигрывал мускулами.

– Это кто? – прошептала Радха, указывая на Рави.

Я мягко опустила ее руку.

– Рави, сын Парвати и Самира Сингхов. Красивый Отелло, правда?

– Это была любимая пьеса Питаджи, – с улыбкой сообщила Радха.

Я этого не помнила.

– Акча?

– «Отелло» и «Укрощение строптивой». Он часто просил меня почитать их вслух. Снова и снова. Так что теперь я помню их наизусть… ну, почти наизусть.

– Тебе они тоже нравятся?

Радха шаловливо ухмыльнулась.

– Я их обожаю! – пропела она, подражая британскому выговору девиц, которым я сегодня рисовала мехенди.

Мы расхохотались, Самир и Рави подняли головы и увидели нас. Я тут же потянула Радху прочь от окна.

– Пора мыть судки.

Мы завернули за угол и столкнулись с Самиром.

– То-то мне показалось, что я тебя видел!

Я улыбнулась, представила Радху; та опустила судки на пол и сделала намасте.

– Добрый вечер, сагиб. У вас прекрасный дом.

Если Самир и помнил ее с той страшной ночи с Джойс Харрис, то ничем этого не выдал. Он приложил руку к груди и тепло улыбнулся.

– Вы разбили мне сердце.

Я удивленно приподняла бровь. Вот уж не думала, что Самир решится флиртовать с Радхой, она ведь совсем ребенок.

– Не обращай на него внимания, Радха.

Самир притворился обиженным.

– Я устроил Лакшми аудиенцию во дворце, и так-то она меня благодарит!

Я моргнула, не веря своим ушам.

– Кья?

– Завтра ты идешь к махарани.

Радха повернулась ко мне и проговорила, слегка прикрыв рот рукой:

– Джиджи! Махарани! Мы увидим дворец!

Я положила руку ей на плечо, чтобы успокоить сестру и самой устоять на ногах. Наконец-то!

Самир рассмеялся и ткнул пальцем в потолок.

– Берите тарелки с едой и идите на крышу. Посмотрите оттуда спектакль, потом расскажете, понравилось ли вам, как играет мой сын. Ведь Рави просто мнит себя актером.

– Ой, джиджи! Давай? Это же «Отелло»! – взмолилась Радха.

Я не планировала оставаться, но сестра сегодня весь день была паинькой. Я улыбнулась.

– Сперва судки, потом спектакль.

Она вежливо попрощалась с Самиром, взяла судки и едва ли не бегом побежала на кухню. Наверняка ей не терпится поделиться новостью с Маликом. У них друг от друга нет секретов.

Самир проводил Радху взглядом.

– Красивая девочка.

Он жестом пригласил меня зайти в библиотеку.

Это была любимая комната Самира – со встроенными полками, уставленными книгами на английском, латыни и хинди, с красными кожаными креслами. По случаю вечернего времени в библиотеке горел камин.

– Есть и другие хорошие новости. Гупта согласился нанять Нарайю, и тот готов подождать, пока ты отдашь долги. Довольна?

Я так обрадовалась, что готова была обнять Самира, целовать ему ноги, но удержалась и лишь расплылась в улыбке.

– Спасибо, Самир. Вы так меня выручили…

– Вот и ладно. Жду не дождусь, как ты покажешь себя во дворце.

– Вы не знаете, что тревожит молодую королеву?

– Я знаю лишь, что на нее напало уныние и неплохо было бы ее приободрить. Ты с этим справишься. Я в тебя верю. – Он сунул руку в карман пиджака. – Ну а пока…

Самир взял меня за руку и вложил мне в ладонь золотые карманные часики. Очаровательная вещица размером с орех бетеля[26] – намного изящнее и миниатюрнее обычных викторианских часов из его коллекции. На крышке выгравирована рука с цветком лотоса – наподобие тех, которые держит богиня Лакшми.

– Открой. – Самир скрестил руки на груди.

Под крышкой обнаружилась еще одна, декоративная, на которой были нарисованы две индианки, держащиеся за руки. Если встряхнуть часы, одна из женщин поднимала и опускала руки. Я заметила в ее пальцах палочку для мехенди.

Я ахнула:

– Мастерица мехенди?

– Хан. Красавица. Как и ты. – Самир откинул декоративную крышку. – Белый эмалевый циферблат. Стрелки золотые. Девятнадцать камней, балансир, золотые накладки.

– Какая прелесть. – Я отдала ему часы.

– Их изготовили по моему заказу. – Он перевернул часы, и я увидела на задней крышке выписанную мелким жемчугом букву «Л». Самир вложил часы в мою ладонь и сжал ее обеими руками. – Для тебя.

Мне никогда не дарили таких роскошных подарков. Я вообще не помню, чтобы мне когда-то что-то дарили. Я откашлялась, хотела поблагодарить, но у меня перехватило горло. Подарок от Самира. Что скажет Парвати, если узнает об этом?

Тут послышалось шуршание, и я заметила краем глаза, что в коридоре мелькнуло розовое сари. Мы не закрыли дверь. Кто-то прошел по коридору или стоял в проеме двери и смотрел на нас?

Я попыталась убрать свою ладонь из рук Самира.

– И что мне с ними делать?

– Что и все. Смотреть время. – Он выпустил мою ладонь. – Махарани Индира ждет тебя завтра утром, ровно в десять.

– Они очень милые, но…

– Спрячь их в карман – к серебру Сингхов.

В антракте Шила Шарма высоким чистым голоском пропела балладу о женской преданности в любви. Чем не лебединая песня Дездемоны? Мы с Маликом, Радхой и слугами сидели на крыше; сверху мне было отлично видно публику. Хоть мистер Панди и жаловался на капризы Шилы, его усилия явно окупились. Шила пела великолепно. Да и Рави в роли Отелло выглядел убедительно.

Слушала я рассеянно: мне не давали покоя мысли о махарани. Какие целебные травы взять с собой? Что сказать? Что надеть? Годятся ли мои наряды для визита во дворец? Меня так и подмывало заглянуть в блокнотик (хотя что я там разобрала бы в темноте?): я гадала, как перекроить завтрашнее расписание ради махарани. От волнения у меня пропал аппетит, и я едва прикоснулась к хрустящему алу тикки, шпинату в сливочном соусе и паниру в соусе карри.

Когда опустили занавес, Рави, которому удивительно шел темно-синий грим, блестевший в свете огней рампы, произнес прекрасную речь. Он поблагодарил махараджу и набобов за то, что почтили присутствием праздник, приветствовал его высочество намасте, а каждого из набобов – саламом. Рави держался уверенно, члены королевской семьи благосклонно кивали.

Я сделала знак Радхе и Малику: пора отнести тарелки на кухню, забрать наши судки и ехать домой.

На кухне я спросила о Лале. Я искала ее весь вечер, надеялась узнать, о чем она тогда хотела со мной поговорить, но ее нигде не было видно.

Главный повар сообщил, что Лала с племянницей больше не служат у Сингхов.

Я собирала вещи в гостиной Сингхов, как вдруг ко мне подошел Малик.

– Тетя босс, мемсагиб ждет вас в библиотеке.

Я улыбнулась. Ну разумеется! Парвати хочет поблагодарить меня за мехенди. Она весь вечер занимала гостей, и мы с ней не перемолвились словом.

Я вошла в библиотеку – ту самую, где несколькими часами ранее беседовала с Самиром. Парвати, точно львица, расхаживала туда-сюда перед камином, гневно взмахивая атласным сари. Я испугалась, что она подпалит паллу. Парвати мерила комнату шагами, прямая, как палка, выпятив пышную грудь.

Едва она увидела меня, как глаза ее вспыхнули.

– Как я могу доверить тебе поиски невесты для Рави, если твоя сестра втихомолку с ним развлекается? – Ярко-красная бинди на ее лбу укоризненно сверкала.

– К-к-как? Что? Моя сестра?

С Рави? Что за чушь! Они с Радхой даже не знакомы!

Парвати поманила пальцем Радху, которая стояла тут же, в темном углу. Пунцовая Радха сердито кривила губы. Ба, а это что за синяки у нее на щеках? Вглядевшись, я поняла, что это пятна темно-синей краски. И точно такие же на руке. У меня заколотилось сердце.

– Радха, в чем дело?

– Я не позволю позорить мою семью. Меня заботит будущее сына.

Парвати снова принялась расхаживать туда-сюда.

Я ждала, что скажет Радха. Но она таращилась в пустоту, как тогда во дворе у Шарм. Казалось, мысли ее блуждают далеко.

– Она вся в гриме Рави, – прошипела Парвати. – Что я должна была подумать? Все и так ясно.

Грим? Весь сегодняшний вечер промелькнул у меня перед глазами: мы с Радхой обслуживаем девиц в гостиной, потом стоим у окна в коридоре, потом ужинаем на крыше и смотрим спектакль. Я вгляделась в отметины на щеках сестры. Когда это она ухитрилась пообщаться с Рави? Наверняка она сумеет все объяснить.

– Что говорит Рави?

Парвати замялась.

– Да тут и говорить нечего.

У меня перехватило дыхание.

– А вы его спрашивали?

Она ткнула в меня пальцем.

– Ты не хуже меня знаешь, что мужчины собой не владеют. Это мы, женщины, обязаны себя блюсти. Если бы твою сестру воспитали как следует, она бы это знала.

Я подтолкнула локтем Радху:

– Иди умойся.

Радха сердито взглянула на меня и вышла, хлопнув дверью.

Я сглотнула, соображая, как успокоить Парвати.

– Парвати-джи. Пожалуйста. Сядьте, – проговорила я. – Я уверена, это недоразумение. Радхе всего тринадцать. Она слишком мала, чтобы…

Парвати замедлила шаг.

– Ваш Рави уже взрослый, совсем мужчина: вряд ли он увлечется маленькой девочкой вроде моей сестры. Шила его буквально заполонила. А как они смотрелись на сцене! Вы видели? Какой они будут красивой парой, когда поженятся! – Я указала на диван. – Пожалуйста, джи.

Парвати с тяжелым вздохом плюхнулась на кожаный диван.

– Если бы мой покойный отец был сегодня с нами, он бы сообразил, как поступить. Его все слушались. Но не могу же я заставить Самира… – Она осеклась и подняла на меня полные слез глаза: – Что вы с Самиром делали в библиотеке?

Значит, Парвати подсматривала у дверей.

Я умоляюще сложила руки.

– Он рассказал мне, что вы любезно порекомендовали меня во дворец. Я вечная ваша должница. Если бы не ваше родство с королевской семьей…

Договаривать я не стала.

Парвати отвернулась. Я солгала ей, и она знала, что я лгу, но виду не подала. Главное – не выяснить правду, а сохранить лицо. Если бы она выполнила свою часть уговора и порекомендовала меня махарани, мне не пришлось бы обращаться к Самиру. Но она не могла признаться, что не сдержала обещание, а я – что попросила Самира о помощи.

Парвати надула губки, поправила подушку на диване, разгладила вышитый бисером шелк.

– Я и раньше замечала, что вы с Самиром болтаете – тогда, на веранде. Что у вас может быть общего? – Она поймала мой взгляд, и я увидела в нем то, чего прежде не замечала: смятение. Парвати гадала, о чем умалчивает муж. И о чем умалчиваю я. Обо мне она знала лишь, что меня рекомендовали Самиру жены его деловых партнеров из Агры.

Я повернула ладони кверху, демонстрируя, что мне нечего скрывать.

– Он регулярно расспрашивает меня, какие узоры и где именно я нарисовала на вас. А я всегда отвечаю, мол, сами увидите.

Парвати улыбнулась – наверное, вспомнила тот полный страсти день с мужем – и поиграла бриллиантовой сережкой.

– Почему я не знала, что у тебя есть сестра?

Тот же вопрос задавала мне и портниха, и Канта.

Я вздохнула.

– Парвати-джи, пристало ли мне докучать госпоже мелкими подробностями моей жизни? Но раз уж вы спросили, я отвечу: мои родители недавно умерли, и я забрала Радху к себе. Пока что она помогает мне в работе, а как в школе начнутся занятия, пойдет учиться дальше.

Парвати дергала нитку, выбившуюся из вышивки на подушке. Если она не перестанет ее теребить, сотни бисерин размером с маковое зернышко рассыплются по всему полу.

Я уверенно улыбнулась, хотя меня обуревали сомнения.

– Наверняка они не позволили себе ничего неприличного, но я обязательно поговорю с Радхой. – Я видела, что Парвати понемногу успокаивается, хотя все еще раздражена, и решила напомнить ей о моей безупречной репутации: – Разве за эти десять лет я вас хоть раз подвела? А вспомните ваше чудо, вашего Говинда!

При упоминании о сыне Парвати просияла.

– Мне важно вернуть ваше доверие, джи. Вы столько сделали для меня за эти годы. Порекомендовали меня всему высшему свету.

Парвати закрыла глаза, прижала пальцы к векам. Чтобы с достоинством выйти из положения, ей нужно было оставить последнее слово за собой.

– Если я еще хоть раз увижу их вместе, мы с тобой раззнакомимся навсегда.

Я догадалась, что Парвати обиняком предупреждает: держись подальше от моего мужа.

Кровь стучала у меня в висках, меня подташнивало от волнения, но я невозмутимо кивнула – дескать, вам не придется выполнить угрозу.

Величественная, как прежде, Парвати встала, перебросила через плечо паллу и вышла из библиотеки. Я же, оставшись одна, рухнула на диван. Кофточка промокла от пота. Я вытерла лоб и шею концом сари. Мне и прежде случалось видеть Парвати в гневе, но никогда еще я не видела ее такой разъяренной, как сегодня, и никогда еще ее гнев не был направлен на меня. Однако мне не верилось, что Рави польстился на деревенскую простушку вроде моей сестры: куда ей до Шилы Шармы! Если, конечно, в словах Парвати была хоть капля правды.

Моя репутация зависела от Парвати Сингх. Без ее благосклонности не видать мне новых клиенток, заказов на мандалы и просьб устроить сватовство; придется зарабатывать исключительно противозачаточными отварами, которые я продаю Самиру, – да и это теперь под вопросом.

У меня внутри все переворачивалось от волнения. Надо сейчас же ехать домой.

Радха с Маликом дожидались меня на передней веранде. Малик явно беспокоился, Радха нервничала. Я выбежала на веранду, вдохнула свежий ночной воздух, спустилась в сад и стремительно направилась к воротам.

– Джиджи, – нагнала меня Радха, – я ни в чем не виновата. Мы с Маликом вышли из кухни, и тут со мной заговорил Рави. Спроси у Малика. Он подтвердит.

Я остановилась как вкопанная, и Малик, который шел за мной по пятам, наступил мне на сари.

– Это правда?

Он кивнул:

– Рави-сагиб заметил нас, когда мы несли на кухню грязные тарелки. Спросил, понравился ли нам спектакль. Мы ответили, что он играл здорово. А Радха… – Малик осекся.

– Я сказала, что Отелло был генерал, а не король, и эта его золотая корона совершенно ни к чему.

– Радха!

Она с вызовом уставилась на меня, ее глаза цвета павлиньего пера блестели.

– Но это же правда. Да и он ничуть не обиделся. Даже засмеялся.

– Правда, тетя босс, засмеялся. И сказал, что выполнит любой каприз, если она станет его… этой, как ее…

– Дездемоной.

– А потом он… – Малик неуверенно посмотрел на Радху.

– Говори.

– Он дотронулся до нее. – Малик указал на руку Радхи.

– И до лица тоже, – добавила сестра.

Значит, все еще хуже, чем я думала. Никакая это не случайность. Быть может, Радха даже поощрила Рави взглядом или улыбкой? Но я ни разу не видела, чтобы она с кем-то флиртовала. Они с Маликом поддразнивали друг друга, но как брат и сестра.

Боль пульсировала у меня в висках.

– После поговорим.

Радха подняла брови, словно не верила, что так легко отделалась, и посмотрела на Малика.

Я же, признаться, не понимала, как быть. Малик никогда меня не обманывал, но вдруг он решился соврать, чтобы выгородить Радху? Если оба сказали мне правду, сестра ни в чем не виновата. А раз она ни в чем не виновата, почему Парвати сделала такой нелепый вывод? Это же просто смешно.

С другой стороны, Радха многого не знает. Например, как держать на расстоянии молодых людей вроде Рави – самонадеянных, искушенных, чуть надменных. Ей следовало опустить глаза и молча уйти.

Мы высадили Малика на Джори-базаре, и я велела ему завтра утром прийти пораньше: мы вместе поедем во дворец. Прежде от такой новости он завертелся бы волчком, сейчас лишь вяло кивнул, пожал Радхе руку и был таков.

На обратном пути Радха сдавленно стонала, держась за живот. Дома я налила полкастрюли молока и отправилась вниз, чтобы погреть его и обдумать сегодняшние события. Когда молоко вскипело, я вернулась наверх и обнаружила, что Радха скрючилась на кровати. Я добавила в молоко куркумы и немного сахару.

Радха раскачивалась из стороны в сторону, обхватив руками живот.

– Джиджи, пожалуйста, скажи что-нибудь. Ну хоть что-нибудь. Я ничего не сделала. Я больше не хочу быть девчонкой-проклятьем. – Она икнула. – Он сам со мной заговорил, сам дотронулся до моего лица: что мне было делать? Клянусь священными водами Ганга, я ни в чем не виновата.

– Тс-с-с. – Я протянула ей стакан. – Ты переела жирного. Выпей, тебе станет легче. – Радха принялась отхлебывать молоко, одной рукой по-прежнему держась за живот.

Я опустилась на кровать рядом с ней – осторожно, чтобы не расплескать молоко.

– Никто из клиенток никогда не разговаривал со мной так, как Парвати Сингх. Если я лишусь расположения Парвати, то потеряю всё – мы потеряем всё. Понимаешь, что я имею в виду? Все дамы высшего света равняются на Парвати. Без нее у нас не будет ни крыши над головой, ни атты в животе, ни хлопкового сари, в котором ты ходила сегодня.

Я забрала у Радхи пустой стакан, поставила на пол, взяла ее за руки.

– Зря я согласилась на предложение Самира остаться посмотреть спектакль. Нам там не место. Надо было уйти сразу же, как закончили работу.

У сестры вытянулось лицо.

– Ты меня не слушаешь! Джиджи, он сам схватил меня за руку! Он первый со мной заговорил!

Я пропустила ее слова мимо ушей и продолжала, поглаживая Радху по спине:

– Некому было научить тебя тому, что следует знать девушке твоего возраста. Когда ты повзрослела, Питаджи совсем сдал, верно? Маа так переживала из-за меня, что не занималась тобою. Ты росла сама по себе. А это нехорошо. Ты моя сестра, но я толком тебя не знаю…

– Спроси у меня что хочешь! Я всё тебе расскажу. Спроси что угодно! Ты ни разу не спрашивала, когда я родилась. В октябре. Какое мое любимое блюдо? Гаджар ка халва. Я люблю сари, расшитые стеклышками. Мне нравится, когда ребятишкам подводят глаза сурьмой[27]. Мой любимый цвет – зеленый, как листья манго. Еще я люблю гуавы, когда они чуть недоспели, с кислинкой, так что слюни текут.

Самое печальное, что Радха была права. Я действительно ею не интересовалась. Не воспринимала всерьез. И сейчас, когда мы сидели рядом, я остро ощутила вину – чего мне совсем не хотелось. Мне не хотелось думать, как страшно Радхе было расти с отцом, который потерял человеческий облик, спился с кругу, и с матерью, которая или не обращала на дочь внимания, или ругалась. Из-за моего проступка сестра росла одна-одинешенька. С тех самых пор, как она приехала в Джайпур, я искала опору в работе, вечной моей отдушине. Я была мастерицей, дело спорилось у меня в руках, я блистала в своем ремесле. Управляться с Радхой – смышленой, но наивной, храброй, но безрассудной – было куда сложнее, чем с палочкой для мехенди.

Я вздохнула.

– Не все так просто. Я не могу тебе доверять. По крайней мере, сейчас. И в домах клиенток, чью благосклонность завоевывала годами. И до тех пор, пока не отдам долги. Осталось поднажать еще немного – и дом наш.

– Ну вот, ты опять на их стороне! Ты тоже думаешь, как они, что я девчонка-проклятье…

– Нет, не думаю. Я тебе верю. И ни в чем тебя не виню. Дело-то не в этом. – Я вытерла ее щеки, провела большими пальцами по ее бровям. – Но завтра со мной во дворец ты не поедешь. У меня нет уверенности, что ты не выкинешь там что-нибудь наподобие того, что случилось сегодня вечером. – И едва я это произнесла, как меня охватило облегчение. После того случая у Шарм я каждый раз опасалась, что у очередной нашей клиентки Радха скажет или сделает какую-нибудь глупость. Если она не станет ездить со мной к клиенткам, мне не о чем будет волноваться.

– Но ведь Малик пойдет…

– Малик со мной не первый год. – Я погладила Радху по тонкой руке, запустила пальцы в ее густые волосы. – А ты завтра отправишься к Канте и объяснишь ей, почему мне пришлось перенести визит. Она поймет. После этого сразу домой, акча? У меня для тебя целый список дел по хозяйству.

– Нееет! – Радха отвернулась и всхлипнула.

Я по себе помнила, каково это – быть юной и беспомощной. Когда мне было пятнадцать, мать велела выйти за Хари; она ведь тогда тоже считала, что поступает правильно, совсем как я теперь. Она и рада была бы дождаться моего совершеннолетия (мама сама вышла замуж в восемнадцать), но тут подоспело предложение Хари, да и у Питаджи не хватало денег прокормить двоих, не то что троих. Я ревела ревмя, умоляла не отдавать меня за Хари. Обещала, что буду меньше есть, наймусь в служанки к кому-нибудь из сельчан. Мама тоже поплакала, но сказала, что выбора нет: лучше уж замуж, чем в прислуги. Я повиновалась – и это не принесло мне счастья. Неужели я хочу, чтобы и Радха росла несчастной?

Я потерла лоб: его точно тисками сдавило.

– Скоро ты пойдешь в школу и думать об этом забудешь. У тебя не останется времени ни на что, кроме уроков. Вот увидишь.

Радха отдернула руку.

Часть вторая

Семь

Джайпур, штат Раджастан, Индия 21 декабря 1955 года

Наутро мы отправились во дворец. День выдался по-зимнему свежий, мы с Радхой и Маликом, кутаясь в шерстяные шали, тряслись в тонге, нагруженной нашими вещами. Как бы мне ни хотелось выспаться, отдохнуть перед знакомством с королевской особой, ночью я не сомкнула глаз, вставала каждые пять минут, чтобы пополнить содержимое наших сумок. Я понятия не имела, что снедает молодую королеву, а потому захватила с собой едва ли не все лосьоны и драгоценные целебные травы из своего арсенала, в том числе и листья кафрского лайма, привезенные из Таиланда. Я просто обязана произвести хорошее впечатление на старшую махарани: от этого зависело, возьмут ли меня во дворец.

Розовый город гудел как пчелиный улей. Мы миновали мастера, который плел корзину из сухой травы. Сапожник в тюрбане, делавший молоток из необработанного железа, проводил нас взглядом. Женщина на обочине проворно нанизывала на нитку яркие бархатцы, чтобы получилось мала.

Тут я заметила женщину в пестром зеленом сари. Лицо у нее было нездорового желтого цвета. Без платка, с жирными волосами. В Агре я повидала немало нищих проституток и сразу догадалась, кто передо мной. Их выдавали дешевые сари. Женщину обнимал за плечи мужчина – то ли провожал ее куда-то, то ли волок силой.

У меня екнуло сердце.

Это был Хари.

Одет он был чище, чем в тот вечер, когда привел ко мне Радху. Я моментально его узнала.

Так-то он теперь зарабатывает на жизнь? Сделался сутенером, чтобы иметь кусок хлеба и крышу над головой? Я возмущенно отвернулась и заставила себя думать о предстоящем визите. Все остальное сейчас не имело значения.

У ворот дворца я велела тонга-валле отвезти Радху к Канте. Сестра в повозке казалась маленькой и испуганной. Глаза опухли – то ли от слез, то ли потому что встала чуть свет и помогала мне собираться, то ли от того и другого. Ночью я слышала, как Радха тихонько плачет, стараясь, чтобы никто не слышал ее всхлипов. Она дулась на меня, но позволила мне ее обнять. Я гладила сестру по спине, пока она не заснула.

Тонга уехала, мы же с Маликом залюбовались дворцом махарани. По сравнению с дворцом махараджи с его длинными извилистыми подъездными аллеями, усаженными высокими гибискусами и деревьями бодхи, резиденция махарани по соседству с Розовым городом выглядела на удивление скромно. У высоких кованых ворот выстроились каменные слоны с поднятыми хоботами. За воротами виднелась круглая дорожка шириной от силы машины на три. Махараджа уехал из города, и над кордегардией развевался один-единственный флаг. Когда его высочество бывал в Джайпуре, на каждом из дворцов вывешивали дополнительный флажок, размером в четверть обычного[28], потому что махараджа не простой человек, а на четверть лучше.

Мы подхватили тяжелые судки и устремились к кордегардии. Малик подмигнул мне – гляди-ка, тетя босс! Я нервно улыбнулась, мысленно перебирая в голове список всего, что взяла с собой: жасминовое и гвоздичное масло, средство с бавчи и кокосом для укрепления волос, лосьон из нима, лосьон из герани, горчичное масло, пасту из хны с лимонным соком, веер из хус-хуса, который я вымачивала всю ночь (чтобы мехенди сохла быстрее, а в комнате приятно пахло), чай из листьев тулси, белую пасту из сандалового дерева (чтобы намазать лоб махарани, если у нее болит голова), новые палочки для мехенди, холодную воду с жасмином, множество сладких и соленых закусок, чтобы поднять настроение махарани или разжечь в ней желание.

За решетчатым окошком сидел стражник в красном тюрбане и безукоризненно белом жилете, застегнутом на золотые пуговицы. Стражник спросил меня, какое у меня дело во дворце; седые усы его ходили ходуном. Я ответила, что меня позвала махарани, стражник нахмурился, смерил Малика взглядом.

– Старшая или младшая?

Я глубоко вздохнула.

– Старшая. Махарани Индира.

У меня дрожал голос. Если я понравлюсь вдовствующей махарани, меня возьмут в услужение к жене махараджи. Если же не сумею угодить ее высочеству, можно будет отправляться домой, даже не открывая судков с припасами.

Стражник велел подождать. Я в десятый раз взглянула на часы, которые подарил Самир: опаздывать не хотелось. Чуть погодя к нам вышел другой слуга, провел нас в арочную дверь, потом коридорами, устланными персидскими коврами, где стояли серебряные столы и висели копья, щиты и мечи раджпутов. Проводник наш шагал проворно, мы за ним едва поспевали, нагруженные тяжелыми судками. Я запыхалась – и от быстрого шага, и от волнения перед знакомством с махарани. Мы прошли под своды колоннады, вдоль которой тянулись роскошные сады. На лужайках красовались топиарные слоны. Вокруг фонтанов гордо расхаживали павлины. В каменных вазонах росли жимолость, жасмин, душистый горошек. Мы миновали крытый переход у трехэтажного особняка, в котором, как я догадалась, размещалась женская половина дворца. Младшая королева, махарани Латика, пыталась упразднить пурду, но вековые традиции не так-то легко искоренить, поэтому женщины по-прежнему жили отдельно от мужчин.

Мы прошли под аркой, украшенной синими, зелеными и красными эмалевыми фестонами с золотою каймой – точь-в-точь павлиний хвост. То-то Радха залюбовалась бы! Мне стало стыдно, что я отправила ее домой. Я покосилась на Малика: наверняка он тоже думает о ней. Взгляд его прыгал влево-вправо, вверх-вниз, точно бадминтонный воланчик. Малик старался запомнить все в точности, чтобы потом рассказать Радхе.

Наконец мы вошли в покои, похожие на приемную. Такие же изящные французские кушетки были и у моих клиенток. Напротив располагался ряд обтянутых узорчатой тканью кресел с золотистыми кисточками на подлокотниках. Посередине на столе (размером с мою комнатушку у миссис Айенгар) стояли оранжевые розы в хрустальной вазе. Сверкали люстры. Портреты на стенах рассказывали историю раджпутов: махарани прошлого в горностаевых шапках или в костюмах для верховой езды, готовые ехать на охоту.

Слуга жестом предложил нам сесть и постучал в двойные двери высотой в три его роста; каждую из дверей украшали резные сценки из быта Раджастана: фигурки пастухов, земледельцев, сапожников.

Малик приподнял брови и одними губами прошептал:

– Паллу.

Я прикрыла голову концом своего лучшего сари из кремового шелка, в котором была вчера на празднике у Сингхов.

Наш провожатый на мгновение скрылся, вернулся и придержал перед нами дверь. Мы с Маликом договорились, что он с судками подождет в приемной, я же пойду к махарани одна. Малик улыбнулся, ободряюще кивнул.

Я вошла к махарани. Дверь закрылась за мной с еле слышным щелчком.

Я оказалась в изысканной гостиной. Высокий потолок украшали сцены сватовства Рамы к Сите[29]. Напротив меня стояли три обтянутые камкой кушетки; среднюю занимала тучная дама лет пятидесяти в изумрудно-зеленых шелках. На кофточке золотился узор из боте. Дама раскладывала пасьянс на полированном столе красного дерева. Густые волосы с проседью, остриженные под пажа, ниспадали ей на плечи, касаясь кундана с бриллиантами.

Впервые в жизни я стояла перед монаршей особой; от волнения у меня запершило в горле. Неужели я зайдусь кашлем при махарани? Я сглотнула, чтобы не раскашляться. Дрожащими пальцами поправила на голове сари, сложила руки в намасте и направилась к махарани. Дойдя до кушетки, поклонилась, коснулась ног королевы, потом – своего лба. Она махнула мне унизанной кольцами рукой.

Махарани вытащила из колоды очередную карту, поискала глазами, куда бы ее положить, и в конце концов опустила ее на стол рисунком вниз.

– Вот видишь, – сказала махарани, – вечно я ищу короля, а он прячется от меня. – Голос у нее был низкий, с хрипотцой.

Вдруг раздался пронзительный свист, и я вздрогнула. Из затейливой серебряной клетки за кушеткой на меня, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, таращился ярко-зеленый попугай. Дверь клетки была открыта.

Махарани, не поднимая глаз от карт, беззаботно махнула на попугая:

– Знакомься, это Мадхо Сингх.

– Намасте! Бонжур! Милости просим! – проверещала птица и снова свистнула, закатав черный язык в красном клюве. Перья на шее у попугая отливали розово-черным, так что казалось, будто птица в ожерелье, как махарани. Перья на макушке были цвета летнего неба.

Мне доводилось слышать об александрийских попугаях, но я ни разу их не видела своими глазами. Птица была прекрасна.

– Ваше высочество назвали попугая в честь покойного махараджи?

Махарани наконец перевела на меня свои темные глаза и приподняла бровь.

– К сожалению, эти двое не знали друг друга. Мой муж скончался тридцать три года назад, а малютке Мадхо Сингху всего пятнадцать. – Она окинула меня холодным взглядом. – Садись.

Я присела на соседнюю кушетку и расправила на коленях сари, стараясь успокоиться.

Тут к махарани подскочил еще один слуга – должно быть, ожидал у дверей.

– Чаю, – приказала она.

Слуга поклонился и вышел. Махарани вытащила следующую карту.

– Ты бывала на фестивале слонов[30]?

– Не имела удовольствия, ваше высочество.

– Раньше на этих фестивалях было очень весело. Отовсюду съезжались раджпуты, играли на своих великолепных слонах в поло. Слонов украшали узорами – и бивни, и хоботы, и ноги. Даже ногти! – Она обвела рукой комнату, показывая, как щедро расписывали слонов. – До того как махарани Латика вышла за моего пасынка, я вручала приз за самого красивого слона. И однажды мне в ответ подарили Мадхо Сингха.

Попугай снова свистнул и проверещал:

– Намасте! Бонжур! Милости просим!

Махарани перевела взгляд на дверь. Сквозь щелку в гостиную заглядывал Малик. Я окаменела. Сколько раз я ему повторила, чтобы ждал снаружи? Разве я не объясняла, что от старшей махарани зависит наше будущее?

Она поманила его пальцем, Малик робко вошел в комнату и завертел головой, силясь понять, кто свистит. Я порадовалась, что в тот день, когда Парвати пообещала рекомендовать меня во дворец, я справила Малику желтую рубашку с длинными рукавами и белые брюки. Сегодня утром, едва Малик переступил порог дома миссис Айенгар, я вымыла и умастила маслом его волосы, а шею и уши терла так усердно, что они покраснели. Даже сандалии сегодня были ему по ноге.

Махарани с любопытством разглядывала Малика, он же, не обращая на нее внимания, глазел на птицу.

– Не хочешь поздороваться с моим золотцем?

Мадхо Сингх перелетел с жердочки на спинку дивана махарани.

– Золотце, – очаровательно повторила птица.

Малик вежливо поприветствовал попугая саламом.

– Доброе утро, – проговорил мальчик, не отрывая взгляда от птицы.

Попугай пропел:

– Намасте! Бонжур! Милости просим!

Малик улыбнулся.

– Умная птица.

– Умная птица, – согласился Мадхо Сингх.

Махарани, с интересом наблюдавшая за Маликом, спросила:

– Сколько тебе лет?

Малик изобразил задумчивость. Сперва вперился в потолок, потом посмотрел на махарани.

– Мне нравится думать, что восемь.

Уголки ее напомаженных губ дрогнули, и махарани расплылась в улыбке.

– Какая прелесть. – Она затряслась от смеха, так что у нее забулькало в горле, зазвенели браслеты и зашуршало сари. – Твой? – Махарани перевела взгляд с Малика на меня.

Я покачала головой.

Она снова посмотрела на Малика.

– Молодой человек, какие сласти вы любите?

– Какие сласти вы любите? – передразнила птица.

Малик сосредоточенно наморщил лоб и снова уставился в потолок.

– Рабри, – ответил он.

– Чудно! Так и скажем повару, – откликнулась махарани, – пусть немедленно приготовит тебе рабри.

Я покраснела, подвинулась к краю кушетки.

– Ваше высочество, мы пришли исполнить ваши желания, а не обременять вас нашими.

Рабри готовить долго и трудно, надо все время следить, чтобы молоко не убежало, два часа кипятить его на медленном огне, пока не получится крем. Просить об этом королевского повара – неслыханная наглость!

Махарани округлила глаза.

– Но Мадхо Сингх будет счастлив. Разве нет?

Попугай моргнул.

– Обожаю сласти.

Малик с еле заметной улыбкой взглянул на меня, словно спрашивал, что за игру мы затеяли и можно ли ему с нами.

– Ваше высочество, рабри так долго готовить… – запротестовала я.

– Вот именно. – Махарани повернулась к двери, и к ней подошел очередной слуга. Она велела отвести Малика на кухню и не возвращаться, пока мальчишка до отвала не наестся рабри. – Да смотри, чтобы повар не отослал его на другую кухню. И Мадхо Сингха с собой возьмите. Он любит сладкое, – пояснила она мне.

Малик вытаращился на меня. Я повела плечом. Кто я такая, чтобы спорить с махарани? Попугай же, казалось, понял каждое ее слово и мигом перелетел со спинки кушетки на обтянутое белым жилетом плечо слуги.

– Я люблю сладкое, – повторил Мадхо Сингх, и слуга с Маликом вышли из гостиной.

Я повернулась к вдовствующей королеве, и та, не удержавшись, расхохоталась.

– Терпеть не могу этого повара, – сказала она. – Никогда-то не приготовит блюдо так, чтобы пришлось мне по вкусу. Он был любимцем моего мужа и теперь злится, что вынужден служить мне. Он взбесится, когда узнает, что ему придется торчать у раскаленной плиты, чтобы накормить еще один рот.

Я успокоилась. Махарани тоже хитрила, как все мои клиентки.

Она перевернула бубновую шестерку, положила на трефовую семерку.

– Значит, ты знакома с Парвати Сингх. Ее отец был двоюродным братом моей матери. – Махарани улыбнулась мне. – Самир, ее муж, совершенно неотразим. Он, как никто, умеет угадать с подарком. Ты знала об этом?

– Нет, ваше высочество, – озадаченно пробормотала я.

– А могла бы, – уклончиво заметила она. – Это ведь ты, насколько я понимаю, его снабжаешь.

Мешочки с отваром? Не может быть!

– Мои волосы никогда не были гуще. – Она грациозно тряхнула головой. Самир действительно каждый месяц покупал у меня масло бавчи, но я думала, для любовниц.

Я улыбнулась.

– У вас роскошные волосы, ваше высочество.

– Раз уж Самир утверждает, что ты творишь чудеса, я склонна ему верить. – Она впилась в меня испытующим взглядом. – Ты сама-то веришь?

– Так обо мне говорят.

– А ну-ка покажи голову.

Я замялась, удивленная этой просьбой. Махарани жестом велела мне снять паллу, и я стащила с головы сари. Королева пристально оглядела мои волосы (чистые, смазанные маслом), веточку жасмина в пучке, уши без серег, покрутила пальцем, и я повернула голову, чтобы махарани рассмотрела мой затылок. Наконец я обернулась к ней лицом, и она кивнула.

– Люблю, когда голова правильной формы, – сказала махарани.

Вошел слуга с серебристым чайным сервизом. Такие же точно рисунки украшали фарфор Парвати. На блюдце с золотой каймой лежали тонюсенькие печенья с вкрапленными посередине кусочками фисташек и цветками лаванды. Слуга налил нам чай. Махарани постучала по столу холеным ноготком, и слуга тут же поставил чашку подле карт. Правда, к чаю махарани не притронулась.

– Мой покойный муж очень любил чай. В день выпивал чашек по пять, по шесть, а уж сахару сыпал столько, что впору было самому стать сахарным. – Она примолкла. – Ан нет.

Неожиданная прямота ее высочества отчего-то внушала симпатию. Наверное, все монаршие особы эксцентричны, рассудила я и наконец позволила себе расслабленно откинуться на подушку дивана. Я отпила глоток чаю со сливками – сладкого, с привкусом корицы и кардамона.

– Всю жизнь был эгоистом, – продолжала ее высочество. – Своим фавориткам наделал шестьдесят пять детей – кто их считает, внебрачных-то. А пяти законным женам, мне в том числе, постарался не сделать ни одного. Знаешь, почему? – Она зажала карту указательным и средним пальцем: так мужчины держат сигарету.

Я вежливо наклонила голову.

– Астролог посоветовал ему не доверять кровным наследникам. И вместо того чтобы родить законного сына, он усыновил мальчика из семьи раджпутов, который и стал нашим махараджей. – Она шлепнула карту на стол, картинкой вниз. – Я живу во дворце с махараджей, который мне не родной сын, и с махарани – женой моего пасынка.

Мне и раньше доводилось слышать о том, что индийские королевские фамилии по совету астролога усыновляют детей, которые наследуют престол. В некоторых дворцах это вошло в традицию.

Махарани обхватила чашку, но оставила стоять на столе.

– Наш махараджа обожает третью жену, Латику. У нее изысканный вкус, она образованна и умна. Подарила ему сына, который и должен был стать наследником престола.

Ее высочество вытащила из колоды валета и положила на даму.

Да вот беда: махараджа посоветовался с астрологом, и тот предупредил, что родной сын свергнет его с престола. И махараджа отослал сына в Англию, в школу-пансион. А жене не сказал – дескать, пусть главный советник сообщит. После отъезда сына махарани Латика потеряла сон и аппетит. Она ни с кем не разговаривает. Даже не встает с постели. – Ее высочество покачала головой и продолжала: – Мальчику всего восемь – столько же, сколько себе насчитал твой помощник. И мать не может увидеть сына.

Я знала, как мучительно для матери потерять ребенка из-за голода или болезни. Мне часто случалось видеть таких матерей: они приходили к саас. Но когда у тебя тайком забирают ребенка – это, наверное, пытка.

Махарани Индира дошла до конца колоды.

– Жители Джайпура полагают, будто махарани обладают властью, но это совсем не так.

Она взяла отложенную стопку и принялась одну за другой переворачивать карты.

– Потому мы и позвали тебя, Лакшми Шастри. Пусть молодая махарани мне не дочь, а жена моего пасынка, но я за нее отвечаю. Ее необходимо привести в чувство, чтобы она вернулась к исполнению королевских обязанностей. Да и махарадже нужна здоровая супруга. – Ее высочество приподняла бровь. – Она должна принять судьбу – свою и сына. Que sera, sera[31]. – Махарани Индира опустила руки. – Она хотя бы познала материнство.

Женщина, сидевшая передо мной, изведала немало скорби. Если бы мое предложение было уместно, я угостила бы ее сластями с кешью и кардамоном, которые приготовила утром и принесла во дворец: они утешают в горе.

– Ваше высочество, чем я могу быть полезна? – помолчав, спросила я.

– Верни к жизни махарани Латику. Развей ее тоску: Самир клятвенно уверяет, что тебе это по силам.

Приятно, что Самир так верит в меня. Но что, если я подведу знатную даму, которую вдобавок знает весь свет? При мысли об этом я содрогнулась.

Я облизнула губы.

– Ваше высочество, исцеление требует времени. Как и мои снадобья. Сперва мне нужно увидеть махарани Латику, чтобы понять, чем я могу помочь и надолго ли затянется процесс. Я польщена, что мистер Сингх так мне доверяет, но сперва я хотела бы оценить состояние махарани.

Махарани Индира окинула меня строгим взглядом. Я выжидательно посмотрела ей в глаза.

Чуть погодя она собрала карты со стола, словно наконец приняла решение.

– Иди оценивай, – отрывисто проговорила она. – Как закончишь, сразу ко мне.

Мне не раз доводилось утешать тоскующих женщин, и я испытала облегчение при мысли, что здесь от меня потребуется именно это. Успех будет сладок, и слава обо мне разойдется далеко за пределы Джайпура. А вот поражение окажется смерти подобно. От такого удара мне уже не оправиться. Значит, придется перебрать все травы из арсенала моей саас, чтобы исцелить молодую королеву.

Во рту у меня пересохло, несмотря на выпитый чай со сливками.

– Как прикажете, ваше высочество.

Махарани Индира довольно кивнула, обернулась к слуге, и он тотчас подошел к ней.

– Отведи миссис Шастри к ее высочеству. – Королева дотронулась до чашки и добавила: – Да скажи повару, чтоб впредь не присылал холодный чай! Как он посмел подать такое махарани?

Я встала с кушетки, наклонилась и коснулась ног махарани. У меня дрожали поджилки.

Когда я была еще девочкой и отец с похмелья не мог вести уроки, мать громко сокрушалась: «Вот выгонят его – и что мы будем есть? Книги?» Чтобы не слышать ее причитаний, я убегала к старику Манчи рисовать на листьях бодхи. Выписывая узоры на чунни пастушки и крохотные перышки майны[32], я забывала о своих печалях. Рисование меня успокаивало. Позже, когда Хари измывался надо мной за то, что никак не рожу ребенка, я снова принималась рисовать, но уже в уме; он лупил меня кулаком в живот, бил ногами по спине, а я представляла, что держу кисть. Я любовалась ползущей по моей руке божьей коровкой, разглядывала огуречный узор на сари, прочее же не замечала – и так отгоняла боль, тревогу и страх.

Вот и теперь, пока меня вели в покои молодой махарани, я рассматривала эмалевые узоры на дверях, решетчатые оконца, мозаику на стенах и мраморных полах, картины, вытканные на шелковых коврах. Много веков назад правители Джайпура приглашали лучших резчиков по камню, красильщиков, ювелиров, художников и ткачей из чужих краев – Персии, Египта, Африки, Турции, – и мастера трудились на славу. Когда мы наконец дошли до спальни молодой махарани, я успокоилась, привела мысли в порядок.

На циновке слева от дверей сидел в позе лотоса гуру, раскачиваясь всем телом, перебирал четки. Лоб его украшала оранжевая бинди из молотой куркумы. Толстый живот обтягивала белая рубаха. Над горящими благовониями вился ленивый дымок.

На кровати под балдахином, откинувшись на атласные кремовые подушки, лежала махарани Латика. В белом сари из тончайшего муслина и белой кофточке, хоть и не вдова. Над ней хлопотали три придворные дамы в шелковых сари. Та, что расчесывала волосы махарани, явно была ее камеристкой. Вторая дама обмахивала Латику веером, третья читала вслух книгу. Я узнала стихи Тагора. «Смугла? Но как бы ни была смугла она, глаза как у газели я увидел»[33]. Когда я вошла в комнату, дамы посмотрели на меня, но не прервали своих занятий. Я сделала намасте, подошла к кровати, провела рукой у ног махарани и коснулась ладонью лба, отгоняя завистливые чары. Но махарани равнодушно таращилась в пустоту, точно и не заметила меня. Я поприветствовала придворных дам, они кивнули в ответ.

В спальне стоял полумрак – то ли потому, что лампы специально не зажигали, то ли их не было вовсе – и я попросила сопровождавшего меня слугу поставить судки у окна, где было светлее. Я поискала глазами какую-нибудь невысокую скамеечку, и слуга принес мне стульчик с мягкой обивкой. Я разложила необходимые инструменты, ополоснула руки прохладной жасминовой водой, которую принесла с собой, и смазала маслом. Я осторожно взяла махарани за руку. Кожа у нее была холодная, сухая. Махарани пошевелилась. Краем глаза я заметила, что королева смотрит на меня, и хотя я старалась не глядеть на нее, сейчас невольно залюбовалась. Я была наслышана о ее красоте: недаром махараджа влюбился в нее с первого взгляда. В круглых блестящих светло-карих глазах махарани – таких беззащитных – читалась безграничная печаль. Под глазами, точно ожоги, чернели круги. Украшений на ее высочестве не было – лишь в расчесанных на пробор волосах алела пудра. Должно быть, синдур[34] королеве сделал кто-то из придворных дам.

Махарани посмотрела на руку, которую я взяла в свои ладони. Пошевелила пальцами, разглядывая их с таким удивлением, точно видела впервые. Ногти у нее были холеные, круглые, аккуратно подстриженные, с ухоженной кутикулой. Махарани вздохнула и снова впала в полузабытье. Можно было приниматься за дело.

Однажды утром, вскоре после того, как вышла замуж за Хари, я отправилась на берег реки стирать белье и увидела три лилово-розовых яичка. Зазвенела птичья трель – «фьюить-фьюить», – и я оглянулась: под кустом сидела краснощекая самочка бюльбюля и рассматривала меня, наклоняя головку. Птица заваливалась на бок, волочила крыло по земле. Я побежала домой, рассказала обо всем саас, и та предположила – должно быть, птицу ранили, и она не успела вернуться в гнездо. Мы принесли птицу домой, и свекровь привязала припарку к ее больному крылу. Через две недели крыло зажило, и саас велела мне выпустить птицу на том же месте, где мы ее нашли. Птица тут же принялась искать свои яйца, но тех и след простыл. Яйца мне спасти не удалось; вернуть домой сына махарани Латики мне тоже не под силу, но я хотя бы смогу исцелить ее душевную рану.

Я принялась аккуратно массировать ее руки и ноги, чтобы махарани привыкла к моим прикосновениям. Со своими клиентками я работала много лет, и они доверяли мне, но махарани Латика меня не знала, даже не заметила, как я вошла, и вряд ли расслабится так же легко, как если бы ее массировала камеристка. Меж ее большим и указательным пальцем я нанесла смесь, которую сделала сегодня утром – из кунжутного и кокосового масла, экстрактов брахми и листьев чабреца. Я поглаживала пульс на ее запястье. Потом занялась сводами стоп, провела пальцем по впадинке меж большим и вторым пальцем, чтобы снять напряжение. Придворная дама, читающая стихи, задавала гипнотизирующий ритм.

Чуть погодя я почувствовала, что махарани успокоилась и задышала глубже. Я целый час массировала целебными маслами ее руки, ноги, ступни, ладони. Я растягивала сухожилия, расслабляла члены, открывала меридианы. Если мышцы сопротивлялись, я сосредотачивалась на особых точках, чтобы снять напряжение. И мысленно посылала ей сил. Все прочее для меня сейчас не существовало.

Наконец ее руки обмякли, и я отважилась взглянуть на махарани. Ее высочество заснула. Вскоре она проснется, но на первый раз хватит.

Я собрала вещи, и слуга провел меня по другим коридорам в стеклянную комнату, уставленную горшками с орхидеями. Здесь было влажнее и жарче, чем во дворце с его кондиционерами. Я почувствовала, что над моей верхней губой выступил пот.

Старшая махарани серебряными ножничками обрезала засохшие листья с цветка. Под мышками ее шелковой кофточки расплылись полукружия пота.

– Чем быстрее Латика поправится, тем быстрее я вернусь к моим деткам, – не оборачиваясь, проговорила она, взяла со столика стакан прозрачной жидкости со льдом, тряхнула им. – Джин с тоником. Не желаете, миссис Шастри?

Соблазн был велик, но я ни разу в жизни не пробовала спиртное.

– Спасибо, нет.

Махарани с улыбкой взглянула на меня.

– Точно? Британцы оставили нам массу приятных вещей, и эта самая приятная. – Она отхлебнула джина. – Еще и помогает предотвратить малярию.

Махарани перешла к следующему растению, осмотрела листья – нет ли вредителей – и удовлетворенно сделала большой глоток коктейля.

– Иди сюда, познакомлю с моими красавцами.

Я подошла ближе.

Она указала на желтый цветок с зелеными полосками и длинными лепестками в черных точках.

– Это венерин башмачок. Но я зову его титли, потому что он похож на бабочку. А вон ту голубую ванду зовут Сита. – Она нежно погладила лепесток. Теплица для махарани была детским садом – в прямом смысле этого слова. – По легенде, в изгнании богиня Сита вплетала в волосы голубые орхидеи. Это очень редкий сорт.

Махарани Индира пересекла теплицу и погладила крохотные розовые цветки – всего их было штук двадцать, – распустившиеся на одном стебле.

– Этот мне подарила принцесса Таиланда. Я подумывала назвать его в честь покойного супруга, но потом принцесса призналась, что цветок капризный, совсем не стоит – не то что у моего мужа!

Она рассмеялась над сальной шуткой хриплым грудным смехом. Вдовствующая махарани явно нашла убежище в своем заточении. Не только бедняки – заложники своей касты.

– Я знаю, как сделать так, чтобы все росло и крепло. – Она плеснула в горшок с цветком немного коктейля, оглянулась на меня и заговорщицки улыбнулась. – Только чуп-чуп.

Я не удержалась от смеха.

Махарани отпила из стакана.

– Итак, миссис Шастри, когда же я смогу день-деньской заниматься только орхидеями?

Я уже думала об этом, пока была у молодой королевы.

– Видите ли, ваше высочество, мои усилия принесут плоды, когда махарани Латика привыкнет мне доверять. Если недели две-три я буду приходить к ней в одно и то же время, наверняка мне удастся добиться положительного результата.

– А сегодня тебе удалось добиться хоть какого-нибудь результата?

– Надеюсь, что да. Я подготовила ее к мехенди и каждый день буду дополнять узор. И когда я его закончу, уверена, махарани станет гораздо лучше.

Ее высочество кивнула, поджав губы.

– И сколько нам будет стоить ее возвращение к жизни?

– Сколько вы сами сочтете нужным, ваше высочество.

Старшая махарани окинула меня взглядом.

– Каждое утро, как только закончишь с ее высочеством, сразу ко мне на доклад. Будет результат – будем продолжать. Нет – попробуем что-то еще. Как будешь уходить, отдай казначею вот это. – Она протянула мне лист бумаги. – За каждый визит он заплатит тебе пятьсот рупий.

Я едва не лишилась чувств. Всего за час я заработала столько же, сколько за неделю беготни по клиенткам! За две недели во дворце я получу семь тысяч рупий! В теплице было так влажно и душно, что лоб у меня взмок от пота. Мне срочно нужно на свежий воздух.

– Благодарю, ваше высочество.

Она кивком разрешила мне удалиться, отвернулась и принялась рассматривать очередное растение. Уже в дверях я услышала ее слова:

– Опять вянешь, Уинстон? Мало я о тебе забочусь?

Малик ждал у ворот дворца. Завидев меня, подбежал и забрал судки.

– Вы улыбаетесь, тетя босс. Все хорошо?

– Можно и так сказать. А ты как? Накормил тебя дворцовый повар?

– Сказать по правде, тетя босс, я сладкое не очень, разве что тамариндовые конфеты. А вот Мадхо Сингх обожает сласти. Слопал почти весь мой рабри. Как бы не заболел. – Малик размахивал судками; мы шли на соседнюю улицу, чтобы взять рикшу. Я покачала головой. Предупреждала я его, и что толку?

– И чем ты занимался на кухне?

– А я и не сидел на кухне. Бегал по делам, забирал и разносил заказы.

Я остановилась.

– Малик! Ты ослушался приказа ее высочества?

Малик с улыбкой повернулся ко мне.

– Не волнуйтесь, тетя босс. Когда слуга сказал повару приготовить мне рабри, тот так на меня посмотрел, будто сейчас схватит нож и разрежет меня пополам. – Малик свистом подозвал рикшу. – Вот я и подумал: как бы ему угодить? Вам-то я умею угодить, тетя босс. – Я вскинула брови, и мальчишка рассмеялся. – Я спросил, сколько дворец платит за растительное масло. Он ответил, а я ему: «Баап ре баап! Грабеж среди бела дня!»

Я закрыла глаза. Что еще натворил Малик?

– Успокойтесь, тетя босс. – Он взмахнул рукой, точно ввинчивал лампочку в патрон. Дескать, ничего страшного не случилось. – Я достану повару масло намного дешевле, чем с них дерут эти жулики, а разницу он положит себе в карман. – Малик указал на сумку, которую нес в руке. – Он так обрадовался, что пообещал каждый день готовить мне что-нибудь вкусное, причем безо всяких просьб. Сегодня вот накормил меня пури и чоле. А завтра будут бхаджи! Вам с Радхой больше не придется готовить.

Малик помчался вперед, чтобы положить наши пожитки в коляску рикши, я же двинулась следом, дивясь смекалке моего юного друга.

Вести о том, что я хожу во дворец, распространились как масло ги по горячей чапати. Торговец манго заметил нас у дворцовых ворот, сказал жене, та соседке, соседка зятю, зять своему врачу, врач – портомойке, которая носит глаженое белье к одной из моих клиенток. Вскоре у меня появились новые клиенты, мои услуги были нарасхват на каждом празднестве и торжественной церемонии: помолвка, седьмой месяц беременности, рождение ребенка, первый прикорм, первая стрижка, совершеннолетие сына, новоселье, день рождения Ханумана[35], огненный ритуал в честь богини Дурги, великая ночь Шивы[36], продвижение по службе, поступление в университет, специальные обряды, чтобы путешествие прошло спокойно и путник прибыл благополучно. В Индии хватает обрядов и ритуалов, так что мы втроем трудились с утра до ночи. Радха делала пасту из хны, помогала мне готовить угощения. По утрам я ходила к махарани Латике, днем и вечером – к прочим клиенткам. Малик сновал по городу, разносил мои кремы, лосьоны, масла, продажи которых увеличились втрое. Славное было время, и я бы с радостью им наслаждалась, да никак не могла – во всяком случае, пока махарани Латика не вернется к своим королевским обязанностям.

Новые клиентки оказались охочи до сплетен.

Правда ли, что махарани Латика такая красавица, как говорят?

Расскажи о диванах, на которых поместится десять человек!

Правда ли, что во дворце стоят серебряные вазы в человеческий рост?

Едят ли они мясо?

Даже давние мои клиентки нет-нет да и любопытствовали:

Правда ли, что махарани все сари заказывает в Париже?

В каких узорах ее жоржет?

Моим любимым клиенткам – той же миссис Патель – не было дела до титулов и богатства, и они не спрашивали меня ни о чем. Тихой и спокойной миссис Патель шел седьмой десяток, она вела счетные книги гостиницы, которую держал ее муж. Лишь раз она сказала: «Лакшми, надеюсь, тебе удается отдохнуть. У тебя столько хлопот, что немудрено потерять покой», – и снова замолчала.

Малик вел себя благоразумно. Я научила его, как отвечать на вопросы привратников, слуг, тонга-валл. О картинах, изображавших махарани на охоте, можно рассказывать раджпутам, но не брахманам (поскольку те вегетарианцы). Можно живописать благоуханье садов, но не устройство королевской уборной (поскольку это неприлично). Можно сказать, что в дворцовом оркестре играет сорок музыкантов, но нельзя даже заикаться о том, что у каждого из трех поваров – бенгальца, раджастанца и англичанина – своя кухня и штат поварят (поскольку хвастаться некрасиво).

Радха молча выполняла все мои поручения. Закончив, уходила к Канте. Поскольку занятия в школе еще не начались, Канта попросила мою сестру каждый день приходить к ней читать вслух. Лучшего нельзя было и желать. Я возвращалась домой поздно вечером, думала, Радхе не терпится рассказать мне, как прошел день (сказать по правде, мне самой хотелось это узнать), а она лежала на кровати, повернувшись ко мне спиной, и читала книгу, которую дала ей Канта.

Я спрашивала, что она читает. «Книгу, – коротко отвечала она. – Ты такую не знаешь». «Какую именно?» – все же уточняла я, и она говорила: «Роман одной из сестер Бронте».

Она прекрасно понимала, что я читала всех трех. Разве нас воспитывал не один и тот же отец, разве не научил он нас к трем годам читать по-английски? И пусть мы сперва запоминали слова на слух, не понимая, что они означают, однако благодаря его методе читали книги с самого детства.

Подумать только, она по-прежнему злилась на меня из-за того, что я не взяла ее с собой во дворец! Меня ужасно это раздражало. В конце концов, я старшая сестра, я ее кормлю, следовательно, я и решаю, как ей жить. Ее же дело – слушаться без пререканий, как подобает примерной младшей сестре. Но я не подавала вида, что злюсь на Радху. Со временем она успокоится. Со временем она научится принимать то, что нельзя изменить.

Взять хотя бы меня: как я ни противилась, а все равно стала женою Хари. От судьбы не уйдешь.

В нашу следующую встречу миссис Шарма поздравила меня с тем, что теперь я служу махарани. Я же, осмелев, заявила, что хочу обсудить предложенный мной союз Шилы и Рави. (Самир уже начал переговоры с мистером Шармой, чтобы выдвинуть махарадже общее предложение о переделке дворца Рамбагх, так что вполне естественно, что я упомянула о браке их детей). Миссис Шарма прервала меня на полуслове и, расплывшись в улыбке, так что родинка на ее щеке поползла вверх, раскрыла карты. Вместо приданого Шармы намерены выстроить дом для Шилы и Рави – разумеется, при условии, что свадьба состоится. Вопреки традициям, Шила не хочет жить под одной крышей с родителями мужа.

– Одно семейство не согласилось на наши условия, и нам пришлось отказать им, – добавила миссис Шарма.

Я понимала, чем ее предложение возмутило это семейство: в Джайпуре принято, чтобы молодые жили с родителями. Даже Канта и Ману, люди современные, впитавшие европейские ценности, жили с овдовевшей матерью Ману. Парвати будет сражаться как тигрица, чтобы первенец жил в ее доме. Она примется уверять, что в особняке Сингхов полно места, что Рави и Шила поселятся в отдельном флигеле.

И если я хочу, чтобы этот брак состоялся – а я этого хочу, – придется найти решение, которое устроит обе стороны. Досадно, конечно, но осталось совсем чуть-чуть – и готово дело. Сдаваться я не намерена. В менее обеспеченных семействах обычно начинались споры из-за приданого: сколько денег, сколько золота, сколько шелковых сари. Но Сингхи и Шармы не станут свариться из-за денег; чтобы им угодить, необходимы ловкость, смекалка – и большая удача.

Через неделю с начала ежедневных визитов во дворец я пришла к Канте, чтобы, как обычно, сделать ей мехенди. Радха уже была там: сидела в кресле и водила пальцем по страницам книги, которую читала Канте.

Канта вскочила с дивана и выпалила, задыхаясь:

– Лакшми, мне не терпелось тебе рассказать! – Ее глаза лучились счастьем. – Я беременна! – Она обняла меня. – А все благодаря тебе, твоей волшебной хне и искусным рисункам – и еще ты наверняка подмешиваешь что-то пикантное в сласти, которыми меня кормишь.

Я улыбнулась.

– Канта, вот замечательно! – Я обернулась к Радхе: – Ты уже знаешь?

Радха подняла брови и ответила снисходительно:

– Тетя сказала мне.

– Саасуджи раньше меня догадалась, – продолжала Канта. – Стоило мне открыть книгу, и накатывала тошнота. Свекровь призналась, что у нее было так же, когда она носила Ману. Представляешь? В кои-то веки у нас со свекровью нашлось что-то общее, кроме моего мужа!

Радость ее была так заразительна, что я не удержалась от смеха.

Канта обняла Радху за плечи.

– Поэтому я и просила Радху мне почитать. Сама-то я теперь читать не могу! – Она захихикала.

Мы вошли в комнату Канты, и она сняла сари.

– Саасуджи уверена, что ребенок видит, в чем я хожу. Если ей хочется, чтобы я носила сари, пожалуйста. – Она легла на кушетку. – Нарисуй мне на животе мандалу с младенцем, чтобы у меня родился красивый мальчик, похожий на Ману.

Моя сестра пришла вслед за нами в спальню и уселась на кровать, точно у себя дома.

– Радха, почитай нам, пожалуйста, пока Лакшми колдует над мехенди.

Радха, которая просьбы Канты исполняла явно охотнее, чем мои, довольно улыбнулась и раскрыла книгу на той странице, на которой они остановились. Я взглянула на обложку. «Дэзи Миллер». Я ее не читала, но мои клиентки о ней говорили. Повесть о девушке-американке, которая путешествует по Европе. Как любезно со стороны Канты помогать Радхе совершенствовать английский – и расширять познания о мире. Я была благодарна, что она находит время для моей сестры (чего мне никак не удавалось). Я каждый день была так занята, что охотно сбыла Радху с рук.

– Ой, Лакшми! Завтра мы с Радхой идем на тот американский фильм, о котором я тебе говорила. «В джазе только девушки». С Мэрилин Монро! – Канта щебетала, точно птичка-нектарница. – А в январе будут снова показывать «Мистер и миссис-1955»[37] – в первый раз публика на него валом валила! Мы тоже сходим. Ведь ты не возражаешь, правда, Лакшми?

Как я могу возражать, когда она так любезно составляет компанию моей сестре? Я посмотрела на Радху, догадываясь, что она с нетерпением ждет моего ответа, хоть и прикидывается безразличной. Я проговорила со смутной тревогой:

– Конечно, не возражаю. Вы очень добры, Канта.

Радха еле заметно улыбнулась мне.

Моей сестре нужна подруга, как и Канте. Я разрешила Радхе проводить больше времени с Кантой в надежде, что сестра простит меня за то, что я не уделяю ей времени. По крайней мере, так я себе сказала.

Восемь

5 января 1956 года

На вторую неделю ежедневных визитов к махарани Латике я заметила перемену. Когда я пришла, молодая королева наконец взглянула на меня. Черные круги у нее под глазами почти прошли, и выглядела она бодрее. Ее большие глаза уже не казались воспаленными. Я коснулась ее ног, спросила, как она чувствует себя. Махарани не ответила, но пристально меня разглядывала.

– Сегодня ночью ее высочество спали целых шесть часов! – похвасталась придворная дама, читавшая молодой королеве вслух.

Я не сумела скрыть радости. Открыла судок с цукатами из лимонных долек, которые сделала накануне.

– Это нужно отпраздновать, – сказала я.

Саас научила меня, что женщинам, пережившим глубокое горе, необходимы фрукты и цветочные экстракты. Лимон стимулирует прилив сил и пищеварительный огонь[38]; цукаты разожгут аппетит махарани.

– Вы позволите, ваше высочество?

Махарани Латика подняла брови и перевела взгляд на придворных дам: что-то они скажут.

Первая фрейлина велела слуге отнести судки на кухню. Еда, приготовленная не во дворце, вызывает подозрения, поэтому сперва ее должен попробовать один из поварят, и уж потом можно подавать махарани. Если сегодня все сладится, через несколько дней я приготовлю для махарани сливочный расмалай – шарики из домашнего творога с сахаром, кардамоном и лепестками роз. Махарани сильно осунулась, поскольку неделями не ела ничего, кроме жидкого дала. Я планировала кормить ее блюдами, которые возбуждают аппетит, чтобы скорректировать дисбаланс ваты. Чем раньше мы переключимся на более плотную пищу (тот же творог) и специи вроде кардамона, тем быстрее махарани избавится от уныния.

Сегодня ее высочество с интересом наблюдала, как я рисую мехенди. Я каждый день добавляла новые детали к узору, законченному накануне. Сперва я намазала густой пастой из хны ее запястья, ногти и кончики пальцев. Потом нанесла пасту на подошвы и пальцы ног. На следующий день нарисовала на пальцах рук и ног переплетающиеся ветви. Потом изобразила на тыльных сторонах ладоней и на подъемах стоп сложный узор из листьев. Сейчас я расставляла крохотные точки вокруг листьев. Я задалась целью покрыть мехенди каждый дюйм ступней и ладоней махарани; чем больше пасты, тем скорее целебная хна успокоит душу и тело, и ее высочество отдохнет.

Вернулся слуга с цукатами: на кухне их выложили на блюдо из синего английского фарфора. Фрейлина забрала у слуги блюдо, поднесла молодой королеве, и та, помедлив, взяла лимонную дольку. Все взгляды устремились на нее. Даже гуру, который молился, склонив голову и поджав губы, точно посасывал карамельку, вдруг поднял глаза.

Махарани откусила кусочек цуката, прожевала и проглотила. Зажмурилась, откусила еще. Висевшее в спальне напряжение развеялось; все опустили плечи и дружно выдохнули.

Фрейлина снова взялась за книгу.

– Когда грохочет в небе летний гром и тучи проливаются дождями, на пустошах сырой восточный ветер играет на бамбуковой волынке. И в тот же миг неведомо откуда вдруг прорастает множество цветов и в ликованьи пляшет среди трав[39].

На следующий день ее высочество была в темно-лиловом шелковом сари. Придворные дамы нанесли ей на лоб бинди в тон. Края кофточки махарани были расшиты золотом и зелеными цветами. Волосы блестели от масла бавчи с кокосом, которое я накануне оставила на столике у кровати. Я добавила в масло чуточку перечной мяты, и сейчас в спальне стоял сильный запах мяты и сандаловых благовоний.

Мы с фрейлинами обменялись улыбками.

– Доброе утро.

Мы дружно обернулись и уставились на ее высочество, которая произнесла слова привета – точнее сказать, прохрипела, поскольку месяц ни с кем не разговаривала. Махарани закашлялась, служанка бросилась к ней со стаканом воды.

Махарани Латика отпила несколько глотков и повторила сипло:

– Доброе утро.

Ее высочество приложила руку к груди и закрыла глаза. Я подумала, что она сейчас расплачется. Но махарани расплылась в смущенной улыбке, открыла глаза и постучала себя по груди, из которой вырвался смешок, точно махарани позабавил звук ее голоса.

– Хаи бхагван. Сегодня и правда доброе утро, ваше высочество, – сказал гуру.

Вечером того же дня, возвращаясь из уборной на заднем дворе Айенгаров, я поднялась по лестнице в нашу комнату и сквозь открытую дверь услышала болтовню Малика и Радхи. Со мной Радха почти не разговаривала, и о жизни сестры я узнавала лишь из ее разговоров с Маликом. Я замерла на лестничной площадке и обратилась в слух.

– Мэрилин Монро не такая, как наши женщины, – мечтательно рассказывала Радха. – Кожа у нее белая, как лепестки чампы, волосы пышные, как сладкая вата, которую продают в кинотеатре.

– Гопал говорит, у нее платья в обтяжку, так что он все время пялится на ее сиськи. На экране кажется, что они у нее здоровенные, как горы, – откликнулся Малик.

– Твой дружок – нахал.

Чем больше времени сестра проводила с Кантой, тем чаще в ее голосе сквозило высокомерие: Радха словно бы примеряла образ искушенной городской девицы. Даже не верилось, что три месяца назад она явилась ко мне в пыльной юбке, нечесаная, с грязными ногтями. Меня тревожило, как стремительно она менялась. Не слишком ли быстро Радха растет? С другой стороны, когда я смотрела на нее – в модном шальвар-камизе, блестящие волосы собраны в аккуратный пучок, – разве не сияла я от гордости? Разве не чувствовала себя Пигмалионом?

– Фильм был смешной? – спросил Малик.

– Наверное. Тетя Канта объясняла мне фрагменты, которые я не поняла. У мисс Монро прекрасная улыбка. – Пауза. – По-моему, у американцев зубов больше, чем у нас.

– Возможно. Или они улыбаются чаще.

– Гм. Но уж, во всяком случае, зубы у них получше, чем у ангрежи.

– У кого угодно зубы лучше, чем у англичан.

Они рассмеялись.

– Я впервые смотрела цветное кино, – помолчав, призналась Радха.

– Ты же вроде говорила, что вообще впервые смотрела кино.

– Арре! Необязательно запоминать все, что я говорю.

Малик хихикнул.

– А может, – задумчиво продолжала Радха, – ее зубы кажутся белее, потому что у нее такие красные губы.

Послышался звон железных мисок.

– Радха, а губная помада какая на вкус? – полюбопытствовал Малик.

– Мне-то откуда знать?

– Видел я тебя. Бегал по делам и видел. На поле в клубе. С накрашенными губами.

– Ты шпионил за мной? – возмутилась Радха.

– Ай! – Должно быть, она ущипнула его за ухо. – Нет! Делать мне больше нечего, как шпионить за тобой.

– Тетя Канта предложила накрасить губы, – помолчав, сказала Радха. – Еще она часто дает мне примерить свои вещи.

У меня замерло сердце. Канта предложила моей тринадцатилетней сестре накрасить губы?

– Знаешь, что Гопал говорит про губную помаду? Девушки в Бомбее рождаются с накрашенными губами. И когда становятся кинозвездами, им не приходится тратить время на то, чтобы накрасить губы.

До меня донесся хриплый хохот Малика и веселый грудной смех Радхи.

В клубе элита Джайпура играла в поло, теннис, потягивала коктейли на веранде. Меня в такие места не звали ни разу. Канта и Ману были членами клуба, но редко туда ходили, поскольку Ману не играл ни в поло, ни в теннис. Раз уж Канта взяла мою сестру в клуб, наверняка упомянула бы об этом. Мне не хотелось скандалить из-за того, что она чересчур балует Радху: с моей стороны это было бы мелочной неблагодарностью. Канта подумала бы, что я ревную к ней сестру, завидую тому, что Радхе так хорошо с нею.

Но мне не хотелось, чтобы Радха забивала себе голову всякой чепухой. Она должна получить высшее образование (чего так и не удалось мне самой). Вряд ли она уедет учиться за границу, как Канта, однако же я в состоянии нанять ей репетиторов, чтобы после государственной школы она сдала сложные экзамены и поступила в индийский колледж.

Я глубоко вздохнула: через неделю начнутся занятия в школе, голова Радхи будет занята математическими уравнениями и научными теориями, а не тем, какой пастой чистит зубы Мэрилин Монро.

Через две недели лечения на щеки махарани Латики потихоньку вернулся румянец. Сегодня камеристка махарани выбрала красное жоржетовое сари с тонкими серебристыми нитями. Алая губная помада выгодно оттеняла черные волосы махарани, которые она взбила на манер кинозвезды. На серебряной маанг тикке висела рубиновая капля. Ее высочество совершенно преобразилась. Куда девалась убитая горем женщина, которую я увидела в первый свой визит: сейчас махарани излучала здоровье и благополучие. Угощения, которыми я ее потчевала, вкупе с массажными маслами сотворили чудо: махарани ожила.

Пора было заканчивать мехенди. Посередине левой ладони я написала на хинди ее имя: Латика. На правой начертала хной имя ее сына: Мадхуп. Я подняла руки махарани, чтобы она увидела, что я сделала, и королева ахнула.

– Теперь, ваше высочество, всякий раз, как подумаете о сыне, вам достаточно будет свести ладони, чтобы оказаться ближе к нему.

Я понимала, что рискую. Напоминание об утрате могло дать обратный эффект, и махарани снова погрузилась бы в уныние. Но за те две недели, что я ухаживала за госпожой, я узнала стальную крепость ее мышц, решительность сухожилий, силу кровотока в ее венах. Такая женщина не спасует перед невзгодами, и я запустила процесс исцеления, чтобы направить ее к цели.

По щеке махарани скатилась слеза. Фрейлина вытерла ее щеку вышитым платком.

– Лакшми, – произнесла махарани. Теперь, когда она заговорила снова, голос ее окреп.

Я и не подозревала, что она знает мое имя.

– Да, ваше высочество.

– Спасибо тебе.

У меня защипало глаза от облегчения и гордости за то, что я приложила все накопленные знания и исцелила истерзанную душу королевы. Я не решилась вымолвить ни слова, лишь опустила глаза и легонько кивнула, принимая благодарность.

– Махарани Индира говорит, у тебя есть младшая сестра.

Я кивнула, изумленная тем, что королевы обсуждали мою семейную жизнь (не говоря уже о том, что они вообще о ней знали).

– Да. Радха. Ей тринадцать лет.

– Она ходит в школу?

– Через неделю пойдет в государственную, рядом с домом.

Махарани посмотрела на меня, откашлялась и спросила:

– А ты не хочешь отдать ее в мою школу?

Я изумленно вытаращилась на нее, позабыв о правилах этикета. Школа для девочек, которую открыла махарани Латика, считалась самой престижной в Раджастане. Девочек там наставляли в искусстве добродетели и учили самостоятельности. Мои клиентки могли себе позволить отправить туда дочерей, но мне нипочем не заработать на эту школу, даже если у меня будет больше заказов.

Махарани отмахнулась, точно прочитав мои мысли:

– Об оплате не беспокойся.

Я все так же изумленно глазела на королеву. После школы махарани Радху ждет такое будущее, которого я не могла и вообразить. Возможно, она поедет учиться за границу, как Канта, повидает мир (о чем мне оставалось только мечтать!). Еще вчера мне и в голову не пришло бы, что это возможно!

Королева посмотрела на свои ладони, со вздохом сложила их в намасте, но не прижала руки друг к другу, чтобы не смазать невысохшую хну.

– Я благодарна за все, что ты сделала для меня.

Меня обуревало волнение. И облегчение. Труд, казавшийся непосильным, наконец принес плоды. Я поклонилась, ответила на ее намасте.

Когда ко мне вернулся голос, я проговорила:

– Пусть ваши одеяния будут только красного цвета, ваше высочество.

Я не закончила традиционное благословение – «и пусть ваш сын продолжит род вашего мужа». Ее единственный сын Мадхуп никогда не унаследует престол, и сейчас милосерднее пожелать королеве лишь одного – никогда не узнать вдовства.

Старшая махарани вызвала меня на ежедневный доклад. Слуга провел меня в гостиную, где она принимала меня в прошлый раз: сейчас за столом, кроме вдовствующей королевы, сидели три элегантные дамы, обвешанные драгоценностями. Четверка играла в бридж. Я приветствовала намасте сперва ее высочество, потом ее компаньонок.

Мадхо Сингх свистнул, проверещал: «Намасте! Бонжур! Милости просим!» – и перелетел из клетки на спинку стула хозяйки.

– Налани, несколько месяцев назад ты встречалась в Бомбее с Хелен Келлер[40], но настоящие чудеса творит вот эта особа.

Дама по имени Налани пристально рассматривала меня сквозь очки-половинки.

– Это правда?

Ее высочество опустила взгляд в карты.

– Дамы, знакомьтесь: Лакшми Шастри. Она вытащила нашу махарани из бездны отчаяния.

Я улыбнулась.

– Рада быть полезной, ваше высочество.

– Кажется, Гори, через месяц ты принимаешь французского министра финансов. Его супруге наверняка будет приятно, если Лакшми украсит ее руки мехенди. А у твоих детей, Ану, в третий раз ожидается прибавленье? Никто так не нарисует тебе мандалу, как Лакшми. Она сотворит чудо, оглянуться не успеешь – а у тебя уже родился внук.

– Вот это было б чудо так чудо, – захихикала Ану.

Махарани одарила меня благосклонной улыбкой. Я приняла ее похвалу, коснувшись своего лба.

Королева снова уставилась в карты.

– Я хочу, чтобы весь следующий месяц ты приходила к Латике несколько раз в неделю. После того как махараджа позволит ей поговорить с сыном, ей наверняка станет хуже и понадобится твоя помощь. – И ее высочество кивком отпустила меня.

Направляясь к двери, я услышала, как махарани сказала:

– На той неделе мне открывать Фестиваль пустыни[41]. Повезло, ничего не скажешь. Гори, на этот раз ты просто обязана ехать со мной. Почему я вечно должна судить конкурс усов в одиночку?

– Знаешь, как говорят: чем длиннее усы, тем длиннее лингам.

Их смех сопровождал меня до двери, летел за мной по коридору.

Мы с Маликом ехали на тонге к следующей клиентке. Я рассказывала о новых заказах, которые сделают нам подруги махарани Индиры, как вдруг повозка резко затормозила. Лошадь заржала и поднялась на дыбы. Одной рукой я вцепилась в руку Малика, другой – в навес, чтобы не выпасть из повозки. Что случилось? Мы наехали на камень? Угодили колесом в яму? Сбили бродячую собаку?

Тут я увидела Хари. Он сунул палку нам в колесо. Возница возмущенно размахивал руками и ругался на чем свет стоит. Сзади гудели машины. Прохожие оборачивались поглазеть. Даже белый теленок, жевавший на обочине картофельные очистки, поднял голову и уставился на нас.

– Идем. – Малик потянул меня за руку, схватил судки и выпрыгнул из тонги.

Я точно окаменела. Малик бросил вознице несколько рупий, вытащил меня из повозки, подхватил судки и потянул меня в переулок. Мои руки и ноги налились тяжестью, я словно плыла сквозь масло. Неужели я правда связана с Хари на семь жизней?[42]

Убедившись, что с улицы нас не видно, Малик поставил судки на землю, но руку мою так и не отпустил.

Хари отшвырнул палку, подошел к нам.

Малик сплюнул.

– Неужели нельзя было, как все люди, договориться о встрече?

Хари пропустил его слова мимо ушей.

– Тебя вечно нет дома. Ты мне нужна.

– Деньги?

– Да, но…

– Я думала, ты нашел другую для этих целей.

Он озадаченно нахмурился.

– Я о той потаскухе. Ты и ее деньги профукал?

– Ах, эта, – отмахнулся Хари. – Она… – Он примолк, покачал головой. – Слушай, мне нужна твоя помощь вот по какому делу. – Он отошел в сторону. За его спиной стояла девочка младше Малика и меньше его ростом. В обтрепанном грязном платьице. Босая. Сопливая. Хари мягко повернул девочку, и я увидела на ее правой ноге гнойную ссадину.

– Я прикладывал припарки, как учила Маа, но стало только хуже, – пояснил Хари.

Я не сдвинулась с места, но внимательно осмотрела рану.

– Кто это? – спросила я и удивленно воззрилась на Хари. – Откуда ты знаешь про припарки?

Он вздохнул.

– Должен же был кто-то помогать Маа после того, как ты сбежала. Сперва я отказывался, но потом она занемогла и попросила меня заняться женщинами, которые к ней приходили. Она научила меня тому же, что и тебя. – Он облизнул запекшиеся губы. – Здесь, в Джайпуре, людям тоже нужна помощь. – Девочка сунула в рот большой палец, и Хари аккуратно опустил ее руку. – Она дочь одной из танцовщиц.

Тринадцать лет назад Хари готов был сказать и сделать что угодно, лишь бы добиться своего. Правда, в первый год после свадьбы я верила каждому его слову. Один раз Хари принес букетик пастушьей сумки, который якобы нарвал у реки («Лакшми, это тебе. Видишь, цветы сердечком?»). А в другой – сухих плодов рудракши. («Из них можно сделать красивые бусы!») В такие минуты мое сердце таяло. Потом-то я узнала, что пастушью сумку он позаимствовал из запасов саас (она лечила ею от малярии), а красивые синие бусины – из четок, которые обронил гуру, проходивший через нашу деревню. Больше я не позволю себя дурачить.

– Сколько на этот раз?

– Неужели ты не видишь, ей нужна…

– Сколько?

– Она ведь совсем ребенок.

– Я уже дала тебе несколько сотен рупий. Ты хоть знаешь, каким трудом они мне даются? Так сколько?

Он пожевал губами. Крепче сжал плечи девочки, и она подняла на него глаза. Хари покачал головой, точно я его разочаровала.

Мне стало стыдно. Если он не соврал, девочке нужно помочь. Это было заметно невооруженным глазом. И хотя мне не верилось, что Хари правда изменился и продолжает дело саасуджи, я постараюсь помочь. Свекровь бы точно попыталась что-то сделать.

Я посмотрела на Малика, он выпустил мою руку. Я подошла к девочке, присела на корточки и осмотрела рану. Ссадина оказалась глубокой. Кожа вокруг раны отливала розовым, красным, лиловым. Мне не раз доводилось видеть, как мать Хари брала обеззараженную нить и тонюсенькой иголкой зашивала раны, но сама я никогда этого не делала. Попробовать можно, но не факт, что справлюсь. Вдруг девочке станет хуже и придется отнимать ногу.

– Надо зашивать, – сказала я. – Причем рану сперва нужно продезинфицировать, а потом наложить повязку.

Хари невесело усмехнулся.

– А сама ты этого сделать не можешь? Ну еще бы, ты теперь работаешь во дворце, где тебе возиться с нами.

Я почувствовала, что краснею. Я десять лет помогаю богатым – но лишь от незначительных недугов: скорее, успокаиваю нервы, чем лечу. Останься я с Хари, саасуджи наверняка научила бы меня и более сложным методам, которые были под силу только ей. Я представила, как свекровь смотрит на меня с таким же неодобрением, как сейчас Хари, и вздрогнула.

Он догадался, что задел меня за живое.

– И Радха теперь вращается в высшем обществе, – продолжал он, и не успела я уточнить, что Хари имеет в виду, как он добавил: – Сколько тебе заплатил казначей?

Я перевела взгляд на бедную девочку. Безгрешное дитя. Она не виновата в том, что бедна. Я достала тысячу рупий из тех, что дал казначей, и протянула Хари.

– Немедленно вези ее в больницу. И лекарства купи.

Хари хотел было взять деньги, но я убрала руку.

– Развод. Это мое условие.

Хари прищурился, пожал плечами, как будто ему все равно, забрал у меня деньги и сунул в карман.

– Я пришлю к тебе Малика с бумагами, – сказала я.

С минуту мы пристально смотрели друг другу в глаза. Наконец он кивнул.

Хари взял девочку за руку и направился прочь из переулка. Девочка обернулась и взглянула на меня.

– Хаи Рам, – проговорила я. Скоро же я рассталась с деньгами – а потому и не успела к ним привыкнуть. Правда, теперь нечем платить строителю.

– Гунда! – проворчал Малик.

Может, Хари дурной человек. А может, и нет. Мы ведь столько лет не виделись. Вдруг он изменился. Хотя вряд ли.

Я взяла Малика за плечи, чтобы он посмотрел на меня.

– Обещай мне, что никогда не возьмешь чужое. Обещай.

Малик не ответил, подхватил судки и зашагал прочь.

Домой я приехала раньше обычного. Встреча с Хари выбила меня из колеи, но я старалась не думать об этом. Я предвкушала, как сообщу Радхе новость о школе махарани. То-то сестра обрадуется: теперь она будет читать Шекспира вместе с наследницами лучших семейств Джайпура!

Подойдя к калитке миссис Айенгар, я заметила Радху, которая хлопотала у дворового очага: пересыпала муку из мешка в железную миску, просеяла и принялась проворно выбирать камешки. Радха все еще злилась на меня и на любые расспросы лишь кивала. А то и вовсе не поворачивала головы – сидела, уткнувшись в очередной роман, который взяла у Канты. Но теперь все будет иначе. Ведь я предложу ей такое, о чем ни она, ни я не могли и мечтать – такое, чего не предложит ей даже Канта.

Я подошла, поздоровалась.

Сестра взглянула на меня, но ничего не сказала. Пересыпала муку из миски в кастрюльку с растопленным ги. Сильно пахло мукой и сливочным маслом.

Я присела возле Радхи и впервые заметила, что ей так и не прокололи уши. Наверное, у Маа и Питаджи не было денег на золотые серьги. Ну ничего, теперь мы проколем ей уши и вденем в них золотые колечки.

– В следующий раз я возьму тебя во дворец.

Сестра изумленно моргнула, но продолжала помешивать муку в кастрюле. Я ждала ответа, но Радха молчала.

– Ты так стараешься. И пасту из хны делаешь лучше, чем я…

– Я не могу.

– Чего не можешь?

– Пойти с тобой во дворец.

– Почему нет? Канта отпустит тебя на денек…

– Она все время сидит в четырех стенах, – отрезала Радха. – И саас у нее не подарок. – Она высыпала в кастрюлю сахар. – Я нужна ей.

«А тебе – нет», – услышала я невысказанное.

Слова Радхи задели меня. Всего-то две недели назад эта девчонка ревела ночь напролет из-за того, что я отказалась взять ее с Маликом во дворец – а теперь делает вид, будто ей туда и не хочется? Может, я неудачно выбрала время? Надо было дождаться, пока Радха закончит готовить, и тогда уж сказать. А то она осторожничает – с тех пор, как чуть не устроила пожар и осквернила очаг миссис Айенгар.

Я взяла миску с толченым кардамоном, хотела высыпать ее в кастрюльку, но Радха перехватила мою руку.

– Куда ты. Рано.

Я смущенно поставила миску на место. Зря я полезла. Она гораздо лучше меня готовит ладду.

Радха перевернула тестяной шарик. Тот замечательно подрумянился.

Молчание затянулось.

– У меня для тебя сюрприз. Махарани Латика бесплатно берет тебя в свою школу. Представляешь? Ты пойдешь не в государственную, а в частную школу! Туда, где учатся все девочки, которые были на празднике у Парвати. Занятия начинаются на следующей неделе.

Радха продолжала помешивать в кастрюле.

– Радха?

– Я расскажу тете Канте, как увижу. Она обрадуется.

Может, сестра просто устала и до нее никак не дойдет смысл моих слов? Не слишком ли я нагружаю ее работой?

– Нужно будет сдать вступительный экзамен, но для тебя это пустяки. Ты ведь много читаешь и хорошо говоришь по-английски…

– Если тебе так хочется, я пойду туда учиться.

– Я думала, ты обрадуешься…

Она подняла глаза, впилась в меня взглядом.

– Ты хочешь, чтобы я сказала тебе спасибо? Ладно. Спасибо. А теперь мне нужно готовить еду, или ты задашь мне взбучку за то, что я опять ничего не успела.

Я моргнула. Моя сестра, которая три месяца назад благоговела передо мной, звала меня «Джиджи» с той самой минуты, как увидела, теперь вела себя так, словно ей безразлично, что я скажу или сделаю. Мне бы радоваться, что она понемногу отстраняется от меня, становится независимой, сама принимает решения – но я совершенно этому не обрадовалась. Я скучала по прежней Радхе, которая обнимала меня, когда мы лежали рядышком на кровати, беспомощно плакала, рассказывала о Маа, Питаджи и жизни в Аджаре.

Я медленно выпрямилась, разгладила сари. Радха добавила в кастрюльку молотую гвоздику. Наконец я проговорила, уняв дрожь в голосе:

– Если ты все-таки передумаешь и захочешь пойти со мной во дворец…

– Не передумаю. Оставь судки. Я их вымою и приду, – отрезала Радха, давая понять, что разговор окончен, и потянулась за кардамоном.

Девять

12 февраля 1956 года

Школа для девочек состояла из трех приземистых трехэтажных строений. С другой стороны улицы я наблюдала, как в ворота школы тянется вереница автомобилей, описывает круг по мощеной подъездной аллее и уезжает. Водители в рубахах цвета хаки и брюках со стрелками распахивали двери перед юными мемсагиб, которые ехали домой обедать. Некоторые ученицы ходили обедать в лавочки по соседству. Пансионерки питались в школьной столовой.

Младшие девочки, от восьми до двенадцати лет, были в голубых юбках с красным поясом и рубашках с короткими рукавами. Однокашницы Радхи и ученицы старших классов носили синие камизы, белые шальвары и бордовые чунни. Все девочки были в бордовых кардиганах: февраль в Джайпуре прохладный. Я слышала, что махарани входила во все подробности – начиная от школьной формы, кандидатуры директора (мисс Женевьева была учительницей ее высочества в швейцарском пансионе) до обеденного меню (ничего жареного, никакого сахара, много овощей и фруктов).

Радха училась только первую неделю, и я решила отвести ее обедать. Я закрутилась и почти не видела сестру, а мне хотелось спросить, как идут дела и нравится ли ей учеба. Я заметила, как Радха – румяная, в красивой опрятной форме – сбегает по школьной лестнице, и меня переполнила нежность. (Утром я предложила ее подвезти, Радха поморщилась и заявила, что боится помять костюм и провонять потом рикши-валлы.)

Радха спустилась с последней ступеньки и замерла как вкопанная, потому что дорогу ей перешла Шила Шарма – и даже не извинилась. Шила уселась на заднее сиденье родительского автомобиля. Радха поджала губы.

Я затаила дыхание.

К моему облегчению, Радха направилась к домику охраны, чтобы отметиться и выйти на обед. Пока привратник искал ее имя в списках, сестра нервно озиралась, покусывала губу.

Я окликнула ее. Она вздрогнула, обернулась – и явно не обрадовалась. Но я уже привыкла и не обижалась. У меня с собой не было ни судков, ни баулов с припасами – только дамская сумочка.

Радха снова окинула взглядом улицу и понурила плечи.

– Ты такая красивая в этой форме, – весело сказала я.

Радха смущенно оглядела себя, точно я сказала: смотри-ка, у тебя пятно.

Я продела ее худую ручку в свою и повела к лавкам с чаатом на другом конце улицы.

– Вот решила отвести тебя пообедать. – Я остановилась и поправила ее длинный чунни, чтобы тот ровно лежал на плечах. – Как тебе школа? Нравится?

– Да.

– Идем. – Я снова взяла ее за руку и продолжила путь. – Да, это тебе не деревенская школа, где работал Питаджи – хижина хижиной. Это твоя первая городская школа. Наверняка тебе многое непривычно. Ты уже нашла подружек?

Радха покачала головой, пожала плечами. Да. Нет. Наверное.

Нас обогнали две девочки, одетые точь-в-точь как Радха, обернулись, улыбнулись моей сестре, но она задумалась о чем-то и не ответила на приветствие.

Я сжала ее руку.

– Там наверняка замечательно. Столько новых впечатлений. – Я всматривалась в еду, которую продавали в лавках: самоса, чоле, пакора, дал баати – у меня глаз наметан.

– Хочешь сев пури? Самим их готовить долго, а тут закажем прямо из печи.

Я взглянула на Радху. Она подняла брови.

– Ты же не одобряешь уличную еду.

Она была права, но я ответила, что сегодня мы сделаем исключение. Радха еле заметно кивнула. Мы сели за столик возле лотка.

– Какие у вас учительницы?

Радха провела пальцем по щербатой деревянной столешнице и вздохнула.

– Учительница хинди мелкая, тощая, и у нее перхоть. Видела бы ты, какая грязная у нее шея!

– Радха! Разве можно так говорить о тех, кто учит тебя грамоте?

Она бросила на меня вопросительный взгляд: ты пришла читать мне нотации?

Я накрыла ее руки своими ладонями.

– Питаджи бы очень тобой гордился.

– Его и государственная школа устроила бы.

Это была правда: наш отец выступал за доступное образование для всех каст. Но школа махарани – это такой шанс! Какие знакомства Радха заведет, какие возможности перед ней откроются! Даже Питаджи радовался бы.

Нам принесли чай в стеклянных стаканчиках, пури с картошкой и чатни, завернутые в газету. Радха откусила большой кусок – должно быть, проголодалась. Я машинально коснулась ее руки: ешь как леди. Она огляделась, не видели ли однокашницы, как я ее поправила, и я тут же пожалела, что сделала это.

Я попивала чай.

– А остальные учительницы?

– Историю у нас ведет миссис Чанна. Злыдня. Девочка из моего класса на уроке разговаривала с подружкой. Миссис Чанне это не понравилось, и она заставила Соню сделать петушка – присесть, обхватить себя под коленками и дернуть за уши[43].

Школьные наказания не меняются. Я скривилась.

– Похоже, миссис Чанна хотела преподнести вам урок.

Радха повела плечами – мол, мне-то что. А ведь с Маликом и с Кантой она всегда такая веселая. Так почему же со мной куксится?

Я достала из сумочки узкий лайковый футляр.

– Раз уж ты так любишь читать, может, попробуешь сама писать книги? Это тебе поможет.

Радха уставилась на футляр, перевела взгляд на меня. Должно быть, ей никто никогда ничего не дарил. Сестра достала носовой платок, вытерла жирные ладошки. Медленно открыла футляр и аккуратно, точно боялась сломать, вынула из синего бархатного вместилища оранжевую, под мрамор, перьевую ручку. Провела пальцем по гладкому корпусу, открутила колпачок, полюбовалась гравировкой на золотом пере: «Уилсон. Лучшее качество»[44].

Губы Радхи застыли в полуулыбке. Вдруг она моргнула, положила ручку обратно и захлопнула футляр.

– Зря ты.

– Тебе не понравилось? – растерянно уточнила я.

– Если я ее потеряю, ты рассердишься. – Очередной упрек.

Радха снова набила рот пури с картошкой, точно вынуждая меня сделать ей замечание.

Я поджала губы и пододвинула к ней футляр.

– Это тебе, чоти бехен.

Младшая сестренка. Эти слова сорвались с моих губ. Так звал ее Малик: он заботился о Радхе, как старший брат. Я впервые назвала ее так.

Радха перестала жевать. С трудом проглотила пури.

– Спасибо, Джиджи.

Сестра быстро доела пури и сказала, что ей пора возвращаться: нужно перед уроком еще кое-что прочитать.

– Я бы прочитала утром, но молола для тебя хну.

– Если ты не успеваешь с уроками, я больше не буду просить тебя делать пасту. Справлюсь сама.

– Идем? – Радха вскочила со стула.

Мы подошли к воротам, Радха отметилась у привратника, пересекла двор, поднялась на крыльцо и скрылась в школе. Даже не попрощалась.

Я в задумчивости побрела прочь. Изначально сестра не хотела идти в школу махарани, однако ей не терпится вернуться с обеда и взяться за уроки. До чего непредсказуемая девочка.

– Жаль, что моя дочь не училась в такой школе.

Я вздрогнула, обернулась и увидела строителя Нарайю. Он подошел ко мне вплотную и ковырял зубочисткой во рту. Дородный, пузатый, в своей широкой курте он казался еще толще.

Я отступила на шаг.

– Вы меня напугали, мистер Нарайя.

– Правда? Прошу прощения, миссис Шастри. – Взгляд его был спокоен, но в голосе сквозила угроза. – Вы не забыли, что мы оборудуем ванные комнаты по европейской моде, как вы и хотели? К сожалению, на уборные денег уже не хватило. И на ставни тоже. – Он достал из кармана курты лист бумаги, снова приблизился ко мне. – Вы не заплатили по счету. – На меня пахнуло дешевыми биди и карри, которым он обедал.

Я потянулась к листку, но Нарайя отвел руку.

– Разумеется, теперь я возьму с вас вдвое.

Что? Ведь Самир договорился об отсрочке на два месяца. Я выхватила у строителя счет, впилась в него взглядом.

– Десять тысяч рупий? Но как же…

– Отсрочка? Два месяца истекли… – он поскреб шею, – позавчера. А в случае несвоевременной оплаты вы обязаны заплатить мне вдвое. Это указано в договоре.

Я так закрутилась – новые заказы, визиты во дворец, вдобавок нужно было собрать Радху в школу, ну и, конечно, работать, работать, работать, – что совсем забыла отметить это в блокноте.

– Я и так ждал два месяца. – Он поковырял в зубах. – Если я не получу денег сегодня же, дом мой. Это указано в договоре. Моя дочь выходит замуж, и молодым нужно где-то жить.

Хаи Рам! Денег у меня как не было, так и нет. Большую часть заработанного во дворце я потратила на ингредиенты для снадобий махарани Латики (Парвати так и не заплатила мне за сватовство), на форму и книги для Радхи, на комнату (миссис Айенгар подняла плату, поскольку теперь со мной жила сестра), ну и, разумеется, часть отдала Хари. Нарайя специально не доделал туалет. Не могу же я въехать в дом, в котором нет уборной!

Я выдавила улыбку, но получилась гримаса.

– Подождите еще немного.

Выражение его круглого, как у Будды, лица оставалось таким же добродушным, однако в голосе слышалось раздражение:

– Приданое моей дочери не может ждать. Иначе она родит до свадьбы.

Я подняла брови.

– Она беременна?

Он улыбнулся, показав потемневшие зубы. Можно подумать, я пошутила.

– Я ее сразу же вышвырнул из дома. Но сестра умолила меня принять ее обратно. В конце концов я нашел старого идиота, чтобы сбыть ее с рук. Но скоро все заметят, что она на сносях.

– Так жених ничего не знает?

Мистер Нарайя зашелся таким хохотом, что затрясся живот под куртой.

– Я же не дурак.

Я отшатнулась.

– Выглядите вы неважно, миссис Шастри. Давайте я вас отвезу туда, где вы держите деньги?

Я вцепилась в сумочку, словно в ней лежала вся сумма.

– Нет. Встретимся сегодня в три часа у ворот Джори-базара. Я принесу деньги.

Нарайя указал на меня зубочисткой.

– Вот видите, как просто.

Выбора не оставалось: придется просить взаймы у Самира. Он не раз предлагал мне денег, и я знала, что он готов дать мне в долг, однако просить не хотелось. Я отчаянно мечтала о собственном доме – и независимости – но терпеть не могла брать в долг, тем более у друзей. В особенности у Самира. Наши деловые отношения ограничивались тем, что я продавала ему мешочки с отварами, и после праздника у Парвати я старалась встречаться с ним лишь по этому поводу.

Я посмотрела на часы: половина второго. Самир наверняка у себя в офисе, если не обедает где-нибудь с клиентом.

Я махнула рикше.

У здания с высокими белыми колоннами я так струсила, что едва не сбежала. У меня вспотели ладони. Но где еще раздобыть денег? В банке? Кто же даст ссуду женщине без мужа?

Я похолодела при мысли о том, что ничем не отличаюсь от Хари – так же выпрашиваю внимание, деньги.

Я испугалась, что передумаю, и выбралась из коляски.

– Вот так сюрприз. – Самир указал на стул возле его стола. Стекло отделяло его кабинет от просторного зала, где за столами сидели пятеро чертежников. – Чаю?

Я покачала головой.

– Дело срочное. Иначе я бы не пришла. – Я облизнула губы. – Я просрочила платеж строителю.

– Сколько? – не колеблясь, спросил Самир.

Я протянула ему счет.

– Я верну с процентами.

Самир пробежал глазами счет, присвистнул, взглянул на меня, подошел к стоящему позади стола сейфу, набрал код, открыл дверцу и достал пачку банкнот. Сунул их в конверт, протянул мне, сел за стол.

Мне хотелось извиниться. Я думала, что справлюсь сама. Простите меня, Самир.

– Быть может, нужна… расписка? – помедлив, уточнила я.

Самир подавил улыбку; в уголках его глаз обозначились морщинки. Он встал из-за стола.

Пора идти, подумала я, поклоном поблагодарила Самира, направилась к выходу, зажав в руке конверт, и с облегчением вздохнула. Как хорошо, что Самира не пришлось упрашивать.

В дверях здания я едва не столкнулась с Парвати.

Я застыла на месте. У меня пропал дар речи. Как ни билась, я не могла изобрести предлог, зачем я здесь.

На празднике в декабре Парвати недвусмысленно предупредила, чтобы я держалась подальше от ее мужа. Я же явилась к нему на работу. Я залилась краской. Это не то, что вы подумали, хотелось сказать мне. Все совсем не так, как кажется. Не так ли отпиралась и Радха, когда Парвати заметила на ней пятна синего грима?

Парвати впилась взглядом в конверт и подняла брови.

Я сделала намасте (в одной руке у меня по-прежнему был конверт) и пробормотала:

– Самир-сагиб… заказывал… я принесла… это для клиентов.

Отчасти так и было. Самир действительно раз в месяц покупал у меня средство для укрепления волос – для махарани Индиры. Правда, не сегодня. Но я так спешила, что лучшего объяснения не придумала.

Через полчаса встреча со строителем. Я не могу лишиться дома! Я так волновалась, что, не попрощавшись, обогнула Парвати, выбежала из здания и махнула рикше.

А назавтра Парвати запиской отменила следующий сеанс мехенди.

Часть третья

Десять

Джайпур, штат Раджастан, Индия 15 марта 1956 года

К марту дела пошли так ходко, что новым клиенткам приходилось ждать, пока до них дойдет очередь. Я, Радха и Малик работали дни напролет. Поутру перед школой Радха готовила пасту для мехенди. Мы с Маликом набивали судки припасами и колесили по всему Джайпуру. После школы Радха шла к Канте, а вернувшись к миссис Айенгар, помогала мне готовить угощения госпожам. К вечеру мы уже выбивались из сил и обсуждали только насущное.

Ты купил лаймы для укрепляющего средства?

Ты сделала домашнее задание по математике?

Нам вернули деньги за прогорклое масло бавчи?

Дом в Раджнагаре был почти готов. Деньгами Самира я расплатилась с Нарайей и наняла другого строителя доделывать туалет. Электричество еще не провели, но можно было переезжать: пока обойдемся масляными лампами.

В одно прекрасное утро, когда прохлада еще не сменилась жарой, я спустилась с судками во двор, чтобы ехать к первой за день клиентке. Радха с Маликом уже были там, и, подойдя к двери, я услышала их разговор.

– Нет, это была ты. Я тебя видел так же ясно, как сейчас, – втолковывал ей Малик, как неразумному малышу.

– Допустим, это была я. И что с того? Я не обязана перед тобой отчитываться.

– А я и не просил у тебя отчета. Просто будь осторожна, акча?

Последнее время они препирались, как брат с сестрой. Я думала, всему виной недосып и непомерная нагрузка.

Я вышла за ворота.

– Осторожна? Это еще почему?

Радха бросила на Малика раздраженный взгляд и ушла в школу.

– Сейчас вернусь, – не поднимая на меня глаз, сказал Малик. – Забыл веер из хус-хуса.

К махарани Латике я теперь ездила раз в неделю – скорее, чтобы ее поддерживать, чем лечить. Молодая королева почти оправилась от горя и с каждым днем все больше интересовалась делами школы.

Как-то раз в воротах дворца нам встретился блестящий черный «Бентли». За рулем была махарани Латика в темных очках и белом шифоновом шарфе. Рядом с ней сидела фрейлина.

– Как хорошо, что я тебя встретила! – Махарани расплылась в ослепительной улыбке. – К сожалению, сегодня я не смогу, но казначей тебе заплатит. Я решила научить юных леди танцевать фокстрот. Хочешь, поедем со мной, посмотришь, как твоя сестра танцует.

Я не знала, как быть. Я бы с радостью полюбовалась Радхой, но обрадуется ли сама Радха? Или решит, что я за ней шпионю?

Я вежливо отказалась от предложения махарани и решила, что вместо этого схожу к Канте. Узнаю, как протекает беременность, а заодно и поговорю о Радхе. Как бы я ни старалась убедить себя, что со временем сестра перестанет на меня дуться, мне уже самой в это не верилось. Канта по возрасту ближе к Радхе, наверняка она подскажет, как задобрить сестру.

Канта слушала радио на диване в гостиной. Она приветливо встретила меня, предложила чаю, объяснила, что доктор велел ей лежать до самых родов, так как у нее начались кровянистые выделения. Канта скинула сари с плеча, гордо продемонстрировала мне чуть округлившийся живот.

– Ты только не смейся, Лакшми, но мы с саасуджи теперь регулярно делаем пуджу! – Заметив выражение моего лица, Канта хихикнула. – Я готова на что угодно, лишь бы это пошло на пользу ребенку.

Я улыбнулась и подняла руки: мол, сдаюсь.

Вошел с подносом Баджу, слуга, шевельнул усами. За ним последовала свекровь Канты, мать Ману: она ворчала, что Баджу сделал ей слишком густой ласси. Слуга подал мне чашку чая, а Канте – стакан розового молока[45] и блюдце вигны[46].

– На счастье. – Саас кивнула на блюдце.

Баджу пробормотал что-то себе под нос и вышел из гостиной.

Свекровь Канты уходить явно не собиралась: она сообщила мне, что без нее Канта нипочем не разберется, как растить ребенка.

– Она даже не знала, что детям дают розовое молоко, чтобы щечки были розовые!

Канта спрятала улыбку за стаканом.

Наконец саас удалилась – дескать, иначе Баджу переложит специй в сабджи.

– Если есть слишком много острого, ребенок родится злым, – пояснила она.

Когда свекровь Канты ушла, я поставила чашку на стол. Мне неловко было обсуждать Радху с моей подругой, я стыдилась, что не понимаю собственную сестру и не в силах справиться с нею.

– Канта… вы с Радхой так сдружились. И я подумала, вы сможете мне объяснить…

Не успела я договорить, как в гостиную ворвались Радха, Малик, саас Канты и за ней Баджу. Радха была в школьной форме; рукой она закрывала глаз. Вид у нее был мрачный.

Я вскочила с дивана.

– Что случилось? Почему ты не в школе?

Радха замерла: не ожидала меня увидеть. Потом опустила руку: вокруг ее левого глаза расплывался синяк.

Я ахнула, бросилась к сестре.

– Хаи Рам! – воскликнула с дивана Канта.

– Руки-ноги целы? – Я схватила Радху за плечи, осмотрела, нет ли повреждений. – Баджу, принеси лед.

– Позвоним в полицию? – предложила саас Канты.

– Нет! – крикнула Радха и сжала кулаки.

– Радха! – одернула я: нельзя повышать голос на старших.

Баджу принес пузырь со льдом. Я прижала его к опухшему глазу Радхи. Чуть погодя она вырвала у меня пузырь, отошла и плюхнулась в кресло.

– Шила Шарма – дура!

У меня екнуло сердце. Что еще стряслось?

– Шила Шарма тебя побила? – уточнила саасуджи и сказала Канте: – Я тебе говорила, Шарма-младшая – невоспитанная девчонка. А оказывается, она сущая гунда!

Канта молча таращилась на нас круглыми от изумления глазами.

– Не била она меня, – раздраженно бросила Радха. – Ударила локтем, когда мы танцевали фокстрот.

– Фокс… трот? – с тяжелым акцентом выговорила саасуджи таким тоном, что сразу стало ясно: для нее западные танцы – хуже драки. – Нет, ты видишь, чему их там учат, в этой школе? Западные обычаи совершенно не годятся для раджастанских девочек. – Она фыркнула.

– Баап ре баап, саасуджи! – Канта повернулась к Радхе: – Она ударила тебя на уроке? Случайно или специально?

– Да. Нет. – Радха потупила взгляд. – Наверняка специально.

– Почему?

– Она терпеть меня не может. – Сестра замялась. – Махарани поставила нас с ней в пару. Шила твердила, что я никогда не выучусь танцевать, потому что у меня ноги слишком большие. А потом заехала локтем в глаз и сказала: «Кала калута баинган лута». Ты темнее баклажана.

– Надо позвонить миссис Шарме. – Канта посмотрела на меня.

Радха шлепнула по подлокотнику кресла, да так, что мы все подпрыгнули.

– Нет! Я не ябеда. Только… я им не ровня. Росла не во дворце. Неуклюжая. Не так одеваюсь. И туфелек у меня таких нет. Я другая, и они это знают.

Она нервно взглянула на меня, заметила мое изумление. Радха никогда не говорила мне, что в школе чувствует себя чужой. А я и не догадывалась, что девочки из богатых семей над ней издеваются.

Канта нахмурилась.

– То есть Шила тебя ударила, потому что ты не такая, как они?

Радха покосилась на меня и ответила жалобно:

– Может, она помнит, как я кидалась в нее камнями.

Канта посмотрела на меня: это правда?

Я покачала головой.

– Чепуха. Ты же в нее не попала.

– Не хватало еще, чтобы попала! – воскликнула Канта. – Девушкам не пристало кидаться камнями!

– Голова болит. – Радха схватилась за лоб.

Саас Канты стрельнула глазами в Баджу, который стоял у дверей.

– Что застыл, дурак? Принеси воды и аспирину.

Баджу обиженно пошевелил усами и вышел из гостиной.

– Что ж, это легко исправить.

Канта повернулась к столику, на котором стоял телефон, подняла трубку и, не успела я возразить, как она уже договорилась с портным, что назавтра привезет Радху снимать мерки, чтобы пошить ей английские платья. Потом Канта позвонила своему парикмахеру и попросила сделать Радхе модную стрижку под пажа.

Наконец она с улыбкой положила трубку, посмотрела на Радху, потом на меня.

– Только не ругайся, Лакшми. Современная девушка хочет выглядеть… современно.

Радха вскочила, обняла Канту за шею.

Я отвернулась. Канта знает, что сказать и чем порадовать мою сестру, я же понятия не имею.

Одиннадцать

20 апреля 1956 года

Не очень-то мне хотелось отмечать новоселье, но Малик приставал с расспросами, и я сдалась. Меня ничуть не удивляло, что он так любит индуистские ритуалы – тот же Гриха Правеш. Многие мусульмане (большинство из них веками жили в Индии и не уехали даже после раздела) соблюдали и наши, и свои традиции. В конце концов, праздники – всегда радость, поэтому их любят все.

У входа в мой новый раджнагарский дом Малик воткнул два бамбуковых шеста и натянул между ними гирлянду из листьев манго. Меня это немного смутило: листья манго – символ плодородия, у меня же, учитывая обстоятельства, дети вряд ли появятся. И все же я была счастлива, что наконец-то называю этот дом своим. Может, поэтому Малик, который знал меня почти так же хорошо, как я сама себя знала, и решил устроить торжество. Эти стены – мои. Эти окна, мозаичный пол, земля во внутреннем дворике. Казалось, даже звезды над крышей принадлежат мне.

Малик уговорил меня пригласить пандита, чтобы провести церемонию очищения для Гриха Правеш. Вещи нужно вносить в дом строго в благоприятную дату, выбранную жрецом (то есть, как выяснилось, двадцатого апреля): в противном случае мы навлечем на себя беду.

– Я найду нам пандита, тетя босс, дешево-предешево, – пообещал Малик.

– А я приготовлю угощение, – подхватила Радха. Ей не терпелось съехать от миссис Айенгар. Полгода назад, по приезде в Джайпур, она охотно спала на каменном полу моей комнатушки, теперь же чем больше времени сестра проводила у Канты и в школе махарани, тем меньше ей нравилось наше скромное жилище.

Радха и Малик собрали наши пожитки в два металлических чемодана, рассовали по матерчатым и виниловым сумкам. Натерли газетами окна в нашем новом доме, отряхнули пыль со встроенных полок, навели блеск на мозаичный пол, подмели дворик и застелили утоптанную землю пледами и одеялами для гостей. В дом до окончания церемонии очищения заходить было нельзя.

Верный своему слову, Малик нанял пандита за двадцать рупий, лысого, низкорослого, с тощими, точно картофельные ростки, руками и ногами, торчащими из-под шафранового одеяния. Пандит носил очки со стеклами толщиной в бутылку подкрашенной водицы, которой торгуют лоточники. (Непонятно, то ли все пандиты смахивают на Ганди-джи, то ли Ганди-джи похож на всех пандитов сразу?) Ставни, необходимые для Гриха Правеш, я так и не купила, и пандит заупрямился, не хотел начинать обряд, пока Малик не задобрил его еще пятью рупиями.

Помощники жреца принялись доставать атрибуты церемонии: статуэтку Ганеши, серебряные блюда, три серебряные чаши, сандаловые благовония, цветы (разумеется, красные, на счастье – наверняка их сорвали в парке по пути сюда, как обычно делают женщины утром по дороге в храм), листья камфорного лавра, красную свечу, красную хлопковую нить, семена кунжута, зерна пшеницы, глиняную миску с красной пастой из киновари, серебристый горшочек масла ги, колокольчики и деревянные четки на красной бечевке.

Малик добавил к этому свежие сласти, которые утром купил в лавочке на углу.

Сначала пандит устроил алтарь Ганеши. Жрец то и дело сверялся с захватанной книжицей заклинаний, хотя, по-моему, знал их наизусть. «Бивень[47] в его руках олицетворяет служение; стрекало направляет нас на путь истинный; веревка напоминает о том, что связывает нас с богом; избранным своим он дарует все блага».

Начали собираться гости. Традиция обязывала пригласить на церемонию всех соседей, знакомых и незнакомых, поднеся им сладкое угощение, и Малик поутру оставил у каждого на крыльце коробку сластей. Соседи прибыли первыми: им любопытно было познакомиться с нами и осмотреть новый дом.

Мы с Радхой радостно приветствовали мистера и миссис Панди, наших бывших соседей у миссис Айенгар. Подозреваю, что и Радха, как я, не осталась равнодушной к красавцу-учителю Шилы Шармы.

Пришли мистер и миссис Айенгар. Бывшая хозяйка демонстративно оглядела дом и поморщилась:

– Дом маловат, хорошо хоть двор есть.

Я лишь улыбнулась. Сегодня ничто не омрачит моего настроения.

Клиенткам я о церемонии не обмолвилась. Негоже было приглашать их на новоселье: ведь мой дом гораздо скромнее, чем их. Но Радха явно проговорилась Канте – я заметила, как сестрица прыгает от радости, завидев ее и Ману. Меня уколола ревность: когда я вхожу в комнату, Радха почему-то так не ликует. С тех пор как Радха поступила в школу махарани, пропасть между нами ширилась.

Канта казалась веселой, хотя под глазами ее залегли тени. Малик помог ей опуститься на покрывало. Я справилась о самочувствии Канты: мы не виделись несколько недель, ей нездоровилось и было не до мехенди.

– Прекрасно, вот только читать не могу и ездить на машине – и то, и другое я люблю делать очень-очень быстро. Еще не спится и кусок в горло не лезет, – захихикала она.

Гости устроились кто где и негромко беседовали, жрец сыпал лавровые листья в горшочек масла ги. Потом чиркнул спичкой, поджег листья, потыкал их палочкой. Не прерывая мантры «Ом гам ганапатайе намаха», указал на благовония, и помощник поспешил их зажечь. По двору поплыла непривычная смесь горящей камфоры, ги и сандалового дерева – мускусная, сладкая, насыщенная, с горчинкой, аромат былых, давно забытых церемоний.

Я вспомнила свою свадьбу: обряд совершили наспех, пандит всё сетовал – тех грошей, что ему заплатили, едва хватило на ги. Не было церемонии чура, во время которой дядюшки дарят невесте браслеты и деньги: ведь у меня не было дядюшек. Питаджи с трудом стоял на ногах, пожелтевшие белки его глаз были в красных прожилках от пьянства. Маа отгоняла мух от жалкого угощения: плов, самоса, сабджи и сласти.

Я рыдала, прикрыв лицо красным сари – откуда и брались слезы! Я-то думала, что за пять дней споров с матерью выплакала все глаза. Кто же будет вести уроки вместо Питаджи? Неужели пятнадцать лет – это так много, что впору покинуть родительский дом? Кто будет молоть и жарить нут, когда я уйду? Кто принесет тебе воды из колодца?

Кроткая Маа была непреклонна. Ее учили подчиняться родителям и мужу, не спорить, не задавать вопросов, не возражать. Она сказала, что я набралась глупостей из книг Питаджи. Они внушили мне бредовую идею, будто я вольна сама решать, как быть. Я же обязана выйти за того, кого выбрали родители, как когда-то вышла моя мать. Изменить эту древнюю традицию не под силу ни ей, ни мне. Да и кормить меня не на что.

Я смотрела на шею Маа – когда-то там висела золотая цепочка, оставленная ею отметина будет вечно напоминать о маминой жертве, – и понимала, что она права.

Но понимала я и то, что замужем превращусь в джаайю[48]: муж прорастет в моей утробе нашими будущими детьми. Едва у нас пойдут дети, не будет больше никаких «я»: только «мы» и «они». Как часто я просила свою тезку, богиню Лакшми, услышать мои молитвы: «Я жажду мудрости трех Сарасвати! Позволь мне увидеть свет, прежде чем запирать в четырех стенах!» Но Лакшми лишь воздевала тонкие руки, точно извинялась: «Так уж повелось».

Как бы мне хотелось разделить сегодняшнюю радость с родителями. Я усадила бы их на почетное место – перед пандитом – познакомила с гостями, своими руками поднесла бы им бурфи, овеяла их разгоряченные лица веером из хус-хуса…

Шуршание вывело меня из задумчивости. Радха закрылась чунни, точно аромат, исходящий от алтаря, ударил ей в нос. Потом вскочила и направилась в уборную – третий раз за час.

Малик караулил ее у двери и, едва она вышла, что-то прошептал ей на ухо, сбегал к мутки, принес воды. Стоял апрель, но сестра обмахивалась руками, точно изнывала от зноя. Малик протянул ей стакан, Радха отпила глоток и побледнела. Я устыдилась: переезд, уборка, учеба, мехенди – неудивительно, что Радха выбилась из сил.

Наконец она села на место, и я заметила, что сестра умылась: щеки порозовели, ко лбу прилипли мокрые пряди. Куда и девалась тощая замарашка, что пришла ко мне полгода назад! Радха налилась, как манго в июне. Изменилась осанка: прямые плечи, гордо поднятая голова, уверенная походка. Стрижка под пажа так шла к ее овальному личику. Исчез деревенский говорок, никаких тебе «маленький-премаленький» и «далеко-предалеко». Позавчера она ввернула такое словцо – как его бишь? «антидилювиальный»[49]? – и я даже спросила, что это значит. Я гордилась тем, как легко она усваивает знания.

Пандит-джи высыпал в костерок семена кунжута, пшеничные зерна, добавил красную пасту. Пламя погасло, вверх потянулся дымок. Жрец обернул горячий горшочек банановыми листьями, хотел вручить мне, но я кивнула на Радху. Я знала, что ей будет приятно поучаствовать в церемонии. Радха прикусила нижнюю губу, застенчиво улыбнулась, поставила горшочек на голову, осторожно поднялась и направилась в пустой дом, чтобы очистить его от скверны.

На ней было платье, сшитое по заказу Канты – шифоновое, легче перышка, с обтягивающим лифом. «Такое же было у Мадхубалы в «Мистер и миссис 55», – сказала Канта. – Я попросила портного пришить на пояс золотые цепочки, как в фильме».

Ткань обтягивала грудь Радхи, и она морщилась, точно от боли. Сестра покачивала бедрами (полгода назад они были узкие, как у мальчишки!), и я с возмущением заметила, что мужчины провожают ее оценивающими взглядами, таращатся на ее зад. Ей же всего тринадцать! Но выглядела она старше своих лет – что да, то да.

Помощники жреца трижды описали круг по комнате и двору с красными нитями в руках, начиная с востока, пандит окропил все святой водой, потом опустил глиняный горшочек с зерном и красными цветами в ямку, которую Малик вырыл в юго-восточном углу двора. Теперь, когда мы ублажили богов, попросили их уберечь дом и всех его обитателей от злых умыслов и невзгод, ничто нам больше не угрожало.

У ворот дожидалась верблюжья повозка с нашей поклажей: до окончания обряда вносить в дом вещи запрещалось. После ухода гостей приятели Малика (которых тоже пригласили на новоселье) перетаскали баулы и чемоданы в дом. Я заметила, что Малик устал, и отпустила его домой: мы с Радхой сами все уберем. Малик радовался, что церемония прошла гладко (пандит пробыл у нас целых три часа!); наконец они с друзьями ушли.

Мне не терпелось устроиться в собственном доме: я принялась разбирать чемоданы, раскладывать одежду на полках, а Радху попросила заняться кухней. Сестра наклонилась над чемоданом, развернулась и вылетела из комнаты. В уборной ее стошнило. Наверное, ты съела что-то не то, предположила я, когда Радха вернулась.

Она покачала головой и направилась к чарпою.

– Я чуть-чуть полежу… – И мгновенно заснула.

Бедняжка. Хлопочет день-деньской, к вечеру так устает, что клюет носом. Я решила, что все-таки разберу вещи. Закончив, принялась за кухню: достала из чемодана кастрюли, железные миски, чашки, стаканы. Баулы с кухонной утварью подождут до утра. Я обвела комнату довольным взглядом.

Радха не шевелилась. Я подошла полюбоваться спящей сестрой. Платье, как у Мадхубалы, обтягивало ее округлившиеся бедра. Волосы блестели от кокосового масла. Кожа сияла. Непохоже, что Радхе нездоровится: вид у нее довольный, умиротворенный. Напою-ка я ее водой с медом и имбирем. На раннем сроке беременности это всегда помогает от тошноты.

Вдруг меня осенило, да так, что зазвенело в ушах, в горле застрял комок, по спине пробежала дрожь. Радху тошнит. У нее болит грудь. Она постоянно без сил. Кажется, сестра говорила, что у нее уже начались месячные. Уж не беременна ли она?

Но от кого? Она же ходит в школу для девочек, там и мальчиков-то нет. Малик слишком мал. Ману, муж Канты? Не похож он на коварного соблазнителя. Мистер Айенгар? Баджу? Кто?

И тут я догадалась. Сердце мое ухнуло, точно на него прыгнул тысячефунтовый бык-брахман.

На базаре в Розовом городе воняло прогорклым маслом, гнилыми овощами, соляркой.

Малик сидел на низкой стене напротив любимого ларька с чаатом. Они с мальчишками курили «Красное & белое» (английские сигареты стоили дороже наших биди, но с тех пор как мы стали работать во дворце, Малик форсил).

Он рассказывал друзьям о блюде, которое специально для него приготовил повар махарани в прошлый наш визит во дворец. Завидев меня, Малик осекся на полуслове.

Должно быть, я напоминала гепарда перед прыжком – дикого, опасного зверя. Волосы выбились из узла. Сари смялось от того, что, разбирая и раскладывая вещи, я то и дело наклонялась, присаживалась на корточки. В глазах сверкала ярость.

Малик соскочил со стены, протянул приятелю окурок.

– Тетя босс, – произнес он.

– Отведи меня к Хари.

* * *

Мы шагали узкими извилистыми улочками, Малик то и дело останавливался – у тележек с чаем, у лотков с пааном, – спрашивал продавцов, не видели ли они Хари. Чай-валлы и их покупатели пристально смотрели на меня. Я пристально смотрела в ответ. На рынке беженцев мы миновали сапожницу, которая сидела на тряпичной подстилке, аккуратно разложив инструменты на самой обочине. Сапожница скользнула взглядом по моим сандалиям и заметила:

– Джи, у вас ремешки растянулись.

Наконец мы подошли к безликому дому, который, как и соседние постройки, десятки лет назад покрыли розовой штукатуркой. На нижнем этаже ютились лавки. В одной из них мастер заделывал широкую трубу. В другой портной торговался с клиентом, а два его подмастерья что-то строчили в тусклом свете голой лампочки, согнувшись за крохотными швейными машинками. В третьей хлопотал продавец ласси. Перед его лавкой собралась небольшая толпа; мужчины болтали, смеялись и бездумно швыряли глиняные стаканчики в придорожную канаву.

Малик свернул в темный проулок. Я последовала за ним. Мы вскарабкались по лестнице на узкую, слабо освещенную площадку. Малик шагал бесшумно, по очереди заглядывая в раскрытые двери комнат. Наконец повернулся ко мне и кивнул.

На деревянном полу играли в карты двое мужчин. Когда я вошла, они подняли на меня глаза. Окна не было, в комнате стояла жуткая вонь. Стены были в щербинах, штукатурка отваливалась кусками. Единственным предметом мебели в этой конуре был чарпой, на котором спал третий мужчина. Хари. Продавленная сетка чарпоя едва не касалась пола.

Меня пронзила острая боль, и я набросилась на него, дав выход ненависти, которую не чувствовала в нашу первую встречу в Джайпуре. Я колотила его по рукам. Била по ушам. Осыпала ударами плечи. Я готова была голыми руками размозжить ему череп.

Хари закрыл голову ладонями, перевернулся на спину и крикнул:

– Арре!

– Мадарчод! – визжала я. – Салла кутта!

Впервые в жизни я ругалась, как мужик.

Игроки застыли с картами в руках. Малик крикнул им, чтобы они ушли, замахал на них, точно разгонял голубей. Мужчины встали, бросили карты и вышли из комнаты. На пороге обернулись поглазеть, но Малик бросился к ним, вывел в коридор и закрыл дверь.

Хари перевернулся и сел на кровати. Попытался схватить меня за запястья, но гнев наделил меня силой Шивы. Я вырвалась из его рук, градом обрушила на него пощечины.

Я орала во все горло, плевать, что подумают соседи или покупатели ласси.

– Она же еще ребенок! Она тебе как сестра! Ты бы сделал такое с сестрой? Ублюдок! Ослиная задница! Никчемный кусок дерьма!

Хари с трудом поднялся, но не удержался на ногах, опрокинул кровать и на четвереньках отполз к стене. Я не отступала: пинала, лупила, осыпала его пощечинами, так что в конце концов у меня заболели руки. Я обвела взглядом комнату: чем бы еще ему врезать? Хари воспользовался заминкой, вскочил, схватил меня и прижал к стене.

– Хватит! – крикнул он, прижимая мои руки к бокам. – С ума ты спятила, что ли?

Он смотрел на меня с ужасом.

– Что на тебя нашло?

Из рассеченного лба Хари сочилась кровь, на щеках алели ссадины.

Он так крепко держал меня, что, как ни пыталась, я не сумела высвободить руки. Мы задыхались, точно псы, сцепившиеся из-за куска мяса. Не успел он опомниться, как я плюнула ему в лицо, и слюна потекла по его щеке.

Тут он врезал мне с такой силой, что зуб впился в мою щеку, и рот наполнился кровью.

– Басс! – прорычал он. Хватит!

Мне мерзила сама мысль о том, что он прикасался к Радхе, ложился на нее потной вонючей тушей. Ей всего тринадцать лет. Она совсем ребенок, едва ли она вообще представляет, чего мужчины хотят от женщин. Это я во всем виновата. Если бы я осталась с Хари, была бы хорошей женой, он не покусился бы на Радху. Не обесчестил бы ее. И вот теперь она носит его ребенка.

Я сползла по стене. Положила голову на колени, обхватила их руками, зажмурилась и завыла, раскачиваясь всем телом. Что я сделала со своей жизнью, с жизнью моих родителей и сестры! Не будь я такой самовлюбленной, ничего этого не случилось бы. Сестру не опозорили бы. Я успела бы утешить умирающую свекровь. Родители не познали бы унижений. И все ради чего? Ради моей независимости? Какая же я эгоистка!

Малик открыл дверь, поеживаясь от страха.

– Тетя босс!

Я не ответила, он подошел, потряс меня за плечо.

– Тетя босс. Это я.

Он повторял это снова и снова, наконец я открыла глаза, увидела его перепуганное лицо, понурые плечи. Куда и девалась его бравада. Зачем я притащила его в эту дыру?

– Иди домой, – сказала я.

Малик покачал головой, смерил меня холодным взглядом, вышел из комнаты и закрыл дверь. Мне следовало бы догадаться, что он не бросит меня так легко, как я своих родных. Если понадобится, он останется здесь на всю ночь.

Хари поднял чарпой, поставил, сел, не сводя с меня настороженных глаз.

– Зачем ты пришла?

Из его рассеченного лба сочилась кровь. Неровные пряди волос закрывали уши. Хари давно не брился и с отросшей жиденькой бороденкой смахивал на кочевника из Кашмира. Одет он был дешево, но чисто, и сандалии на нем были новые.

Кто из нас больше виноват в том, о чем я собиралась спросить?

– Как давно ты делишь ложе с Радхой?

Он выпрямился. Выпучил на меня глаза.

– С чего ты взяла?

– Как давно?

– Еще не хватало… она же ребенок!

– Я поверила тебе, когда встретила тебя с той девочкой. Думала, ты помогаешь женщинам. А ты и тогда мне соврал, и сейчас врешь!

– Я к твоей сестре даже не прикасался! – Он отвернулся, потер руки. – Хотя она, конечно, предлагала себя…

– Предлагала себя?

Нижняя губа Хари налилась кровью, и он осторожно провел по ней языком.

– Она пришла в мою деревню, посулила мне денег, если я отвезу ее к тебе. Я не поверил. Тогда она предложила, мол, делай со мной что хочешь. – Он вызывающе вздернул подбородок. – И я мог бы воспользоваться ею, но я этого не сделал. Я не такой.

– Тогда как она забеременела?

Он разинул рот от изумления.

– Скоро уже живот виден будет.

– Нет! – Хари покачал головой.

– Да!

Он встал, подошел ко мне, опустился на корточки, взял меня за руки.

– Лакшми, я тут ни при чем.

Если бы он врал, прикрывал бы шрам на подбородке.

Я порылась в памяти: как впервые увидела Радху, с растрепанной косичкой, как она встречала меня дома с далом баати и сабджи, как поливала во дворе камелии и жасмин (поскольку обещала миссис Айенгар), как Радха с Маликом играли в пять камешков на полу нашей комнаты.

С тех пор как я начала работать во дворце, воспоминания мои затуманились; мы с Радхой стали видеться реже и недолго. Если она была не в школе и не у Канты, тогда где ее носило?

Я нахмурилась.

– Она приехала в Джайпур вся в синяках.

Хари вернулся на чарпой, потрогал кровоточащую ссадину на лбу, поморщился.

– Мы ехали не на поезде. Твоими деньгами я заплатил долги. Добирались на попутных грузовиках, крестьянских повозках. – Он сглотнул. – Как-то раз остановили грузовик с овцами. Водитель отлучился отлить, я тоже пошел, возвращаюсь, а он… – Хари стрельнул в меня глазами и отвернулся. – Но я ему помешал. Ничего не было. Радха не пострадала.

Я прикрыла глаза ладонью. Это я во всем виновата.

С улицы доносился смех, болтовня. Мы долго молчали.

Наконец Хари спросил:

– От ее ребенка ты тоже избавишься? Как избавлялась от наших детей?

Я отняла руку от глаз, воззрилась на него.

– Что?

– Ты избавлялась от наших детей. Почему? – У него дрожали губы.

Я проглотила комок.

– Каких еще детей?

На глаза Хари навернулись слезы.

– Маа знала, чем ты занимаешься. – Он сложил ладони. – Как ты могла?

– Не говори глупости.

– Наши дети были даром Бхагвана.

Я с трудом удержалась от крика. Даром божьим?

Днем я пила снадобья, отвары, зелья, которые готовила для меня саас, чтобы я понесла. Но пока муж и свекровь спали, я принимала средство, благодаря которому за два года брака у нас не случилось детей. Почувствовав, что начинается тошнота и больно дотронуться до груди, я пила отвар из коры корней хлопчатника по рецепту саас. И успокаивалась, лишь когда начинались месячные: значит, я больше не беременна.

Мать Хари открыла мне глаза. Как ему объяснить?

День за днем я помогала ей лечить женщин, в большинстве – совсем еще юных, лет двадцати, а то и моложе, изнуренных частыми родами, которые давались им нелегко. Эти женщины непрестанно тревожились о том, чем накормить свой выводок; по вечерам они мечтали лишь об одном: чтобы муж вернулся с поля усталым и не обременил их новыми заботами. Однажды саасуджи научила меня готовить противозачаточные отвары. И я поняла, что кора корней хлопчатника меняет жизнь: благодаря ей у женщин появляется выбор.

Этого-то я и хотела: жить полной жизнью. С детьми об этом можно забыть. С того самого дня я жадно впитывала знания, которыми делилась со мной свекровь. Она формировала меня, как скалка – лепешку чапати. Я в одночасье осознала, что передо мной открывается масса возможностей.

Хари встал, принялся мерить шагами комнату.

– Я думал, ты ушла к другому. Думал… что я только не думал. Что тебя убили. Что твой труп валяется в канаве. Что тебе руки-ноги переломали, что ты захворала. Везде тебя искал. Ночей не спал. Работать не мог. А Маа… – он посмотрел на меня: во взгляде его читалась боль. – Она так и не оправилась от твоего ухода.

Я зажмурилась. Представила, что свекровь сейчас здесь, с нами – в опрятном вдовьем сари, круглых очках. Добрая и кроткая, как всегда. Прости меня, саасуджи.

Я вытерла глаза, нос.

– Ты не стоишь ее мизинца, – сказала я Хари.

Глаза его вспыхнули от злости.

– Она всегда была на твоей стороне. Когда мать обнаружила, что ты забрала с собой все ее деньги и ступку для трав, то догадалась: ты ушла навсегда. И не рассердилась ничуточки – лишь сказала: «Шабаш». Думала, я не слышу, как она радуется за тебя. А я слышал. Моя мать выбрала тебя!

Хари плакал, не таясь и утирая слезы ладонями.

Никогда бы не подумала, как обрадуется его мать, что я взяла деньги. Я ни разу ей не призналась, что Хари меня избивает, поскольку я не могу родить ему ребенка. Он почти никогда не бил меня по лицу, а сари скрывало синяки на теле. Лишь теперь я вспомнила, что когда к свекрови приходили избитые женщины, она обязательно просила меня приготовить припарку. Быть может, подсказывала, чем лечиться?

– Каждый раз, когда у меня начинались месячные, ты избивал меня так, что я не могла подняться с пола. – Я до сих пор не забыла тот давний страх. – И однажды я поняла: с меня хватит.

Он поморщился.

– Но я же… я же пытался искупить вину.

Вот так новость.

– И как же? Ходил за мной по пятам по всему Джайпуру, вымогал деньги?

Он заговорил было, но осекся, нерешительно ощупал шишку на лбу.

– Я помогаю женщинам, которые попали в беду.

– Это шлюхам-то? – недоверчиво уточнила я.

Хари лишь покачал головой.

– Не веришь. Что ж. Десять лет назад я и сам себе не поверил бы. Но вот в чем дело… после того, как ты сбежала, Маа научила меня тому же, что и тебя. И я наконец понял, почему женщины обращались к ней. Она была их последней надеждой.

Заметив мое изумление, Хари вздохнул.

– Вот видишь, я знаю про мешочки с отваром. Сперва меня раздражало, что мужчин лишают наследников. А потом ты стала ей помогать. И однажды ночью я видел – ты даже не заметила, – как ты пила отвар. И такая злоба меня взяла… такой стыд, что ты не хочешь моих детей. Ну а потом… ты сбежала, а Маа заболела.

Он примолк, провел рукой по глазам.

– Как-то раз к ней пришла девушка. У нее… было кровотечение. – Он отвернулся. – Муж засунул ей… туда… ручку метлы. Потому что она рассмеялась шутке другого мужчины. Она столько крови потеряла… что едва не отдала концы. Маа сказала мне, что делать, где искать травы, которые облегчат ей боль.

Я задыхалась: перед глазами встала картина, о которой рассказывал Хари. Когда я помогала его матери, мне не раз случалось сталкиваться с подобным. Страшные раны. Жалобные стоны женщин, которым срочно нужна помощь.

Хари потер руки.

– Она выжила. Но потом началось заражение. Я сделал все в точности, как велела Маа. А девушка все равно умерла. – Он сглотнул. – Ей было всего шестнадцать, Лакшми. И тогда я подумал о тебе. Не хотел, а думал о том, как тебя избивал. Сколько раз… И мне стало… стыдно. Понемногу я начал помогать Маа. С женщинами. С детьми. Сколько я всего перевидал: и боль, и горе, и голод. – Он провел рукой по волосам.

Я откинула голову на стену. Не хотелось ему верить. Я закрыла глаза, чтобы расслышать правду в его словах.

– Когда я только приехал в Джайпур, отправился прямиком в квартал увеселений. Мне было одиноко. Особенно когда я понял, что Радха наврала мне о твоем письме.

Я открыла глаза, удивленно взглянула на Хари.

– Когда я отказался везти Радху в Джайпур, она показала мне твое письмо – мол, ты пишешь, что хочешь меня видеть. Я так обрадовался!

Я вскинула брови, изумленная нелепостью такого предположения и наглостью Радхи. Значит, она одурачила Хари, чтобы найти меня. Сыграла на том, что Хари неграмотный.

– В конце концов она сообразила, чем меня взять. – Он покачал головой, словно не верил, что его обманула девчонка. – В общем, я обнаружил, что женщинам в квартале увеселений нужно помогать – как это делала Маа. И как теперь делаю я. Твои деньги я истратил на них. Но этого мало: им нужны лекарства, врачи. Не всё можно вылечить травами. – Мне показалось, он говорит правду. – Одних избили мужчины, которых они… обслуживают. Переломаны кости. У других хронические заболевания… по женской части.

– Почему ты мне раньше не сказал?

– Я пытался. Но ты все равно не поверила бы, к тому же… – Он потупился. – Я тебя не виню. – Он потер руки. – Теперь я понял многое, чего не понимал раньше.

У меня сжалось сердце. Хари старался исправить ошибки. Продолжал дело матери – в отличие от меня. Она гордилась бы им. Я не могла простить прежнего Хари, который считал меня своей собственностью и от чьих кулаков у меня остались шрамы. Но я изменилась, стала тверже. Неужели так трудно поверить, что Хари тоже изменился – стал мягче? Неужели я не сумею примириться с этим новым Хари – ведь его мать наверняка одобрила бы то, каким он стал? Я вспомнила девчушку со ссадиной на ноге и как мне хотелось отделаться от нее. Саасуджи было бы стыдно за меня.

– Помнишь ту девочку? Зажила ее нога? – спросила я.

– Да. Я отвел ее в больницу, ей наложили шов.

Я кивнула и поднялась, опираясь о стену. Кости ломило, будто я несколько дней или даже недель шагала без остановки.

Хари с улыбкой смотрел, как я убираю за уши выбившиеся пряди.

– Знаешь, а ведь я заприметил тебя задолго до свадьбы.

Я удивленно уставилась на него.

– От нашей деревни до реки путь неблизкий, но я все равно ходил смотреть, как женщины стирают белье, слушал их сплетни. Отца давно не было в живых, Маа все время была занята – помогала женщинам. Порой на другом берегу я видел тебя: ты шла к деревенской печи жарить горох. Серьезная такая, точно занята важным делом. Такая юная – и такая серьезная. – Он улыбнулся. – И я сказал матери, что когда придет время жениться, возьму только тебя. Как-то раз она пошла со мной на реку. Мы наблюдали за тобой издали. Мама погладила меня по руке и сказала: «Да, бета, да».

Этого мало, подумала я и покачала головой. Да и поздно.

– Я хочу сдержать слово, Лакшми. Которое дал Маа. Я делаю нужное дело. Только вот… – Он снова принялся расхаживать по комнате. – Нам нужны лекарства – детям, от лихорадки. И еще – несколько молодых женщин скоро родят.

По его лицу я поняла, что он говорит правду. Но мой кошелек не бездонный. Мне нужно расплатиться с долгами.

Дверь открылась. Вошел Малик. Ухо его алело: он прижимался к двери.

– Тетя босс, – сказал Малик, – я знаю, как ему помочь.

С улицы в окна моего раджнагарского дома лился свет фонарей. Я разглядела Радху, свернувшуюся калачиком на кровати, наши металлические чемоданы, сваленные в кучу сумки со всякой всячиной. Я принялась рыться в вещах, не опасаясь разбудить Радху и жалея, что мне не хватило денег провести электричество.

– Джиджи?

– Спички. Куда ты их положила?

Я вывалила на пол содержимое баула. Травы в газетных кулечках, ложки, зубочистки. «Сказки про Кришну», которые Радха привезла с собой.

Радха приподнялась на локте.

– Который час?

– Спички! Неужели я забыла сказать Малику, чтобы он купил спички?

Радха встала с кровати, сунула руку в виниловую сумку у двери.

– На. – Она зевнула.

Я выхватила у нее коробок. Дрожащими пальцами зажгла спичку. Вывалила на пол содержимое следующего баула, оглядела ярлычки на пакетах и пузырьках.

– Да что ты ищешь? – Радха потерла глаза.

Я метнула в нее гневный взор.

Она моргнула: сон слетел с нее.

Волосы у меня растрепались, выбившиеся из узла пряди падали на лицо. Сари вымокло и воняло рвотой: на обратном пути меня несколько раз стошнило.

Огонек обжег мне пальцы, и я тряхнула спичкой, чтобы его потушить.

– Я ездила к Хари.

Белки ее глаз блестели в темноте.

– Зачем?

– Радха, я понятия не имела…

Я боялась, что снова расплачусь. Я встала, потянулась к Радхе, хотела взять ее за руку, но она вздрогнула и отпрянула.

– Сядь. – Я указала на кровать. – Пожалуйста.

Она примостилась на краешке чарпоя, принялась теребить сари. Я опустилась на пол рядом с ней.

– Радха, кто бы он ни был, ты не виновата! Если бы я только знала… что Маа родила ребенка, что у меня есть сестра, что ты осталась одна-одинешенька, я бы ни за что не уехала. Я бы тогда…

Я и сама не знала, что я тогда сделала бы.

Радха насупила брови.

– Как подумаю, что ты предлагала себя Хари… это же просто ужас. Я сама во всем виновата. Прости меня, ради бога.

Я села рядом с ней на кровать.

Она испуганно отодвинулась от меня.

– Я должна была тебя беречь. И не уберегла. Не углядела за тобой. Он…

– Джиджи, ты меня пугаешь. – Казалось, Радха вот-вот расплачется. – О чем ты?

Я посмотрела на ее живот, обтянутый мятым платьем. Радха проследила за моим взглядом, нахмурилась, подняла на меня глаза. Так она ничего не знает? Ну конечно! Она же еще ребенок!

– У тебя болит грудь?

Радха вскинула брови.

– Тебе все время хочется писать? Тошнит?

Она удивленно приоткрыла рот.

– Когда была последняя менструация?

Радха потупилась, задышала ртом, посмотрела на свой живот. Лицо ее смягчилось, точно она вспомнила о приятном.

– Я тебе помогу. Если срок меньше четырех месяцев, все будет хорошо. Только найду кору корней хлопчатника. – Я собрала волосы в узел на шее, встала с пола. – Помнишь миссис Харрис? Которая выпила отвар?

Радха поморщилась.

– Она совершенно здорова! И у тебя тоже все обойдется. Кто бы он ни был… это же не мистер Панди?

Она покачала головой, одернула шифоновый подол.

Лицо ее было непроницаемо: должно быть, она потрясена случившимся.

– Не помнишь, куда мы положили кору хлопчатника?

– Джиджи.

– Может, в клетчатую сумку? – Я ринулась к сумке, вытряхнула ее содержимое на заваленный пожитками пол.

– Джиджи.

Темно, ничего не видно. Куда опять запропастились спички? Я встала на четвереньки, поискала в вещах коробок. Отодвинула стопку книг. На пол упала катушка ниток.

– Что, если я оставлю ребенка?

Нитки размотались по мозаичному полу. Что она сказала?

Наконец я нашла в себе силы пошевелиться и повернулась к Радхе.

Она прикусила губу, избегая встречаться со мной глазами.

– Это еще зачем? – спросила я. – Неужели я ничему тебя не научила?

Она понуро уставилась на свои колени. Я чувствовала скользкие грани ее вины. Ее никто не неволил. Она позволила мужчине прикасаться к ней, быть может, и не один раз. Она этого хотела. Пока я работала. Пока она жила в моем доме. Какая же я дура!

И я еще жалела ее! Твердила себе, что со временем она меня простит. Опомнится. И оценит мои старания: ведь благодаря мне у нее есть кров, чапати, ей не приходится голодать, она поступила в школу махарани, и ее ждет такая жизнь, о которой я не могла мечтать.

Я встала, потянулась к сестре. Не думая, схватила ее за подол. Она увернулась, ринулась было прочь, но я вцепилась ей в волосы. Она завизжала. Я врезала ей пощечину. Радха пошатнулась, упала на пол.

У меня колотилось сердце. Радха закашлялась, сплюнула. Она лежала на боку посреди разбросанных вещей, поджав ноги. Из разбитой губы сочилась кровь, лицо исказила гримаса боли.

Я встала над ней.

– Чем же он тебя соблазнил, этот твой девдас? Клялся в вечной любви?

– Замолчи!

– Или подарки дарил?

– Ты все не так поняла!

– Или ты предложила ему себя, чтобы чего-то добиться – как с Хари?

Радха пошла красными пятнами.

– А что мне было делать? Мне надо было попасть к тебе, одна я бы не доехала. Так что с того, что я воспользовалась им, чтобы добраться до Джайпура? Ты-то сама ведь тоже сбежала – ты так, я по-другому. Я тебя не виню, почему же ты меня обвиняешь?

– Я не знаю, что тебе наплел твой ухажер, но он тебя обманул. И если ты думаешь, что он сдержит слово…

– Сдержит!

– Дура! Послушай, Радха. У этого ребенка нет будущего…

– Есть!

– Я знаю жизнь. В отличие от тебя. Если ты полагаешь, что его отец женится на тебе, ты заблуждаешься!

Она опустила голову, залилась слезами.

– Он любит меня.

Я вытерла руки о сари, направилась к примусу, на котором уже дожидался ковшик с водой для утреннего чая. Огляделась, заметила на полу спичку. Подобрала, чиркнула о каменную столешницу, поднесла к горелке. Вспыхнуло синее пламя.

– Иди помоги, – попросила я Радху, вложив в голос всю кротость, на какую была способна (обычно я так разговариваю с раздраженными клиентками), и обеими руками стиснула ручку ковшика, чтобы сестра не заметила, как меня трясет. – Завтра все будет как прежде. Жизнь вернется в обычную колею, – бодро заверила я, но голос дрогнул.

– Ты просто боишься, что клиентки узнают.

Я застыла на месте.

– Твои почтенные мемсагиб понятия не имеют, чем ты промышляешь за пределами их гостиных, – упрекнула меня Радха. – Как ты помогаешь избавляться от детей. – Сестра никогда прежде не позволяла себе так со мной разговаривать: ее слова были мне как нож острый.

Я повернулась к Радхе.

– Что бы они сказали, если узнали бы, что и от своих детей ты тоже избавилась? – И, заметив мое ошеломление, добавила: – Хари мне все рассказал. А после Джойс Харрис я и сама догадалась, почему у тебя нет детей.

У меня перехватило горло.

– При чем тут я! Речь о тебе! Ты же… тебе тринадцать лет! И ты можешь добиться большего, стать той…

– Ты думаешь о себе, а не обо мне. Я не ты.

Я схватилась за сердце.

– Нет, я как раз думаю о тебе. Останешься одна, с ребенком, без мужа, – прохрипела я.

Радха вздернула подбородок.

– Мы поженимся.

Она в истерике. Не слышит резонов. Я схватилась за стол, чтобы не упасть.

– Завтра в это время ты и думать забудешь, что выпила отвар. Очистишься, избавишься от напасти. И мы начнем все сначала.

– Ты меня не слушаешь. Ты никогда меня не слушаешь. Я скажу ему, и мы поженимся. Вырастим ребенка.

– А если он откажется жениться? Что тогда? Подумай сама. Кто будет одевать, кормить твоего ребенка далом, когда ты вернешься в школу?

Она округлила глаза. До чего же Радха похожа на Маа. Она совсем забыла о школе! Невероятно.

– Я туда не вернусь. Буду работать. Как ты.

Я покачала головой.

– По-твоему, все так просто? Я на этот дом тринадцать лет ишачила – да, джи, нет, джи, как скажете, джи. Если ты доучишься, тебе никогда не придется этим заниматься. Успеешь еще родить: главное – окончить школу. Послушай меня, Радха. Пожалуйста. Школа махарани – огромная удача, которая выпадает немногим, а ты еще и учишься бесплатно. Ты сможешь не только мехенди рисовать. Ты выберешь себе занятие получше. Будешь жить насыщенной жизнью. – Вода закипала. – А сейчас помоги мне найти хлопчатник.

– Он говорил, что я для тебя – дешевая рабочая сила, – дрожащим голосом ответила Радха. – Только благодаря мне у тебя теперь столько клиенток. Ты же сказала, что берешь новых, потому что я делаю хорошую пасту. Если так, почему ты не даешь мне самой принимать решения?

Она подошла ко мне вплотную. На ее разбитой губе блестела кровь.

– Ты мне не доверяешь – что тогда, на празднике, что теперь, – сказала она. – Сколько бы я ни работала, сколько бы ни делала. Ты никогда в меня не поверишь!

Больнее всего меня задели даже не ее слова, а тон: ни одна клиентка не позволяла себе так со мной разговаривать. А ведь я эту девчонку приютила, кормила, одевала! У меня оборвалось сердце.

Я ткнула ее пальцем в грудь.

– Ты еще до рассвета выпьешь все до последней капли.

– Не выпью. Я докажу, что ты ошибаешься!

И она порхнула мимо, как колибри, задев шифоновой юбкой волоски на моей руке. Я попыталась ухватить ее за подол, но ткань была такая тонкая, что я ее порвала. Радха прошлепала по двору, и шаги ее смолкли.

Примус подмигивал синеньким огоньком, в ковшике булькала вода. Теперь все это не нужно. Я потушила горелку, пересекла комнату и упала на чарпой: должно быть, уже четвертый час.

Этот день должен был порадовать нас, подарить надежду на будущее. Я же чувствовала пустоту – шире и глубже Ганга.

Родители уже не узнают, какой долгий я проделала путь, какой ценою достался мне этот дом: и зачем он тогда нужен? Вместо родителей мне послали Радху, я должна была заботиться о ней – и сломала ей жизнь.

Куда она пойдет ночью? Вряд ли к своему дружку. Кстати, кто он? Не молочник, не мистер Айенгар, не мистер Панди – кто?

В школе махарани преподают только женщины. Ну не старый же беззубый привратник ее соблазнил? Нет, это совершенно невозможно!

Я вздрогнула. Неужели Самир? Он восхищался ее красотой. Но… нет. Он нипочем не связался бы с Радхой: она не вдова, да и мала еще.

Куда бы она ни направилась, ей придется идти пешком. Все еще спят – и рикша-валлы, и тонга-валлы. А денег у нее нет – ни на поезд, ни на автобус. Может, она ляжет спать под открытым небом, как ночевали они с Хари по дороге в Джайпур? Кстати, уж не к Хари ли она пошла? Нет, вряд ли.

Канта наверняка обо всем узнает. Надо будет ей позвонить. Но как? У миссис Айенгар я пользовалась хозяйским телефоном, предварительно испросив разрешения; провести линию сюда мне пока что не по карману. Иногда я звонила с почты (и платила втридорога), но почта сейчас закрыта.

Если Радха к утру не вернется, пошлю Малика с запиской к Канте. Я вздохнула. Неловко получилось. Девушки из хороших семей не убегают из дома. То же самое, наверное, говорили обо мне деревенские сплетницы тринадцать лет назад.

Наутро Радха так и не пришла. Я всю ночь не сомкнула глаз. Представляла, как она бредет по улице одна-одинешенька. Я-то в возрасте Радхи на мальчиков стеснялась даже смотреть и уж тем более разговаривать с ними. Маа твердила мне денно и нощно: «Мужчины не побрезгуют даже незрелым плодом, если им сунуть его под нос». Неужели сестра позабыла ее наставления? Или Маа так страдала из-за моего поступка, что совершенно не заботилась о воспитании Радхи? Дескать, раз уж я наплевала на ее советы, значит, сестра тем более не станет их слушать.

Я попыталась вообразить, что было бы, если бы я осталась с Хари, родила детей, наблюдала, как Радха растет вместе с ними. Не такая уж мрачная картина. И Радха не оступилась бы. Не очутилась бы в чужом городе, где на каждом углу подстерегает разврат.

Чуть свет явился Малик, и я отправила его к Канте, сама же принялась собирать судки, которые нам понадобятся сегодня. Не прошло и часа, как к дому подъехала машина. Я бросилась к окну. У ворот стоял большой серый седан. Из-за руля вышел Баджу, открыл заднюю дверь, вылез Малик, протянул руку Канте.

Я вылетела встречать. Завидев меня, мертвенно-бледная Канта воскликнула:

– Лакшми!

У меня заколотилось сердце. Бхагван, только бы Радха была жива! Только бы с ней ничего не случилось!

– Она у меня. Цела и невредима. Дрянь я, а не тетушка! Как же я не догадалась, как же я…

Услышав, что Радха жива, я обмякла. С Радхой ничего не случилось!

Канта говорила так громко, что соседка вышла во двор и притворилась, будто поливает чахлое лимонное деревцо.

– Идемте в дом, – отрезала я. – Напою вас чаем.

Канта покорно замолчала и позволила нам с Маликом проводить ее в дом. Баджу вернулся в машину.

Не успела я закрыть за нами дверь, и Канта расплакалась, обхватив руками живот.

– Если бы я только знала, как это подействует на нее! Я-то думала, знакомство с западной культурой лучше подготовит ее… к современной жизни, что ли, поможет ей повзрослеть. Я надеялась, что она учится на этих примерах! Я так гордилась своей прогрессивностью! Думала, тебе тоже будет приятно. Мне и в голову не могло прийти…

Дрожащими пальцами я зажгла керосиновую лампу.

– Что Радха вам рассказала?

– Все. – Канта судорожно вздохнула, словно ей не хватает воздуха. – Это ужасно.

Я заметила, что лицо у нее землистое, опухшее, глаза заплаканы. Я обняла Канту за плечи, усадила на чарпой, села рядом с ней.

Малик налил стакан воды из мутки, подал Канте, разжег примус, поставил чайник.

В комнате было душно после церемонии очищения, но я не решалась открыть окна – боялась, что нас услышат соседи. Канта принесла с собой тягостный запах страха.

– Она… я… ох, Бхагван! Даже не знаю, с чего начать… – Она схватилась за лоб. – Эти романы, которые она мне читала. Я-то думала, она подучит английский, узнает больше о мире и потом утрет нос школьным зазнайкам. А фильмы, на которые я водила ее! Боже мой! Я понятия не имела, что она перепутает вымысел с жизнью.

Я закрыла глаза. Воображение Радхи, полгода назад томившееся взаперти, вырвалось на волю и, поскольку родителей у нее не было, некому было обуздать ее романтические мечты, превратило сон в явь.

Канта старше Радхи, ей следовало быть благоразумнее, но отвечаю-то за сестру я. Воспитательница из меня никудышная.

Канта никак не могла успокоиться.

– Все эти разговоры о любви и романтике годятся для англичанок, но не для нас. – Она повторила слова своей саас. – Мне следовало бы сообразить, что Радха еще очень юна и очень впечатлительна. Она все принимает близко к сердцу, впитывает как губка! И схватывает мгновенно – мне льстила роль ее наставницы. Нам было так весело…

Я отвернулась от Канты, чтобы она не видела, как мне больно. Я смотрела на историю моей жизни, запечатленную в мозаике на полу; слезы туманили взгляд, узор менялся, я его уже не узнавала.

Канта подавила рыдание.

– Ох, Лакшми! Даже не верится, что Радха беременна! Она не сообщила мне, кто отец ребенка. Хочет сказать при тебе.

Радха хочет объявить об этом во всеуслышание. Подобно тому, как муссонные ливни размывают фризы наших храмов, моя сестра вознамерилась разрушить выстроенную мною крепость. Созданная мною жизнь вот-вот изменится: в этом не было ни малейшего сомнения. И планы, которые я так тщательно составляла, пойдут прахом. У меня поплыло перед глазами. Я пошатнулась и вцепилась в подоконник, чтобы не упасть.

Малик бросился ко мне, но Канта его опередила, подхватила меня, помогла сесть на пол.

– Я набила ей голову баквасом! С моими книгами, фильмами, журналами, мыслями. Совсем я спятила со своей беременностью. Другого объяснения у меня нет. И ведь я думала, что делаю доброе дело. А теперь Радхе придется расплачиваться за мое легкомыслие. И тебе, Лакшми.

Она расплакалась, и я рассеянно подумала – чего доброго, соседи решат, что у нас кто-то умер.

– Прости меня, – сказала Канта. – Прости.

Она обнимала меня за шею, рыдала горючими слезами у меня на груди, но я совершенно обессилела, вся как-то обмякла. Мне нечем было ее утешить.

Двенадцать

21 апреля 1956 года

Мы с Кантой сидели бок о бок на диване в ее гостиной. Радха стояла перед нами, точно перед британской инквизицией. На ней было платье Канты: то, в котором она смахивала на Мадхубалу, было безнадежно испорчено.

Сестра скользнула взглядом по ковру, взволнованно уставилась на нас, потом на фотографии Ганди-джи и изображение нового божества Канты, Сарасвати.

– Рассказывай, бети, – мягко попросила Канта.

Радха облизнула губу, которую я вчера ей разбила.

– Каждый день по пути из школы к тете Канте я проходила мимо клуба поло. Того, что в конце дороги.

Я заговорила было, но Канта взяла меня за руку: не перебивай.

Радха прикусила щеку.

– Я видела, как на каникулах он играет в поло, и однажды он тоже меня заметил. Он вел лошадь в конюшню. Остановился, мы разговорились. Он сказал, что в их школьном театре ставят Шекспира. Попросил меня порепетировать с ним. И мы начали репетировать. Иногда полчаса, иногда час.

Я вцепилась в оборку дивана, силясь унять нетерпение.

– И как-то раз он сказал, что я похожа на Мадхубалу. – Радха вспыхнула, отвернулась. – Что он не встречал девушки красивее меня и хотел бы видеть меня постоянно. Что думает обо мне дни напролет. – Сестра стрельнула в меня глазами, снова потупилась. – Как в кино.

Канта застонала. У меня гулко ухало сердце.

Радха сцепила руки в замок.

– Он мне понравился. Извинился за тот случай на празднике. За то, как его мать разговаривала со мной. Я призналась, что из-за него мне влетело от тебя, Джиджи.

Стены сжимались вокруг меня. Глаза закрывались сами собой.

– Он сказал, ты мне завидуешь. – Радха взглянула на меня из-под полуопущенных век. – Потому что у тебя никогошеньки нет, а у меня есть.

Я похолодела. Голос Радхи доносился словно издалека.

Она говорила о Рави Сингхе.

Наконец я пришла в себя; голова моя лежала на коленях у Канты, она прижимала к моей голове краешек моего сари. Лоб сковало холодом. Оказалось, Канта завернула в сари лед. Радха устроилась напротив, нервно вытирала руки о кресло.

Я попыталась сесть, но голова еще кружилась. Канта уложила меня обратно. Я смотрела, как медленно – шух-шух-шух – описывает круги вентилятор на потолке. Я никак не могла поверить, что Рави Сингх – отец ребенка моей сестры.

– Из всех людей на свете ты выбрала… сына Парвати?

Радха смотрела испуганно, но дерзко. В поисках поддержки сестра перевела взгляд с меня на Канту.

– Поэтому я и хотела сказать обо всем при вас, тетя Канта. Я знала, что она не поймет, но вы-то меня понимаете, правда?

Канта озадаченно наморщила лоб, открыла рот, но не произнесла ни слова и отвернулась.

– Пожалуйста, объясните ей, – взмолилась Радха. – Он меня любит. Он заботится обо мне. Он хочет этого ребенка так же сильно, как я…

Хаи Рам! А я-то надеялась, что мне удастся уговорить сестру выпить отвар, и ее беременность останется тайной.

– Он знает о ребенке? Уже?

Радха объяснила мне, как маленькой:

– Нет, не знает… пока. Но я ему скажу, и он непременно обрадуется. Он клялся, что любит меня одну.

– Чушь! Ему семнадцать! Тебе тринадцать! – отрезала я.

Радха прищурилась.

– Ты же сама говорила: раз у меня начались месячные, значит, я стала женщиной.

– Это не значит, что ты готова рожать!

– Девушки в нашей деревне рожают и в тринадцать. А мне почему нельзя? К двадцати у них уже целый выводок. У меня никогда не было настоящей семьи. Маа грустила день-деньской. Питаджи пил. А ты – ты сбежала от Хари и бог знает где шлялась, пока я тебя не нашла!

При упоминании о Хари я беспомощно взглянула на Канту. Когда она приехала ко мне сегодня утром, я рассказала ей о своем прошлом – и о Хари, и о том, как он меня избивал, – обо всем. Я еще никому так подробно не рассказывала о своей жизни. Канта, конечно, неприятно удивилась, но ни словом меня не осудила.

Радха икнула.

– Как только Рави узнает о ребенке, мы с ним поженимся. Это ведь его ребенок!

– Лакшми, – прошептала Канта и поднесла руку ко рту. – Что будет, когда Парвати обо всем узнает?

Я думала о том же.

Радха перевела взгляд с меня на Канту.

– А при чем тут его мать? Рави – отец ребенка. Все остальное неважно!

Я и не догадывалась, до чего Радха наивна и оторвана от жизни. Как мало я понимала ее чувства. Как мало стремилась их понять.

Я не стремилась обсуждать с ней то, что занимало все ее мысли. Например, любовь. Как понять, что ты влюбилась? Что это за чувство такое? Да и что я знаю о любви? Я никогда не влюблялась. Как ни больно это признавать, но я не сумела бы ответить на вопросы сестры. И надеялась, что это сделает Канта.

Я осторожно села. Боль пронзила виски.

– Прости меня, Радха. Это я во всем виновата. Мне следовало больше с тобой общаться… Послушай меня. Ты не выйдешь за Рави Сингха.

– Нет-нет-нет, и слушать не стану! – Она плакала, кривя губы. – Сначала ты говоришь, что мне нельзя во дворец. Потом отдаешь меня в школу, где смеются над моей прической, выговором, одеждой. Что я тебе сделала? Почему тебе можно делать все, что захочется, а я должна делать так, как ты скажешь?

Я думала, Радха уже простила меня за то, что я не взяла ее во дворец. Ведь теперь у нее есть платья по последней бомбейской моде. Красивая стрижка. Она учится танцевать европейские танцы и устраивать чаепития в английском стиле на восемь персон – чему я, разумеется, ее научить нипочем не сумела бы.

Заметив мою оторопь, Радха вскочила с кресла, плюхнулась на диван и схватила меня за руки. Ладошки у нее были влажные от слез.

– Джиджи, разве ты не хотела бы для меня такого мужа, как Рави? Он красив, как кинозвезда. Образован. Талантлив. – Она словно перечисляла все те качества, о которых я упомянула, когда предложила Парвати невесту для Рави.

Какая же ты идиотка, хотелось крикнуть мне, но вместо этого я произнесла негромко:

– Парвати Сингх в жизни не допустит, чтобы ее сын женился на тебе. Она вообще не позволит ему жениться, пока он не окончит университет.

Радха крепче сжала мои руки.

– Тетя говорит, что любовь расцветает там, где и не ждали. – Она повернулась к Канте: – Разве мистер Рочестер не влюбился в Джейн Эйр, хотя у нее не было денег? А леди Чаттерлей? Уж какая богатая, а выбрала бедного егеря. Да вы и сами, тетя, вышли за Ману по любви, а не по расчету. Почему же вы не верите, что мы с Рави тоже можем пожениться по любви?

Канта поморщилась, закрыла глаза.

– Хаи Рам!

Я вздохнула.

– Потому что Парвати Сингх не разрешит сыну жениться по любви.

Радха отбросила мои руки. В ее голосе кипела ярость.

– Тебе плевать на мои чувства. И на чувства Рави.

С меня довольно.

– Канта, скажите ей.

– Если бы я только знала…

– Скажите ей!

Канта скорбно поджала губы и посмотрела на Радху.

– Бети, – проговорила она, – я была бы счастлива, если бы ты никогда не узнала об этом. Но как только Шиле Шарме исполнится восемнадцать, ее выдадут за Рави Сингха. Позавчера Шармы объявили об этом на торжественном ужине.

Сестра оцепенела от изумления. Нащупала за спиной кресло, села.

– Мы с Ману там были. И Рави тоже, – продолжала Канта.

– Но… он же говорил, что родители никогда не женят его без спроса!

– Они спрашивали его, – пояснила Канта. – И он согласился.

На глаза Радхи навернулись слезы.

– Бети, он правда обещал жениться на тебе? – мягко уточнила Канта.

Сестру так огорошило услышанное, что она ничего не ответила. Мне хотелось ее утешить – до того она расстроилась, – но я понимала, что она меня оттолкнет.

– Рави не тот, кем ты его считаешь, – сказала я со всей деликатностью, на какую была способна.

– Ты говоришь это, чтобы сделать мне больно. Ты всегда так. Ты ведь не хотела, чтобы я отыскала тебя. Не хотела, чтобы я жила с тобою. – Глаза у Радхи покраснели от слез; она повернулась к Канте: – Вот поэтому я и хочу свою семью! Мы с ней так и не стали близки. По-настоящему. Так, как должно быть! Вы с дядей мне гораздо ближе, чем она!

Меня точно обухом по голове ударили. Канта бросила на меня сочувственный взгляд.

Некоторое время мы молчали. Наконец Канта глубоко вздохнула, встала, подошла к Радхе, опустилась на подлокотник, взяла ее за подбородок.

– Слушайся Лакшми. Она твоя джиджи. Она делает все, чтобы у тебя было лучшее будущее – лучшее из возможных. Ты не должна так с нею говорить. Тем более в моем доме.

Я с благодарностью посмотрела на Канту. Никто никогда еще не вступался за меня.

– Это я устроила их помолвку, – сказала я сестре. – Я сделала это, чтобы…

– Как ты могла так со мной поступить?

– При чем тут ты! Я же не знала…

Радха моргнула.

– Погоди! Но свадьба еще не скоро! За эти годы многое может измениться! Твои клиентки прислушиваются к тебе, может, ты поговоришь с матерью Рави…

Ей так же отчаянно хотелось изменить судьбу, как мне в пятнадцать лет.

Я покачала головой.

– Парвати решила будущее сына еще до того, как у него прорезался первый зуб. Так же было и с нею самой, и с Самиром, и со всеми предками Сингхов.

Канта ахнула:

– Что, если он… не признает ребенка…

– Радха может прервать беременность.

– Нет! Я ни за что не погублю своего малыша! Делай это с другими, со мной – не смей!

Судя по изумленному лицу Канты, она обо всем догадалась.

Я обернулась к ней.

– Только не говорите, что никто из ваших знакомых ни разу не сделал аборт. Не влюблялся, позабыв о последствиях. Например, в Англии, в университете.

Канта прикрыла рот ладонью, взглянула на меня и потупилась.

Радха умоляюще смотрела на Канту: пожалуйста, поддержите меня. В наступившей тишине было слышно, как гудит потолочный вентилятор. Наконец Канта нежно стиснула плечо моей сестры и кивнула.

– Они потом выходили замуж за других, рожали детей.

Радха упрямо тряхнула головой:

– Нет!

– Лакшми знает, что для тебя лучше.

Не это Радха надеялась услышать. Она зажмурилась. Догадываюсь, о чем она подумала: Джиджи только и делает, что ругается и запрещает мне все, чего я хочу.

Канта погладила Радху по мокрой от слез щеке.

– Не морщись. Ты же у нас красавица. Лакшми узнала о твоем существовании всего полгода назад. Твое появление застало ее врасплох, однако ей и в голову не пришло прогнать тебя. Посмотри на меня, Радха. Твоя сестра очень ответственный человек: я восхищаюсь ею. Как бы ты на нее ни злилась, она приняла тебя в свой дом. Устроила в лучшую школу. За эти полгода ты столькому научилась, стала умной не по годам. – Канта поправила платье Радхи. – Лакшми жилось нелегко. – Канта взглянула на меня. – Я понимаю, почему она ушла от мужа. И хочу, чтобы ты знала: я не осуждаю ни тебя, ни твою сестру за то, что произошло. Она пыталась показать тебе жизнь. Она строга к тебе – я сама это видела. Но это ее долг, ведь она твоя старшая сестра. Я же… – Канта вздохнула – никудышная тетка.

Радха выпрямилась, сжала кулачки.

– Я рада, что вы моя тетя! О такой тете можно только мечтать!

– Я очень тепло к тебе отношусь, – ответила Канта. – Но я не твоя старшая сестра: я не отвечаю за тебя. Я просила тебя читать мне книги, до которых ты не доросла. – Она поморщилась. – В голове не укладывается – о чем я только думала? Мне было скучно, хотелось общения, а с тобой было так весело.

– Мне нравятся эти книги! – возразила Радха. – Где бы я еще их прочла? – Она стрельнула в меня глазами. – Вечно ей некогда со мной поговорить. Она все время работает.

Мне словно залепили пощечину.

– Ей приходится зарабатывать на жизнь. – Канта взяла Радху за руку. – Она кормит тебя. И Малика. Она отважная и очень целеустремленная. Вы с ней во многом похожи.

Похожи? Вот не думала, что мы с Радхой похожи чем-то, кроме одинаково акварельных глаз.

– Мне в этом смысле повезло, – продолжала Канта. – Я не работала ни дня. Мне никогда не приходилось думать, где взять денег. Даже сейчас, если зарплаты Ману не хватает на наши расходы, нас выручает отец. Мы с тобой в разном положении. – Она вздохнула. – Я была бы рада, если бы и у тебя было так же, но увы. Тебе придется думать о деньгах – чем заплатить за квартиру, на что купить продукты и новые туфли. Твоя сестра так живет всю жизнь. Я не снимаю с себя ответственности за то, что сделала. Твоя сестра ни в чем не виновата. И ты тоже.

Радха выпустила руку Канты.

– Сначала джиджи сватает Рави другую! А теперь еще и вы говорите мне, что я должна убить своего ребенка?

Канта выпрямилась.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, Радха. – Она нежно погладила девочку по спине. – Мы все на твоей стороне. Но ты еще слишком мала, чтобы стать матерью. Ты только начинаешь жить, бети. Ты способна на большее. Все больше и больше женщин…

– Хватит! – Радха всхлипнула, зажмурилась, из глаз ее закапали слезы, щеки порозовели.

Канта устало поднялась.

– Ладно, больше не будем об этом, Лакшми.

Потолочный вентилятор замедлился, потом и вовсе остановился.

– Баап ре баап! – проворчала Канта. – Третий раз за день отключается электричество. Только апрель, а уже печет. – Она вытерла сари вспотевшую шею. – Мы что-нибудь придумаем. Обсудим вместе – ты, я, Радха, Ману. – Канта посмотрела на меня. – Пока не решим, что делать, Радха поживет у нас. – Последнюю фразу она произнесла, не глядя ни на меня, ни на сестру, словно не хотела видеть наше смущение, когда мы осознаем, какая пропасть разверзлась между нами.

Канта накинула на плечо паллу, заткнула его конец за пояс юбки.

– Давайте выпьем чаю, успокоимся.

Я вспомнила праздник у Сингхов, с которого все началось. Там встретились Радха и Рави. Там Самир сообщил, что рекомендовал меня во дворец. В самом начале того вечера меня переполняли надежды, я думала, что нам с Радхой удастся найти общий язык: мы же сестры. Она училась жить в большом городе. Я помогала ей. Но вечер окончился совершенно не так, как я представляла – обидами и взаимными упреками.

Я не хотела чаю. Мне нужно было привести мысли в порядок. Я извинилась и вышла – к облегчению Канты.

Тринадцать

Я попросила Малика отменить все сегодняшние визиты. И, раз уж меня нигде не ждали, решила пройтись. Я шагала несколько часов кряду. Куда глаза глядят. И думала, думала. Обо всем, чего не сумела. Я не сумела стать хорошей женой. Примерной дочерью. Заботливой сестрой. Даже дом не сумела достроить. Двор не мощен, забора позади участка как не было, так и нет. Починить рваную сетку на кровати руки не доходят. Я надеялась, что всегда сумею себя прокормить. Но что, если я потеряю работу?

Я представила, что будет, когда все узнают о беременности Радхи. Начнут шептаться у меня за спиной. Пересуды служанок мигом дойдут до хозяек. Неодобрительные взгляды, неприкрытое презрение, громогласное осуждение. Хоть на улицу не выходи. Даже лавочники-беженцы на базаре откажутся продавать мне товар. А при мысли о том, как я буду выплачивать долг Самиру, если клиентки дадут мне от ворот поворот, я и вовсе впала в отчаяние.

К обеду я очутилась в Гулаб-Нагаре, квартале увеселений. Здесь, как и в Агре, были бордели на любой вкус и кошелек. Сперва тянулись ветхие лачуги. Лохматые проститутки в домотканых юбках стояли, прислонясь к стене, сидели на пороге: деревенские девчонки лет десяти-двенадцати, сироты, беглянки или и те, и другие, по две-три рупии за визит. Наверное, им-то Хари и помогает день-деньской – так, как я не сумела.

Далее начинались почтенные особняки, разрушающиеся от времени и небрежения. Здесь принимали девушки постарше, погрубее, с подведенными сурьмой глазами. Эти за ночь просили от двадцати до тридцати рупий. Когда я проходила мимо, они окидывали меня взглядом – одежду, прическу, сандалии – и отворачивались. Очередная доброхотка явилась наставить их (или их потомство) на путь истинный.

Вряд ли мне это удалось бы, подумала я, завидев перед красным особняком густо накрашенную девицу. Дешевое оранжевое сари не скрывало ее округлившийся живот. Едва я приблизилась, как она отвернулась. Уж не племянница ли это Лалы? Не может быть. Померещилось. Но все-таки интересно, куда пошли служанки после того, как их выгнала Парвати?

Вскоре я дошла до конца квартала: здесь обитали богатые куртизанки, преимущественно мусульманки, как мои давние знакомые Хази и Назрин, владевшие старинным искусством музыки, поэзии и танца. Эти обслуживали только набобов, богачей и знать. Открывали двери не раньше вечера и никогда не принимали чужих. Одна-единственная ночь с ними могла стоить тысячу рупий. Им не нужна помощь Хари, они в состоянии оплатить услуги врачей и вообще любых специалистов. Оплачивали они и масла для волос, отбеливающие кремы и, конечно, травяные отвары, которые ежемесячно приносил им Малик.

Я шагала дальше. Через полчаса я добралась до европейского квартала: его называли так, потому что французы, немцы и скандинавы обитали тут бок о бок с состоятельными индийцами. Если Самир не на работе и не в клубе, значит, наверняка здесь. Так вот к кому я, сама того не сознавая, направлялась!

Наконец я увидела аккуратный белый особнячок – небольшой, а потому и без привратника. Я вошла во внутренний дворик, окаймленный пурпурными розами. В сумерках от их аромата кружилась голова.

На веранду вела изящная широкая лестница. Я постучала в дверь; наверху распахнули ставень. Я отошла от двери, запрокинула голову: в окне второго этажа показалась красавица в жоржетовом сари. Я улыбнулась, сложила руки в намасте.

Поколебавшись, женщина сказала:

– Я сейчас.

Вскоре она открыла мне дверь. Это была Гита, любовница Самира.

Все его пассии были чем-то похожи: вдовы, почти ровесницы, элегантные, с аккуратными прическами. Из тех женщин, которые пудрят лица.

Самир посчитал бы унылым сад, в котором растут цветы одного-единственного вида, а потому его женщины отличались ростом, размером груди, формой носа, изгибом губ. Гите, вдове лет тридцати, бог даровал глаза большие, как орехи бетелевой пальмы. Маленький носик и нежный рот, милый, но самый обычный, лишь подчеркивали выразительность ее глаз. В руке у Гиты была книга.

– Прошу прощения, что беспокою вас так поздно, – сказала я.

Она окинула взглядом улицу, приоткрыла дверь шире и пригласила меня войти.

– Мне нужно поговорить с Самир-сагибом, – пояснила я.

– Оставьте мне.

Она решила, что я принесла мешочки с травами.

– Я пришла не поэтому. – Я улыбнулась. – Мне нужно с ним поговорить.

– Его здесь нет, – помолчав, ответила она.

– Но он придет?

Гита снова замялась.

– Позже.

– Можно я его подожду?

Она положила книгу на столик в прихожей. Мне показалось или Гита вздохнула?

– Конечно. Проходите. – Она указала на гостиную.

Едва переступив порог комнаты, я почувствовала, что вот-вот лишусь чувств. Кровь бросилась мне в голову. Ноги отнимались. Чтобы не упасть, я оперлась о дверной косяк.

Гита схватила меня за руку.

– Хаи Рам! Что с вами? – встревожилась она.

Я вспомнила, что весь день ничего не ела и у Канты потеряла сознание. Я ощупала шишку на лбу.

– Не могли бы вы дать мне соку? Или нимбу пани, если есть. – Я опустилась во французское кресло-бержер.

Я благодарно улыбнулась, откинула голову на спинку кресла.

Часы на каминной полке – украшенные изумрудной эмалью, намного изящнее тяжелых английских часов, которые предпочитали мои клиентки – мелодично зазвонили.

– Французские. – Гита поставила на столик рядом со мной стакан сладкого лимонада. – Мой покойный муж обожал Францию. Англичан Джитеш никогда не любил. И в конце концов оказался прав. – От улыбки на ее щеках обозначились милые ямочки, и я догадалась, чем она взяла Самира. Гита села на диван.

Я пригубила лимонад и одним глотком осушила стакан: я и не подозревала, что так хочу пить.

– Еще? – Гита встала, но я покачала головой.

– Спасибо, не нужно. Мне немного… Если я вас не слишком стесню, джи… можно я где-нибудь прилягу?

– Вам нездоровится? – Она забрала у меня стакан. – Если хотите, я пошлю за доктором.

– Наи-наи. Работаю слишком много… забываю поесть.

Гита явно не обрадовалась моей просьбе, однако отвела меня наверх, в комнату для гостей. Здесь не было ни фотографий, ни книг, ни картин. Стены были выкрашены в бледно-желтый цвет. Из мебели имелась узкая кровать с узорчатым изголовьем и туалетный столик (оба – в стиле ампир). Я легла, закрыла глаза. Пуховая перина, в отличие от джутовой сетки моей кровати, поддалась подо мной. Я уснула.

Разбудил меня громкий щелчок. Я открыла глаза и увидела Самира. Он закрыл дверь, сел на кровать, взял меня за руку и спросил, тревожно хмурясь:

– В чем дело? Ты нездорова?

Я не понимала, где нахожусь и как я сюда попала. В комнате было темно. Не сон ли это?

– Который час? – пробормотала я и снова закрыла глаза.

Он включил ночник на столике, взглянул на свои карманные часы.

– Четверть первого.

Я вздохнула.

– Что у тебя стряслось? – спросил Самир.

Я неохотно открыла глаза. Самир откинул волосы с моего лба, осмотрел шишку. Его лицо было так близко. Я видела медную кайму его радужной оболочки, ее оливковую сердцевину. До чего длинные у него ресницы! Самир хмурился, и морщины в уголках его глаз обозначились глубже. Я коснулась их пальцем – и не отняла руку, погладила его по щеке: кожа мягкая, но усы колючие. Я провела большим пальцем по его нижней губе.

Самир удивленно улыбнулся.

Я улыбнулась в ответ. Рядом с ним мне всегда было так хорошо и покойно. Он помогал мне решить все проблемы. Когда хозяин участка в Раджнагаре отказался продавать землю женщине, Самир вмешался и в конце концов уговорил его. И когда одолжил мне денег на целебные травы, после моего переезда в Джайпур. Он всегда поддерживал меня.

Я раздвинула пальцем его губы, коснулась их влажной мягкой изнанки. Самир провел по моему пальцу языком, глядя мне прямо в глаза, потом обхватил его губами и принялся сосать, так что у меня перехватило дыхание и напрягся низ живота. Я коснулась рукой его груди, почувствовала, как его сердце стучит под моей ладонью: тук-тук-тук. Верхние две пуговицы его рубашки были расстегнуты. Я пощекотала ногтями его грудь, и сердце его забилось быстрее.

Он наклонился, провел губами вдоль выреза моей кофточки. У меня отвердели соски. Я выгнула спину. Меня бросило в жар.

Я поцеловала его. Он ответил на поцелуй.

Я вытащила его рубашку из брюк, впилась ногтями ему в спину. Он расстегнул мою кофточку, провел пальцем по застежке лифчика, отыскал крючки.

От прикосновения его теплого влажного языка к моим соскам меня точно ударило током. Промежность покалывало, все мое тело звенело – и подмышки, и пупок, и нежный испод ляжек. Я толкнула Самира в грудь, он выпрямился. Я через голову стащила с него рубашку, поцеловала соски. Он застонал. Значит, вот оно каково. Вот что она чувствует.

Мы перевернулись, я оседлала Самира. Расстегнула молнию на его брюках, погладила его плоть. Он застонал, приподнялся, впился поцелуем в мои губы, его язык жадно исследовал мой рот, мой язык, мою шею, грудь. Он ослабил завязки моей нижней юбки, складки обвисли, нас окутало мое сари. Блокнот, кошелек, карманные часики выпали на кровать. Самир смахнул их на пол, снял брюки, обхватил ногами мои бедра. Я прикусила его губу, вдохнула его кардамонное дыхание. Он перевернул меня на бок, прижался животом к моим ягодицам, поймал губами мою мочку, поцеловал в плечо, провел пальцами по теплой коже меж моих ног и принялся качать меня туда-сюда, туда-сюда: так вода плещет о берег. Он вошел в меня, и мысли мои исчезли, осталось лишь наслаждение. Я не ощущала ни кровати, ни собственного тела. Я чувствовала все и одновременно ничего.

Я вздрогнула и очнулась: оказывается, я опять провалилась в сон. Самир одевался.

За то время, что мы провели вместе, я позабыла обо всем, кроме страсти. И не сказала, зачем пришла.

Заметив, что я смотрю на него, Самир улыбнулся, поднял меня с кровати, помог надеть лифчик и нижнюю юбку. Застегнул крючки на груди моей кофточки.

После того, что я ему сейчас скажу, наши отношения изменятся навсегда. С чего же начать?

Он взял с кровати мое – теперь мятое – сари, заправил его в мою нижнюю юбку. Движения его были ловкими, точными, словно он делал это тысячи раз (наверняка так и было). Потом расправил на моем плече паллу и отступил на шаг – полюбоваться своей работой.

Самир улыбнулся, потянулся поцеловать меня.

Я уперлась ладонью ему в грудь.

– Самир.

Он озадаченно склонил голову набок.

– Дело в том…

Он поднял брови.

Продолжения не последовало, он достал из кармана брюк портсигар, зажег сигарету, затянулся, выпустил дым. Я не сводила с него глаз. Он сел на кровать, развел руками – дескать, слушаю тебя.

Я кашлянула.

– Твой сын и моя сестра… – Я покосилась на смятые простыни, он проследил за моим взглядом. – Занимались… тем же самым.

Он посмотрел на кровать, прищурился, повернулся ко мне, неуверенно улыбнулся – решил, что я пошутила.

– Они познакомились тогда, на празднике. – Я поджала губы. – Она беременна.

– Что? Кто?

– Моя сестра, Радха, беременна.

– Беременна?

– Радха беременна. Рави – отец ребенка.

– Твоей сестре всего…

– Тринадцать.

– Но… с чего ты взяла, что это ребенок Рави?

Резонный вопрос, хотя я и рассердилась, что Самир его задал.

Радха так скрытничала, что я спрашивала себя о том же. Но я видела, как она сияла, рассказывая о Рави: вот и ответ. И все же – раз уж я усомнилась в искренности сестры, так почему нельзя Самиру?

– Я верю ей. Но тебе лучше спросить у сына.

– Нет-нет-нет-нет-нет! – Он встал, покачал головой и продолжал, указывая на меня сигаретой: – У нас уже случались неприятности с прислугой.

С прислугой. Его слова повисли в воздухе. Так-то Самир относится к Радхе? И ко мне?

У нас уже случались неприятности с прислугой. То есть это не первый раз?

– Так вот почему Парвати прогнала племянницу Лалы? – вырвалось у меня. – И саму Лалу?

Самир смущенно взглянул на меня и отвернулся.

Хаи Рам! Меня трясло от злости.

– Так-то вы справляетесь с неприятностями? Отсылаете их с глаз долой? И твой сынок продолжает… и ведь я поначалу не поверила Радхе! А она сказала правду. Я…

– Ты сама это допустила. – Он нахмурился. – Она же твоя сестра.

– А твой сын? Кто за него в ответе?

Он отвернулся, уставился на ковер, затянулся сигаретой.

– Неужели ты не можешь избавиться от ребенка? Ведь за это мы тебе и платим? За то, чтобы ты решала такие вопросы?

Час назад я воображала, будто Самир придет ко мне на помощь. Я надеялась, что мы вместе придумаем, как нам быть. Какая же я дура! Да, я тоже предложила Радхе избавиться от ребенка. Но в устах Самира эти слова прозвучали жестоко. Не так ли и мои слова ранили Радху?

Я взглянула на свои ладони, потерла руки.

– Я предложила ей выпить отвар, она отказалась. Она уверена, что Рави женится на ней.

– Еще не хватало! Он же не дурак.

– Правда? – Я впилась в него суровым взглядом. – Каков король, таковы и подданные? – Едва я произнесла эту пословицу, как мне стало ясно: Самир тоже когда-то крутил шашни с прислугой.

Он отвел глаза. Пепел сигареты упал ему на рубашку, он даже не заметил.

– Значит, вот почему? – Он указал на кровать.

– Что – почему?

– Ты все это устроила!

– Нет! – Я помассировала виски. – Неужели ты думаешь, что я заявилась к твоей любовнице, чтобы… мы с тобой… и ты бы – что? Заставил Рави жениться на моей сестре? Или заплатил мне за молчание?

Самир опустил глаза, судорожно вздохнул.

– Лакшми, я опомниться не могу. Я… о браке не может быть и речи.

Я так и сказала Радхе. Я медленно опустилась на табурет возле туалетного столика.

– Ты говорила с Рави?

Я посмотрела на него.

– По-моему, это твоя забота.

Самир почесал шею.

– И где сейчас твоя сестра?

– У друзей.

Напряженное лицо его чуть смягчилось. Он затушил сигарету о хрустальную пепельницу на тумбочке возле кровати.

– Шармы…

«Шармы». Забавно: я устроила сватовство Шилы и Рави, предложив решение, которое понравилось всем. Самир спроектирует для Шилы и Рави отдельный дом на участке Сингхов, а мистер Шарма построит. А пока я думала-гадала, Рави и моя сестра… так какое я имею право винить Самира, когда сама кругом виновата?

Самир закурил следующую сигарету, глубоко затянулся. Снова присел на кровать, лицом ко мне.

– Ну хорошо. И что ты предлагаешь?

– На аборт Радха не согласится, но, возможно, согласится на усыновление. О приюте речь не идет. Мы с тобой прекрасно знаем, что подобные заведения ничем не лучше тюрем.

Индийцы редко берут детей из приютов: большинство остается там, пока не вырастет. Все могло бы быть иначе, если бы у нас не считалось зазорным признаться в бесплодии.

– Но есть одна семья, для которых усыновление – не пятно на репутации, а возможность ее спасти. – Я сцепила руки в замок, поднесла к губам. – Во дворце ищут наследного принца.

– То есть ты хочешь сказать…

– Махараджа отправил родного сына в Англию, поскольку астролог посоветовал ему усыновить будущего наследника престола. Ребенок Радхи подойдет как нельзя лучше, потому что в жилах сына Рави будет течь королевская кровь – по линии Парвати. О ребенке будут заботиться, пошлют в лучшую школу, дадут ему все, что только можно. А в приюте ему не дадут ничего. Ты ведь не станешь возражать, чтобы ребенок твоего сына рос не в приюте, а во дворце?

Самир скривился.

– Махарани Индира очень тебе доверяет. Она прекрасно к тебе относится. Тебе достаточно шепнуть ей только слово – это даже лучше, чем говорить с махараджей. Она представит все так, будто предложение исходит от нее.

– Рави – мой сын. Если я выполню твою просьбу, все узнают, что он…

– Он отец ребенка Радхи. – Я бросила на Самира гневный взгляд. Сама не ожидала, что осмелюсь повысить на него голос.

Самир раздраженно раздул ноздри. Уж не знаю, на кого он так осерчал – на меня ли, на Рави или на правду.

– Мне бы тоже хотелось, чтобы об этом никто не узнал. Но Рави нужно будет сделать анализ крови, чтобы подтвердить отцовство и родство с королевской семьей. Да и ты наконец поймешь, что Радха сказала правду.

Я повернулась на табурете и, поглядывая в зеркало на Самира, принялась заплетать косу. Он явно думал о Шармах – удастся ли сохранить случившееся в тайне от них, ведь если они узнают, доброе имя Сингхов окажется запятнано.

А контракт на переустройство дворца Рамбагх? Если клиенты (или члены джайпурского клуба) пронюхают о незаконнорожденном ребенке, благополучие и общественное положение Сингхов окажется под угрозой. Десять лет мы дружили и сотрудничали с Самиром. Он всегда был так весел и добродушен. При виде него у меня неизменно поднималось настроение. Но теперь мне казалось, что я совсем его не знаю. Что, если сейчас я вижу в зеркале настоящего Самира, для кого положение в обществе важнее урока, который он преподаст – или не преподаст – сыну?

Он откашлялся.

– Ты говоришь, на аборт она не согласится, так почему ты думаешь, что она согласится на усыновление?

– Может, и не согласится. – Я пожала плечами. – Но я ее законный опекун и сумею настоять на своем. – Я поймала в зеркале его взгляд. – И настою.

Я уложила косу на макушке, принялась втыкать в нее шпильки.

Самир курил.

– Чтобы махараджа усыновил ребенка, нужно выполнить массу формальностей. Обычно законных опекунов просят подписать договор. Придется рассказать обо всем Парвати.

При упоминании о ней я царапнула голову шпилькой.

– Делай как знаешь, – откашлявшись, ответила я.

Самир развел руками.

– Из-за реб… – Он брезгливо поджал губы, точно само слово ему мерзило. – Придется отослать Рави в Англию раньше срока. Чем дальше он окажется от скандала, тем лучше. Не хватало еще, чтобы одна-единственная ошибка испортила ему репутацию.

– А репутация Радхи? – парировала я. – Разве это не сломает ей жизнь? – Кровь кипела во мне – до того противен мне был этот Самир, который плевать хотел на будущее моей сестры.

Он немедленно напустил на себя покаянный вид. Ему хотелось, чтобы женщины любили его, обожали, восхищались им.

– Лакшми, я… Мне очень жаль. До сих пор опомниться не могу. Я понятия не имел, что они… Конечно, она еще так мала, твоя сестра…

Он взял меня за руку – наверное, хотел утешить? Я в ярости отшвырнула его ладонь. Он разинул рот. На лице его было написано такое изумление, точно я влепила ему пощечину.

Я поднялась с табурета, охваченная отвращением и к нему, и к себе самой. Это ведь я облегчала измены, я десять лет помогала ему и его друзьям обманывать жен! Благодаря моим отварам неверные мужья избавляли своих любовниц от нежелательных беременностей так же бездумно, как вытряхивали крошки из карманов брюк. Я внушила себе, что для меня это просто торговля. И каждая сделка – очередной слой штукатурки, очередной фрагмент мозаики в полу. Я продавала отвары и проституткам, но они-то своим телом зарабатывали на жизнь – и не могли позволить себе забеременеть.

Кровь бросилась мне в лицо. Я с содроганием вспомнила, как Самир ласкал, целовал, гладил меня, и мне сразу же захотелось бежать от него на край света. Я подобрала с пола блокнотик, кошелек, сунула за пояс нижней юбки.

– Послушай, я был не прав, признаю… Лакшми, пожалуйста, не уходи вот так…

Я никогда уже не смогу видеть Самира без отвращения и стыда. Меня тошнило от самой себя. Я направилась к двери.

Он последовал за мной.

– Что, если… что, если родится девочка?

Я не знала ответа. И не замедлила шаг.

Вряд ли случившееся надолго расстроит Самира. Покачает головой и будет жить, как жил. Придет к пожилой махарани, она приветливо улыбнется, он рассмешит ее, подарит масло бавчи. А его сынок Рави, который, судя по всему, вырастет точной копией отца, будет по-прежнему совращать девиц, которые по молодости не догадываются, что ему на них плевать.

Едва я вышла из комнаты, как из темноты ко мне шагнула Гита, и я вздрогнула от неожиданности. Я совершенно позабыла и о ней, и о том, что мы с Самиром кувыркались в ее постели. Гита стояла так близко, что я разглядела ее слипшиеся от слез ресницы.

– Вы больше сюда не придете, – дрожащим голосом не спросила, а приказала она.

– Да, – сказала я, обогнула Гиту, миновала коридор и вышла в ночь.

Четырнадцать

28 апреля 1956 года

Я знала, Канта не одобряет моей затеи с корой корней хлопчатника и предпочла бы, чтобы Радха оставила ребенка. Вдобавок Канта винила себя в случившемся, хотела помочь Радхе и предложила увезти ее из Джайпура, чтобы она родила в другом месте.

Канта пригласила Радху в Шимлу, где скрывалась от летнего зноя и пыли Джайпура; я не возражала. В этом году Канта решила уехать намного раньше обычного, в начале мая.

Через неделю прибыли два письма.

2 мая 1956 года

Лакшми,

Тебя примет махарани Индира. Я в общих чертах обсудил с ней возможность усыновления наследника; подробности расскажешь сама. Если она согласится, королевский лекарь будет следить за развитием беременности и позаботится о том, чтобы здоровью матери ничего не угрожало. Ты говорила, что миссис Канта Агарвал увезла Радху до родов в Шимлу, и я подумываю попросить Кумара выступить доверенным лицом королевского лекаря в Шимле. Ты не возражаешь? Королевский лекарь взял у Рави кровь на анализ. Кровь ребенка должна совпасть.

Я кое-кому позвонил насчет Рави. На этой неделе он едет в Англию. Доучиваться будет в Итоне.

Самир

Второе было от Хари. В конверте лежали разводные бумаги, которые я отправляла ему. Он все подписал. Я показала документы Малику.

– Он вас больше никогда не побеспокоит, тетя босс, – ухмыльнулся Малик. – Я об этом позаботился.

Объяснять, как и что, отказался.

У дверей гостиной махарани Индиры Малик указал мне на сари, чтобы я не забыла покрыть голову паллу. Потом ущипнул меня за щеки и пояснил, заметив мое изумление:

– Для румянца.

Он видел, как я нервничаю перед встречей с ее высочеством, и на свой манер пытался меня ободрить. Я знала, что у меня опухли глаза, что под ними залегли серые полукружия. Я неделю мучилась бессонницей, гадая в тревоге, согласится ли махарани усыновить ребенка Радхи. Я неделю не умащивала волосы маслом, не подстригала упрямые пряди.

В десятый раз я полезла в карманчик юбки за часами и вспомнила, что дома не смогла их нигде найти.

Слуга жестом пригласил меня войти. Махарани Индира сидела в той же позе, на той же кушетке, что и в первый мой визит. Младшая махарани совершенно поправилась, и во дворце больше не нуждались в моих услугах. Я не видела обеих королев несколько недель.

Ее высочество, как и в тот раз, раскладывала пасьянс за низким столиком красного дерева. Сегодня на ней были желтое шелковое сари и кофточка в тон, с узором из больших и маленьких серых листьев. Шею украшали пять нитей жемчуга с застежкой из такого крупного аметиста, каких мне прежде не доводилось видеть.

Мадхо Сингх в клетке щелкал, как будто тихонько ворчал. Дверца клетки была открыта.

Я приветствовала ее высочество намасте, коснулась ее ног. Она указала мне на соседнюю кушетку. Сегодня пасьянс сходился. Большинство карт лежали картинкой вверх, ровными рядами: добрый знак.

– Мадхо Сингх сегодня набезобразничал, – сказала махарани. – Мы играли в бридж, и он воровал у нас карты. – Она смерила птицу строгим взглядом. – Бадмаш.

Попугай виновато переступил с лапки на лапку, опустил голову.

– Безобразник, – грустно просвистел он, растягивая каждый слог, точно хотел подчеркнуть глубину своего раскаяния.

Махарани посмотрела на меня, кивнула на птицу.

– Такой же чудак, как его тезка. На коронацию Эдуарда мой покойный муж привез воду из Ганга, чтобы не мыться, как он сказал, «в грязной английской воде». – Она положила десятку треф на валета. – В довершение всего он вез эту воду в нелепых серебряных вазах. Я ему говорила, англичане будут смеяться над тобой, но разве он меня послушал? – Она снова мрачно взглянула на попугая.

– Безобразник, – повторил Мадхо Сингх, точно был виноват и в той давней глупости.

Махарани повернулась ко мне:

– У тебя нездоровый вид, дорогуша. – В ее голосе слышалось искреннее сочувствие. – Тебе нужно больше заботиться о себе.

– Благодарю вас, ваше высочество, я совершенно здорова, только немного устала.

На столе справа от махарани стояла хрустальная вазочка с солеными фисташками. Королева взяла несколько орешков, покатала в ладони. Запрокинула голову, ловко бросила в рот орешек и принялась жевать, глядя на меня. Вид у нее был свежий, отдохнувший. Я слышала, она недавно вернулась из Парижа.

– Вам за короткое время удалось сотворить настоящее чудо, миссис Шастри. Махараджа в восторге. Латика пришла в себя, она снова полна сил и желания жить. Теперь она почти каждый день присутствует на торжественных церемониях, целует младенцев, перерезает ленточки. Открывает государственные центры для всяких несчастных. Я же… – королева бросила в рот вторую фисташку, прожевала, – свободна, как oiseau[50]. – Она усмехнулась.

– Рада служить.

– Его высочество собирался отправить Латику в Австрию к психиатру; слава богу, Самир надоумил меня позвать к махарани тебя. Иначе было бы неловко. Негоже трясти перед публикой грязным бельем, согласна?

Билкул, подумала я, но промолчала.

Слуга принес и налил нам чай. В прошлые мои визиты махарани дожидалась, пока чай остынет, сегодня же отпила сразу. Я ничего не ела, и тело мое обрадовалось горячему чаю с ванилью и шафраном.

– Кстати о грязном белье. Самир Сингх рассказал мне о некоем внебрачном ребенке, который должен родиться в октябре. Ребенке королевской крови. Который может стать наследником престола. – Она примолкла, затем продолжала: – Откуда нам знать, что он королевского рода? Самир уверяет, что анализ крови не оставит сомнений. Я попросила рассказать подробнее, и он посоветовал поговорить с тобой, дорогуша. С чего бы Самиру отстаивать интересы женщины, которую мы знаем как мастерицу мехенди?

Я почувствовала, что у меня краснеет шея.

Махарани продолжала:

– Подозреваю, твои таланты не ограничиваются ремеслом. – Она демонстративно уставилась на мой живот.

Я поставила чашку с блюдцем на столик.

– Я не беременна, ваше высочество. Родить должна моя сестра, но она еще несовершеннолетняя, и я ее законный представитель. По моему недосмотру она тайком проводила время с Рави, старшим сыном Сингхов.

– Ах вот оно что.

– В жилах ребенка течет кровь раджпутов, и он наверняка будет красавцем, ваше высочество. Никто из опекунов не возражает.

Махарани выудила из складок сари батистовый платочек, вытерла соленые пальцы, после чего спрятала платочек обратно.

– Понятно. – Она взяла чашку.

– Ваше высочество, вы близко знаете Сингхов. Вы знаете их прошлое, их родословную, – сказала я. – Семья Шастри из брахманов. Моя сестра, Радха, посещает школу махарани Латики: ее высочество великодушно оплачивает ее обучение.

– И как успеваемость?

– Лучшая в классе, ваше высочество.

– Жаль, – вздохнула она.

– Ваше высочество? – не поняла я.

– Я надеялась, что ребенок твой. – Она ухмыльнулась, очаровательно повела плечами. – Ну хорошо. Я уже поговорила с его высочеством. Самир его фаворит, так что махараджа обратился к своим советникам и сказал, что одобрит усыновление – разумеется, после того как я поговорю с тобой и мы установим отцовство.

Я протяжно выдохнула.

Махарани отодвинула чашку с блюдцем, поманила слугу, который дожидался поодаль. Он поставил перед ней серебряный поднос. На нем, помимо ручки и стопки бумаг, стояла серебряная пиала с золотисто-красной жидкостью, лежала серебряная ложечка и две матерчатые салфетки.

Махарани выудила из выреза кофточки очки-половинки и водрузила на нос, отчего сразу приобрела строгий вид (подозреваю, ей этого и хотелось). Наскоро просмотрела бумаги – хотя наверняка перед моим приходом самым внимательным образом прочла их от начала до конца – и протянула мне.

Я никогда не держала в руках документов об усыновлении монаршей фамилией – да, в общем, и не думала, что придется. Договор пестрел фразами вроде «законные родственники ребенка», «безвозвратная передача родительских прав» и «запрет на взаимодействие с кровной семьей». В пункте на третьей странице были указаны необходимые физические данные: вес и рост при рождении, частота пульса и, разумеется, пол малыша (непременно мужской). Самир тогда спросил, что будет, если Радха родит девочку. Ответа на этот вопрос не знала ни я, ни он, но мне даже думать не хотелось об этом. Наверное, это недальновидно, но и Самир явно не допускал такой возможности, поскольку больше не допытывался.

Был в договоре длинный пункт, определявший роль королевского лекаря. В частности, тот обязан подтвердить, что половые органы младенца соответствуют норме и половая принадлежность не вызывает сомнений. Последнее, догадалась я, необходимо для того, чтобы в королевской семье не появился хиджра или гермафродит.

На странице четвертой было указано, что в случае несоответствия вышеизложенных условий требованиям дворца договор считается недействительным и теряет законную силу, а королевская семья Джайпура освобождается от обязательств, в том числе финансовых, каковые изложены на странице шесть.

Матери ребенка или ее законному опекуну должны были возместить расходы на роды и сверх того выплатить тридцать тысяч рупий. Цифры расплылись у меня перед глазами. Тридцать тысяч рупий. Мне не раз приходило в голову, что, возможно, нам предложат компенсацию. Тридцати тысяч рупий хватит, чтобы оплатить обучение Радхи в университете; она сможет получить образование за границей. Я стала читать дальше: если договор по той или иной причине будет расторгнут, я, как ее законная представительница, обязана оплатить медицинские счета. Я прикусила губу. Об этом я не задумывалась: у меня просто нет таких денег.

– Скажите, миссис Шастри, – очки сползли на кончик носа ее высочества, – неужели вы подозреваете, что мы составили несправедливый договор?

Я еле удержалась, чтобы не вытереть сари пот со лба. Я действовала в интересах Радхи, однако, лишь прочитав этот официальный документ, сообразила, что мы действительно отдадим ее ребенка чужим людям, что это не просто разговоры.

– Не обессудьте, ваше высочество, – пролепетала я, вложив в голос все смирение, на какое была способна, – мне никогда не приходилось подписывать столь важные бумаги. Надеюсь, вы не прогневаетесь, если я прочту их с должным вниманием.

– Как угодно.

И она принялась раскладывать очередной пасьянс, а я продолжила чтение.

Когда я дочитала, махарани Индира начала третий пасьянс. Я ровной стопкой сложила бумаги на столике. Чашки давно унесли. Махарани собрала карты в колоду.

– Удовлетворены? – улыбнулась она.

– Да, благодарю вас.

Она поправила очки, сняла колпачок с ручки, быстро подписала договор в трех указанных местах и протянула мне ручку. Первые две подписи дались мне легко, точно я рисовала мехенди, а не подписывала бумаги, которые навсегда изменят то, кем станет этот ребенок, как будет жить, как сложится его судьба.

Над последней строкой моя рука, привыкшая скользить по коже, замерла. Я полагала, что почувствую облегчение, но меня охватила тревога: я отдаю чужую жизнь – живого, дышащего человека – так же бездумно, как старые сари нищенкам с площади Чхоти-Чаупар.

Я отказываюсь от младенца Радхи. Он не узнает родной матери. Его вырастят во дворце, где у него не будет кровных родственников. О сыне Радхи, моем племяннике, станут заботиться две махарани, у каждой из которых свои причины не любить его. Махарани Латика никогда не простит ему того, что он занял место ее сына, а махарани Индире снова придется принять в семью неродного ребенка. И когда малыш проснется от кошмара, мать не убаюкает его лаской, не пошепчет нежно ему на ушко, не споет колыбельную, как пел мне отец.

А когда малыш сделает первый шаг и упадет, родная мать не осыплет его поцелуями, не погладит по щечке. Материнскую любовь ему худо-бедно заменят усердные кормилицы, няньки да гувернантки. И то – неизвестно, оправдаются ли эти надежды.

Почему же неделю назад это решение казалось мне таким логичным?

В гостиной было прохладно; глухо гудел кондиционер. Я же обливалась потом. Тлеющая в висках боль вот-вот охватит всю голову, станет нестерпимой. Я облизнула губы: сухие, точно песок.

– Можно воды, ваше высочество? – Дерзость, конечно, но иначе я не смогу продолжать.

Махарани бросила на меня озадаченный взгляд, но отдала приказ слуге, который налил воды из хрустального кувшина и поднес мне стакан. Я пила и отчего-то вспоминала выражение лица Самира – испуганное, злое, пристыженное – в ту ночь, когда я сообщила ему, что у Радхи будет ребенок. Я представляла себе приютских детишек, которые смотрят так одиноко, поджав губки. Уж лучше пусть малыш растет во дворце. Другого выбора нет – ни у меня, ни у Самира, ни у Рави, ни у Радхи. Я, не раздумывая, поставила третью подпись и отодвинула от себя бумаги.

Махарани сняла очки, похлопала по своей кушетке.

– Садитесь сюда, миссис Шастри. Скрепим договор. – Она чуть повернула голову к попугаю: – Тебе тоже можно.

По ее голосу Мадхо Сингх понял, что прощен, вылетел из клетки и приземлился на столик.

Ее высочество зачерпнула ложечкой золотисто-красную жидкость, вылила в правую ладонь, поднесла к губам и привычно выпила. Мадхо Сингх наблюдал за ней, наклонив голову, и в нетерпении переступал с лапки на лапку. Я догадалась, что ему не раз доводилось принимать участие в подобных церемониях.

Махарани вытерла руку чистой салфеткой, вылила на ладонь еще ложечку жидкости и протянула мне.

– Пей, – велела она.

Я шумно всосала жидкость без вкуса и запаха и подняла брови, не осмеливаясь спросить.

– Жидкий опиум, – улыбнулась махарани. Глаза ее блестели. – Если уж махараджи скрепляют так договоры, то нам и подавно можно.

Третью ложечку – гораздо меньшую – она дала Мадхо Сингху, который выпил опиум, показывая черный язычок, взъерошил перья и проверещал:

– Намасте! Бонжур! Милости просим!

Меня охватило странное спокойствие. Головная боль понемногу утихала.

– И последний вопрос. – Ее высочество откинулась на подушки.

– Да?

– Некто Хари Шастри.

Мое сердце учащенно забилось, и отнюдь не от опиума.

– Повар сказал мне, что у него есть двоюродный брат по фамилии Шастри, добрый малый, который помогает женщинам Гулаб-Нагара – и это славно, а то мы никак не можем найти врача, который согласился бы ими заняться. Повар попросил меня – точнее, умолил – финансировать деятельность мистера Шастри. Каждый зарабатывает как может, n’est-ce pas? – Она ухмыльнулась. – А повар научился – практически в одночасье – класть в блюдо ровно столько специй, сколько мне по вкусу. Отличная сделка!

Так вот о чем умалчивал Малик. Он подкупил дворцового повара (видимо, пообещал ему дешево поставлять провизию), чтобы тот замолвил перед махарани словечко за Хари и бывший муж больше не клянчил у меня денег.

Махарани поджала губы.

– Фамилия Шастри редко встречается в Раджастане. Он тебе часом не родственник?

Я посмотрела ей прямо в глаза.

– Нет, ваше высочество, – не мигнув, соврала я.

Махарани окинула меня долгим взглядом.

– Я так и думала.

Пятнадцать

6 мая 1956 года

Мы решили, что о договоре усыновления Радхе сообщит Канта. К моему облегчению, сестра согласилась. Если бы беседовать с ней выпало мне, а не Канте, Радха и слушать не стала бы. Мы с Кантой условились не говорить ей, что ребенка отдадут махарадже. Я боялась, что если Радха узнает об этом, то, вернувшись в Джайпур, будет околачиваться возле дворца, чтобы увидеть младенца. (Самир говорил, что до отъезда в Шимлу Радха частенько бродила у дома Сингхов в надежде поговорить с Рави.)

6 мая 1956 года

Уважаемый доктор Кумар,

И снова мы с вами сотрудничаем в трудную минуту. Быть может, вы помните наш декабрьский разговор, тоже в непростой ситуации: вы еще спросили меня, помогают ли мои травы. Теперь же моей сестре нужна не моя, а ваша помощь.

Мистер Сингх сообщил мне, что по просьбе дворца вы выступаете представителем королевского лекаря в Шимле, следите за беременностью Радхи и регулярно отправляете отчеты королевской семье. Жаль, что приходится писать, мне хотелось бы поговорить лично, но к родам надеюсь приехать. Вы наверняка отдаете себе отчет, что положение деликатное, и все должно остаться в тайне – даже (или особенно) от Радхи. Я не хочу, чтобы она узнала, кто усыновит ребенка, и скажу ей об этом лишь в самом крайнем случае.

Радхе тринадцать лет. Она не болела ни оспой, ни корью, ни свинкой. У нее нет аллергии ни на травы, ни на лекарственные препараты, но она злоупотребляет жареным (быть может, вам удастся ей втолковать, что ребенку это вредно). Она настоящая засоня, так что не волнуйтесь, бессонница во время беременности ей не грозит. В целом она девочка жизнерадостная, с пытливым и беспокойным умом. Обожает читать, и эта привычка развила ее воображение, но вместе с тем внушила ей (исключительно) суетные идеи.

Когда Радха прибудет в Шимлу, вы наверняка уже получите это письмо. С ней приедет моя добрая подруга Канта Агарвал: она очень хочет познакомиться с вами и надеется, что вы не откажетесь вести и ее беременность. Канта должна родить месяцем раньше моей сестры, счастливое совпадение; они с Радхой очень близки, чему я безмерно рада. Канте случалось бывать и в Шимле, и в предгорьях Гималаев: они с мужем и раньше спасались в прохладе гор от летней пыли Джайпура, которая провоцирует астму Канты. Несколько раз в месяц Канту будет навещать муж, Ману Агарвал.

Я буду благодарна вам, доктор Кумар, если вы примете Радху как родную сестру. Я буду ваша вечная должница.

Если до нашей встречи у вас возникнут вопросы, пожалуйста, напишите мне – или позвоните мистеру Сингху.

С уважением,

Лакшми Шастри

Шестнадцать

23 июля 1956 года

Я перебирала письма. Очередное от Канты. Еще одно от доктора Кумара, который писал все чаще и подробнее. От Радхи, как и прежде, ни строчки, хотя я не теряла надежды. К моему удивлению, я скучала по ней. Скучала по тому, как она, скрестив ноги, сидит на кровати и, сосредоточенно хмуря лоб, читает «Джейн Эйр». Или готовит ладду и весело болтает с Маликом. Мне хотелось рассказать ей новости. Миссис Патель завела восточноевропейскую овчарку. Миссис Панди теперь продает швейные машинки.

Забавно, но письма Канты писала Радха: у Канты от слов на странице по-прежнему кружилась голова. Когда я читала ее письма, представляла, как подруга тараторит с дивана, хихикает, а Радха еле поспевает за ее стремительной диктовкой. И мне почти удавалось уверить себя саму, что письмо от Радхи.

18 июля 1956 года

Милая Лакшми,

Я бы чаще водила Радху по магазинам, но она ведь только тратит мои деньги! Показываю ей окружающие нас прекрасные особняки в стиле Тюдоров, а ее, точно кролика на травку, тянет к детским безделушкам. Вчера притащила домой химачальскую топи[51], да такую огромную, что под ней не будет видно младенца. (Она смеется!).

Хвала Бхагвану, аллергия моя прошла – как это обычно и бывает, когда я приезжаю в Шимлу. Останься я на лето в Джайпуре, наверняка задохнулась бы. Правда, доктор из больницы леди Брэдли, мистер Кумар (славный малый, как ты и говорила), предупреждает, что радоваться рано, пятна еще не прошли. Так что, пока Радха скачет козочкой по горам, я лежу в берлоге, как гималайский медведь. (И растолстела, как он – еще бы, я только и делаю, что валяюсь на диване да пью розовое молоко!)

Ты обрадуешься, увидев, что на щеки твоей сестры вернулся румянец (едва я это продиктовала, как она и вовсе залилась краской). Даже кожа ее стала светлее. На той неделе доктор Кумар заметил, что ее ребенок вертится волчком – наверное, вырастет крикетистом, будет бросать и отбивать подачи. Так вот почему он мне ночью спать не дает, сказала Радха. (Я захватила с собой «Анатомию» Грея[52], чтобы мы обе понимали, как развиваются наши малыши – надеюсь, ты не возражаешь. Но если ты против, я ее уберу.) Раз-другой в неделю Радха приносит из здешней библиотеки охапки книг – в основном те, что оставили британцы. Английский ее все лучше и лучше, думаю, ты была права: когда-нибудь она действительно станет писательницей или учительницей (Радха качает головой).

Ладно, Ума принесла нам розовое молоко (только не говори моей саас, но я к нему пристрастилась), а значит, мне пора ложиться. Радха тоже прощается с тобой.

С любовью,

Канта

P. S. Баджу сходил к писцу и прислал мне записку, умоляет забрать его в Шимлу, иначе грозит уволиться, потому что саасуджи доводит его до белого каления. Вот видишь, не только я мечтаю вырваться из ее когтей!

Я отдала письмо Малику и вскрыла следующий конверт.

17 июля 1956 года

Моя дорогая миссис Шастри,

Вы писали, что Радха обожает читать. И не преувеличили! Во вторник я столкнулся с ней у городской библиотеки – она, по-моему, вынесла половину хранилища и охотно продемонстрировала мне свою добычу. Если я правильно помню, она взяла сборник стихов Элизабет Браунинг, «Кентерберийские рассказы», «Франкенштейна» Шелли и «Басни» Тербера[53]. Дивлюсь ее эклектическим вкусам! Поверьте, я отдаю себе отчет в том, что я всего лишь врач, которому временно поручили заботиться о вашей сестре, и не уполномочен давать советы, выходящие за пределы моей компетенции, но я надеюсь, что вы позволите мне дать вам одну-единственную рекомендацию: возьмите Радхе учителя. Она на удивление быстро схватывает литературные понятия и вполне могла бы обсуждать творчество елизаветинцев[54] с лучшими из них. Будет несправедливо, если она из-за приключившейся с ней напасти отстанет в учебе.

Я не раз упоминал, что был бы не прочь освоить траволечение, в котором вы так искусно разбираетесь. (Быть может, вы примете мое запоздалое извинение – я о том случае с корой корней хлопчатника.) Меня тревожит, что обитатели Гималаев лечатся преимущественно народными средствами, хотя могут обратиться в больницу леди Брэдли и им окажут медицинскую помощь. Вот и вчера в торговом центре я видел маленького мальчика-гадди[55] с запущенным дерматитом; мать его призналась, что лечит сына порошком тулси. Который, как видно, не помогает. От предложенной мною дезинфицирующей мази отказалась, хоть я и объяснил, что назавтра лично ей все принесу. Быть может, вы подскажете, какие травы тут помогут? Буду рад вашим советам.

Беременность вашей сестры развивается превосходно: об этом можете даже не беспокоиться. Она исключительно здорова, хорошо питается, с легкостью переносит физические нагрузки. Заботиться о ней одно удовольствие. Буду ждать вашего следующего письма с предложениями о том, как нам навести мосты между медициной старого и нового мира.

Ваш друг,

Д-р Джей Кумар

P. S. Спасибо за горчичники. Кашель почти прошел. Правда, грудь теперь выглядит так, словно ее обмакнули в жидкое тесто и вот-вот поджарят!

Я сделала мысленную пометку – в следующем письме посоветовать доктору смешать порошок нима с розовой водой: получится дезинфицирующее средство с приятным ароматом, и жительницы Гималаев наверняка предпочтут его мази, от которой пахнет больницей.

Я убрала письмо в конверт, помолилась о том, чтобы оба младенца, Канты и Радхи, родились благополучно. Несмотря на весь мой скепсис, я начинала верить в богов.

На улице тренькнул велосипедный звонок. Я вышла к воротам, и мальчишка-слуга Сингхов вручил мне бумажный сверток.

Посылка была от Самира. У меня екнуло сердце. Самир несколько раз пытался встретиться со мной. Посылал мне записки. Даже приходил к дому. Я его не пустила, и он из-за двери извинился за то, что сказал мне в ту ночь у Гиты. Он хотел, чтобы все было как прежде. А может, рассчитывал еще разок уложить меня в постель. Или надеялся, что мы снова начнем перебрасываться пословицами, и я рассмеюсь. Или ему понадобились мешочки с отваром. За чем бы он ни пришел, мне это было безразлично.

Я развязала бечевку. В свертке обнаружился футляр с ручкой, похожий на тот, который я подарила Радхе в первую школьную неделю. И ручка была точь-в-точь такая же – уилсоновская, оранжевая, под мрамор.

Откуда у Самира ручка Радхи?

Я обшарила сверток, но записки не нашла.

Помню, тогда меня задело, что Радха с таким равнодушием приняла мой подарок. «Если я ее потеряю, ты рассердишься». Значит, все-таки потеряла? А Самир каким-то чудом нашел?

Тут меня осенило.

Скорее всего, Радха подарила ручку Рави, когда они еще встречались. Но тогда почему он ее вернул? Или Парвати заставила?

Быть может, Радха, узнав, что беременна, попросила чокидара Сингхов передать эту ручку Рави в надежде, что он захочет с ней встретиться. А Самир вернул ее, не показывая Рави.

Как бы то ни было, разрыв с Рави наверняка ранил сестру. У меня сжалось сердце. «Ох, Радха», – прошептала я.

На следующей неделе я вычеркнула из блокнотика миссис Гупту.

Малик стоял перед столом с травами в моем раджнагарском доме, катал в ладони стеклянный шарик.

– Она сказала, что у нее аллергия на хну, – произнес он.

Я не поверила своим ушам.

– Что? Миссис Гупта вот уже шесть лет моя постоянная клиентка! Я рисовала свадебные мехенди ее дочери – и та родила сына! – Я нахмурилась. – Ни у кого ни разу не возникало аллергии на мою хну.

Малик пожал плечами. За последние полгода он вымахал на добрые шесть дюймов и уже доставал мне макушкой до подбородка. Казалось, будто ему не восемь, как он некогда сообщил махарани Индире, а больше. Пожалуй, я дала бы ему лет десять. Но, поскольку он сам не знал, мы условились, что ему теперь девять. В любом случае нужно будет его постричь и купить ему новую одежду.

– А миссис Абдул? У ее дочери ведь скоро день рождения.

– Она извинилась и сказала, что у нее поменялись планы. – Он кинул шарик и побежал его подбирать.

– Почему?

– Не объяснила. – Он прикусил щеку. – А миссис Чандралал уезжает в Европу на все лето, так что ее записи отменяются.

– На все лето? – Я вздохнула. – На этой неделе отменилось пять клиенток.

В июне и июле заказов бывало немного: почти все мои клиентки бежали от палящего зноя пустыни кто на север, в горы, кто к родственникам за границу. Но в августе мы наверстывали упущенное. Где же заказы на мехенди перед праздником Ракхи[56], когда женщины надевают братьям на руки золотые браслеты – и хотят, чтобы все видели узоры на их ладонях? Осенью мне обычно заказывают мандалы для Дуссеры и Багапанчаки, но пока что записались всего две клиентки. И ни одной записи перед Дивали, праздником огней: обычно в это время у меня все расписано на две недели вперед.

Я не удивилась, что Парвати отказалась от моих услуг. Я не видела ее с тех самых пор, как столкнулась с ней в дверях конторы Самира. А уж теперь, когда Самир рассказал ей о Рави и Радхе, мне и вовсе не видать ее имени в моем блокноте. Однако же я надеялась, что ей хватит ума не проболтаться: ведь ей с ее связями среди политиков есть что терять – в отличие от меня.

Тогда почему же мои давние клиентки, прежде соперничавшие за окно в моем расписании, отменяют записи и не заказывают новые сеансы? Охотницы за сплетнями, которые расспрашивали меня о махарани Латике, не в счет: я знала, что, пресытившись новизной, они откажутся от моих услуг – слишком дорогое удовольствие.

Я растерянно взглянула на Малика.

Он подбросил шарик в воздух, поймал его.

– Я попробую что-нибудь выяснить.

Миссис Патель оставалась верна мне. Как и прежде, заказывала мехенди. Артрит изуродовал ее руки, и она прятала их за узорами из хны. Это была ее единственная слабость. Еще она любила ладду из маша и пакору из капусты, которые я готовила, чтобы облегчить ей боль в суставах.

Я рисовала на ее ладони лотос, как вдруг миссис Патель откашлялась и спросила:

– У тебя все в порядке?

– Да, джи. Спасибо, что спросили.

– И нет… материальных проблем?

Не считая того, что у меня упали доходы? И, что ни день, клиентки под надуманными предлогами отменяют запись? И того, что я должна Самиру десять тысяч рупий – в два раза больше, чем некогда строителю? А Парвати так и не заплатила мне за сватовство? Я едва не рассмеялась, но удержалась: чего доброго, миссис Патель решит, что я тронулась умом.

– Почему вы спрашиваете?

– О тебе… ходят слухи. – Она смущенно взглянула на щенка овчарки, который лежал у ее ног и о котором мне так хотелось рассказать Радхе.

У меня заколотилось сердце. Я обернула ее пальцы листьями тулси.

– Слухи?

– Сплетни разлетаются быстро.

Я навострила уши.

– А что вы слышали, джи? – Я нарисовала на тыльной стороне ее ладоней третий глаз – для защиты от злых чар.

Она прошептала, чтобы не услышали слуги:

– Говорят, ты стала подворовывать.

Я выпрямилась и устремила на нее спокойный взгляд, хотя в душе у меня все кипело.

– И кто говорит?

– Мне сказала кухарка: вряд ли можно верить ее словам. Якобы у миссис Прасад пропали золотые браслеты. И сари, расшитое серебром.

Кто же распространяет обо мне подобные небылицы? Разумеется, это ложь, но разве сплетников это заботит?

– После твоего визита у миссис Чандралал пропало ожерелье. Об этом мне рассказал мой чокидар.

Я нахмурилась.

– Я много лет обслуживала этих дам. С чего бы мне вдруг их обворовывать? Да и к чему мне красть, у меня есть свой дом…

Она опустила голову, посмотрела на руки.

– Вот именно…

– Что?

– Говорят… что ты наворовала себе на дом. – Она накрыла мою руку своей ладонью – той, на которой я еще не успела нарисовать мехенди. Ладонь у нее была прохладная – а может, меня бросило в жар. Я отстранилась. – Послушай, Лакшми, я не верю ни единому их слову. Но, по-моему, ты должна знать, что о тебе говорят.

Если миссис Патель слышала эти сплетни от своих слуг, значит, слышали их и другие мои клиентки. И давно обо мне судачат?

Меня вдруг охватил безотчетный страх. Собака почувствовала его, подняла на меня глаза.

– Зачем? Зачем они лгут?

– Миссис Шарма наверняка знает больше. Она всегда все обо всех знает. Я не так часто бываю в клубе. – Миссис Патель бросила на меня сочувственный взгляд.

Я потянулась к ее руке – той, на которой почти закончила узор, но палочка плясала у меня в пальцах.

– Достаточно на сегодня, – негромко проговорила миссис Патель. – Иди к миссис Шарме. – Она достала из узелка сари пятьдесят рупий и протянула мне.

– Но я еще не закончила.

– В другой раз. Считай, что это аванс.

Она хотела сделать мне приятное, но ее щедрость все равно разозлила меня. Я быстро собрала свои вещи. Собака встала.

– В следующий раз, – я старалась не смотреть ей в глаза, – я закончу узор бесплатно, раз не успела сегодня.

Денег я не взяла. И, кажется, даже не попрощалась.

Собака гавкнула, точно хотела сказать: «До свидания».

Чокидаром у Шарм служил отставной военный – щеголь в спортивном пиджаке цвета хаки и белой дхоти. Он вежливо поздоровался со мной у ворот. Я сказала, что пришла обсудить с миссис Шармой подготовку к празднику Тидж[57], он огладил усы указательным пальцем, словно раздумывал, пускать ли меня, и кивнул.

Невестки и племянницы миссис Шармы каждый август с нетерпением ждали Тидж – женский праздник в честь воссоединения Шивы с женой после столетней разлуки. Считалось, что Тидж дарует счастье в браке. Я в это не верила – с моим-то опытом, – но праздник любила, поскольку он приходился на начало сезона дождей, когда растения, с помощью которых я зарабатываю себе на хлеб, наливались соками, набирали силу и сообщали целебные свойства моим кремам и лосьонам. Да и на празднике у миссис Шармы всегда царило веселье: собирались все родственницы, шутили, смеялись, рассказывали занимательные истории, пели песни, плясали, я рисовала на их руках мехенди. Миссис Шарма дарила каждой гостье шелковое сари и стеклянные браслеты в тон. Ее кухарка ухитрялась превзойти самое себя, и с каждым годом ее угощения становились все изысканнее и необычнее.

До праздника оставалось три недели, и я удивилась, что миссис Шарма еще не заказала мехенди. Впрочем, нельзя сказать, что я удивилась: все-таки у нее большое хозяйство, она готовила торжества по случаю помолвки Шилы. Я сама вписала ее в блокнотик. Но теперь, после того, что рассказала мне миссис Патель, я подумала: возможно, миссис Шарма медлила по иной причине.

Я поднялась на веранду; по моим рукам, несмотря на жгучее летнее солнце, бежали мурашки, голова была словно в огне.

Служанка у дверей, обычно приветливо улыбающаяся мне, вскинула брови за малым не на затылок. Значит, тоже слышала сплетни. Она попросила меня подождать (что само по себе было необычно) и поспешила в дом. Я услышала, как она шепчется с миссис Шармой. Наконец служанка вернулась и кивком указала мне на гостиную.

Миссис Шарма сидела за письменным столом – крепким, на изогнутых ножках, с выдвижными ящиками и медными ручками. Услышав мои шаги, подняла на меня глаза. На стеклах ее очков в золотой оправе блеснуло солнце.

– А, Лакшми. Молодец, что пришла. Я пишу сыну, сейчас закончу. – Она вернулась к письму. – Он сообщает, что в Лондоне жизнь дорога и ему не хватает средств. Кто знает, на что он тратит деньги? – Она сложила тонкий голубой лист. – Промедлишь с ответом, и он начинает жаловаться: ему-де не на что выпить с друзьями кока-колы.

Она лизнула край конверта, заклеила его, сняла очки, которые висели на ее серебряном поясе вместе с ключами от альмир, кладовой, входных дверей и шкатулок с драгоценностями.

Я вытерла платком вспотевший лоб; от дома миссис Патель я бежала бегом, так что сердце выскакивало из груди. Сейчас бы попить холодного, подумала я, и служанка тут же внесла поднос с двумя стаканами аам панна. Она поставила манговый напиток на чайный столик и закрыла за собой дверь.

Миссис Шарма села ко мне на диван, протянула мне стакан.

– Давно не бывало такого жаркого лета.

Она запрокинула голову и одним глотком осушила стакан кисло-сладкого аам панна. На ней, как всегда, было сари из кхади, а пот с верхней губы она утирала жестким паллу. Потолочный вентилятор гнал вниз теплый воздух, от миссис Шармы веяло тальком и потом. Непонятно, почему мистер Шарма, строительный подрядчик, пренебрег комфортом своей семьи, хотя во всех богатых домах давным-давно стоят кондиционеры.

Миссис Шарма, казалось, прочла мои мысли и улыбнулась, показав крупные кривые зубы.

– Мистер Шарма считает, что потеть полезно: с потом выходит всякая дрянь.

Я вежливо улыбнулась, пригубила аам панна, гадая, с чего начать: мне было страшно.

– Жду не дождусь сезона дождей. – Миссис Шарма вытерла шею.

– Да. – Я поняла намек. – Тем более скоро Тидж.

Миссис Шарма улыбнулась, вытерла пальцами рот, перевела взгляд на трех соединенных золотой цепью фарфоровых собачек, стоящих на чайном столике. Самая крупная, – видимо, мать, – с нарисованными ресницами и красной пастью, кокетливо смотрела на миссис Шарму; два щенка глазели на мать.

– Мы обожаем Тидж, – не отрывая глаз от статуэток, сказала миссис Шарма. – Все мои племянники женаты. И Шила просватана – благодаря тебе.

Я всегда любила тот миг, когда наношу завершающий штрих на мехенди. Я уже никогда не повторю этот узор, а через несколько недель он окончательно сотрется с кожи. Вот и сейчас, беседуя с миссис Шармой, я чувствовала себя так, будто готовилась поставить точку – и понимала, что ничего не вернуть.

Я вздрогнула, опустила стакан на стол, чтобы зубы не стучали о стекло.

– Что ты ответишь, – начала миссис Шарма, – если я скажу, что мандала, которую ты сделала для сангита, оставляет желать лучшего?

Я не сдержала удивления. Когда я разрисовывала руки невесток миссис Шармы, они восхищались оригинальностью и красотой моих узоров.

– А что именно вам не понравилось, если не секрет?

– Она получилась недостаточно традиционной. И какой-то блеклой. – Миссис Шарма повела широкими плечами – мол, какая разница, что не так.

Не думает же она, что я охаю собственную работу?

– Но вы же сами просили мандалу в духе моих мехенди. Вы так мне и сказали: хочу особую мандалу.

Она поджала губы, вытерла влажную шею краешком сари.

– Ну, просила. И хна была не ахти.

Я прокрутила в памяти тот вечер. Неужели паста получилась с комками? Нет, ее делала Радха, паста была как шелк. Я брала только лучшие ингредиенты, смешивали их мы с Радхой. Быть может, Малик сказал или сделал что-то такое, что оскорбило гостей? (Раньше за ним такого не водилось.) Нет же: как сейчас помню, Шила его прогнала, едва он взялся за мандалу. Значит, кто-то все-таки видел, как Радха швырнула камнями в Шилу. Но это было без малого восемь месяцев назад; коли так, слуги давным-давно насплетничали бы.

– Как вы знаете, миссис Шарма, я очень внимательно отношусь к работе, – осторожно начала я. – У меня высокие стандарты. Кому-то из дам не понравилась мехенди?

Миссис Шарма вздохнула, уперла ладони в ляжки, растопырила локти, точно собиралась встать.

– Я так и думала, что ты это скажешь. Да и что еще ты могла сказать? Ты ни в чем не виновата. А я не умею врать. Даже если и присочиню, ты вмиг догадаешься.

Она поднялась с дивана, направилась к письменному столу, отперла выдвижной ящик ключом, что висел у нее на поясе, вернулась и протянула мне конверт, бугрившийся с одного боку. Внутри звякнули монеты.

– Это тебе, – сказала она. – Возьми. – Я взяла конверт, и миссис Шарма грузно опустилась на диван. – Парвати не успела его вручить – уехала на лето за границу. А я все забывала тебе передать.

Наверняка Парвати помчалась в Англию, чтобы не дать Рави вернуться в Джайпур.

В верхнем левом углу конверта значилось название и адрес архитектурной компании Сингхов. Имени получателя не было.

– Она попросила, чтобы ты открыла его при мне. – Миссис Шарма смущенно уставилась на фарфоровых собачек. – Это плата за сватовство.

Я сломала печать. В конверте лежали монетки по одной рупии. Я насчитала десять штук. Десять рупий? Меня так и подмывало перевернуть конверт, встряхнуть его, убедиться, что там больше ничего нет. Я разорвала его шире.

Конверт был пуст.

У меня зазвенело в ушах, я опустила голову и зажмурилась. Парвати рассчитывала опозорить меня при миссис Шарме: ведь тогда оскорбление покажется в тысячу раз унизительнее.

– И еще Парвати просила меня… – Миссис Шарма осеклась, поднесла стакан к губам, заметила, что он пуст, неохотно поставила его на столик и сочувственно взглянула на меня. – Мне жаль расставаться с тобой, Лакшми. Таких мастериц, как ты, поискать, и ты служила моей семье верой и правдой.

Я по голосу слышала, что она хочет утешить меня. Даже родинка на ее щеке поползла вверх, точно пытаясь меня ободрить.

– Парвати утверждает, что ты воровка. Я ей не верю, упаси боже, но вынуждена принять ее сторону. Надеюсь, ты меня поймешь. Когда Шила и Рави поженятся, мы породнимся с Сингхами. Так что, согласна я с Парвати или нет, но отныне у меня связаны руки.

Парвати! Я служила ей. Угождала. Лебезила. Ради нее и себя самой постаралась сохранить беременность Радхи втайне. Не закатывала скандалы. Не требовала отступного. И она же оклеветала меня! Чтобы отомстить за глупость моей сестры – и, между прочим, Рави, он виноват не меньше, а больше, потому что он старше Радхи! Но Парвати решила выместить злость на мне.

Как это несправедливо! Я не сумела сдержать слез. Меня так и подмывало сказать миссис Шарме: «Я трудилась не покладая рук. Я подчинялась их правилам. Глотала оскорбления. Не обижалась на пренебрежение. Уворачивалась от жадных рук их мужей. Неужели я мало наказана?» Я сидела перед этой доброй, разумной женщиной, и больше всего на свете мне хотелось того, что я всю жизнь ненавидела: сострадания. И даже более: сейчас я ненавидела себя за то, что хочу его. Ненавидела себя за слабость, которая внушала мне такое же отвращение, как сетования Джойс Харрис в тот день, когда я принесла ей мешочки с отваром.

А все из-за Радхи! С тех пор как она приехала в Джайпур, моя жизнь совершенно переменилась. Радха, точно муссон, разрушила доверительные отношения, сложившиеся у меня с клиентками, уничтожила репутацию, которую я выстраивала годами. Если бы не сестра, мне бы никогда не пришлось унижаться перед миссис Шармой. Что ж, я это заслужила. Я первая совершила грех, бросив мужа, с которым должна была провести семь жизней.

Миссис Шарма с тревогой смотрела на меня. Пора уходить, иначе я закапаю слезами ее диван.

Я откашлялась, надавила пальцами на веки, встала и направилась к двери, бросив на прощанье:

– Что ж.

– Бети, удачи тебе, – сказала мне вслед миссис Шарма.

Семнадцать

31 августа 1956 года

Казалось, август – знойный, палящий, жестокий – не кончится никогда. Я открыла блокнотик, перелистала пустые страницы. К пятнадцатому числу, дню независимости нашего народа, ко мне не записалась ни одна госпожа.

Недели сменяли друг друга, и клиентки чаще отменяли сеансы мехенди, чем делали заказы. Раньше я в день обслуживала шесть-семь, теперь же одну (в лучшем случае). Да и те, что еще оставались, платили мне меньше, не объясняя причин, и я безропотно брала урезанные гонорары.

В блокноте лежало последнее письмо доктора Кумара. Я достала листок и в третий раз попыталась дочитать.

17 августа 1956 года

Моя дорогая миссис Шастри,

Я уважаю ваше решение относительно Радхи и не сообщил ей, что ее ребенка усыновит махараджа, однако желал бы в дальнейшем обсудить с вами усыновление (пусть даже такая возможность представится не раньше родов).

Неделю после родов Радха проведет в больнице под наблюдением врачей. Однако нам вряд ли удастся не пустить ее к ребенку. Она очень привязана к этой новой жизни, зародившейся в ее утробе, только и говорит, что о малыше. У меня создалось впечатление, что она не смирилась с мыслью о необходимости отдать его чужим людям. Она прекрасно все понимает, но сердцем вряд ли принимает.

Ваша подруга, миссис Агарвал, заверила меня, что Радха действительно все понимает, и списывает на гормоны ее привязанность к ребенку. Лучшего объяснения у меня нет, остается лишь положиться на ее доводы…

На этом я бросала письмо. Радха согласилась на усыновление, и я не позволю себе думать иначе. Ее сын вырастет во дворце. Нам выплатят тридцать тысяч рупий, это спасет нас и позволит дать Радхе образование. Ребенок родится здоровым, и это обязательно будет мальчик. Иначе и быть не может, и мне не хотелось обсуждать с доктором Кумаром другие варианты.

Муссонные дожди, обычно приходившие в начале сентября, приносили с собой облегчение. Вода смывает старое, дарует жизнь новому. В этом году с началом сезона дождей я чувствовала лишь страх. Идти мне было некуда, и дом превратился в тюрьму: во всем я видела свои ошибки. Лужи стояли на немощеном дворе, где я планировала разбить сад целебных трав. Дождь стучал по соломенному навесу, который должен был прикрывать саженцы. Барабанил по стопкам кирпичей, которые я купила, чтобы выстроить заднюю стену ограды. Я даже перестала гонять соседских свиней, которые рылись в моем саду.

Чаще всего я часами простаивала у стола, смешивала масла и лосьоны, которые никто не купит. Ритмичные движения пестика гипнотизировали и успокаивали, как затяжные дожди. Я помешивала в ступке и думала обо всем, что можно было бы сделать иначе. Я могла бы лучше смотреть за Радхой, о которой должна была заботиться. Я могла не спать с Самиром, который относится к женщинам так же легкомысленно, как его сын. Я могла бы потребовать у Парвати заплатить мне вперед за сватовство, которое обычной свахе нипочем не сладить.

После разговора с миссис Шармой меня так и подмывало поговорить с Парвати. Десять лет я раболепно служила ей, подстраивалась под ее настроение, пресмыкалась перед ней. Бросить ей вызов – подвиг пуще Гераклова. Я вспомнила, как мучился отец, когда ему приходилось выступать против британского господства. Англичане всегда побеждали, и в конце концов Питаджи устал бороться. Он повел себя как трус: каждый вечер прикладывался к бутылке, а потом начал выпивать и по две, и по три в день.

Я тоже струсила: вместо того чтобы лично поговорить с Парвати, я вела с ней мысленные беседы. Я не обязана следить за вашим сыном: это ваше дело! А какую блестящую пару я ему подыскала! И как вы мне отплатили – разрушили все, чего я достигла с таким трудом?

Можно было отомстить иначе: рассказать всему Джайпуру, что ее сынок совратил мою тринадцатилетнюю сестру, но этим я ничего не добилась бы – только сделала бы хуже, вдобавок выставила бы себя мелочной дрянью. Даже если клиентки мне и поверят, все равно поддержат Парвати, поскольку она – одна из них. А если их сыновья попадут в такой же переплет (чего исключить нельзя), им тоже понадобится ее поддержка.

Заказов не было, но Малик все равно приходил каждый день – удостовериться, что я поела. Сегодня сунул мне под нос судки с фрикадельками карри.

– Даже не попробуете кюфту? Повар не пожалел зиры. – Малик по-прежнему с выгодой для себя поставлял во дворец недорогие продукты, и в благодарность королевский повар готовил ему лучшие блюда.

Я ничего не сказала. Стареньким сари вытерла пот с шеи и продолжала работу.

– Тетя босс, ну пожалуйста.

Я ответила Малику, что у меня нет аппетита.

Он потряс меня за плечо. Я сбросила его руку.

– Я же сказала тебе – не хочу!

– Тетя босс…

Я раздраженно обернулась к нему.

Он кивнул на дверь.

Я посмотрела, куда указывал Малик.

На пороге стояла Парвати Сингх с сумочкой в одной руке и насквозь мокрым зонтиком в другой. Мне и присниться не могло, что Парвати явится ко мне домой. Я уронила пестик. Он описал круг по ступке, покачался и замер.

– Можно войти? – холодно спросила Парвати.

Малик приблизился к ней вплотную, и я испугалась, что он сейчас ударит ее. Парвати отступила на шаг.

– Обувь, – процедил он.

Я думала, Парвати возразит, но она безропотно сняла мокрые сандалии.

Малик надел свои чаппали и с гордо поднятой головой вышел на улицу. Зонтика у него не было – впрочем, теплые дожди его не смущали.

Парвати помялась, но потом величественно – точно дом был ее, а не мой – вошла в комнату, закрыла дверь и принялась осматриваться: щербатый стол, на котором я смешивала лосьоны, моя продавленная кровать, потрепанные сумки, линялые одеяла, альмира с перекошенными дверцами, купленная у соседки. Я вдруг увидела свой скарб ее глазами – и поежилась.

– Гм, – сказала она, – вообще-то я ожидала… – Она не договорила.

Парвати шагнула ко мне.

Я машинально попятилась.

Она остановилась. Поставила сумочку на стол, взяла коробок спичек, лежавший подле масляной лампы.

– Вообще-то я ожидала, что ты сама придешь ко мне. – Парвати зажгла лампу.

Только тут я заметила, как у меня темно. Я не знала, что ей ответить.

– Раньше ты всегда мне доверяла. Помнишь? – Она задула спичку. – И когда ты только-только приехала в Джайпур и искала клиенток. И когда просила рекомендовать тебя во дворец. Ты честолюбива, но я не вижу в этом греха, ты же знаешь.

Я всматривалась в нее, силясь разобрать, хмурится она или улыбается.

– Теперь дела твои плохи, и я думала, ты хотя бы попросишь меня…

Я не верила своим ушам. Я стиснула кулаки, в груди моей кипел гнев.

– Дела мои плохи из-за вас. И вы еще хотите, чтобы я умоляла вас не распространять обо мне лживые слухи?

Она прищурилась, недовольно скривила губы – точь-в-точь как Шила Шарма.

– А тебе не приходило в голову, что не я первая их распустила? – Заметив мое изумление, Парвати продолжала: – Не скрою, я не отказала себе в удовольствии подлить масла в огонь. Я не ожидала, что все твои клиентки поверят в эти нелепые наветы. Я ошибалась. Оказывается, люди доверчивее и злее, чем хотелось бы думать, согласна?

Она сунула руку в сумочку, достала оттуда что-то, положила на стол передо мной и убрала ладонь.

Между нами лежали карманные часики, которые подарил Самир.

Я машинально ощупала карман. Разумеется, часов там не оказалось. Я давно их не видела – да и нужды в них нет, раз меня нигде не ждут. Я невольно вспомнила губы Самира, его руки, голую грудь на моей груди – в ту ночь у Гиты. Кажется, уходя, я забыла забрать часы.

Вся решимость моя испарилась – фюйть! – и я покраснела.

Парвати сокрушенно покачала головой.

– Несколько месяцев назад ко мне пришла Гита. Последняя пассия Самира. – Улыбка ее превратилась в гримасу. – До чего унизительно, когда любовница мужа ищет у тебя утешения и жалуется, что он изменил – да не тебе, а ей!

Я закрыла глаза. Мне хотелось стереть из памяти ту ночь.

Парвати мерила комнату шагами, как тогда на празднике. Потирала костяшки ладонью. Замерла, впилась взглядом в мозаику на полу, наклонила голову: «Гм». Потом обернулась ко мне, кивнула одобрительно: красивый узор, – и снова принялась расхаживать туда-сюда.

– Самиру нужно, чтобы его любили. Чтобы им восхищались. Так уж он устроен. Я понимаю его. И мирюсь с его слабостью.

Кого она надеется убедить – меня или себя?

– Меня куда больше задело, что ты предала меня, Лакшми. Я доверяла тебе. А ты, в моем доме, с моим мужем… И еще врала мне в глаза, будто между вами ничего нет!

Это было один-единственный раз. Я десять лет держалась. И не собиралась повторять. Но ей я этого не сказала: все равно ничего уже не изменишь.

Парвати остановилась. Вынула из сумочки тяжелую мошну, звякнула ею о стол: внутри явно были монеты.

– Вот как мы поступим. – Она посмотрела на кошелек. – Я отдам тебе деньги за сватовство. Серебром, не как-нибудь. – Она помолчала. – Ты их заслужила. – Благодарить меня она не собиралась.

Я не шелохнулась, и Парвати продолжала:

– Десять тысяч рупий. Больше, чем мы договаривались. – Она улыбнулась, и на миг я вообразила, будто она предлагает нечто большее: извинение, прощение, понимание, уважение. Меня удивило и смутило то, что мне, оказывается, настолько сильно хотелось вернуть ее благосклонность. Я подумала о Питаджи и о том, как мои соотечественники относились к британцам после обретения независимости. Привыкшие подчиняться, они охотно вернулись к этой роли, какой бы унизительной она ни была – точь-в-точь как я сейчас.

– И? – слабым голосом спросила я.

– И я скажу всем, что слухи – ложь. Ты снова будешь регулярно делать мне мехенди. Я помогу тебе найти новые заказы на сватовство. Ты ведь этого хочешь, не так ли?

Я кашлянула: слишком уж это хорошо, чтобы быть правдой.

– Чего вы хотите взамен?

– Чтобы ты держалась подальше от Самира. Гита рассказала мне, во что ты его втянула – об этих твоих мешочках с отварами. Как ты могла. – Ее передернуло.

К горлу моему подкатила желчь, рот наполнился теплой горечью. Она думает, я убедила Самира продавать эти мешочки. Она понятия не имеет, что он сманил меня в Джайпур, чтобы их продавать.

– Вы говорили с Самиром? – негромко уточнила я.

Она откашлялась, точно упоминание о муже причиняло ей боль.

Значит, не говорила.

Я посмотрела на мошну: этих денег хватит, чтобы выплатить долг Самиру. Если я соглашусь на условия Парвати, мой блокнотик вскоре заполнят имена прежних клиенток. Богатые и влиятельные вновь откроют мне двери своих роскошных домов, усадят на диван, предложат чаю со сливками.

Я услышала голос матери: «Коли доброе имя утратил, вряд ли уже восстановишь». Она была права. После того как начальники-англичане из-за участия в освободительном движении объявили отца смутьяном, ему так и не удалось вернуть себе доброе имя. До конца дней он носил на себе это клеймо.

Моя репутация мастерицы мехенди уже не избавится от пятна позора. Даже если Парвати сдержит слово, дурная слава воровки будет тянуться за мной, точно тлетворный душок. Клиентки станут следить за каждым моим шагом и, если вдруг у мемсагиб пропадет браслет или деньги из кошелька, обвинят в этом не кого-нибудь, а меня. И как тогда быть? Каждый раз умолять Парвати, чтобы вступилась за меня?

Если Парвати окажет мне эту услугу, я останусь перед ней в долгу, и она получит право распоряжаться мною, точно своей собственностью: именно этого она и добивается.

Я могу согласиться, и дело снова пойдет на лад – да, мое доброе имя уже не вернуть, но дело пойдет на лад. Так Питаджи продолжил учительствовать – правда, в забытой богом деревушке Аджар.

До чего унизительно было ему каждый день раскрывать устаревшие учебники, обходиться без школьных принадлежностей и понимать, что по-другому уже не будет.

Я выпрямила плечи, оттолкнула мошну к Парвати.

– Оставьте свои деньги себе. А взамен я не расскажу дамам Джайпура, скольким выблядкам вашего мужа не дала появиться на свет.

Ее лицо исказила гримаса. Парвати замахнулась, но я схватила ее за руку. Наши взгляды встретились. В ее глазах я прочла все, что было у нее на душе, увидела ее всю – заплаканную, покрасневшую от ярости. Дорого же ей дались эти полчаса.

– Да припрячьте мешочек-другой отвара для своих сыновей, – продолжала я. – Моя сестра не первая и уж точно не последняя. – Я оттолкнула ее руку.

Парвати пошатнулась. Ее глаза горели ненавистью – и стыдом. По щекам струились сурьмяные слезы. Из носа текло. Розовая помада размазалась. Она потерла руку – там, где остались отпечатки моих пальцев.

Я думала, она ответит мне, но она промолчала. Мы слушали, как дождь барабанит по крыше. Парвати взяла мошну с серебряными монетами, бросила в свою сумочку. На кратчайшее из мгновений мне вдруг захотелось вырвать у нее кошелек (все-таки десять тысяч рупий); что за нелепое желание!

А потом Парвати сделала нечто невиданное: она вытерла лицо краем паллу, не заботясь, что совершенно размазала макияж и испачкала роскошное сари. Лицо ее было в черных, розовых, красных пятнах. Она взглянула на карманные часики, лежащие на столе, и направилась к двери.

На пороге она, держась за дверной косяк, надела сандалии, посмотрела на дождь и бросила на прощанье:

– В конце концов вы все ему надоедаете.

Я окаменела. Мгновение спустя я подошла к окну: насквозь промокшая Парвати стояла на улице. Она забыла зонт. Влажное сари облепило ее изгибы, открывая каждую складочку, каждый бугорок. Выбившиеся из узла пряди свисали вдоль спины. Она не замечала. Не слышала, как рядом остановился тонга-валла и предложил подвезти. Я настолько привыкла ей служить, угождать и потакать, что едва не бросилась к ней с зонтом, но удержалась. Парвати, пошатываясь, побрела прочь и скрылась из виду.

Я долго простояла у окна. Размышляла о том, чего лишилась из-за минуты праведного гнева. Я спала с ее мужем. Готовила для него противозачаточные отвары. И не вправе вставать в позу морального превосходства.

Я заметила краем глаза, что в другом конце улицы показался письмоносец. Он направлялся ко мне, точно почтовый голубь.

Я бросилась к воротам, не обращая внимания на дождь. Почтальон едва успел произнести: «Вам телеграмма», как я уже выхватила у него листок.

Телеграмму прислала Радха.

Там было пять слов: «Приезжай. Скорее. Ты нужна тете».

Часть четвертая

Восемнадцать

Шимла, предгорья Гималаев, Индия 2 сентября 1956 года

– Закрываю глаза – и вижу кровь на тетином сари. – Радха всхлипывала у меня на груди. – Доктор Кумар сказал, ее малыш перестал дышать. Несколько дней назад. Ее тело пыталось избавиться от него, но она пыталась не допустить этого.

Мы сидели на больничной койке напротив Канты, я гладила сестру по руке. Радха раздалась, и не только в талии. У нее пополнели руки. Округлилось лицо. Куда и девалась та девочка, которая приехала в Джайпур в ноябре прошлого года!

– Ты правильно сделала, что сразу позвонила доктору Кумару. Иначе она могла умереть от заражения крови, – прошептала я в волосы Радхи.

Из висящих вверх дном склянок возле кровати к рукам Канты тянулись трубки. Я ожидала увидеть большой живот – все-таки она на девятом месяце, – но его уже не было. Свернувшаяся калачиком под одеялом Канта казалась маленькой и слабой. В соседней палате на свободной койке спал Ману. Он всю ночь вел машину – вез меня из Джайпура в Шимлу.

Радха икнула, я протянула ей свой носовой платок, и она высморкалась.

При встрече она крикнула, как ребенок: «Джиджи!» И я, не раздумывая, обняла ее – насколько позволял ее живот. Она дрожала.

– Все в порядке. Все будет хорошо, – сказала я. Доктор Кумар, который привел меня к ней, сообщил, что вчера, когда Радха привезла Канту в больницу, дал моей сестре успокоительное.

– Мне тут страшно, – говорила меж тем Радха. – Санитарки такие серьезные, в этих крахмальных шапочках, зовут друг друга «сестра», хотя никакие они не сестры. Мой малыш, наверное, думает, что весь мир пахнет как пузырек с лекарством. – Она шмыгнула носом. – Я каждый день молилась Кришне в храме Джаху. Молилась, чтобы нашим детям одновременно дали имена[58]. Чтобы они вместе съели первый в их жизни рис. Чтобы они делились друг с другом игрушками. Я знаю, мне не стоит думать об этом, но все равно я мечтала, что наши дети вырастут вместе.

Вот о чем писал доктор Кумар. Радха уже привязалась к ребенку и не вынесет разлуки. Но я ничего не сказала. Давно уже сестра так не льнула ко мне. И я боялась ее оттолкнуть.

Радха ахнула, и я отстранилась, недоумевая, в чем дело. Она в изумлении таращилась на меня. Раскрыла рот, но не вымолвила ни слова. Потом издала оглушительный вопль.

Как и в первую нашу встречу, доктор Кумар обвел взглядом комнату – металлический стол, кожаные кресла, выцветшая фотокарточка леди Брэдли – и наконец посмотрел на меня.

– Мальчик. Семь фунтов, плюс-минус унция. Некрупный, но абсолютно здоровый. Радха чувствует себя хорошо. Ее швы со временем заживут.

Я прикрыла рот ладонями, вздохнула с облегчением. Она чувствует себя хорошо! Моя сестра чувствует себя хорошо! Я едва не бросилась доктору на шею. «У Радхи родился сын!» – к собственному удивлению, с гордостью подумала я и тут же подавила это чувство: отныне ребенок принадлежит махарадже.

Я уронила руки.

– Где он сейчас?

– Сестры его обмывают, а потом, как вы и просили, отнесут в палату для новорожденных.

Я кивнула.

– А Канта? Как она?

Доктор перевел взгляд на батик со слоном и погонщиком, висящий на стене позади меня.

– Внутренние органы не пострадали. От инфекции даем лекарства. Но… я не хотел говорить, миссис Агарвал настояла. – Доктор Кумар уставился на свои руки. – Она не сможет иметь детей. Ее организм перенес тяжелейшую травму.

Ох, Канта. Я схватилась за грудь, чтобы успокоить сердце.

– Все-таки ваши лекарства лучше моих трав, доктор Кумар. Ни одно из моих снадобий не помогло ей сохранить ребенка.

– Без вашей помощи она вообще не смогла бы зачать.

Вошла медсестра, протянула доктору чашку чая. Он отдал ее мне, попросил принести еще одну.

– Пейте, миссис Шастри. Пожалуйста. У вас измученный вид.

Я с благодарностью взяла чашку.

– Я еще не привыкла к высокогорью. Мы ехали сюда по такому серпантину… теперь я понимаю, почему люди предпочитают поезд.

– Рад, что вы добрались благополучно. – Он уставился на свои ботинки.

Медсестра принесла чашку горячего чая, отдала доктору. Под глазами у него набрякли мешки: он тоже всю ночь не спал.

– Я хочу вам кое-что показать. – Доктор Кумар провел меня по коридору. Через двойные двери мы вышли в сад. Здесь, в Гималаях, солнце было ближе и такое нестерпимо яркое, что я зажмурилась. Глаза не сразу приспособились к свету, но наконец я, прищурясь, разглядела окружающие нас розовые розы, голубые гибискусы и оранжевые бугенвиллеи.

По садовым дорожкам в сопровождении родных и медсестер гуляли пациенты, кутаясь в шали от раннесентябрьской прохлады.

Доктор Кумар обвел сад рукой, в которой держал чашку.

– Что скажете?

После событий последних суток я буквально валилась с ног, но вид цветущего сада меня ободрил.

– Очень красиво.

– И пациентам нравится. Однако, мне кажется, из этого сада можно извлечь гораздо больше пользы.

Подул холодный ветер, и у меня озябли руки и ноги. Я грелась чаем. Доктор Кумар поставил свою чашку на скамью, снял белый халат и набросил мне на плечи. Халат хранил тепло его тела, пах перечной мятой, лаймом и антисептиком.

– Я вам уже не раз писал об этом… Я все чаще и чаще прихожу к мысли, что травяные снадобья гималайских народов вполне можно использовать в современной медицине. Если бы их самодельные примочки и микстуры не помогали… они бы их и не делали. – Он говорил отрывисто, будто мысли в его голове вспыхивали и тут же гасли. – Я убежден, что нам стоит перенять их методы. В дополнение к нашим. То есть лечить и теми, и другими средствами. И я… мне бы хотелось проверить мою гипотезу. – Он наклонил голову. – Я надеялся, что вы мне поможете.

– Я?

– Вы подскажете нам, что сажать, какие растения и кустарники, – здесь, в этом саду. Помните тот порошок из нима? Он отлично помог моему юному пациенту. Дерматит исчез без следа… Так почему бы нам не выращивать здесь целебные растения? – Его серые глаза оживленно блестели.

– Вы серьезно?

– Совершенно.

Чашка плясала в моих пальцах – то ли от волнения, то ли от усталости, то ли от восторга. Я давно мечтала разбить настоящий сад целебных растений, где посадила бы ним, тулси, миндаль, герань, крокусы, горькую тыкву. И ведь совсем недавно я могла осуществить эту мечту – у себя во дворе, – как вдруг лишилась этой возможности.

– Надеюсь, вы не забыли, что я живу в Джайпуре, – улыбнулась я.

– Вы будете консультировать меня по переписке, как сейчас. Я же помню, как вы… помогли миссис Харрис. Ваш травяной компресс принес куда больше пользы, чем мой укол. А мне все не верилось. И ваши горчичники вылечили меня от кашля… удивительно!

Он шаркнул ногой по булыжной дорожке.

– Я думаю, новая Индия… не совсем готова оставить старый уклад. Может, это и к лучшему. – Он взглянул на мое плечо. – В общем, подумайте об этом. – Доктор Кумар перевел взгляд на свою чашку с чаем. – Признаться, я очень расстроюсь, если вы… если вы откажетесь.

Тут его окликнула стоящая в двойных дверях тонкогубая сестра милосердия в белом чепце и указала на часики, приколотые к ее рясе.

– Пациенты. – Он застенчиво улыбнулся. – Быть может, продолжим после обхода…

– Я подожду здесь.

– Если хотите, я попрошу поставить для вас койку в палате Радхи. Вы, наверное, очень устали.

Я поблагодарила его.

Он кивнул, направился было к дожидавшейся его сестре, но повернулся и смущенно указал на халат.

– Вы позволите? – спросил он. – Хотя, быть может, вы планируете кого-нибудь оперировать…

Я со смехом вернула ему халат. На моем сари остался его запах, и, прогуливаясь по саду, я представляла, будто рядом со мною идет доктор Кумар и рассказывает о своих планах.

Радха спала. Я в который раз подивилась: эта девочка, которая пришла ко мне меньше года назад, была мне родной и одновременно такой чужой. То мне вдруг кажется, что я знаю ее всю жизнь, а то – что не знаю вовсе.

На соседней койке все так же лежала Канта. Она уже проснулась и отрешенно смотрела в потолок.

Я достала из сумки пузырек лавандового масла с перечной мятой, подошла к Канте, взяла ее за руку (не ту, к которой тянулась капельница, а другую), поцеловала тыльную сторону ее ладони, прижала к своей груди. За эти пять месяцев Канта будто постарела на несколько лет. Лицо стало землистым, морщины вокруг губ обозначились резче. Волосы потускнели, словно тоже лишились сил.

Я прижалась лбом к ее лбу.

Ввалившиеся глаза ее наполнились слезами.

– Я так береглась, – выдавила она.

Я капнула лавандового масла на указательный палец, провела по ее лбу, намазала виски, чтобы ее успокоить.

– Знаю, – ответила я.

Что тут еще скажешь. У Канты уже никогда не будет детей.

– Я так радовалась бы, если бы родила девочку. Почему бы и не девочку? Может, она выжила бы.

Я не поняла, откуда у нее эти мысли (и правда ли она так считает), но было ясно, что Канта страдает. Она была бы рада переписать все, что случилось за эти два дня, придумать другой финал. Да и кому из нас не хотелось бы того же.

– Знаю, – повторила я. – Ведь вы отлично ладите с Радхой.

Она еле заметно улыбнулась.

– Вряд ли можно назвать меня хорошей воспитательницей. По моему недосмотру она сбилась с пути.

– И по моему. Но все равно она очень вас любит.

Я наклонила голову.

– За пять месяцев ни одного письма. Ни единого.

– А ты ни разу не приехала ее проведать.

– Она такая упрямая.

– Как и ты, – ответила Канта.

Я выпрямилась. Она права: мне следовало сделать первый шаг.

Я выглянула в окно.

– Я видела в саду Ману.

– Это я его отправила погулять. Что проку нам грустить вместе. – Она поймала мой взгляд. – Он так ждал этого ребенка.

– Тс-с-с. – Я помассировала точку между ее бровей.

– Ману сказал, Радха родила мальчика.

Мы молча смотрели друг на друга.

– Красивый, наверное.

Сейчас мне не хотелось о нем говорить. Ведь Канта так страдала. И я выкинула нечто совершенно на меня не похожее. Взяла прядь ее волос, выпятила верхнюю губу и зажала волосы меж носом и губой, подражая усам Баджу.

– Мадам, – проговорила я, передразнивая его деревенский говор, – я сбежал! Взял у вашей саас деньги из кошелька, чтобы добраться до вас. Пожалуйста, не говорите ей. Иначе она непременно посадит меня в тюрьму.

Канта улыбнулась сквозь слезы, положила руку мне на голову, точно хотела благословить – жест стариков и святых.

Едва Канта уснула, как я пошла в палату для новорожденных.

У сына Радхи были две руки, две ноги, десять пальцев на руках и десять – на ногах. Красивый младенец. Кожа его была изумительного оттенка – чай со сливками. Еще у него были тонкие, как паутинка, густые черные волосы. Я погладила его по шелковистой щечке, пощекотала пухлые ножки. Меня тянуло к нему, точно магнитом. Мы одной крови. У нас обоих глаза цвета моря. Наверное, в прошлой жизни мы были братом и сестрой.

– Почему у вас нет детей?

Я обернулась: в палату вошел доктор Кумар. Я не знала, что ему ответить.

Он смущенно нахмурил лоб, уставился на мой паллу.

– Прошу прощения. Бестактный вопрос.

Я посмотрела на спящего младенца. Его зрачки под розовыми веками бегали туда-сюда. Он провел на этой земле всего час. Что ему снится? Он раскрыл крохотный кулачок, потом снова стиснул, словно выжимал сок из манго.

– Я не замужем.

– То есть вы… прошу прощения, мне казалось, вы миссис Шастри.

Я в разводе. Причем уже официально. Но признаться в этом не поворачивался язык.

– Я была замужем. Давно.

Интересно, знает ли Джей Кумар о нас с Самиром. Я взглянула в его лицо, в его глаза с устремленными вниз внешними уголками, и решила – вряд ли. В его вопросе не было подвоха.

– А вот у вас наверняка есть семья. – Я улыбнулась.

– Была. Давно, я еще маленький был. – Он опустил ладонь: мол, вот такой. – Ни братьев, ни сестер у меня не было. Родители умерли – погибли в автокатастрофе… – Он снял с шеи стетоскоп, аккуратно обернул трубку вокруг металлических дужек; крахмальный халат его зашуршал.

– Соболезную.

– Это было давно. Я тогда еще ходил в коротких штанишках. Меня воспитала тетя; ее уже нет в живых. Она оплачивала мое обучение.

Зашла медсестра – проведать своих крошечных подопечных. Сын Радхи лежал в кроватке в углу, в стороне от прочих новорожденных. На его кроватке, в отличие от других, не было карточки с фамилией. Но белье было чистое, щечки розовые, и спал он спокойно. За ним явно ухаживали как следует.

– Как вы оказались в Шимле?

– Окончил частную школу для мальчиков. Имени епископа Коттона. Потом учился в Оксфорде – там и познакомился с Самиром.

Тут до меня дошло: я забыла послать Самиру телеграмму, что Радха родила сына.

– Вы сообщили во дворец?

– Непременно сообщу, – заверил доктор Кумар. – Пока времени не было заполнить их анкеты. Там страниц десять, если не двадцать, и нужно все подробно указать. Измерить каждый ноготок. И прочие части тела. – Он усмехнулся и застенчиво посмотрел на меня.

Я рассмеялась.

Он сверил наручные часы с теми, что на стене.

– Мне пора в поликлинику. Идемте со мной. Я хотел бы, чтобы вы осмотрели кое-кого из пациентов.

– Сейчас?

– А зачем откладывать? Радха проснется не скоро.

Сын Радхи тихонько закряхтел и дрыгнул ножкой. Мы повернулись к нему.

– Вы помните, что пускать к нему Радху нельзя?

Он вскинул руки: сдаюсь.

– Сестры все знают. Они получили распоряжение.

Маленькая поликлиника расположилась на первом этаже больницы. Стены были зеленые, точно зубная паста. Половину стульев заняли местные жители: женщины в ослепительных кофточках и юбках цвета гималайской флоры, в расшитых орхидеями шалях; мужчины в длинных шерстяных рубахах, грязно-бурых пиджаках и теплых пахарских[59] топи.

Доктор Кумар подошел к миловидной медсестре за стойкой.

– Сколько сегодня, сестра?

– Четырнадцать.

От улыбки на его подбородке обозначилась ямочка.

– В два раза больше обычного.

Он проводил меня в тесный кабинет, указал на стул.

– Моя приемная, – пояснил он. – Другой нет.

Стол его был завален бумагами, стопками рецептурных бланков; здесь же стояла чернильница. На последнем номере журнала «Тайм» лежал раскрытый медицинский справочник. На стене фотография Ганди-джи в окружении лидеров Индийского национального конгресса[60]. За спиною Махатмы простирался знакомый пейзаж: Шимла в цвету.

Доктор Кумар сел за стол. Глаза его снова забегали.

– Поликлинику мы открыли год назад. Для приема жителей гор. Лечиться у леди Брэдли съезжается вся округа. Богатые, как миссис Агарвал. И, конечно, как Радха, чье пребывание у нас оплачивает дворец. Но никто и никогда не занимался людьми, которые жили здесь… веками. – Доктор Кумар отважился бросить на меня застенчивый взгляд и продолжал: – Все началось с того, что ваше снадобье вылечило мальчишку от дерматита. И к нам стали стекаться пациенты. Сегодня их больше, чем когда-либо.

Я улыбнулась.

– Вы преувеличиваете мои заслуги.

Он посерьезнел.

– Ничуть, – сказал он. – По-моему, даже преуменьшаю.

В кабинет заглянула медсестра.

– Доктор, мы готовы.

Он встал.

– Пойдемте, покажу, о чем я говорил.

Приемную от смотровой отделяла занавеска из мешковины. В смотровой медсестра подсаживала беременную на стол. Доктор Кумар представил меня как консультантку по траволечению и начал опрашивать пациентку на смеси хинди и местного диалекта. Назвал мне диагноз, но медицинский термин я не поняла, и доктор объяснил простыми словами. Я тоже задала пациентке несколько вопросов; доктор переводил. Потом мы приняли еще пятерых, и в четырех случаях из пяти я порекомендовала целебные травы вместо западных лекарств.

Беременная мучилась от несварения желудка; я посоветовала ей горькую тыкву, тушенную с чесноком. Старушке с изуродованными артритом руками – масло нима; младенцу с коликами – асафетиду, которую можно купить на любом уличном лотке; пастуху с зобом – клубнику и ботву репы (лучше это, сказал он, чем ложиться под нож).

Настенные часы пробили одиннадцать.

Доктор Кумар взглянул на наручные часы.

– Наверное, Радха уже проснулась.

Как быстро пролетело время! Я так увлеклась осмотром, что и не думала ни о Радхе, ни о ребенке, ни о Канте. Не чувствовала голода и жажды.

Доктор рассмеялся.

– Что, понравилось? Я наблюдал за вами. Пожалуйста, скажите, что вы будете нам помогать! Правильно миссис Агарвал говорила: для вас непременно найдется работа… – Заметив выражение моего лица, он осекся.

Канта рассказывала ему о моих проблемах! Как я потеряла клиенток. И что у меня в кармане не найдется и двух анн. То есть он меня пожалел? И поэтому попросил ему помочь?

Я вскинула подбородок.

– Я не просила меня жалеть.

– Нет, что вы, я не это имел в виду, я лишь предложил… мы нуждаемся в вашей помощи. В ваших познаниях. Никто лучше вас не справится с этой работой. Я искал. Вы нам необходимы. – Он запустил пальцы в волосы, опустил руку, и кудри рассыпались в беспорядке.

– Но я знаю только растения Раджастана и Уттар-Прадеша. И понятия не имею, что растет здесь – на этой высоте, в этом холодном климате.

Он впился взглядом в мое лицо.

– Простите меня, миссис Шастри, я не с того начал. Врачам платят не очень много, но… разумеется, вы будете получать жалованье. Мы хлопочем о расширении штата. И я прошу вас – как специалиста – стать нашим консультантом. Подумайте, скольким людям вы сумеете помочь.

Пациенты и правда радовались, что им не придется пить зловонное лекарство. Беременная на прощанье благодарно сжала мою руку. Считая время, проведенное с саас, я уже пятнадцать лет занимаюсь целебными травами и натуральными веществами, и за эти годы усовершенствовала рецепты. Мои снадобья действительно могут помочь многим людям, а не только моим клиенткам. (Моим клиенткам! Да их почти не осталось.)

Но я все равно колебалась. Надо взвесить все варианты. Тем более махараджа заплатит нам за ребенка, а значит, время у меня есть.

– Я хотела бы все обдумать. Вы не против?

– Только если вы согласитесь. – Он улыбнулся, и на его подбородке вновь обозначилась ямочка.

Девятнадцать

3 сентября 1956 года

Ребенку исполнился день. Радха осаждала меня несколько часов, и в конце концов я сдалась – разрешила ей увидеть сына.

– Давай хотя бы для здоровья намажем его сандаловой пастой, джиджи, – упрашивала она.

Я отказала.

– Новорожденного должен благословить пандит. Давай нарисуем ему пеплом тикку на лбу?

Я отказала.

И вот теперь Радха сидела на койке, прижимая к груди младенца, к которому я тщетно пыталась ее не пускать. Мы были одни, Ману с Кантой гуляли в саду.

Радха понюхала посыпанную тальком головку ребенка. Потрогала каждый из его ноготков – крохотные, с перечное зерно. Губки у него были гладкие, как лепестки бархатцев; Радха провела по ним пальцем, и младенец приоткрыл рот. Она целовала его смугло-розовые пяточки, рассматривала сеточку линий на ступнях. Казалось, он прошел много миль, чтобы попасть сюда.

– Можно мне хотя бы его покормить?

Я отвернулась. Я знала, что грудь у нее набухла. И если бы меня тут не было, она приложила бы сына к груди, чтобы он высосал молоко до капли.

– Пусть привыкает к бутылочке. В приемной семье его грудью кормить не будут, – ответила я.

Младенец открыл было глаза, вытаращился на нас, но глазки сами собой закатились, и он смежил веки. Радха смотрела на меня круглыми, как стеклянные шарики, глазами.

– Джиджи, они голубые! У него голубые глаза! Как у тебя. Как у Маа. Он в нашу родню!

Я повернула голову, откашлялась:

– Ты не передумала их сурьмить?

Это была единственная уступка, на которую я пошла: чтобы защитить ребенка от дурного глаза, мы подведем ему глаза сурьмой. Стариковские предрассудки, но Радха верила в них, как и я когда-то.

– Нет, конечно! Надо же защитить его от бурри назара.

Я открыла судок, который привезла с собой, достала баночку с сурьмой. Чтобы изготовить шелковистую пасту, которой женщины подводят глаза, я смешала сажу с сандаловым и касторовым маслом. Я окунула мизинец в баночку с пастой. Радха держала ребенка, я осторожно оттянула ему нижнее веко и провела вдоль него тонкую черную линию. Потом нанесла по три точечки на виски и подошвы.

– Медсестры выкупают его, и все смоется. – Я закрутила крышку банки.

– Но боги видели, что мы сделали это. А значит, ему ничего не грозит. – Младенец обхватил пухлыми пальчиками большой палец Радхи. – Хочешь его подержать?

Я притворилась, что не слышу, и вытерла руки полотенцем. За окном палаты серебрилось небо, плыли облака, маячил горизонт в зеленой дымке кедров, сосен и рододендронов.

– Джиджи?

– Он здоров. Его новые родители будут довольны.

Она поджала губы: мой ответ ее разозлил.

Младенец принялся сосать ее палец.

– Ты на него даже не смотришь.

Она хотела, чтобы я призналась, что тоже его люблю. Что вижу, как мы похожи. И если я так скажу, то уже не осмелюсь просить ее отдать сына чужим людям.

– Я и так его вижу.

– Тогда посмотри на него.

– Нет. – Я вздернула подбородок.

Мы молча глазели друг на друга.

– Я никому его не отдам, поняла?

Что?

– Я согласилась, потому что надеялась: он родится – и ты передумаешь…

– Передумаю? Мы не имеем права…

– Я вот передумала, – перебила Радха. – Это мой ребенок.

Сердце у меня колотилось так сильно, что я даже испугалась, как бы оно не проломило мне ребра. Мы же давным-давно все решили! Канта уверяла меня, что Радха согласилась на усыновление.

– Радха, по закону он чужой ребенок. Мы подписали договор.

– Это мой сын. И твой племянник. Неужели у тебя хватит духу отдать родную кровь?

Уже хватило.

– Его будут растить другие люди!

Малыш зевнул, показав мягкие розовые десны. Радха переложила его на другую руку и проговорила, прищурясь:

– Признайся уже – ты ненавидишь детей!

Я моргнула.

– Что?

– Я же видела, как ты общаешься с малышами – детьми твоих клиенток. Ты всегда вежлива, осыпаешь их комплиментами. «Какая красивая девочка, миссис Сет, ну просто вылитая вы. У вас растет Эйнштейн, миссис Ханна». А потом возвращаешься к работе и больше не обращаешь на детей внимания. Ты никогда не смотришь на мам с колясками на базаре, а я смотрю. Мне интересно, девочка или мальчик. Кудрявые у них волосы или прямые. Ты же просто проходишь мимо.

А маленькие попрошайки? Ты протягиваешь им монету, не глядя, точно они привидения. Я вижу их. Я с ними говорю. Они люди, джиджи. И этот ребенок – тоже человек. Наш родной человек. Посмотри на его глаза. У него глаза, как у Маа. И уши Питаджи. Неужели тебе все равно?

Ребенок захныкал.

– Хаи Рам! Ты так любишь родных, что решила добить единственного родного человека, который у тебя остался? – спросила я. На моем виске билась жилка. – Я твоя единственная родня. И твоя родная кровь. Как же я? Я заботилась о тебе. Устроила в лучшую школу. И чем ты мне отплатила? Забеременела!

– Я же не специально!

– Тринадцать лет я строила свою жизнь. А теперь блокнот мой пуст. Страница за страницей – ни единой клиентки.

Ребенок извивался, сжимал и разжимал кулачки.

– Но я любила… и люблю Рави, – сказала Радха, будто это ее оправдывает.

– Любила? – крикнула я. – Это тебе не американское кино, в котором героиня поступает, как ей вздумается. А ты не Мэрилин Монро. – Меня несло. – Сколько раз повторять: мы не сможем обеспечить ребенку достойную жизнь! Мы не состоим ни в клубе поло, ни в женском клубе – как бы тебе этого ни хотелось. Мы не можем позволить себе даже один выходной, при том что наши клиентки могут на месяц укатить в Европу. Портные, зеленщики-валлы, сапожники – все они ходят к ним, а не к нам. Мне бы хотелось, чтобы было иначе. Но дела обстоят так. И по-другому никогда не будет. – А дальше я хватила через край. – Говоришь, не хочешь, чтобы тебя обзывали «девчонка-проклятье»? Так пройдись с ребенком по городу – и уже не избавишься от клейма! С вами обоими знаться никто не захочет.

Глаза Радхи блеснули, точно стеклянные шарики, которыми играет Малик.

– Уходи! Я тебя ненавижу! – завопила она.

Младенец заревел. Радха принялась укачивать его трясущимися руками, и ребенок перепугался еще пуще. Личико его покраснело от крика.

Дверь открылась, вошел доктор Кумар в сопровождении мрачной сестры милосердия с часиками-брошкой. Посмотрел на меня, на Радху, на ребенка, снова перевел взгляд на меня.

– Что случилось?

Я вытерла слюну с краешка губ. Мне было стыдно поднять глаза на доктора. Я и не знала, что способна на такую жестокость – обозвать сестру «девчонкой-проклятьем».

– Пожалуйста, унесите ребенка.

– Нет! – крикнула Радха. – Я хочу его покормить!

От крика младенца можно было оглохнуть.

Я сделала над собой усилие и проговорила кротко, точно обращаясь к клиентке:

– Пожалуйста, доктор.

Он вздохнул. Медленно повернулся к сестре милосердия, кивнул. Сестра бросила на Радху неодобрительный взгляд, забрала у нее орущего ребенка и быстро вышла из палаты.

Доктор потер глаза.

– Радха…

– Доктор Кумар, умоляю, пожалуйста, позвольте мне оставить ребенка.

Я смутилась: просит, как уличная побирушка!

– Это не я решаю, – ответил он.

– Честное слово, я буду о нем заботиться! Я справлюсь!

– По закону до вашего совершеннолетия за вас отвечает сестра. Вы должны делать, как она говорит.

Радха зажала уши ладонями, замотала головой.

– Это мой ребенок! Значит, мне и решать!

Я посмотрела на доктора Кумара: он потер подбородок, встревоженно взглянул на меня, шагнул ко мне, коснулся моего плеча, на миг задержав руку. Его прикосновение успокаивало: мужайтесь, словно бы говорило оно, в конце концов все будет хорошо. А потом он вышел и закрыл за собой дверь.

Заплаканное лицо Радхи исказила ярость.

– Вечно ты решаешь за меня! – взорвалась она. – Кормить ли мне ребенка или не кормить. С кем общаться. Как разговаривать. Что есть. Когда это кончится? Хватит мною командовать! Тринадцать лет я обходилась без твоей указки! Тринадцать лет! Я была совершенно одна. Питаджи пьяный. Маме ни до чего нет дела. И я умудрилась добраться до Джайпура, а это сотни миль! Ты хотя бы представляешь, чего мне это стоило?

Она окинула взглядом свой больничный халат: на груди расплывались влажные пятна.

– Я хочу, чтобы у меня была семья, джиджи. И всегда хотела. Потому и проделала такой путь, чтобы тебя найти. Этот ребенок – моя семья. Ему нужно мое молоко. Ты видела, как он смотрит на меня? Пока он был у меня в животе, я все время разговаривала с ним. Он узнает мой голос. Он узнает меня. Я нужна ему.

Ну разумеется, он ее узнает. Восемь месяцев он провел в ее утробе. Я это понимала. И меня удивило, какую нежность пробудил во мне этот младенец. Поэтому-то я и желала им обоим лучшей жизни. Неужели Радха не понимает? Как мне найти слова, чтобы наконец втолковать сестре: все, что я сделала, для ее же блага? Она раздражала меня, а порой и пугала, но я готова на всё, лишь бы ей жилось лучше, проще.

Она скрестила руки на груди и тут же пожалела об этом: грудь болела.

Ее грудь полна молока, потому что я не позволила ей покормить ребенка. Она нуждается в нем так же сильно, как он в ней. Но я видела то, о чем Радха не знала: несчастных женщин, умолявших мою саас избавить их от обузы. Там, где она видела радость, я видела трудности. Где она видела любовь, я видела обязанность, ответственность. Что, если они две стороны одной медали? Разве с тех пор, как Радха вошла в мою жизнь, я не чувствовала одновременно любовь и долг, удовольствие и злость?

Я встала.

– Я тебе кое-что принесла. – Я достала из сумки два термоса, открутила с одного крышку-чашку и налила в нее горячий отвар.

– Выпей. Он горький, но грудь болеть перестанет.

Она поморщилась.

– Ну пожалуйста.

– А что там? – Она заглянула в чашку, принюхалась.

– Корень лопуха. Листья коровяка. Щепотка корней одуванчика. Припухлость спадет.

Радха отпила глоток, наблюдая за тем, как я наливаю в другую чашку горячую жидкость из второго термоса. Этим отваром я смочила две фланелевые тряпочки.

– Расстегни халат.

Радха поставила чашку на тумбочку, вытерла глаза тыльной стороной ладони. Расстегнула халат, обнажив грудь. Соски ее увеличились в два раза по сравнению с тем, какой она приехала в Джайпур. Сестра вспыхнула, но я притворилась, будто не замечаю ее смущения, и аккуратно наложила компрессы на обе груди.

Радха вздохнула, закрыла глаза.

– Имбирь?

– И масло ромашки. Еще цветки календулы.

Она расслабилась, сделала глубокий вдох.

Так саас учила меня выражать любовь. Не говорить, не ласкать – лечить.

Послышалось щебетанье, мы обернулись и увидели, что за окном порхнула желтобрюхая пеночка.

– Тетина грудь тоже налилась молоком.

Я вздохнула.

– Я предлагала сделать ей компресс, она отказалась. Хочет, чтобы болело. Наверное, так ей проще смириться со смертью ребенка. Грудь поболит-поболит, но потом молоко уйдет.

На глаза Радхи снова навернулись слезы.

– Мне так стыдно. Мой-то ребенок жив.

– Ты ни в чем не виновата.

– Она оставила мужа, приехала в Шимлу из-за меня. И вот как все кончилось.

– Больница леди Брэдли оборудована гораздо лучше джайпурской. Здешний воздух полезнее при астме. К тому же она хотела поехать с тобой.

Пеночка вернулась с партнером; птицы сели на рододендрон за окном. Самец поглядывал по сторонам, самочка чистила клювом перья.

– Но у нее ведь еще будут дети?

Придется ей сказать.

– Доктор Кумар говорит, вряд ли.

– Ой.

Самочка пеночки повернулась к нам – то ли смотрела на нас, то ли любовалась своим отражением в стекле.

– Знаешь, раньше мне хотелось, чтобы моей джиджи была тетя, а не ты.

Мне было больно это слышать, но я ничуть не удивилась.

– Но в день, когда я отправила тебе телеграмму, я была счастлива, что ты моя сестра.

Я поймала ее взгляд. Радха не отвернулась.

– Я знала, что ты приедешь и все исправишь.

Твердость моя растаяла. Она ждала меня, хотя злилась и, по ее словам, ненавидела меня. Я погладила покрывало на ее кровати, шершавое от постоянной стирки и глажки. Сжала лежащую на коленях ладонь Радхи. Она не отдернула руку.

– Как там Малик? – спросила она.

– Работает. Разносит заказы – укрепляющие средства для волос и прочее. Регулярно заглядывает ко мне. Думает, что мне нужно общество.

– А разве нет?

Я пожала плечами. Сменила теплый компресс на холодный. Радха вздохнула, и я догадалась, что боль почти прошла, а с нею и желание покормить малыша грудью.

– Ты говорила, у тебя теперь почти нет клиенток на мехенди.

Я думала, Канта ей рассказала.

– Они не доверяют мне. Думают, что я воровка.

Радха подняла брови.

– Чушь какая! С чего они взяли?

– Сплетни. Бесстыдная ложь.

Я убрала холодный компресс. Радха задумчиво застегнула халат.

Я выглянула в окно. Тучи закрыли солнце, и я увидела свое отражение в стекле. Под глазами темнели круги, по краям рта залегли морщины. В свете флюоресцентной лампы заметна была седина и глубокие морщины на лбу. И еще я сутулилась. Старею. Я взглянула на руки. Грубая кожа бугрилась венами, точно изрытая колеями дорога.

Доктор Кумар нерешительно замер в дверях, смутившись, что потревожил.

– Все хорошо? – Он посмотрел на Радху: – Как вы себя чувствуете?

– Лучше. – Она рассказала ему о травяном компрессе.

– У вас масса талантов, миссис Шастри, – заметил он. Осознав, что засмотрелся на меня, доктор перевел взгляд на Радху, потом на пустую койку Канты и, наконец, на стопку бумаг в руках. – Мне нужна ваша подпись.

А. Официальные документы, подтверждающие рождение нового наследного принца. Я встала, чтобы взять бумаги, но у меня подкосились ноги, и я снова села.

– Если можно, чуть позже, доктор.

Он кивнул и вышел из палаты.

Радха улыбнулась.

– Что смешного?

– Он. – Она кивнула на дверь, за которой скрылся доктор Кумар. – Он всё твердил, что мой ребенок родится спортсменом, и у него правда очень крепкие ножки.

Разумеется, Радха думала, кем вырастет ее сын. Видела его крикетистом. Лучшим подающим. Чем он полюбит завтракать – кичри или алу тикки? Какие у него будут волосы – прямые, как у нее, или кудрявые, как у отца?

– Джиджи, – робко начала Радха, – можно мне еще раз увидеть ребенка? Обещаю, что больше не буду кричать.

Я привстала было с койки, но Радха неожиданно сильно схватила меня за руку и сжала мои пальцы. Ладонь у нее была теплая, чуть влажная. Я села обратно.

– Джиджи, я понимаю, ты меня не ждала. Мне было года четыре, может, пять – я помешивала кипящее молоко для йогурта, когда почтальон принес очередное твое письмо. Маа взглянула на конверт и швырнула его в огонь. Я спросила, почему она не открыла письмо, от кого оно, мама пожала плечами и ответила: «От того, кто давно умер в моем сердце».

Я ничего не поняла, но решила выяснить, в чем дело. Стала прислушиваться, о чем судачат деревенские сплетницы, и догадалась, что Маа говорила о тебе. И подумала – до чего же ты сильная и смелая, раз смогла вот так взять и все бросить. А потом я приехала к тебе. Ты стала моим идеалом. Умная. Красивая. Веселая. Я так тобой гордилась. Ты столько всего умеешь. Я полюбила тебя с первого взгляда. Я-то знала, что ты есть.

Мои глаза наполнились слезами. Никто ни разу не признавался мне в любви. Нет, я знала, что Маа и Питаджи любят меня, но они никогда об этом не говорили. Хари тоже любил меня – на свой лад, точнее, воображал, будто любит, но это не любовь, а эгоизм. Ему хотелось меня присвоить, распоряжаться мною, как вещью. А Самир не любил меня вовсе: он желал уложить меня в постель.

– Я хочу детей. Хочу к вечеру уставать, потому что кипятила молоко, чтобы сделать им кхир, играла с ними в классики, лечила их болячки куркумой, слушала их выдумки, учила читать «Рамаяну» и ловить светлячков. Как подумаю, что никогда не смогу дать этого всего моему сыну – такая тоска берет, ты даже не представляешь.

Меня утомили ее настырные просьбы. Может, зря я всего боюсь? Может, вместе мы и правда сумеем вырастить чудесного ребенка. Радха будет учиться, я – смотреть за мальчишкой. Нет, какое там! Мне же нужно работать, чтобы выплатить долг Самиру. И ни одна школа в Джайпуре не примет ученицу с ребенком. То есть Радха не получит образования. С ее незаконнорожденным сыном мы станем изгоями, все от нас отвернутся, нас не позовут ни на одну церемонию, ни на свадьбу, ни на похороны – даже в качестве прислуги. Никто уже не закажет мне мехенди, мандалу или сватовство. Нам будет нечего есть! Как ни крути, а оставить ребенка Радхи мы не можем.

Я посмотрела в окно. Сквозь тучи проглянуло солнце. В садовом фонтане плескались райские птички, опасливо крутили головой, встряхивали крыльями.

На скамье сидели Канта и Ману, укутав ноги пледом. Канта положила голову на плечо мужа, закрыла глаза.

Она отчаянно мечтала о ребенке. Из нее получилась бы прекрасная мать. Она добрая, веселая, щедрая. Ману, свекровь и Баджу помогали бы ей с малышом. Вдобавок она могла нанять айю[61]. Вот бы она взяла себе сына Радхи. Она любила бы его, как родного.

У меня участился пульс.

У Канты и Ману есть деньги, время и силы, чтобы дать малышу достойное воспитание.

Глупо и думать об этом! Я подписала договор.

Разве что…

На лбу у меня выступил пот.

– Радха, – прошептала я: сказанного не воротишь.

Я повернулась к сестре.

Я знаю, что делаю, уговаривала я себя. Если королевское семейство узнает правду, мне грозит судебный иск из-за нарушения договора, неподъемные штрафы и даже тюрьма.

Радха заметила мое волнение.

– Что?

Я жертвую тридцатью тысячами рупий и обеспеченным будущим Радхи! Но зато ребенок вырастет в любящей семье.

Я кивнула на сад за окном. Канта и Ману встали со скамьи и направились в дальний конец больницы, где располагалась палата для новорожденных.

– Канте не привелось обнять своего ребенка. Поэтому она так любит держать на руках твоего.

Радха подняла брови, посмотрела в окно.

– Она поет ему. И ему это явно нравится, – продолжала я.

Радха улыбнулась.

– Пока мы еще носили, она сочиняла малышам смешные песенки. Совсем как наш Питаджи.

– Если бы твоего ребенка растила Канта… – Я взглянула на Радху. Сердце бешено колотилось. – Интересно, что бы она ему читала: Шекспира или «Сказки про Кришну»?

Радха моргнула.

Я взяла ее за руки.

– Кормила бы его сладким или острым?

Радха приоткрыла рот.

– Канта любит мои ладду, – прошептала она.

– И ее саас поила бы его розовым молоком?

Ее глаза подернулись мечтательной дымкой.

– Пока он не порозовеет.

Я улыбнулась, прижалась лбом к ее лбу.

– Ведь Канта будет любить его до умопомрачения?

Моя чоти бехен медленно кивнула. Стиснула мои руки.

– А как же семья, которая хотела его усыновить?

– Я об этом позабочусь.

Казалось, Канта смотрит сквозь меня, словно я вдруг стала прозрачной. Я даже усомнилась, слышит ли она меня. Но она ответила:

– Но как же договор с двор…

– Я разберусь. – Радха не знала, что ребенка собирался усыновить махараджа, а теперь я и не скажу.

Судя по выражению лица, Канту обуревали противоречивые чувства: ей и хотелось, чтобы это была правда, и не верилось в такую удачу.

Ману ошеломленно взглянул на Радху:

– Ты уверена?

– Вы будете относиться к нему как к родному. – Радха говорила совершенно искренне. И лишь я заметила, как она сжала одеяло, как побелели ее костяшки. До этой минуты все и всегда решали за нее; теперь же она приняла решение – самое трудное в своей юной жизни.

– Вы были правы, тетя. Я не сумею о нем позаботиться – ни в Джайпуре, ни в Аджаре, ни в Шимле. А вы – да. И вы, дядя.

От изумления и восторга Канта и Ману заговорили разом, перебивая друг друга. Я так обрадовалась за них, что зажала руками рот.

– Мы позаботимся о нем как нельзя лучше…

– … он нам как родной…

– … наверняка он полюбит соленые кешью…

– … разумеется, когда у него появятся зубки…

Знай я, что еще скажет Канта, я бы остановила ее, попеняла на безрассудство – мол, решение, конечно, благородное, но вряд ли разумное. Но Радха уже кивала, охотно принимая ее предложение: в школу она не вернется, будет жить у Канты в качестве айи малыша.

Канта и Ману бросились обнимать Радху, все трое смеялись и плакали, вытирали друг другу слезы.

Когда я вошла в кабинет доктора Кумара, он с ручкой в руке сидел за столом.

– Я подумала над вашим предложением. Я согласна вас консультировать.

Он выронил ручку и безуспешно попытался скрыть радость.

– Вот так новость! Замечательно…

– Но у нас изменились планы.

– Какие планы?

Я собралась с духом и выпалила:

– Ребенка Радхи усыновят мистер и миссис Агарвал.

– Я… не понимаю, – смутился Кумар. – Во дворце…

– Я надеялась, вы сможете… В документах, которые им отправите…

Он потупился, схватился за виски.

– Миссис Шастри, могу я спросить, что вы…

– Я хочу знать, по каким причинам во дворце могут отказаться от ребенка. Я имею в виду медицинские причины. – Договор я помнила наизусть, но в медицинской терминологии не сильна – в отличие от Кумара.

Он скользнул пальцами с висков на щеки, оттянул их назад, точно хотел скорчить рожу. Вскочил из-за стола, проверил, заперта ли дверь, хотя я плотно прикрыла ее за собой.

– Вы понимаете, что просите меня…

– Поступить по совести.

Он снова уселся за стол, сложил руки, потом расцепил их, взял ручку, надел на нее колпачок, постучал по лежащему на столе листу бумаги, испачкав чернилами и его, и свои пальцы.

– Это Радха так решила?

– Да.

Он уставился на книжный шкаф за моей спиной.

– Я же вам говорил: я ожидал чего-то в этом роде. До родов мы еще могли расторгнуть договор, но сейчас слишком поздно.

– А вам не приходило в голову, доктор Кумар, что неправильные поступки порой оказываются верными? Ребенку будет лучше у женщины, которая его любит, чем во дворце, где все ему чужие. А семья махараджи усыновит другого младенца королевской крови, из кшатриев.

Лицо доктора Кумара было непроницаемо. Радужная оболочка его жемчужно-серых глаз, казалось, источала свет. Он прикусил нижнюю губу, рывком поднялся со стула – длинный, худой – и принялся мерить кабинет шагами, потирая подбородок запачканной чернилами рукой.

– Пожалуйста, доктор, – проговорила я.

Он снова сел, взял письмо, которое писал, заметил кляксу. Шумно вздохнул, разорвал лист пополам. Выудил из стопки бумаг слева чистый бланк: мелькнула королевская печать. Снял колпачок с ручки, стрельнул в меня глазами и аккуратно исправил номер бланка.

– Обычно у новорожденного пульс от ста до ста двадцати ударов в минуту, – сказал он. – Но если сердце увеличено, то пульс гораздо реже.

Он вырвал из блокнота чистый лист. Перо его порхало по бумаге; не прошло и двух минут, как он дописал письмо, дунул на чернила, чтобы высохли поскорее, и протянул мне.

3 сентября 1956 года

Уважаемый доктор Рам,

В 6 часов 20 минут 2 сентября 1956 года пациентка, которую вы поручили моим заботам, родила мальчика весом шесть фунтов пятнадцать унций. При осмотре явных физических недостатков не обнаружено, однако частота сердечных сокращений новорожденного составляет 84 удара в минуту. Как вы знаете, подобные случаи свидетельствуют об обструктивной гипертрофической кардиомиопатии или же об асимметричной гипертрофии межжелудочковой перегородки – если не сейчас, то в будущем, коль скоро миокард нездоров.

Видимо, это осложнение было спровоцировано преждевременными родами: младенец появился на свет на три недели раньше срока. Мне жаль, что приходится сообщать вам эту печальную новость. Миссис Шастри напишет вам по поводу расторжения договора.

Пожалуйста, передайте королевской семье мои глубокие соболезнования. Я бесконечно благодарен вам за то, что вы доверили мне столь почетную и важную задачу.

С уважением,

Д-р Джей Кумар.

Я дважды перечитала письмо. Все сохранят лицо: и королевская семья, и доктор Кумар, и Сингхи. Но кто теперь оплатит больничные счета Радхи? Я поспешно отогнала эту мысль. Не все сразу.

Я перечитала письмо в третий раз. И лишь тогда до меня дошло, что доктор Кумар отказался от славы. Он мог бы стать «тем самым врачом, который принял нового наследного принца Джайпура».

Я подняла на него глаза.

– Простите меня.

Он не отвел взгляд.

– Миссис Агарвал будет прекрасной матерью, – сказал он. – Просто прекрасной.

Он подвинул ко мне письмо и бланк. Не хватало лишь моей подписи. Доктор Кумар протянул мне ручку.

Двадцать

Джайпур, штат Раджастан, Индия 15 октября 1956 года

В Шимле я провела две недели. В конце сентября вернулась в Джайпур и поймала себя на том, что давно не чувствовала такой легкости и радости. Я работала с людьми, которые нуждались во мне, ценили мои усилия. Жители Гималаев охотно соглашались с моими советами: так высохшая земля впитывает капли дождя. Некоторые приносили в поликлинику подарки – букеты полевых цветов, домашние угощения, – чтобы отблагодарить меня. Давно я с таким удовольствием не лечила людей – разве что когда помогала саас.

Радостно было видеть и то, как Канта и Ману заботятся о сыне. Из них получились прекрасные родители, они обожали своего первого (а теперь и единственного) ребенка. Я присматривалась к Радхе, не ревнует ли, но та, похоже, охотно делила с тетей и дядей внимание малыша. Через неделю они должны были вернуться в Джайпур; предполагалось, что Радха поселится у Канты и Ману.

Впрочем, через несколько дней в Джайпуре я спустилась с небес на землю. Пропали тринадцать лет тяжелого труда: я вновь очутилась там, где начинала, и была бедна, как в семнадцать лет. Тридцати тысяч рупий нам теперь не видать. От грязных денег Парвати я отказалась. Мне нечем было оплатить долг Самиру и счета из больницы леди Брэдли. Мои сари вылиняли от стирки, а новые купить было не на что. К немногим оставшимся клиенткам (той же миссис Патель, которая по-прежнему пользовалась моими услугами) я ходила пешком, чтобы сэкономить на рикше.

Я могла бы попросить денег у Ману и Канты, но это выглядело бы так, словно я прошу вознаграждение за младенца, которого мы отдали моим друзьям. Сама мысль об этом внушала мне омерзение.

Были у меня и другие долги. Как-то раз ко мне постучался торговец нимовым маслом: я задолжала ему несколько сотен рупий. Полгода назад я отправила бы его к Малику. А вчера лишь показала пустые ладони. У него было хищное испитое лицо с близко посаженными глазами. Он оглядел мой дом, мои потрепанные пожитки, заношенную кофточку и явно удивился, как низко я пала.

Он внимательно рассматривал меня своими маленькими глазками, скользнул взглядом по моей груди, так что мне захотелось прикрыться руками.

Он откашлялся, проглотил мокроту.

– Вы рисуете мехенди?

Я кивнула.

– Можете в счет долга сделать мехенди моей жене.

Когда я пришла к нему домой, торговец сказал, что жена ждет в спальне. Я направилась туда, но он схватил меня за руку.

Я окаменела.

– Нарисуйте мехенди ей на груди.

Я удивленно уставилась на него. Рисовать на груди меня просили только куртизанки в Агре; в Джайпуре я покрывала узорами руки и ноги клиенток, разве что Канте сделала мехенди на животе, но я сама предложила.

Отказаться я не могла. Мне нечем было выплатить ему долг. Я вошла в спальню, прикрыла дверь. Жена торговца, тощая, смуглая, как кокосовая скорлупа, дожидалась меня на полу, накинув на голову паллу. Поскольку мы остались одни, я предложила ей снять паллу, но она с робкой улыбкой отказалась и еще сильнее прикрыла лицо краем сари.

– Вы похудели, – к моему удивлению, сказала она. Жена лоточника видела меня в лучшие дни, когда мы с Маликом заходили в лавку ее мужа.

Я уже перестала объяснять, почему похудела. Когда кто-нибудь замечал или спрашивал, я лишь пожимала плечами. Малик каждый день таскал мне угощения, приготовленные королевским поваром, но я к ним почти не прикасалась: не было аппетита.

Я попросила ее снять кофточку. Она выкормила грудью троих детей, и грудь обвисла. Я постаралась спрятать растяжки под мехенди. Закончив узор на одной груди, я услышала, как скрипнула дверь. Я подняла палочку, обернулась и увидела на пороге торговца с зубочисткой во рту.

Я подняла бровь и спросила, что ему надо.

– Продолжайте. – Он вошел в спальню, закрыл дверь. Его жена плотнее укуталась в сари.

– Мехенди – дело интимное. Вы увидите узор, когда я закончу.

– Вы забыли, что за вами должок?

Я опустила глаза, повернулась к его жене.

– А лицо можете нарисовать? На груди?

Я окунула палочку в хну, не обращая внимания на его просьбу.

– Я рисую спираль молодых бутонов: этот символ благой бесконечности привлечет в ваш дом удачу.

– Как и любые другие, – произнес он так вкрадчиво, что меня пробрала дрожь. Я спиной чувствовала его похотливый взгляд.

– Например?

– Ваше лицо.

Вот так бесстыдство! Он знал, в каком я отчаянном положении, иначе нипочем не осмелился бы сказать такое. Причем оскорбил он не только меня, но и мать своих детей. Его ничуть не заботило, что он позорит и унижает ее; он считал ее своей собственностью. Меня охватило отвращение, как несколькими днями ранее в доме кулфи-валлы, когда он попросил меня выкрасить ему волосы хной. Разумеется, я отказалась. Такие, как он, неспособны оценить мастерство, которым я гордилась.

– Ну что?

Меня так и подмывало запустить в него чем-нибудь, чтобы он замолчал, но палочка была слишком тонкая, а хна стоила слишком дорого. Я посмотрела ему в глаза.

– Нет. Мы договаривались, что я нарисую мехенди на ее груди.

Он пожевал зубочистку и, помедлив, ответил:

– Ладно.

Но не ушел. Устроился на полу позади меня. Я подвинулась, чтобы не видеть его даже краем глаза, и продолжала рисовать листья, которые закручивались к соску и от соска, чтобы грудь казалась упругой.

Через несколько минут послышалось шуршание. Жена торговца чуть наклонила голову: значит, тоже слышала. Я догадалась, что он теребит дхоти, и на меня накатила дурнота. Я почувствовала, что жене стыдно – и еще противно. Причем злится она не на мужа, а на меня.

Я бросила палочку на пол, вскочила на ноги и торопливо принялась собирать вещи.

Он схватил меня – явно той же рукой, которой ублажал себя: пальцы были теплые. Я вырвалась.

– Не трогайте меня!

Я потянулась к миске с хной.

– Вы не закончили!

Я скрипнула зубами.

– Я скорее пойду мыть нужники, чем еще раз переступлю порог вашего дома.

Он вырвал у меня миску с хной и швырнул в стену.

– Облапошить меня вздумала?

Паста забрызгала стены и пол. Жена торговца отдернула сари с лица, и мы молча уставились на осколки.

Миска саасуджи, мой драгоценный горшочек для хны, разбился вдребезги. За несколько рупий на Розовом базаре можно купить такой же, но эта миска напоминала мне о свекрови, даже когда я была за тысячу миль от нее.

Рассвирепев, я врезала торговцу локтем по ребрам и со всей силы толкнула его на дверь. Он ударился плечом о косяк и рухнул на пол, хватая ртом воздух. Я не стала дожидаться, пока он отдышится: кое-как подобрала осколки, сунула в сумку и была такова.

Я перебежала через дорогу, свернула в первый проулок. По мутной вонючей луже шмыгнула крыса. Я привалилась спиной к осыпающейся стене, согнулась пополам, и меня стошнило. Завитки чая с молоком расплывались по табачно-бурой выгребной яме.

Я вспомнила такой же точно проулок. У нас в деревне. Мне шестнадцать, я убегаю от обозленного Хари. Меня выворачивает.

И вот мне тридцать, и я по-прежнему от кого-то бегу. Но куда мне бежать?

– Джи? Что с вами?

Я обернулась.

Лала, бывшая служанка Парвати, смотрела на меня с тревогой. Она увела меня прочь от ямы, вытерла мне рот краешком сари.

Я взяла ее за руку – мол, не надо – и вытерла губы своим собственным паллу.

– Никак не отвыкну, – улыбнулась она, – еще бы, столько лет растила сыновей мемсагиб.

С нашей последней встречи ее смуглое лицо похудело, щеки ввалились. Я скользнула взглядом по ее залатанному сари.

– Куда ты пошла после того, как… – Я не сумела закончить вопрос. Я уже знала, почему Сингхи выгнали их с племянницей. Самир подтвердил.

Лала провела языком по губам.

– Сначала к моему брату. Он большой человек, строитель, не бедствует. Но он нас не пустил, потому что она брюхатая. В конце концов он выдал ее замуж.

Кажется, Нарайя хотел поскорее сбыть с рук беременную дочь?

– Твоего брата зовут Нарайя?

На ее глаза навернулись слезы.

– Хан. – Она вытерла слезы краешком сари. – Такого жестокого человека еще поискать. Обзывал родную дочь шлюхой, сукой.

Я знала ответ, но все равно спросила:

– А мастер Рави…

– Я его вырастила, но я же его и избаловала. Мы все его баловали. Такой был красивый ребенок. Я говорила племяннице, он тебе не пара, но разве ж она послушает.

– Где она сейчас?

По морщинистым щекам старухи покатились слезы.

– Новый муж выгнал ее из дома, когда узнал, что она на сносях. Так она села во дворе, джи, и подожгла себя. Оба умерли – и она, и ребенок.

У меня подкосились ноги и, если бы Лала не поддержала меня, я упала бы.

– Я слышала про ваши отвары. Наверняка они помогли бы ей.

Я вспомнила тот день, год назад, у Парвати. Лала поджидала меня на веранде и явно хотела поговорить со мной, но не решилась. Надо было ее найти, выспросить, в чем дело. Моя свекровь поступила бы именно так. Как далеко я отошла от всего, чему учила меня саас!

Я посмотрела на Лалу. Я тут жалею себя, а эта женщина пожертвовала всем, даже заработком, чтобы помочь племяннице.

– И как ты теперь, Лала?

– Я пыталась наняться к другим, но мемсагиб позаботилась о том, чтобы меня нигде не взяли. Теперь вот дома убираю. Здесь, по соседству.

Парвати сломала жизнь Лале, чтобы уберечь сына от скандала.

Я поднялась, опираясь на Лалу, и у меня закружилась голова.

– Если бы только… мне жаль…

– На все воля божья, джи.

Она погладила меня по спине, точно расстроенного малыша.

Саас тоже не упрекнула бы меня – ни в том, что я сделала, ни в том, чего не сделала, а сочувственно погладила бы по руке, как сейчас Лала. И от этого было только хуже. Мне хотелось сбросить старую кожу и начать все сначала.

Я пробормотала извинение и пошла домой.

В миле от Раджнагара мне встретился Малик. От него несло сигаретами.

Я посторонилась. От меня тоже несло – рвотой и стыдом.

Я держала в руке осколок миски для хны. Малик уставился на него.

– Я отвезу вас домой, – сказал он.

– У меня нет денег на рикшу.

– У меня есть.

– Мне не нужны твои деньги, – отрезала я и тут же пожалела о своей грубости. – Ноги есть – дойду.

– У меня тоже есть ноги. Дойдем вместе.

Многие годы Малик был мне помощником и другом. Я не сразу его заметила; некоторое время он бродил за мной по Джайпуру. А потом я обратила внимание на чумазого босого мальчишку, который не сводил с меня внимательных ясных глаз. Я решила выждать: в конце концов он отважится подойти. И Малик приблизился, предложил донести мои судки; говорил он вежливо и с достоинством, неожиданным для такого тощего сопляка. Я протянула ему судки – вот как сейчас.

Я не заслуживаю его преданности, как не заслуживаю и Лалиного сочувствия.

– Тетя босс.

– Я больше тебе не босс.

– Вы всегда будете моим боссом, – непринужденно улыбнулся Малик. – Потому что вы умнее королевского повара. – Он чуть обогнал меня и пошел спиной вперед, чтобы видеть мое лицо. – Я сказал ему, что куплю у патанов[62] самые сладкие сырые кешью – лучше тех, которые он кладет в карри из молодого барашка – причем дешевле, чем он платит сейчас. А этот дурак отказался. И знаете почему?

Я промолчала.

– Не желает якшаться с мусульманами – разумеется, я не в счет! То ли дело вы. Уж вы бы не упустили выгоду.

Я остановилась.

– Раз я такая умная, почему у меня за душой ни гроша?

– Арре! Это я виноват! Пока вы были в Шимле, нахвастал кулфи-валле про ваши мехенди. – Малик сплюнул. – Так он выкрасил волосы хной, а всем сказал, что это сделали вы! И теперь весь Джайпур думает, что вы прикасались к его поганой голове.

Так вот почему портниха и зеленщик при виде меня переходят на другую сторону улицы. А дуд-валла перестал приносить молоко. Когда я пришла к нему домой – уточнить, не забыл ли он обо мне, – он ответил, что не возьмет деньги у той, кто опозорила свою касту. И теперь я каждый день ходила в лавку в двадцати минутах от дома, пряча лицо за паллу и стараясь не привлекать к себе внимания, точно преступница.

Малик подобрал с дороги камень, отшвырнул его, покосился на меня.

– Так продолжаться не может.

Он так это произнес, что я, не в силах дольше сдерживаться, остановилась и всхлипнула, прикрыв рот сари.

Малик обнял меня за плечи. Я не противилась.

– Тетя босс, я знаю, как много вы работали. Но разве вы не были счастливее до того, как построили этот дом? Дела ваши шли хорошо. У вас были деньги в банке. Вы были свободны и могли делать что хотите.

– Я никогда не была свободной, Малик. Не более, чем теперь.

– Уезжайте.

– Куда? И что я там буду делать?

– То же, что и здесь. Только в Дели или Бомбее. Я поеду с вами.

– Тебе и тут неплохо.

– Я же вам сказал, мадам: мне не нравится работать с дураками.

Милый Малик. Как же я по нему скучала.

Я испустила протяжный вздох.

– Не так-то просто начинать сначала.

Малик честно пытался подсластить мне пилюлю, но, судя по его взгляду, его терпение лопнуло.

– Когда вас это останавливало, тетя босс? Вам придется уехать из Джайпура: другого выхода нет. Если вы не придумаете что получше.

Саднило растертую грудь и живот. Голова, подмышки и бедра зудели от угольной крошки и кокосовой шелухи. Морщась от боли, я ладонями шелушила омертвевшую кожу и надеялась, что после этакой пытки вновь почувствую себя чистой. Но как бы я ни старалась, по-прежнему ощущала прикосновение торговца нимовым маслом, его дыхание за спиной. И терла еще усерднее.

Выбившись из сил, намазала саднящую кожу лавандовым маслом. Надела чистое сари с обтрепанной каймой. Расчесывая спутанные волосы, заметила дырку в кровати, залатать которую собиралась – сколько? год? – еще когда джутовая сетка только-только начала протираться. Теперь же она прорвалась насквозь, так что порой нога проваливалась в дыру.

С улицы крикнул садху: нет ли чего поесть. Я отложила гребенку, завернула в газету чапати, которые Малик принес вчера. Выбежала из дома, чтобы отдать их садху. Старик в шафрановом сари ждал, опершись на палку. Он отказался от дома и материальных благ, избавился от эго, мне же на это смелости не хватало.

Я протянула ему подаяние, он благословил меня на незнакомом наречии, но лепешки не взял. Стоял и смотрел на меня.

В его зрачках я увидела свое отражение: тонкая, как тростинка, в протершемся сари, по плечам змеятся мокрые пряди. Шея и руки в кровавых ссадинах. Зрелище до того жалкое, что даже садху, не имеющий ничего, отказался от предложенной мною пищи.

Я сунула ему чапати, убежала в дом и хлопнула дверью. Привалилась к двери, закрыла глаза; сердце бешено билось.

Отдышавшись, я подошла к столу. Дрожащими руками развернула письмо, которое пришло вчера.

10 октября 1956 года

Дорогая миссис Шастри,

Наше теперешнее положение лучше всех описал Диккенс: «Это были годы света, это были годы мрака»[63]. Горцы вместе со стадами откочевали на юг – значит, и в поликлинике, увы, застопорилась работа, а с нею и наш уговор о консультациях (по крайней мере, до весны). Однако и во мраке есть проблески света: можно планировать травяной сад.

Если бы вы согласились подольше пожить в Шимле, вы могли бы изучить наш климат, состояние почвы, местные травы, поговорили бы с горожанами (кстати, некоторые наши сотрудники ратуют за траволечение) и составили план устройства сада целебных трав при больнице леди Брэдли.

Обещайте, что подумаете над моим предложением, и мы вместе будем помогать жителям Шимлы. Разумеется, как только вы приедете в наш чудесный город, я не пожалею сил, чтобы уговорить вас остаться насовсем. Разве наши окрестности не красивы? Или наши люди недостаточно гостеприимны?

Бесспорно, вы оказываете жительницам Джайпура важные услуги, однако, если верить миссис Агарвал, на вас возвели напраслину. Давайте начистоту: негоже, чтобы гордость помешала вам делиться своим даром с людьми. (И не сердитесь на миссис Агарвал за то, что рассказала мне о ваших напастях: я и сам собирался спросить ее, как вы поживаете, когда она оплачивала счета вашей сестры. И если бы миссис Агарвал не призналась мне, как обстоят дела, вряд ли бы мне хватило смелости написать вам это письмо.)

Вы способны многому нас научить. Вы поможете нам – и уже помогли – спасти немало жизней, облегчить страдания пациентов. Обитатели гор вас не забыли. (Та беременная из племени гадди, которой вы помогли, на все лады расхваливает ваш рецепт горькой тыквы. И со дня на день должна родить!)

Я очень надеюсь, что вы подумаете над моим предложением – и примете его. Я с нетерпением жду вашего возвращения – как усердный ученик и как ваш преданный друг.

С огромным уважением и надеждой на скорую встречу,

Джей Кумар

Прочитав о щедрости Канты, я расплакалась. Она ведь знала, что если она предложит мне деньги, я откажусь. Что ж, одной заботой меньше: теперь хотя бы не нужно думать, как оплатить больничные счета Радхи.

Я вспомнила слова Малика. Он уже не раз говорил, что мне лучше уехать из Джайпура.

Джей Кумар предлагал мне возможность лечить, работать с людьми, которым нужна моя помощь. Которые благоговеют перед моими познаниями. Возможность заниматься тем, чему учила меня саас. Она по-прежнему жила в моей душе. И я сделаю все, чтобы она могла бы мною гордиться. Чтобы я сама гордилась собой.

Но… мой дом! Я так мечтала о нем, столько вложила труда, чтобы его построить. Мне было приятно самой принимать решения. А если я перееду в Шимлу, придется все бросить.

Хотя что этот дом принес мне, кроме долгов, тревог, бессонных ночей? Так ли он нужен мне, чтобы объявить всему свету: я добилась успеха? Успех мимолетен и эфемерен, и я убедилась в этом на собственном горьком опыте. Был – и нет. Он меняет внешность, но не душу. В душе я оставалась девчонкой, мечтавшей о жизни более значимой, нежели та, которая ей суждена. Так ли мне нужен дом, чтобы доказать: у меня есть талант, честолюбие, ум, мастерство? Что, если…

У меня точно камень с души свалился. Меня, как в Шимле, охватила легкость. Я глубоко вздохнула, и мне вдруг показалось, будто я чую бодрящий воздух голубых Гималаев.

Опасаясь растерять решимость, я вырвала лист из блокнота.

15 октября 1956 года

Самир,

К моему глубокому сожалению, я вынуждена покинуть город, который одиннадцать лет звала своим домом. Разумеется, я не уеду, не расплатившись с долгами. Но для того чтобы отдать тебе долг, мне нужно продать свой дом. Агенты не желают иметь дела с женщиной, поэтому я вынуждена просить тебя об услуге. Если ты согласишься, будь добр, вычти мой долг из стоимости дома, а остальное отправь по адресу, указанному ниже.

Если бы обстоятельства сложились иначе, мы могли бы продолжить сотрудничество. Но, как говорится, что проку рыдать, если птицы склевали весь урожай?

Через месяц я уезжаю в Шимлу. Пожалуйста, в течение недели дай мне знать о своем решении.

Шимла, Химачал-Прадеш Поместье Хэррингтон Больница леди Брэдли Лакшми Шастри

Я несколько раз перечитала письмо. Довольная, вырвала из блокнота чистый лист и написала Джею Кумару. А потом задула лампу и проспала двенадцать часов кряду.

Через два дня ко мне явился посыльный. Я открыла пахнущий лавандой конверт.

Лакшми,

Ты просила Самира продать твой дом. Неважно, как я узнала; узнала, и всё. Думаю, ты не удивишься, что я хочу оставить такой мозаичный пол за собой, а не продавать его. В конверте деньги за дом – за вычетом твоего долга (да, я знаю и об этом). Я не пытаюсь купить твое расположение (в конце концов, мы квиты), однако не могу не признать, что мы вряд ли найдем другую такую мастерицу, чья искусная рука способна превратить наши руки в произведения искусства.

Парвати

Вряд ли это можно назвать отпущением грехов. Равно как и просьбой о прощении. Однако признание Парвати тронуло меня до глубины души, развеяло обиду и затаенную злобу. Я долго сидела с письмом в руках.

Двадцать один

20 октября 1956 года

Теперь у меня были деньги. И откладывать неизбежное дольше не было повода.

Я взяла рикшу и поехала к Канте.

Я не видела Канту, Радху и ребенка несколько недель – с тех пор, как они вернулись из Шимлы. Я скучала по ним. Но мне хотелось, чтобы они побыли одни. И чтобы Радха не думала, будто я вновь пытаюсь ею командовать.

– Лакшми! Какой приятный сюрприз! – Канта заключила меня в объятия. Она казалась отдохнувшей, довольной. Исчезли тени под глазами. Вновь округлились щеки.

– Радха в детской. Иди к ней. А я посижу с саасуджи, пока она молится, и приду к вам.

Свекровь Канты приняла ребенка как родного. Если она заметила, как он похож на Радху, и догадалась, чей он на самом деле, то ничего не сказала: наконец у нее появился желанный внук.

Дверь в детскую была приоткрыта, и я замерла на пороге: не хотела будить ребенка. Из комнаты доносился голос Радхи:

– «Да как ты смеешь являться мне на глаза?!» – вскричал злой царь Камса[64]. Столько раз он пытался погубить Кришну, но все тщетно».

Я тихонько вошла в детскую. Радха сидела спиной ко мне, в кресле-качалке, покачиваясь туда-сюда. Ребенок лежал у нее на руках, она читала ему «Сказки про Кришну»; книга до того истрепалась, что страницы пришлось подклеивать к корешку.

Канта и Ману назвали ребенка Никхилом. На церемонии наречения Канта омыла сыну лоб водою и передала его саас для ритуального благословения. Узнав дату и время рождения мальчика, пандит заявил, что имя должно начинаться на букву «н». Голубоглазому малышу подошло бы имя «Нил», но Ману четырежды прошептал на ушко ребенку «Никхил»; так всё и решилось.

Младенец загукал.

– Именно это ответил Кришна! – проворковала Канта, наклонилась и поцеловала сына в щеку. – Какой же ты умный!

– И красивый, как Кришна.

Кресло-качалка остановилось, Радха обернулась ко мне.

– Джиджи! Нельзя же так подкрадываться! – нахмурилась она.

В одной руке она держала бутылочку; должно быть, младенец выпустил ее изо рта и теперь тянулся к ней пухлыми пальчиками, но Радха бросила почти пустую бутылочку в сумку с детскими вещами.

Мне показалось или она смотрит на меня виновато?

– Извини. Я думала, он спит, не хотела будить.

Я сжала пухлую ручку ребенка, покачала ее. Он уставился на мои пальцы. Вид у него был сытый и довольный. Младенец был в кремовой льняной распашонке.

– Тетя не говорила, что ты придешь. – В голосе Радхе сквозило подозрение. Как я и опасалась, она решила, что я пришла ее проверять.

Она подняла ребенка на плечо, где уже висело чистое полотенце – на случай, если он срыгнет. Я диву давалась, как ловко и непринужденно сестра все это проделывала – точно вырастила не одного малыша.

– Она не знала. У нас с Маликом важные новости…

В детскую вбежала Канта.

– Наконец-то пуджа закончилась! Дай я его покормлю.

– Он почти заснул. – Радха встала с кресла, похлопала младенца по спинке.

Канта застыла в нерешительности.

– Но… он ел несколько часов назад. Думаешь, он не проголодался? Он случайно не заболел?

Радха наклонила голову набок, точно она взрослая, а Канта ребенок.

– Он здоров, тетя. Вы слишком над ним трясетесь.

Канта заметила полотенце на ее плече.

– Надеюсь, ты его не кормила?

Радха взглянула на меня и ответила:

– Покормила чуть-чуть. А то он капризничал.

Я нахмурилась. Когда я вошла, бутылочка почти опустела. Зачем Радха соврала?

– Ты же знаешь, если все время кормить его из бутылочки, у меня пропадет молоко. – Канта слабо улыбнулась мне. – Мне просто… я хочу кормить его грудью до года – или дольше, если он пожелает. – Она перевела взгляд на Радху. – Пусть он чувствует, что я родной человек. Что я его мать.

Она словно извинялась перед Радхой за то, что хотела кормить ребенка грудью.

Сестра заметила выражение моего лица, покраснела и отвернулась. Неловко положила Ники на руки Канте.

– Пойду постираю пеленки. – Она взяла корзину с грязным бельем и вышла из комнаты.

Канта села в кресло-качалку, расстегнула кофточку, достала маленькую грудь, поднесла ко рту малыша, но он отвернулся. Как она ни старалась, он не взял грудь, потому что уже наелся. Канта расстроилась, подняла младенца на плечо, похлопала по спинке. В ее глазах стояли слезы.

– Что случилось?

Канта казалась измученной.

– У меня не получается быть матерью. Я хочу, очень, но… Радха справляется намного лучше. Она знает, как его кормить, когда его кормить. Когда укладывать спать. Наверное, она лучшая мать, потому что… она его родила. – Она хотела рассмеяться, но ее смех походил на хрип. – Что я несу! Мне повезло, что у меня появился такой чудесный малыш. – Она чмокнула его пухлую ручку. – Глупости это все.

– Вам кажется… – осторожно начала я. – Быть может, присутствие Радхи…

Канта затрясла головой.

– Наи-наи. Наверняка это всего лишь… какая же я дурочка! После родов такое бывает. Трудно справиться с чувствами.

Она осторожно встала, положила заснувшего младенца в колыбель и с притворной веселостью застегнула кофточку.

– Давай выпьем чаю.

Мы вышли из детской.

За чаем с печеньем я рассказала Канте и Ману о Шимле. Канта захлопала в ладоши. Ману поздравил меня. Я ответила на их вопросы о том, чем буду заниматься в больнице леди Брэдли и поликлинике доктора Кумара, и они заверили, что мне наверняка удастся исполнить задуманное. Я ответила: если бы не Канта, я никогда не попала бы в Шимлу, не влюбилась бы в величественные горы и их приветливых жителей.

Через час я извинилась и пошла сообщить Радхе новости. Мне показалось, она меня избегает. Я нашла ее на заднем дворе: она развешивала чистые пеленки.

Когда я сообщила, что мы с Маликом через две недели отбываем в Шимлу и что Парвати купила наш раджнагарский дом, Радха остолбенела. Так и застыла с мокрой пеленкой в руках.

Ее реакция меня удивила: я думала, сестра обрадуется, что я уеду в дальние края.

– Ты и сама понимаешь: мне теперь в Джайпуре делать нечего, – мягко добавила я. – Мои мехенди здесь уже никому не нужны, и я готова попробовать что-то новое.

– Но… мы ведь еще увидимся?

Меня осенило: после всего, что с ней случилось – Питаджи утонул, Маа умерла, Рави ее предал, – Радха решила, что и я ее бросаю. Я с улыбкой сжала ее руку.

– Когда захочешь. Я вышлю тебе билет. Приезжай в любое время. Разумеется, Малик будет в школе и вряд ли сможет составить тебе компанию.

Радха недоверчиво уставилась на меня:

– Малик? В школе?

– Он многое пропустил, но больше я не позволю ему отлынивать. Он пойдет в школу имени епископа Коттона. – Я прошептала шутливо: – Он уже учится носить ботинки.

Я думала, мы вместе посмеемся, но Радха задумалась. Я выудила из корзины сырую пеленку.

– Должно быть, тебе тяжело каждый день видеть Ники и знать, что Канта хочет чувствовать себя его матерью.

На веревке висел мешочек с деревянными прищепками. Я достала две штуки.

– Смерть ребенка стала для нее жестоким ударом. У нее ведь было два выкидыша. И теперь она всего боится. Куда и девалась прежняя веселость.

Я прищепила пеленку к веревке.

– Мне показалось, ее тревожит, что Ники любит тебя больше. И что у тебя так естественно и легко получается за ним ухаживать. Как думаешь, если бы тебя здесь не было – разумеется, ты здесь, но если вдруг, – малыш привык бы к тому, что у него есть только Канта?

Я взглянула на сестру. Она прикусила нижнюю губу. С Радхой можно было лишь намекать и предлагать. Она упрямая и слушает только себя.

Я взяла другую пеленку.

– Я знаю чудесную айю, она как раз ищет работу. Раньше она служила в другой семье, но они больше не нуждаются в ее услугах. Лала добрая. Любит детей. И Ники полюбит как родного. – Я сделала паузу. – Разумеется, если ты надумаешь поехать с нами в Шимлу. – Я коснулась ее плеча. – Решать тебе.

Радха посмотрела на меня; в ее глазах мелькнула тень.

Я продолжала.

– Малик, конечно, будет на седьмом небе. Ему наверняка понадобится помощь с уроками. Если ты будешь учиться в Шимле, сможешь ему помочь. И доктор Кумар тоже обрадуется. – Я рассмеялась. – Он соскучился по вашим разговорам о поэзии.

Радха молчала. Но по ее поджатым губам я догадалась, что она размышляет над моим предложением.

Через две недели дом в Раджнагаре опустел. Грузчики увезли наши тяжелые чемоданы, чтобы отправить в Шимлу. Малик отдал мою продавленную кровать другу, чей отец занимался джутом. У нас остались три сумки, которые мы возьмем с собой в поезд.

На следующее утро Малик заберет меня на тонге, и мы поедем на вокзал. Но вечером накануне отъезда я хотела попрощаться со своим домом. Я зажгла настенные лампы, чтобы в последний раз полюбоваться мозаикой на полу. Я кружила по комнате, вспоминая, как долго придумывала узор. Шафрановые цветы – символ моей бездетности. Лев Ашоки – знак честолюбивых устремлений, моих и нашей страны. Начертанное якобы от руки мое имя, спрятанное в корзине целебных трав. И имя моей саас – за все, чему она меня научила.

Я повеселела. Я оставлю в Джайпуре карту пройденного пути. Я оставлю сотни тысяч узоров хной. Я уже не назову себя «мастерицей мехенди», но отвечу каждому, кто спросит: я исцеляю, я облегчаю боль. Я помогаю восстановиться. Я оставлю бессмысленные извинения из-за моей непокорности. Я оставлю желание переписать прошлое.

Мое мастерство, готовность учиться, жажду жить своей жизнью – вот что возьму я с собой. Они такая же часть меня, как моя кровь, мое дыхание, мои кости.

Я обошла комнату дважды, трижды, с каждым разом ускоряя шаг. В голове моей рассыпалась дробь катхака – да-дин, да-да-дин, древние ритмы танца, празднующего победу над демонами Трипуры[65].

Да-да-дин – та-тин – да-да-дин.

Я танцевала, складывая ладони подобно лепесткам лотоса, мерно покачивала руками, как рыбы плавниками. Я подражала Хази и Назрин; что-то они сказали бы, если бы видели меня сейчас? Я представила, как одна весело хлопает в ладоши, вертит пухлыми бедрами, а вторая хихикает. «Лакшми, танцы лучше оставь нам!»

Я рассмеялась.

Да-дин – да-да-дин.

Я шлепала босыми ногами по мозаичному полу, отплясывая под звуки таблы, слышные мне одной. Если бы не моя саас, я не сумела бы прокормиться, нипочем не переехала бы в Агру, никогда не выстроила бы дом.

Да-дин – да-да-дин.

Я точно летела по воздуху, любовалась облаками, проносящимися в бескрайнем джайпурском небе. Я завертелась быстрее. Сердце мое колотилось.

Да-дин – да-да-дин.

Я описала сотню кругов – к концу и перерождению.

Да-дин – да-да-дин.

Дверь распахнулась, в дом ворвался холодный ветер.

Я замерла, запыхавшись, грудь моя вздымалась волной, пот стекал в межключичную ямку.

На пороге стояла моя сестра со свертком в руках – стеганым одеялом, которое я сшила для Никхила.

– Радха?

Она подняла сверток на плечо. У нее дрожали губы, она запыхалась.

– Я знаю, тетя любит Ники. Я знаю, что любит. – Она похлопала по одеялу. – А я этого не хочу! Я знаю, она заботится о нем, но каждый раз, как она подходит к нему, мне хочется ее оттолкнуть. Хочется крикнуть: «Он мой!» – выпалила Радха.

– Радха…

– Я благодарна ей за то, что она позволила мне общаться с ребенком. Но… я не хочу, чтобы он любил ее. Я понимаю, это ужасно. Но это правда. Почему ей можно растить моего сына, а мне нельзя?

Кровь стучала у меня в висках.

– Что ты натворила?

Она раскачивалась всем телом, вцепившись в одеяло.

– Я ненавижу ее за это. Не хочу, а ненавижу. – Она испустила мучительный стон. – И хочу, чтобы Ники тоже ее ненавидел. Я понимаю, как это мерзко. Я понимаю, что я эгоистка. Но ничего не могу с собой поделать!

Она выпустила сверток, и он выскользнул из ее рук на пол.

– Нет! – Я бросилась вперед, схватила его.

Одеяло развернулось. К моим ногам выпали желтые пинетки.

Серебряная погремушка Никхила скользнула по мрамору, отскочила от стены.

Книга, которую Радха привезла из Аджара, «Сказки про Кришну», от удара об пол разорвалась пополам.

Больше в свертке ничего не было.

Радха зажмурилась.

– Джиджи, – выдавила она. – Я должна оставить моего ребенка. – Она ахнула, из груди ее вырвался сдавленный вопль.

Я подбежала к Радхе. Сестра обняла меня, и я почувствовала, как колотится ее сердце. Я укачивала Радху, как она укачивала ребенка.

– Я такая неблагодарная. От меня одни неприятности. – Она икнула. – Сплетницы правы. Я навсегда останусь девчонкой-проклятьем.

Я отстранилась, посмотрела на нее. Взяла ее за подбородок.

– Неправда. Никогда не была. И не будешь. Прости, что я тогда так сказала. Ты принесла мне – нам – счастье. Если бы не ты, разве я переехала бы в Шимлу? Разбила бы сад целебных трав? Работала бы с доктором Кумаром? Без тебя ничего этого не было бы.

Она сморгнула слезы с ресниц.

– Долгие годы я обслуживала женщин, которые хотели одного: чтобы я делала их внешность лучше. В Шимле я буду служить людям, которые хотят чувствовать себя лучше. Потому что им плохо по-настоящему. Саас учила меня помогать им. Я нужна им. И я хочу им помочь.

Я погладила сестру по голове.

– Благодаря тебе я обрела семью. Малик, Канта, Ману. И Никхил. И ты, конечно же. Ты, Радха, мудрая гопи Кришны.

Какое все-таки чудо, что мы с ней нашли друг друга.

– Ну что, рундо рани, бурри саяни… ты поедешь с нами в Шимлу?

Радха подняла на меня глаза и, помедлив, кивнула.

Повисло молчание, и я услышала, как скулит собака, как цокает копытами лошадь, запряженная в тонгу, как хлопают крыльями вороны на деревьях.

Наконец Радха выпустила меня, и я чмокнула ее в макушку.

– Утром заберем у Канты твои вещи. – Я вытерла ей лицо моим сари. – Идем. У меня есть алу гоби сабджи. Уж не знаю, почему ночью оно вкуснее.

Наутро, пока я подметала раджнагарский дом, Малик с Радхой погрузили наши сумки в тонгу. Мы отправлялись на вокзал и по пути собирались заехать к Канте попрощаться.

Я в последний раз обошла комнату. Потрогала стены. Погладила мозаику.

Отныне я не мастерица мехенди. Я никогда уже не буду разрисовывать хной руки знатных дам Джайпура.

Я достала часики из кармана юбки, провела пальцем по гладким белым жемчужинам, составлявшим букву «Л».

Я положила часы на стол, вышла из дома и закрыла за собой дверь.

Двадцать два

Вокзал Джайпура 4 ноября 1956 года

По перрону сновали пассажиры, торговцы пряным арахисом, чистильщики обуви, беззубые попрошайки, бродячие собаки в поисках пищи. Поезд уже тронулся, но люди продолжали садиться, просили дать им руку, втащить их в вагон, а услужливые пассажиры, и сами висевшие на поручнях по обе стороны дверей, подавали им багаж. Удивительно, что в такой обстановке поезда вообще отходили.

Наш поезд должен был отправиться через десять минут. На деньги от продажи дома – гулять так гулять – я заказала для нас целое купе первого класса. Малик и Радха оживленно болтали.

Я стояла в коридоре возле нашего купе, у ряда окон, смотревших на перрон, где укутанные в шарфы носильщики загружали и разгружали багаж. Вальяжные отцы и мужья в шерстяных жилетах покрикивали на носильщиков: осторожнее! За ними тянулись жены и дети. Семейства с билетами первого класса шагали к нашей части поезда. Большинство направлялось в вагоны второго класса. Те же, кто не мог себе позволить носильщика, упихивали разномастный скарб в вагоны третьего класса, покрикивая на пассажиров, чтобы посторонились. По перрону расхаживали чай-валлы, подавали в открытые окна купе стаканчики с чаем. То и дело поглядывая на расписание, мужчины торопливо поглощали чапати и сабджи, судки с которым им вручили дома жены, матери, сестры, тети или подруги.

Я вспомнила день, когда прибыла в Джайпур: мне было двадцать лет, и я впервые ехала на поезде. Сколько чувств меня обуревало! Надежда на новую жизнь. Страх, что ничего не получится. Но все получилось. Я приехала в этот город, не имея за плечами ничего, кроме моего мастерства и знаний, полученных от саас. Я исполняла желания женщин – заполучить ли что, избавиться от чего-то – чтобы им жилось хорошо. И вот теперь Джей Кумар дает мне возможность начать все заново, использовать мои познания на благо старых и малых, немощных и больных, бедных и нуждающихся в утешении.

Сколько людей помогали мне на этом пути. Саас. Хази и Назрин. Самир. Канта. Махарани Индира и Латика. Миссис Шарма. И даже Парвати.

Я не буду скучать по Джайпуру – у каждого города свое очарование, – но буду ли я скучать по Самиру?

Если честно, я до сих пор вспоминала о нем.

Как дружно мы вели дела, как смеялись, какими крепкими, настоящими казались наши узы и как в ту ночь нас победила страсть.

Многое в Самире уже не вызывало у меня прежнего восхищения, однако же долгие годы моя жизнь была связана с ним. И отречься от этих воспоминаний – все равно что сделать вид, будто трети моей жизни не существовало.

Не встреть я Самира, быть может, так и осталась бы в Агре, обслуживала куртизанок, не смея высунуть носа из домов увеселений. Разве без его связей мне удалось бы развернуться как мастерице мехенди? Не познакомь он меня с Парвати, меня никогда не позвали бы во дворец махарани. И я не пила бы чай с ее высочеством.

Из задумчивости меня вывела суета на перроне: море торговцев расступилось, пропустив дородного мужчину в дворцовой униформе. На мужчине был красный кушак и головной убор, как у слуг махарани. В руках у него было что-то большое, накрытое атласом. Под левой мышкой – скатанный тонкий коврик. Не обращая внимания на любопытные взгляды и перешептывания зевак, мужчина смотрел то в бумажку в руках, то на вагоны.

Я подозвала Малика к окну, кивнула на перрон.

Малик высунул голову в окно, улыбнулся, махнул рукой:

– Я здесь!

Дворцовый повар обернулся на его оклик и расплылся в добродушной улыбке. Малик выбежал из вагона, сделал салам, повар ответил намасте, передал Малику то, что держал в руках, и вдобавок вынул из кармана пиджака конверт. Они немного поболтали, повар попрощался и ушел.

Довольный Малик, навьюченный подарками, поднялся в вагон и протянул мне кремовый конверт с моим именем. Я сломала дворцовую печать, развернула записку и прочла вслух.

Дорогая миссис Шастри,

Ваш юный друг похитил сердце Мадхо Сингха. Теперь эта птица говорит лишь о рабри и Малике, Малике и рабри. Вдобавок стал выпрашивать сигареты – то есть явно покуривает. Этого я не потерплю. И наотрез отказывается учить французский («бонжур» и «бон вояж» – весь его репертуар), а это нехорошо, учитывая, что я теперь почти все время живу в Париже. В общем, я решила распрощаться с моей прекрасной птицей и хочу попросить вас подарить его Малику. С ним Мадхо Сингху наверняка будет лучше, чем в склепе моей дворцовой гостиной.

По-моему, они друг друга стоят, вы не находите?

Ваша подруга и почитательница,

Махарани Индира Ман Сингх

P. S. Это любимый коврик Мадхо Сингха – чтобы он не скучал по дому.

Малик снял с клетки атласное покрывало. Мадхо Сингх прыгал по жердочке. «Намасте! Бонжур! Милости просим!» – проверещал он и присвистнул. Малик свистнул в ответ. Радха весело рассмеялась: она впервые видела Мадхо Сингха.

Я улыбнулась, залюбовавшись моей семьей.

Паровоз пронзительно свистнул, объявляя об отправлении. Я в последний раз посмотрела в окно. На перроне, посреди человеческого муравейника, неподвижный, как статуя, стоял мужчина.

Он не сводил с меня глаз. На нем была безукоризненно чистая белая рубашка и дхоти. Он побрился. Постригся. Он… казался красавцем.

Я прожила с Хари всего два года, но мысли мои он занимал уже полжизни. Я то боялась его, то была к нему равнодушна, то презирала, то ненавидела, то жалела. И ни разу не допустила, что он тоже способен меняться. Хотя если я могу, так почему он не может?

Паровоз медленно потащил свою тяжелую ношу. Скрипя, пыхтя, пыхтя, скрипя. Припозднившиеся пассажиры в последний миг забрасывали в вагоны свои баулы, запрыгивали на ходу. Чай-валлы собирали пустые стаканы.

Хари сложил ладони в намасте, поднес к лицу. В улыбке его не было ни злобы, ни упрека. Впервые за все время, что я его знаю, он казался довольным.

Я сделала ответное намасте.

Поезд набирал ход. Хари что-то сказал, но за стуком колес я не расслышала слов – только видела, как шевелятся его губы.

Эпилог

Шимла, предгорья Гималаев, Индия 5 ноября 1956 года

– Тетя босс, это был последний туннель!

Склонившись над картой железных дорог, Малик пересчитал все туннели (а их была сотня), которые мы проехали. Из Джайпура в Калку вела обычная железная дорога, из Калки в Шимлу – узкоколейка.

– Через несколько минут мы прибудем в Шимлу! – Малик ткнул в карту и улыбнулся. – Слышишь, Мадхо Сингх? – Сидящий в клетке попугай что-то проворчал из-под атласного покрывала.

Радха спала, положив голову мне на колени, но сейчас проснулась и потерла глаза. Выглянула в окно, за которым тянулись поросшие гималайскими соснами и кедрами скалистые горы. Первый снег покрыл кроны деревьев голубовато-белой глазурью.

– Здесь всегда снег? – спросил Малик, проведший всю жизнь в раджастанской пустыне.

Радха улыбнулась.

– Только зимой. Через месяц повсюду будут сугробы. И мы с тобой слепим снежную бабу, похожую на миссис Айенгар!

Они расхохотались. Даже я улыбнулась, представив себе дородную снежную бабу в сари, и спрятала улыбку за письмом.

С тех пор как я согласилась работать с доктором Кумаром, он писал мне раз в несколько дней. Это письмо пришло накануне нашего отъезда в Шимлу.

1 ноября 1956 года

Дорогая Лакшми,

Я подыскал в Шимле дом с тремя спальнями для вашей семьи. У Радхи и Малика будут отдельные комнаты! Он рядом с больницей леди Брэдли, так что вы сможете ходить на работу пешком. Но если желаете, я найму вам машину с шофером.

Я также взял на себя смелость записать к вам на прием нескольких пациентов. Вы уж простите, что я сразу запрягаю вас в работу – не успеете сойти с поезда, как уже на осмотр!

Миссис Сети, директор школы Окленд-Хаус, примет вас по поводу Радхи. Я с радостью провожу вас с Маликом в мою альма матер, школу епископа Коттона – если, конечно, вы не возражаете (вдруг вы хотели в первый день сами отвести его в школу!). Только не верьте всему, что рассказывает обо мне старый директор – он работает до сих пор.

Я не ожидала, что Самир Сингх предложит оплатить обучение Радхи. Он написал: надеюсь, твоя сестра продолжит изучать Шекспира. Я согласилась принять это скудное извинение, хотя, по-моему, Радха заслуживает большего, но попросила, чтобы он вносил платежи анонимно – не хотела иметь с ним никаких дел. И не хотела давать Радхе ни малейшего повода общаться с Сингхами.

Джей Кумар знал о нашем уговоре, но не о его предыстории; я все ему рассказала, он меня ни о чем не спрашивал. Казалось, его заботит только наше общее будущее. В письмах (которые приходили часто) он рассказывал, что старается узнать больше о жизни горцев, изучает их старинные снадобья.

Мне рассказали, что некая часть куста рододендрона помогает, если опухли лодыжки. Слышали вы о таком? Вчера старуха-гадди принесла миску сика (его делают из сушеных плодов азадирахты[66]) для нашей беременной уборщицы. Говорит, это средство укрепляет до и после родов. Я из любопытства попробовал – к удовольствию обеих женщин!

Я представила, как Кумар ест кашицу, предназначенную беременной, и улыбнулась.

Пациенты каждый день спрашивают, когда вы приедете. Многие помнят вас по приему в поликлинике. Судя по тому, как они отзываются о вас, вы произвели на них доброе впечатление. Мы все с нетерпением ждем вашего возвращения.

До встречи,

Джей.

Паровозный свисток вывел меня из задумчивости.

– Приехали! – Поезд еще не остановился, а Малик уже вскочил с места.

Я сунула письмо в сумочку. Радха с Маликом собрали наши вещи. Поезд замедлил ход, мы обогнули гору, и я увидела вокзал Шимлы.

Джей Кумар был самым высоким человеком на перроне. Он был в белом халате поверх зеленого свитера с горлом – вероятно, пришел прямиком из больницы. Гималайский ветер трепал его кудри. Надо же, я и забыла, что у него седина. Забыла, как он стоит, наклонив голову набок, словно слушает что-то важное.

Завидев меня в окне, он впился в меня взглядом и расплылся в улыбке. Я увидела его серые глаза: в кои-то веки он не отвернулся.

Я почувствовала, что заливаюсь краской до самой шеи.

Радха похлопала меня по руке.

– Джиджи, смотри!

И я заметила, что вокруг доктора собрались люди – женщины в ярких шерстяных юбках, цветастых блузках, мужчины в вышитых топи. Была здесь и молодая женщина, которой я посоветовала от несварения при беременности горькую тыкву, тушенную с чесноком: женщина с гордостью прижимала к себе младенца.

Справа от нее стояла старуха, страдавшая от артрита, улыбалась, показывая беззубые десны; старуха держала под уздцы мула.

А вот и пастух! Джей писал, что благодаря рекомендованной мной диете тому не пришлось удалять зоб. Пастух приветственно поднял руку; вокруг глаз его обозначились радостные морщинки.

Наконец-то я дома – в тысячах миль от деревушки, где всё начиналось.

Позади нас в клетке проверещал Мадхо Сингх: «Намасте! Бонжур! Милости просим!»

Благодарности

Я написала этот роман для моей матери.

Судху Латику Джоши выдали замуж в восемнадцать лет (брак был договорный), и к двадцати двум она уже обзавелась тремя детьми. Ей не довелось выбирать, за кого выходить замуж, когда выходить замуж, когда рожать детей, получать высшее образование или нет – и как вообще ей хотелось бы жить. Но она позаботилась о том, чтобы я такие решения принимала самостоятельно.

В романе я переосмыслила ее опыт – в образе Лакшми, мастерицы мехенди, которая сама строит свою жизнь. Каждый день я благодарю мою удивительную мать за ее горячую любовь, стойкость и безграничную преданность мне и моим братьям. Без нее эта книга никогда не появилась бы.

Мой отец, Рамеш Чандра Джоши, чья блистательная карьера – простой деревенский парень стал инженером, объездил весь мир – неизменно вызывает мое изумление, с самого начала восторженно принял новость о том, что я пишу роман. Он рассказывал мне об Индии его молодости (по окончании эпохи британского господства) и о том, как он помогал строить новую Индию. Его воспоминания позволили мне лучше понять энтузиазм, охвативший страну после обретения независимости, и я постаралась передать эти чувства в романе. Папа читал черновики, показывал их друзьям-индийцам, и они тоже рассказывали мне о прошлом. Любые нестыковки, которые могут встретиться в книге, целиком на моей совести.

Тысяча благодарностей Эмме Суини из литературного агентства Emma Sweeney Literary Agency, которая давным-давно влюбилась в эту книгу и не успокоилась, пока та не оказалась готова увидеть свет. Тысяча благодарностей Кэти Саган, старшему рецензенту издательства MIRA Books, а также всем замечательным сотрудникам издательства HarperCollins: Лориане Сачилотто, Николь Бребнер, Лео Макдональду, Хезер Коннор, Хезер Фой, Маргарет Марбери, Эми Джонс, Рэнди Чану, Эшли Макдональд, Эрин Крейг, Карен Ма, Ирине Пынтя, Кейтлин Винсент, Роксанне Джонс и Лоре Джанино. Вы крутые!

Сердечная благодарность Аните Амиррезвани, наставнице, чьи романы вдохновили меня написать историю, действие которой разворачивается в другом времени, месте, культурной среде.

Моим первым читателям, благодаря кому эта книга зазвучала: Тому Барбашу, Дженис Кук Ньюман, Эйми Фан, Ленни Уделл, Сандре Скофилд, Роберту Фридману, Сэмму Оуэнсу, Бонни Айерс Намкунг, Ритике Кумар, Шаилу Кумару, Гранту Дюкширу, Э. Дж. Бунуан, Мэри Сивиранс и моим коллегам по творческому семинару Калифорнийского колледжа искусств CCA MFA.

Мои братья, Мадхуп Джоши и Пиюш Джоши, читали черновики и подбадривали меня. После 2008 года мы с мамой несколько раз побывали в Джайпуре, гостили у Пиюша. В Джайпуре я беседовала с семействами раджпутов, лавочниками в Розовом городе, моими сверстницами, их дочерями, учительницами в школе для девочек Махарани Гаятри Деви, с докторами аюрведы и, разумеется, с мастерицами мехенди. Я читала лекции в школах и колледжах, танцевала на великолепных свадьбах и выпила бесчисленное количество чашек чая.

Изучала я и наши лекарственные растения, снадобья, которые используют в аюрведе и ароматерапии, историю хны – как ее изготавливают и почему она имеет такое важное значение в индийской культуре. Я занималась историей британского владычества в Раджастане, узнавала, какое образование получали девочки в те годы и как система каст влияла на жизнь людей.

Я вдохновлялась книгами авторов, которые писали о прошлом и настоящем Индии: Камалы Маркандаи, Рут Правер Джабвалы, Р. К. Нарайана, Аниты Десаи, В. С. Найпола, Рохинтона Мистри, Амитава Гоша, Манила Сури, Читры Банерджи Дивакаруни, Трити Умригар, Шобхи Рао, Ахила Шармы и Мадхури Виджай. Еще я читала дивные книги о жизни бывших британских колоний, написанные такими авторами, как Джамайка Кинкейд, Чинуа Ачебе, Халед Хоссейни, Чимаманда Нгози Адичи и Эдвидж Дантика.

И, наконец, я неизменно благодарна моему мужу, Брэдли Джею Оуэнсу, который сказал мне, что я вышла замуж за писателя, потому что в глубине души мечтала стать писателем. Если бы не его поддержка в далеком 1997-м, я нипочем не решилась бы записаться на творческий семинар, не получила бы диплом магистра искусств и не увековечила образ моей матери так, как она того заслуживает. Люблю тебя всем сердцем, дорогой.

Я всегда рада читательским откликам, поэтому, если надумаете мне написать, зайдите на сайт www.thehennaartist.com, на мою страницу в фейсбуке (alkajoshi2019) или инстаграме (@thealkajoshi).

История Мехенди

Вот уже более пяти тысяч лет женщины украшают себя мехенди. В жарком климате Индии, Пакистана, Китая, Ближнего Востока и Северной Африки лавсония неколючая (lawsonia inermis) вырастает до пяти футов в высоту. Из листьев, цветов и веток лавсонии получают хну; это растение широко распространено и поэтому стоит недорого.

Чтобы добиться насыщенного оттенка, в хну добавляют воду, сахар, лимон, масло и прочие ингредиенты, которые также усиливают ее целебные свойства. Хна помогает охладиться в жаркую погоду, защищает кожу от высыхания. Именно хной, а не химическими красителями, в Индии закрашивают седину как мужчины, так и женщины; вдобавок хна полезна для кожи головы. В некоторых культурах хной покрывают ступни и ладони – тоже для защиты от зноя.

Обычно мехенди делают невестам перед свадьбой, однако эти узоры наносят на тело и по другим торжественным поводам: помолвка, день рождения, любые праздники (как светские, так и религиозные), церемонии наречения и т. д. В Древнем Египте хной перед мумификацией обрабатывали тела умерших. В Южном Китае вот уже три тысячи лет хну используют в эротических ритуалах.

И по сей день мастерицы мехенди создают затейливые, сложные, уникальные рисунки – порой просто так, без повода. А благодаря тому, что узор адаптируют под конкретного человека, кем бы он ни был, искусство мехенди не знает культурных, религиозных и национальных границ.

Рецепт пасты из хны от Радхи

Листья, цветы и ветви лавсонии высушить, растереть в порошок, удалить твердые фрагменты (например, жилки). При растирании выделяется вяжущее вещество, поэтому, когда пасту разбавляют горячей водой, она надолго пристает к коже и источает свежий травяной аромат.

Чем темнее мехенди, тем дольше продержится узор. Кислые вещества – лимонный сок, уксус, крепкий черный чай – превращают пасту из янтарной в темно-коричневую. Такого же результата помогает добиться чайное дерево, эвкалипт, герань, гвоздичное и лавандовое масла: благодаря им паста тоже дольше остается на коже. Лучше всего хна держится на подошвах, ладонях – в общем, на тех частях тела, где кожа толще.

Смешав ингредиенты, оставьте пасту на шесть-двенадцать часов в темном прохладном месте.

Чтобы паста не пересохла и не осыпалась с кожи, пока мехенди не закрепилось, аккуратно сбрызните влажный узор лимонным соком с сахаром (или сразу добавьте сахар в пасту). Сахар должен быть натуральным: можно взять некислый фруктовый сок (манго, гуава), он также позволяет добиться насыщенного оттенка пасты. Чем больше добавите сока, тем меньше нужно воды.

После того как хлопья пасты осыплются, мыть мехенди ни в коем случае нельзя. Рисунок высохнет на жаре и станет прочнее; после нанесения узора помассируйте кожу с гвоздичным или лавандовым маслом. Через несколько дней узор потемнеет, из светло-рыжего станет красновато-коричневым. (Поэтому мехенди обычно делают за несколько дней до торжества – чтобы на празднике узор выглядел красивее.)

Индийская система каст

Индийская система каст запутанна, и объяснить ее не так-то просто. Она появилась за тысячу лет до рождества Христова, разделив общество на четыре категории в соответствии с родом занятий; в наше время существует свыше 3000 каст и 25 000 подкаст.

Некоторые считают, что изначально четыре касты появились из тела Брахмы, бога творения. Из головы – брахманы, получившие роль жрецов, учителей, мыслителей. Из рук – кшатрии (военные, правители, отвечающие за защиту народа). Вайшьи, или торговцы, которые занимаются коммерцией и дают денежные ссуды, вышли из бедер Брахмы. Четвертая каста – шудры, крестьяне и слуги вышли из ступней Брахмы.

Далиты, или неприкасаемые, не получили роли в кастовой системе; они работали мясниками, мели улицы, чистили уборные, дубили кожи и готовили к погребению тела умерших. Дети наследовали касту родителей.

Моголы, правившие Индией большую часть XVI–XVII вв., сохранили кастовую систему. Британцы использовали ее в качестве удобного средства организации колониального владычества.

После обретения Индией независимости в 1947 году была принята новая конституция, запрещавшая дискриминацию по кастовому признаку, поскольку кастовая система была несправедливой: одним гарантировала привилегии, других отодвигала на второй план.

К сожалению, потребовался не один десяток лет (и бесчисленные демонстраций протеста), чтобы Индия наконец «зарезервировала» для далитов места в университетах и на государственной службе (ср. программы поддержки национальных меньшинств в США).

Касты по-прежнему играют важную роль в договорных браках, религиозных обрядах и приготовлении пищи. Межкастовый брак – пятно на репутации обоих семейств; зачастую такую пару подвергают остракизму. Одни касты не едят мяса, другие – едят охотно. Индийцы толерантны к чужим религиозным обрядам, но каждая каста продолжает отправлять собственные.

За тысячи лет кастовая система глубоко укоренилась в индийской культуре, и пройдет немало времени, прежде чем индийцы сумеют избавиться от предрассудков в том, что касается возможностей, привилегий и запретов для каждой из каст. Благодаря социальным сетям индийцы активнее открываются миру, общаются с представителями бескастового западного общества и под его влиянием меняют некоторые убеждения. С ростом образовательных и карьерных возможностей для женщин и представителей низших каст исчезают многие былые табу. Однако система сродни кастовой по-прежнему существует, причем не только в Индии, но и в Шри-Ланке, Непале, Японии, Корее, Йемене, Индонезии, Китае и ряде африканских государств.

Рецепт булочек баати от Малика

Булочки дал баати чурма – исконно раджастанское блюдо, сытное, сладкое и вместе с тем пряное, которое подают на свадьбах и других торжествах. Дал – обычное карри, которое можно сделать из желтой, зеленой, черной чечевицы или сушеного нута; в карри добавляют тмин, куркуму, кинзу, зеленый стручковый перец, лук, чеснок, соль. Рецептов дала великое множество, как и рецептов чапати.

К далу подают баати, булочки из цельнозерновой пшеничной муки, которые выпекают в духовке или в печи на углях. Булочки можно подавать целиком и есть их, макая в дал, или разломить на кусочки, добавить обычного или пальмового сахару: получится десерт чурма.

Ниже вы найдете рецепт баати: Малик жарит их в масле ги, но вообще булочки можно выпекать (так полезнее).

Ингредиенты:

• Мука пшеничная цельнозерновая: 2 чашки

• Семена фенхеля: 2 чайные ложки

• Соль: 2 чайные ложки

• Топленое масло ги (или масло канолы): 4 столовые ложки (если жарить, то больше)

• Йогурт из цельного молока: ¼ чашки (не берите обезжиренный или пониженной жирности)

• Теплая вода: 2 столовые ложки

Приготовление:

1. Разогрейте духовку до 175 °C.

2. В муку всыпьте семена фенхеля, соль, добавьте масло ги (или канолы) и перемешайте хорошенько.

3. Влейте в йогурт воду, перемешайте до однородной массы. Соедините с мучной смесью.

4. Вымесите тесто. Оно должно быть упругим, как для печенья, а не мягким, как для пирога.

5. Раскатайте тесто в ладонях, чтобы получились шарики диаметром примерно 4 см.

6. Выложите баати на противень в 5 см друг от друга, выпекайте 15 минут. Булочки должны подрумяниться снизу до темно-золотистой корочки. Переверните и выпекайте еще 15 минут.

7. Чтобы проверить готовность, разломите булочку, посмотрите, пропеклась ли середина.

8. Подавайте с далом.

4 ПОРЦИИ

Рецепт рабри от королевского повара

Рабри отличается богатым сливочным вкусом. Готовить его просто, хоть и долго, но результат вознаградит вас сполна. Пока будете помешивать молоко, можете почитать книгу – например, эту!

Ингредиенты:

• Молоко цельное: 10 чашек

• Жирные сливки: 2 чашки

• Сахар: 4/5 чашки

• Молотые семена кардамона: 1 чайная ложка

• Обжаренный резаный миндаль: 2 столовые ложки

• Шафран: 6 нитей

• Розовая эссенция (или эссенция кевды[67] – по желанию): 1 чайная ложка

Приготовление:

1. Влейте в кастрюлю сливки и молоко. Кипятите 2 часа на маленьком огне, постоянно помешивая. Соскребайте оседающие на стенках кастрюли сливки, добавляйте их в молочную смесь. Следите, чтобы молоко не пригорело.

2. Вылейте 2 столовые ложки горячей смеси в отдельную мисочку, замочите в ней нити шафрана.

3. Добавьте в кастрюлю сахар.

4. Когда молочная смесь загустеет и упарится вполовину, выключите огонь и дайте смеси остынуть.

5. Добавьте в смесь шафрановую эссенцию, молотые семена кардамона и миндаль.

6. Оставьте остывать на 4 часа.

10 ПОРЦИЙ

Словарь терминов

Аам панна – освежающий манговый напиток

Акча – хорошо, договорились

Алу – картофель

Алу тикки – острые картофельные котлеты

Альмира – деревянный платяной шкаф

Ангреж (ангрези) – англичанин, вообще белый человек

Ангрежи – английский язык

Анна – мелкая монета, 1/16 рупии (вышла из обращения)

Арре, Арре Баап, Баап ре Баап – подумать только! вот еще! помилуй бог!

Атта – тесто из муки

Бавчи – псоралея лещинолистная. Из семян этого растения готовят масло, которым в аюрведе лечат кожу и волосы.

Бадмаш – нехороший человек, негодяй

Баквас – чушь, бессмыслица

Баху – невестка

Бесан – нутовая мука

Бета – сын, также употребляется как ласковое обращение к мальчику или юноше

Бети – дочь, также употребляется как ласковое обращение к девочке или девушке

Биди – индийская сигарета, коричневая, конусообразная, намного дешевле британских марок

Билкул – невероятно, абсолютно

Бинди – красная точка на лбу, обозначающая семейное положение женщины

Боте – в переводе с персидского – лист: так обозначают «огуречный» узор (он же пейсли)

Брахми – целебная трава для стимуляции умственной деятельности

Бурри назар – дурной глаз, сглаз

Бурфи – десерт из молока, как вариант, с орехами

Бхагван – бог

Бхаджи – острые овощные оладьи

Бюльбюль – певчая птица, обитает в Азии и Африке

Вата – в аюрведе – одна из трех дош, или функций физического тела

Веер из хус-хуса – веер из ветивера (злакового растения, происходящего из Индии); предварительно траву вымачивают

Гаджар ка халва – десерт из тертой моркови

Газель – баллада, как правило, любовная

Гасти ки бен – сестра шлюхи

Ги – очищенное или топленое сливочное масло

Гоби – цветная капуста

Гопи – девушка, которая пасет коров

Гори – светлокожая девушка; также женское имя (во время британского владычества английских чиновников называли «гора-сагибами», т. е. «белыми господами»)

Гриха Правеш – новоселье

Гунда – громила, хулиган

Дал баати – пресные булочки, обычно едят с далом (чечевичным супом)

Далит – неприкасаемый

Девдас – плейбой

Джалеби – тонкие нити из теста, зажаренные во фритюре и залитые густым сиропом

Джарур – конечно!

Джи – уважительное обращение, добавляется после имени (например, Ганеш-джи, Ганди-джи)

Джиджи – старшая сестра

Джимхана – место проведения спортивных игр

Джира – семена тмина

Джуи – блохи

Джхару – метла

Дия – масляная лампа из глины

Дуд-валла – молочник

Дхоти – прямоугольный отрез ткани, неподшитой, обычно белой, длиною от пяти до семи ярдов, которым обматывают поясницу и ноги. Дхоти носят мужчины; некогда Махатма Ганди отказался от европейских костюмов и стал носить дхоти в знак поддержки индийских традиций.

Дядя – почтительное обращение к старшему по возрасту мужчине

Заминдар – землевладелец, чьи земли обрабатывают арендаторы

Зарур – разумеется, непременно

Каджу – кешью

Кайал – сурьма (краска, которой подводят глаза)

Касты – в Индии столетиями существовала строгая социально-экономическая классовая структура, согласно которой люди в зависимости от происхождения делятся на четыре или пять каст (точное их число – спорный вопрос): брахманы (учителя, священники), кшатрии (воины), вайшьи (торговцы), шудры (слуги) и неприкасаемые

Катхак – популярный, очень энергичный танец, известный с древних времен

Кичри – блюдо из риса и бобов, часто им кормят детей

Коэль – птица из семейства кукушковых, за красоту пения ее часто называют «индийским соловьем»

Кулфи – мороженое

Кундан – украшения из драгоценных камней (например, неограненных алмазов) и золотой фольги; считается, что изготавливать такие украшения начали при королевском дворе Раджастана

Курта – свободная рубаха с длинным рукавом, обычно носят с легкими свободными штанами под названием «пижама».

Кхади – ткань ручной выделки, в основном из хлопка; англичане уничтожили индийские прядильные фабрики, чтобы продавать индийцам английское сукно, Ганди же призывал индийцев бойкотировать английские товары, а вместо этого производить и носить сари и дхоти из кхади

Кхир – десерт, похожий на рисовый пудинг

Кья – что? Что такое?

Кья хо гья? – что случилось? В чем дело?

Кюфта – фрикадельки из мяса или картофеля

Ладду – сладкие шарики из молотой чечевицы, нутовой или цельнозерновой пшеничной муки

Лакх – единица измерения в Индии, равная 100 000

Ласси – популярный напиток из йогурта (часто в него добавляют еще и мякоть манго)

Маанг тикка – ювелирное украшение, которое женщины носят на лбу

Мадарчод – ублюдок, негодяй

Мала – ожерелье

Малиш – массажистка

Мандала – сакральное символическое изображение, часто рисуют для религиозных церемоний

Мандапа – крытый помост или павильон для невесты с женихом и пандита, который проводит обряд бракосочетания

Махараджа – самый влиятельный из королей региона

Махарани – супруга махараджи, самая влиятельная из королев региона

Мемсагиб – уважительное обращение, аналог «мадам»

Мирч – острый перец

Мутки – глиняный сосуд, в котором вода остается прохладной

Набоб – представитель мусульманской знати

Наи – нет

Намкин – соленая закуска, обычно жареная

Ним – разновидность вечнозеленого дерева, из которого готовят ряд целебных снадобий

Нимбу пани – сладкий лимонад

Нотч – танец

Орех бетеля – то же самое, что семя ареки. Плод бетелевой пальмы, легкое возбуждающее средство

Паан – жевательная смесь, которую продают повсюду в Индии: лист бетеля, начиненный табаком и пастой из ореха бетеля

Пайса – мелкая монета, 1/100 рупии

Пакора – жареная закуска, зачастую из одного-единственного овоща (репчатого лука, картофеля и пр.)

Паллу – узорчатый край сари, который носят на плече или покрывают им голову

Пандит – учитель, священнослужитель

Пани – вода

Панир – домашний сыр из кислого молока

Пижама – нижняя часть (штаны) мужского наряда под названием «курта пижама»

Пиядж – репчатый лук

Пуджа – обряд поклонения божеству

Пукка-сагиб – настоящий джентльмен

Пурда – в некоторых индуистских и мусульманских общинах – раздельное проживание мужчин и женщин

Пури – круглая жареная лепешка

Рабри – молочный десерт

Райта – йогуртовый соус с огурцом, обычно подают для смягчения острых блюд

Расмалай – десерт из молока и сливок

Рикша-валла – возчик рикши

Роти – круглая лепешка из пшеничной или кукурузной муки.

Рудракша – дерево, из высушенных плодов которого делают четки

Саали кутти – сука (ругательство)

Саас – свекровь (также саасуджи)

Сабджи – любое овощное рагу с карри

Сабджи – индийское овощное рагу

Сагиб – уважительное обращение к мужчине (аналог «сэр»)

Саджна – моринга (внешне похожа на длинную зеленую фасоль)

Садху – святой

Салам – арабское приветствие

Салла кутта – грязная собака (ругательство)

Самоса – жареные или печеные пирожки с начинкой из картофеля или гороха со специями

Сангит – вокальное выступление

Сари – традиционная женская одежда: кусок ткани 5–9 ярдов длиной

Сев пури – соленый жареный фастфуд

Табла – ударный музыкальный инструмент, на котором играют пальцами и ладонями

Тетя – ласковое, уважительное обращение к старшей женщине

Тикка – отметина на лбу, которую делают ароматной пастой (например, из сандалового дерева или киновари)

Титли – бабочка

Тонга-валла – человек, который управляет конной повозкой

Топа – шапка или иной головной убор для детей

Тулси – священное растение, которое якобы исцеляет от множества болезней

Франжипани – растение с сильным сладким ароматом, то же, что плюмерия

Хаи Рам – боже!

Хан – да

Чаат – аппетитные закуски, которые готовят и продают уличные торговцы

Чай-валла – торговец чаем

Чамели – индийский жасмин

Чампа – плюмерия, ароматный цветок, часто используется в парфюмерии и для изготовления благовоний

Чапати – пресная лепешка из бездрожжевого теста

Чаранна – тот, кто зарабатывает четыре анны (то есть четыре пенни).

Чарпой – традиционная индийская узкая кровать с сеткой из джута

Чат – пряная закуска, которая возникла в Индии и обычна в уличных киосках или на тележках с едой по всей Южной Азии.

Чокидар – привратник, стражник

Чоле – блюдо из нута со специями

Чоти бехен – младшая сестра

Чунни – шарф, которым женщины покрывают голову

Чуп-чуп – т-с-с, молчок

Чура – браслет

Шабаш – браво! Молодец!

Шальвар-камиз – рубаха и штаны, которые обычно носили девочки и молодые женщины в 1950-е годы; в наши дни носят и стар и млад – как дань моде

Шараб – спиртное

1

Перевод Н. А. Пушешникова.

2

Ср. 1 Кор. 15:55: «Смерть! где твое жало?» – Здесь и далее примеч. перев.

3

Джавахарлал Неру (1889–1964) – первый премьер-министр Индии.

4

Закуска из йогурта и обжаренных в топленом масле шариков из нутовой муки.

5

Ярко-красная бинди означала принадлежность к касте брахманов (черная – к касте кшатриев).

6

Лата Мангешкар (род. 1929) – индийская певица, кинокомпозитор, кинопродюсер и актриса, одна из самых уважаемых закадровых исполнительниц в Индии.

7

В Средиземноморском регионе несколько сотен лет назад терраццо (от ит. «терраса») изготавливали путем прессования каменной крошки на поверхность из натуральной глины, а затем уплотнения ее козьим молоком для мозаичной привлекательности.

8

Имеется в виду раздел Британской Индии в 1947 году на доминион Пакистан и Индийский Союз.

9

Ашока – правитель империи Маурьев с 273 по 232 г. до н. э.

10

Мясная порода зебу.

11

Сладость, которая напоминает тянучку и изготавливается из плодов тамаринда или индийского финика.

12

Хава-Махал – пятиярусное гаремное крыльцо дворцового комплекса джайпурского махараджи Савай Пратап Сингха (годы правления – 1778–1803), построенное из розового песчаника в форме венца Кришны (не позднее 1799 г.).

13

Женщины, вступая в брак, меняют не только фамилию, но и имя отца на имя мужа. В некоторых общинах после свадьбы женщины также меняют личное имя.

14

Лакхнау – столица штата Уттар-Прадеш.

15

Марвар – историческая область и одноименное раджпутское княжество в индийском штате Раджастан.

16

Рани – супруга раджи.

17

Зд.: мошенник (хинди). Дословно – 420 (номер статьи уголовного кодекса Индии, которая предусматривает наказание за мошенничество).

18

Разипурам Кришнасвами Нарайан (1906–2001) – индийский писатель, один из самых популярных индийских англоязычных авторов XX века, ученик Грэма Грина.

19

Ш. Бронте. «Джейн Эйр», перевод В. Станевич.

20

Мадарчод (хинди) – ублюдок.

21

Мадхубала (настоящее имя Мумтаз Бегум Джехан Дехави, 1933–1969) – индийская киноактриса.

22

Традиционные индийские сандалии.

23

Саджна – моринга масличная.

24

«Red & White» – марка сигарет компании Philip Morris.

25

Друг, приятель. Здесь: я тоже.

26

Размером с каштан.

27

Считается, что сурьма укрепляет ресницы, поэтому малышам в Индии подводят глаза сурьмой.

28

Савай Джай Сингх II (1700–1743), получил от своего господина, падишаха Аурангзеба, прозвище «Саваи» («один с четвертью»), так как тот утверждал, что его слуга на четверть превосходит своих предшественников.

29

Практиковавшийся в Древней Индии обычай выбора девушкой жениха.

30

Фестиваль слонов в Джайпуре относится к числу наиболее значимых и популярных культурных событий в Индии, сопровождается торжественным парадом с участием этих животных.

31

Que sera, sera – чему быть, того не миновать (фр.).

32

Птица семейства скворцовых.

33

Рабиндранат Тагор «Кришнакали», пер. В. Чистякова.

34

Синдур – порошок красного цвета, который в индуизме наносят на лоб и пробор замужней женщины.

35

Индуистский праздник в честь рождения Ханумана, бога расы обезьян, широко почитаемого по всей Индии.

36

Индуистский праздник в честь Шивы, который считается главным торжеством в честь этого бога.

37

Кинокомедия на хинди о богатой наследнице, которая вынуждена вступить в брак с безработным карикатуристом, чтобы спасти свои миллионы. Считается классикой болливудских фильмов.

38

Пищеварительный огонь (агни) – в аюрведической медицине – обеспечивает нормальное переваривание пищи и наполняет ткани питательными веществами.

39

Р. Тагор «Школа цветов».

40

Хелен Адамс Келлер (1880–1968) – американская писательница. После перенесенного в раннем детстве заболевания лишилась слуха и зрения, но тем не менее выучилась писать, читать, окончила школу и колледж, путешествовала по всему миру, активно участвовала в политической деятельности.

41

Фестиваль пустыни – ежегодный праздник индийской культуры в пустыне Тар неподалеку от города Джайсалмер (штат Раджастан).

42

Согласно ведической традиции, даже вне брака, просто вступив в интимную связь, мужчина и женщина считаются мужем и женой, связанными и после смерти, в течение семи последующих жизней. И никакими бумагами о разводе разорвать эту связь невозможно (исключение – если муж принимает монашество).

43

Речь о «мурге» (в переводе с хинди – петух) – телесном наказании, когда провинившийся должен сесть на корточки или согнуться пополам, коснувшись лбом ног, обхватить себя под коленями и взяться за уши.

44

Ручки Wilson Pen Company были культовыми в Индии. Некоторые источники сообщают, что такой ручкой даже подписывали конституцию Индии.

45

Молоко с розовым сиропом и розовой водой.

46

Вид овощного растения, принадлежащего к семейству бобовых.

47

Два бивня – два аспекта человеческой личности: здравый смысл и эмоции. Правый бивень – разумность, левый клык – эмоция. Сломанный правый бивень является символом знания, им Ганеша записал «Махабхарату».

48

Мать семейства.

49

Допотопный.

50

Птица (фр.).

51

Топи – круглая традиционная шапка, которую носят жители штата Химачал-Прадеш.

52

Генри Грей (1827–1861) – английский хирург, автор популярного учебника по анатомии.

53

Джеймс Тербер (1894–1961) – американский художник, писатель, юморист, долгие годы сотрудничал с журналом New Yorker.

54

Елизаветинцы – условное название, объединяющее английских поэтов, прозаиков, драматургов, чье творчество приходится на два последних десятилетия правления королевы Елизаветы Тюдор (1558–1603).

55

Гадди – народность в Гималаях.

56

Популярный индуистский праздник, отмечаемый в июле – августе. В этот день сестры надевают своим братьям на руку священные повязки (называемые «ракха»), призванные защитить их от злых сил, а юноша дарит сестре подарок и обязуется защищать ее и покровительствовать ей.

57

Фестиваль, посвященный богу Шиве и всем, кто его окружает. В Индии брак Шивы и Парвати считается идеальным и поэтому является примером для тех, кто хочет выйти замуж. Считается, что, получив благословение Парвати в этот день, девушка будет счастлива в браке.

58

Намакарана – пятое из шестнадцати таинств, совершаемых индусами. Во время этой церемонии ребенку присваивается то или иное имя. Намакарана должна совершаться на десятый либо двенадцатый день после рождения человека.

59

Пахари – группа народов, проживающих на территории Непала, Индии и Пакистана.

60

Партия конгресса, или просто Конгресс – вторая по числу членов политическая партия в Индии; старейшая политическая организация страны.

61

Айя – няня.

62

Патаны – индоарийское название пуштунов.

63

Ч. Диккенс. «Повесть о двух городах». Перевод Е. Бекетовой.

64

Камса (Канса) – в индийской мифологии: дядя Кришны.

65

Трипура – в священных текстах индуизма – три огромных летающих города-крепости, в которых обитали демоны асуры. Все три города были разрушены Шивой.

66

Растение, известное в Индии как «деревенская аптека», «божественное дерево» и «панацея от всех болезней».

67

Эфирное масло, полученное из цветка ароматной винтовой сосны.

Content

Алка Джоши
Художница из Джайпура

Пролог

Часть первая

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Часть вторая

Семь

Восемь

Девять

Часть третья

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Часть четвертая

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Эпилог

Благодарности

История Мехенди

Рецепт пасты из хны от Радхи

Индийская система каст

Рецепт булочек баати от Малика

Рецепт рабри от королевского повара

Словарь терминов

1