Сияние во тьме

SHINING IN THE DARK

Celebrating Twenty Years of Lilja’s Library

Shining in the Dark © 2017 by Hans-Еke Lilja

THE NET / Copyright © 2006 by Jack Ketchum and P. D. Cacek

THE NOVEL OF THE HOLOCAUST / Copyright © 2006 by Stewart O’Nan

AELIANA / Copyright © 2017 by Bev Vincent

PIDGIN AND THERESA / Copyright © 1993 by Clive Barker

AN END TO ALL THINGS /Copyright © 2017 by Brian Keene

CEMETERY DANCE /Copyright © 2017 by Richard Chizmar

DRAWN TO THE FLAME / Copyright © 2017 by Kevin Quigley

THE COMPANION / Copyright © 1976 by Ramsey Campbell

A MOTHER’S LOVE / Copyright © 2017 by Brian James Freeman

THE KEEPER’S COMPANION Copyright © 2017 by John Ajvide Lindqvist

Cover Artwork and Design © 2017 by Vincent Chong

© А.Агеев, К. Воронцова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Всем читателям Lilja’s Library.

Если бы не вы, этой книги никогда бы не случилось!

Стивену Кингу. Иду на новые двадцать лет. Надеюсь, вы тоже.

К двадцатилетию Lilja’s Library: Вступление

Двадцать лет. Прочувствуйте это. Двадцать лет! Это очень долго. Что вы сделали за последние двадцать лет? Я женился. Завел двух прекрасных детей. Пожил в трех разных домах. И, что самое важное (по крайней мере, в контексте этой книги), все эти двадцать лет я вел сайт «Lilja’s Library – Мир Стивена Кинга»[1]. Я не обновлял его каждый день на протяжении этих двадцати лет, но старался держать читателей в курсе всего, что происходит в Королевстве Стива. И если я могу говорить за себя сам (а поскольку это моя книга, могу), я справлялся весьма неплохо.

И вот, когда до двадцатилетия оставалось около года, я начал думать, что его нужно отметить как-то особенно. Я просто не мог допустить, чтобы оно прошло незамеченным. Я поговорил об этом с Брайаном Фрименом из Cemetery Dance[2], и, кажется, это он предложил: «Почему бы не сделать антологию в честь сайта?» Ну, почему бы и нет, подумал я, но, чтобы все получилось, нужно было разрешение использовать рассказ Стивена Кинга. То есть ничего бы не вышло, если бы в книге к двадцатилетию сайта, посвященного Стивену Кингу, не оказалось рассказа от него самого, верно? Это было бы просто безумие.

Так, я решил заручиться разрешением использовать рассказ, и уже в середине июля получил добро на включение «Синего компрессора» – рассказа, который не публиковался ни в одном из сборников Стивена Кинга. Полагаю, вы можете вообразить, в каком я был восторге. А если не можете, то я вам скажу, что здесь не обошлось без прыжков, криков и безумного смеха. Заполучив эту историю, я мог заняться составлением всей антологии. После добычи «Синего компрессора» это дело казалось мне несложным. Боже, как я ошибался! Не поймите меня неправильно: мне все очень понравилось, но это был совершенно новый опыт, и я рад, что Брайан Фримен оказался рядом, чтобы помочь. Я понятияне имел, как оплачивается подобная работа. Понятия не имел, как заключать договоры с авторами. На самом деле я о многом не имел понятия, но справился со всем и, как я отметил, мне все крайне понравилось.

Также мне выпала возможность пообщаться с рядом крупнейших писателей. Я в самом деле общался непосредственно с большинством из тринадцати авторов (как удачно получилось, что их тринадцать, да?), которые оказались в этой антологии… и с некоторыми, которых не оказалось. С одними удалось связаться не сразу (это вам не просто погуглить их и найти электронный адрес или номер телефона), а другие ответили уже спустя несколько часов после моего имейла. Все, кто решил присоединиться, предоставили либо ранее изданный рассказ, либо совсем неопубликованный (это так потрясающе – первым читать совершенно новую работу). Шесть из двенадцати рассказов (да, один был написан в соавторстве, поэтому получилось тринадцать авторов и двенадцать рассказов) нигде прежде не выходили. Некоторые даже были написаны специально для этой антологии. А из тех шести, что выходили ранее, многие издавались только в журналах. Поэтому, скорее всего, большинство этих историй вы прочитаете здесь впервые. И от этого я просто в восторге.

Один рассказ даже был изначально написан на моем родном языке (шведском) – это «Компаньон Хранителя» Йона Айвиде Линдквиста. Его перевела[3] Марлен Деларжи, а я оказался вовлечен Йоном в некоторые подробности относительно перевода, и это было очень волнующе. Я и представить не мог, что со мной будет советоваться величайший, по моему мнению, автор хоррора во всей Швеции.

Самый старый в этой книге – рассказ Эдгара Аллан По. Он написал «Сердце-обличитель» в 1843 году, более 170 лет назад. А самый новый – «Конец всему» Брайана Кина, который закончил его в середине апреля 2016 года. Антология включает страхи и ужасы тринадцати авторов. С одними я только-только познакомился, а другие знал уже двадцать лет. Одни – чистый ужас. От других вам станет не по себе. Третьи заставят задуматься. Четвертые заставят плакать, а пятые – смеяться. Надеюсь, они доставят вам удовольствие, и вы полюбите их все, как и я, а когда дочитаете… не забудете сказать: «Спокойной ночи!» своим домашним животным. Ведь никогда не знаешь, представится ли еще такая возможность…

Стивен Кинг. Синий компрессор: повествование об ужасе

Дом был высоким, с необыкновенной покатой крышей. Подходя к дому с прибрежной дороги, Джеральд Нейтли подумал, что тот – почти как отдельная страна, весь мир в миниатюре. Крыша опускалась и вздымалась под разными углами над главным зданием и двумя странно повернутыми крыльями; вдовья дорожка[4] огибала обращенный к морю грибообразный купол; закрытое крыльцо, повернутое к дюнам и тусклым сентябрьским кустам, было длиннее пульмановского вагона[5]. Из-за высокого ската крыши казалось, будто дом насупился и нависает над Джеральдом. Дед-баптист, а не дом.

Джеральд подошел к крыльцу и, после краткого колебания, шагнул в сетчатую дверь, оказавшись перед еще одной, с веерообразным окном. За ним наблюдали только плетеное кресло, ржавые качели и старая брошенная корзинка для вязания. Вверху в тенистых углах пряли шелка пауки. Он постучал.

В ответ – тишина, обитаемая тишина. Он уже собирался постучать снова, когда кресло где-то внутри издало хрип. Звук будто из глубины горла, усталый. И тишина. Затем раздалось медленное, ужасно медленное шарканье старых, придавленных тяжестью ног, ступающих по коридору. Контрапункт трости: цок… цок… цок…

Заскрипели, заскулили половицы. В окошке двери расцвела тень, огромная и бесформенная в стекле, усеянном жемчужными каплями. Бесконечный звук, с которым пальцы кропотливо решали загадку цепи, засова и накладного замка. Дверь открылась.

– Здравствуйте, – ровно произнес гнусавый голос. – Вы мистер Нейтли. Вы хотите снять коттедж. Коттедж моего мужа.

– Да, – подтвердил Джеральд, чувствуя, как язык распухает в горле. – Верно. А вы…

– Миссис Лейтон, – ответил гнусавый голос, довольный то ли его быстротой, то ли своим именем, хотя ни то, ни другое не было примечательным. – Меня зовут миссис Лейтон.

* * *

эта женщина чертовски огромная и старая выглядит как господи иисусе ситцевое платье она наверное под два метра ростом и боже она жирная как свинья я не могу долго выносить запах ее седых волос ее ноги как секвойи в том фильме танк она как танк она могла бы меня убить ее голос вне всякого контекста звучит как казу[6] иисусе если я рассмеюсь нельзя смеяться ей может лет семьдесят боже как она ходит еще и трость у нее руки больше чем у меня ноги как чертов танк ее за дуб можно принять дуб ради всего святого.

* * *

– Вы писатель. – Она не пригласила его войти.

– Не то чтобы крупный, – ответил он и рассмеялся, чтобы скрыть внезапное смятение от метафоры.

– Покажете мне что-нибудь, когда разберете вещи? – спросила она. В ее, казалось, непрерывно сияющих глазах отражалось желание. Их не тронула старость, что буйствовала на остальном ее

* * *

так это надо записать образ:

«старость буйствовала в ней пышной тучностью: она походила на дикую свиноматку, запущенную в большой помпезный дом, чтобы нагадить на ковер, забодать кухонный буфет и сшибить хрустальные кубки и бокалы, затоптать винного цвета диваны до безудержных выбросов пружин и набивки, пробить отполированную до зеркального блеска отделку пола в зале варварскими отпечатками копыт и разлетающимися лужицами мочи»

отлично есть история я вижу в ее теле, которое то обвисало, то раздавалось.

* * *

– Если хотите, – сказал он. – Я не увидел коттедж с Прибрежного шоссе, миссис Лейтон. Вы не подскажете, где…

– Вы приехали на машине?

– Да. Я там ее оставил. – Он указал за дюны, в сторону шоссе.

Ее губ коснулась странно одномерная улыбка.

– Поэтому и не увидели. С шоссе дом не разглядеть. Чтобы не пропустить, нужно идти пешком. – Она указала на запад, чуть в сторону от дома и дюн. – Там. Сразу за пригорком.

– Хорошо, – сказал он и остался на месте, просто улыбаясь. Он в самом деле понятия не имел, как закончить эту беседу.

– Не желаете зайти на кофе? Или вам кока-колы?

– Да, – ответил он мгновенно.

Она будто не ожидала от него мгновенного согласия. Все-таки он был другом ее мужа, а не ее собственным. Лицо нависло над Джеральдом, будто луна, безучастное, неопределившееся. Затем она провела его в старый дом, который ждал их.

Она пила чай. Он колу, и за ними словно наблюдали миллионы глаз. Он чувствовал себя грабителем, который охотится за скрытым сокровищем – историей, которую он мог с нее списать, вооруженный лишь обаянием молодости и фонариком интуиции.

* * *

Самого меня зовут, конечно, Стив Кинг, и вы простите мне вторжение в ваши мысли – надеюсь, что простите. Я мог бы доказать, что срывать условную завесу между читателем и автором позволительно, ведь я писатель – то есть, раз это мой рассказ, я делаю все, что заблагорассудится, – но это действие полностью игнорирует интересы читателя, а потому неприемлемо. Правило номер один для любого писателя гласит: рассказчик не стоит и пердежа по сравнению со слушателем. Так что оставим эту тему, если позволите. Я вторгаюсь по той же причине, по которой испражняется папа римский: мы оба не можем этого не делать.

Вам следует знать, что Джеральд Нейтли так и не попал на скамью подсудимых, его преступление не было раскрыто. Но он все равно заплатил. Написав четыре запутанных, монументальных, непонятых романа, он отрубил себе голову гильотиной из слоновой кости, которую купил в Коулуне[7].

Я придумал его во время скучной лекции в классе Кэрролла Ф. Террелла, преподавателя английского в университете штата Мэн. Доктор Террелл в восемь утра рассказывал об Эдгаре А. По, а я думал

гильотина из слоновой кости Коулун

чокнутая женщина из теней, свиноподобная

какой-то большой дом

Синий компрессор пока еще не появился.

* * *

Он показал ей кое-что из своих работ. Не самое важное – не рассказ, который писал о ней, – а отрывки стихов, хребет романа, который уже год ныл у него в голове, будто застрявшая шрапнель, четыре наброска. Она была проницательным критиком и любила делать мелкие пометки черным фломастером. А поскольку она иногда заглядывала к нему, когда он уезжал в деревню, он прятал рассказ в чулане.

Сентябрь перетек в прохладный октябрь, и рассказ был завершен, отправлен почтой другу, возвращен с предложениями (плохими) и переписан. Ему казалось, что он хорош, но не совсем. Чего-то – чего именно, он затруднялся определить – не хватало. Фокус был слегка размыт. Он подумывал о том, чтобы обратиться к ней за советом, отбросил эту мысль, вернулся к ней снова. Все-таки история – это она; он ничуть не сомневался, что она сможет задать окончательный вектор.

Его отношение к ней становилось все более нездоровым; его очаровывала ее огромная анималистичная туша, медленный, черепаший шаг, которым она преодолевала расстояние между домом и коттеджем,

* * *

образ: «громадная тень разложения, колышущаяся на лишенном теней песке, трость в скрюченной руке, ноги в огромных парусиновых туфлях, что попирают и давят грубые песчинки, лицо как большое блюдо, пухлые руки из теста, груди-друмлины[8], сама она как отдельный мир, горы и слои ткани»

* * *

ее пронзительный пресный голос; но в то же время он не мог ее терпеть, не выносил ее прикосновений. Он ощущал себя молодым человеком из «Сердца-обличителя» Эдгара А. По. Чувствовал, что может стоять под дверью ее спальни бесконечными ночами, светя одним лучом в ее спящий глаз, готовый наброситься и разорвать его в тот самый миг, когда он откроется.

Желание показать ей рассказ свербело, сводило с ума. К первому дню декабря он решил, что сделает это. Принятое решение не принесло облегчения, как обычно бывает в романах, но сработало как антисептик. Все так и должно было быть – альфа и омега, начало и конец. Пришла очередь омеги – он собирался выехать из коттеджа пятого декабря. Только что он вернулся из «Стоу», туристического агентства в Портленде, где заказал путевку в Азию. Это произошло почти спонтанно: решение уехать и решение показать рукопись миссис Лейтон пришли вместе, будто его вела незримая рука.

* * *

Его и вправду вела незримая рука – моя.

* * *

Небо было затянуто белыми облаками, обещание снегопада держало день за горло. Дюны, казалось, уже дышали зимой, когда Джеральд пересекал их между ее владением, домом со сланцевой крышей, и своим низким каменным коттеджем. Угрюмое серое море курчавилось на галечном пляже. Чайки качались на волнах, как буи.

Он пересек верхушку последней дюны и понял, что она там: ее трость с белым велосипедным грипсом[9] внизу стояла сбоку от двери. Из игрушечной трубы валил дым.

Джеральд поднялся по дощатым ступенькам, стряхнул песок с высоких ботинок, чтобы она его услышала, и вошел.

– Здрасьте, миссис Лейтон!

Однако и крошечная гостиная, и кухня оказались пусты. Корабельные часы на каминной полке тикали лишь для самих себя и для Джеральда. Гигантская меховая шуба миссис Лейтон лежала на кресле-качалке, будто парус из шкуры какого-то животного. В камине слабо горел огонь, вспыхивая и деловито потрескивая. В кухне на газовой плите стоял чайник, а на столешнице единственная чашка ждала, когда ее наполнят водой. Он выглянул в узкий коридор, который вел в спальню.

– Миссис Лейтон?

Ни в коридоре, ни в спальне никого не было.

Он уже хотел вернуться на кухню, когда раздалось громкое хихиканье. Мощный, лихорадочный смех, который нельзя сдержать, из тех, что стоят закупоренными на протяжении лет и веков, как вино. (У Эдгара А. По есть рассказ и о вине[10].)

Хихиканье переросло в раскаты хохота. Они доносились из-за последней двери, которая находилась справа от кровати Джеральда. Из чулана для инструментов.

* * *

по яйцам побежали мурашки как в старшей школе старая сука она смеется она нашла его старая жирная сучища чтоб ее чтоб ее чтоб ее старая ты шлюха ты делаешь это потому что я отошел ты старая сучища шлюха кусок дерьма

* * *

Он одним шагом достиг двери и распахнул ее. Она сидела в чулане рядом с маленьким обогревателем, задрав платье над коленями, похожими на дубовые пни, – чтобы можно было скрестить ноги. И держала его рукопись, казавшуюся совсем крошечной в ее обрюзгших руках.

Кругом ревел и грохотал ее смех. Джеральд Нейтли увидел перед глазами разноцветный взрыв. Она была слизняком, червем, гигантской ползучей тварью, которая эволюционировала в подвале тенистого домика у моря, темным жуком, принявшим гротескную человеческую форму.

В тусклом свете из окна, затянутого паутиной, ее лицо превратилось в луну, висящую над кладбищем, изрытую бесплодными кратерами глаз, с рваным разломом от землетрясения на месте рта.

– Не смейся, – скованно сказал Джеральд.

– О Джеральд, – проговорила она, не унимаясь. – Это такой плохой рассказ. Понимаю, почему у тебя псевдоним. Это… – Она утерла выступившие от смеха слезы. – Это омерзительно!

Он скованно двинулся к ней.

– Я у тебя вышла недостаточно большой, Джеральд. И это проблема. Я слишком велика для тебя. Может быть, По, или Достоевский, или Мелвилл… но не ты, Джеральд. Не ты. Не ты.

Она рассмеялась снова – огромными, невыносимыми взрывами звука.

– Прекрати смеяться, – скованно сказал Джеральд.

* * *

Чулан для инструментов, в стиле Золя:

Деревянные стены, сквозь которые пробивались редкие лучи света, окружали кроличьи ловушки, развешенные по углам; пару пыльных снегоступов с развязанными ремешками; ржавый обогреватель, мерцающий желтыми огоньками, похожими на кошачьи глаза; грабли; лопату; садовые ножницы; старый зеленый шланг, свернувшийся, как уж; четыре лысые покрышки, сложенные, будто пончики; ржавый винчестер без затвора; двуручную пилу; пыльный верстак с гвоздями, шурупами, болтами, шайбами, двумя молотками, рубанком, сломанным уровнем, разобранным карбюратором, когда-то сидевшем в кабриолете «Паккард» 1949 года; воздушный компрессор в четыре лошадиные силы, выкрашенный в синий электрик, воткнутый в удлинитель, тянущийся в дом.

* * *

– Прекрати смеяться, – снова сказал Джеральд, но она продолжала раскачиваться, держась за живот, и рукопись трепыхалась от ее хриплого дыхания, будто белая птичка.

Его рука нашарила ржавый винчестер, и он рубанул ее им, будто топором.

* * *

Большинство рассказов в жанре хоррор имеют сексуальный подтекст.

Простите, что врываюсь с этой информацией, но чувствую, что должен расчистить путь для ужасного завершения этого произведения, которое (по крайней мере с точки зрения психологии) представляет собой ясную метафору моей боязни импотенции. Большой рот миссис Лейтон символизирует вагину, а шланг компрессора – пенис. Ее женская туша, огромная и подавляющая, – это мифическое воплощение сексуального страха, в той или иной степени живущего в каждом мужчине, – страха, что женщина поглотит его своей полостью.

В произведениях Эдгара А. По, Стивена Кинга, Джеральда Нейтли и других, кто прибегает именно к этой литературной форме, мы находим запертые комнаты, подземелья, пустые особняки (все – символы утробы); сцены погребения заживо (сексуальная импотенция); мертвых, восставших из могил (некрофилия); гротескных чудовищ или людей (выраженный страх полового акта); пытки и/или убийства (полноценная альтернатива полового акта).

Эти метафоры не всегда применимы, но постфрейдистскому читателю и автору следует принимать их во внимание, обращаясь к этому жанру.

Психопатология стала частью человеческого опыта.

* * *

Она издавала хриплые, бессмысленные звуки, пока он бешено озирался, ища инструмент; ее голова понуро повисла на толстом стебле шеи.

Он схватил шланг компрессора.

– Ладно, – сказал он хрипло. – Теперь ладно. Ладно.

* * *

сука жирная старая сука вот тебе недостаточно велик теперь довольна будешь больше будешь больше все равно

* * *

Он откинул ее голову за волосы и воткнул шланг в рот, в самую глотку. Она закричала, звук получился кошачьим.

* * *

Этот рассказ отчасти вдохновлен старым хоррор-комиксом издательства EC[11], который я купил в магазине в Лисбон-Фоллз[12]. В одной истории муж и жена убили друг друга во взаимно ироничной (и блестящей) манере. Он был очень жирным, она – очень худой. Он засунул шланг компрессора ей в горло и надул до размеров дирижабля. А когда спускался по лестнице, на него упала ловушка, которую она соорудила, и расплющила его, сделав плоским как тень.

Любой писатель, который скажет вам, что никогда не занимался плагиатом, – лжец. Хороший писатель начинает с плохих, неправдоподобных идей и превращает их в комментарии к человеческой природе.

В хоррор-рассказе просто необходимо, чтобы гротеск был возведен в степень патологии.

* * *

Компрессор, включившись, засвистел и запыхтел. Шланг вылетел изо рта миссис Лейтон. Хихикая и бормоча, Джеральд запихал его обратно. Ее ноги барабанили и тарабанили по полу. Ее щеки и диафрагма стали ритмично набухать. Глаза выпучились и превратились в стеклянные шарики. Туловище начало раздаваться.

* * *

вот тебе вот тебе ты грязная гнида достаточно велика да достаточно велика

* * *

Компрессор пыхтел и грохотал. Миссис Лейтон надувалась, как пляжный мяч. Ее легкие превратились в раздувшуюся иглобрюхую рыбу.

* * *

Изверги! Черти! Хватит притворяться! Вот! Вот! Это бьется его ужасное сердце!

* * *

Она взорвалась – вся, разом.

* * *

Сидя в жарком гостиничном номере в Бомбее, Джеральд переписывал рассказ, который начал в коттедже на другом конце света. Сначала он назвал его «Свинья». После некоторых раздумий переименовал в «Синий компрессор».

Он закончил его так, как ему хотелось. В финальной сцене, где жирную старуху убивают, у героя был не очень убедительный мотив, но он не считал это недостатком. В «Сердце-обличителе», самом изящном рассказе Эдгара А. По, вообще нет реального мотива для убийства старика, и так оно и должно быть. Дело не в мотиве.

* * *

Ближе к концу она стала совсем огромной; даже ее ноги раздулись вдвое больше обычного. А уже в самом конце язык высунулся изо рта, как свисток из фольги.

* * *

Покинув Бомбей, Джеральд Нейтли отправился в Гонконг, затем в Коулун. Гильотина из слоновой кости сразу привлекла его внимание.

* * *

Как автор, я вижу лишь одну правильную омегу этой истории – рассказать вам о том, как Джеральд Нейтли избавился от тела. Он вырвал половицы чулана, расчленил миссис Лейтон и закопал куски в песок.

Когда он сообщил в полицию, что ее нет уже неделю, тут же приехали местный пристав и представитель полиции штата. Джеральд спокойно принял их, даже предложил кофе. Он не слышал биения сердца, но ведь и беседовали они в большом доме.

На следующий день он улетел в сторону Бомбея, Гонконга и Коулуна.

Джек Кетчам, П. Д. Кейсек. Сеть

06.05.2003, 23:22

Эндрю,

Поверить не могу, что из всех женщин в чате ты выбрал МЕНЯ!

06.05.2003, 23:31

Кассандра,

Ты шутишь? Мне многие нравились – Мугу, Чертовка. Но некоторые… хоспаде… когда уже Майя перестанет так задаваться? Или Овуляшка, если на то пошло. И скажи на милость, когда у Бабочки вырастет мозг?

Но, думаю, вполне очевидно, что мне хочется писать только тебе. Ты умная, смешная и, судя по тому, как ты на днях писала о детях, я знаю, что ты еще и заботливая. У тебя дети, кстати, есть? Эти чаты вообще странная штука. Можно неделями общаться с человеком и не знать его толком. Как бы то ни было, я рад, что ты приняла мое приглашение. С нетерпением жду ответа.

Всего наилучшего,

Эндрю

07.05.2003 22:01

Эндрю,

Нет, своих детей у меня нет… но хотелось бы. Когда-нибудь. Сейчас приходится довольствоваться тем, что я могу баловать племянников. Они совсем малыши, всего два и четыре, но я считаю, если не родной тете их баловать, то кому тогда?

И ты прав… иногда можно хоть месяцами переписываться и даже не представлять, кто это… или что это. И, забавно, но я чувствую, будто знаю о тебе больше, чем о некоторых людях, с кем я знакома много лет. Например, помнишь, вы с Человеком-тигром «сцепились» на тему опытов над животными и как он взбесился, когда ты сказал, что животные имеют такое же право жить без страха и боли, как и люди… и он послал тебя на три буквы. Ты тоже мог его послать, но не стал. Ты проявил себя джентльменом, и подозреваю, ты такой и есть, Эндрю… порядочный человек. Надеюсь на скорый ответ. Пока!

Кассандра

P.S.: Называй меня Кэсси… как все мои реальные друзья.:-)

P.P.S: Какая музыка тебе нравится? Я обожаю все из 80-х! Пока еще раз.

07.05.2003, 23:00

Кэсси,

Человек-тигр – придурок. Я не хотел говорить при всех, но раз здесь только мы с тобой, я чувствую себя свободнее. Если честно, он никогда мне особо не нравился. Он всегда казался… не знаю… будто то ли прячет что-то, то ли прячется за чем-то. Когда он «сцепился» со мной, он открылся максимально, насколько мог. Так что, может, я тогда чего-то этим добился:-) Кто знает?

Ты вообще планируешь туда вернуться? Я имею в виду в «Одиночат». Мне вот не очень хочется. Я бы лучше продолжил общаться с тобой, если ты не против.

Музыку? Любую. Разве что кроме тяжельняка и рэпа. 50-е, эра «Битлз», кантри – слушаю даже оперу и попсу, старую и современную. НУ ВОТ, Я ПРИЗНАЛСЯ! ПОПСУ! Надеюсь, это не будет стоить мне отношений:-) Но больше всего определенно люблю блюз. Могу слушать его ночи напролет. И неважно, какое у тебя настроение – весело тебе, грустно, все равно. Чем-то он меня цепляет. И всегда цеплял.

Пора идти. Нужно сменить кошачий лоток. Мой письменный стол с компьютером стоит в небольшой нише рядом с туалетом. Это что-то вроде гардеробной, которую я переделал в кабинет. Но когда Куджо сходит в лоток, тут все может провонять. Одна из проблем Нью-Йорка в том, что нельзя выпускать животных на улицу. Там их в считаные минуты превратят в отбивную. А ты, наверное, не кошатница, да?

Оставайся на связи, хорошо?

Эндрю

P.S.: Спасибо, что назвала меня джентльменом. И порядочным. Постараюсь им быть.

Всего наилучшего,

Эндрю

07.05.2003, 23:20

Эндрю,

Я понимаю, что ты имеешь в виду насчет Человека-тигра. Он и правда будто что-то скрывал – помнишь, как он злился, когда с ним кто-то спорил? Он уже начинал меня пугать. Я то же самое чувствовала, когда Майя заговорила о… ну знаешь… она считала, это нормально – иметь столько парней, сколько хочется, если они не знают друг о друге. Я не считаю, что это нормально, и хотела ей об этом сказать… но не смогла. Как ты писал – не при всех. Наверное, я просто кое в чем старомодна… и поэтому вряд ли когда-нибудь вернусь в «Одиночат». К тому же теперь он мне и не нужен. Куда интереснее «чатиться» с тобой:-)

Я тоже ОБОЖАЮ попсу, так что с нашими отношениями все в порядке. <смущение> И мне очень нравится Блюз – особенно дождливыми ночами. Люблю приглушать музыку, чтобы казалось, будто дождь, который стучит в окно, это часть песни, тогда я просто ложусь и слушаю. Иногда я даже так засыпаю, и это так прекрасно.

БОЖЕЧКИ… Я ОБОЖАЮ кошек, и Куджо – прекрасное имя! (Только скажи, пожалуйста, что Куджо не такой же огромный, как собака в книге Стивена Кинга[13]! Если он/она такой, тебе стоит поторопиться! Фи-и!) У меня кошки были всю жизнь… но сейчас нет. Мой кот, Сержант Полосочки, умер на прошлый Хеллоуин. Я взяла его, когда ему было семь недель, и он прожил пятнадцать лет. Это было тяжело… до сих пор тяжело думать о нем, хочется плакать. Он был БОЛЬШИМ – весил больше двенадцати килограммов до болезни, рыжий, в полоску, с золотистыми глазами. Мне кажется, он считал себя собакой, потому что всюду бегал за мной и «вилял» хвостом… и спал со мной по ночам. Приятно было, когда он лежал рядом. Это тяжелее всего… спать одной. Я очень по нему скучаю.

Ух… что-то я загрустила. Прости.

Значит, ты живешь в Нью-Йорке. Это так круто! Мы почти соседи! Я живу в Пенсильвании, в небольшом городке, он называется Уорминстер – кажется, на языке ленни-ленапе (индейцев) это значит «Широкое пятно на дороге. Не моргай».

Мне тоже пора. Нужно переделать кучу бумажной работы. Обними Куджо за меня.

Кэсси

08.05.2003, 21:22

Кэсси,

На самом деле Куджо была самой мелкой в помете. Она раза в два меньше средней кошки. И знаешь что? Она тоже рыжая и в полоску, как и Сержант Полосочки, только глаза у нее зеленые. Как тебе? У нас есть еще кое-что общее!

Иногда грустить – это ничего. Я вот тоже грущу.

И нормально быть старомодной, особенно если это касается отношений. Последние мои отношения длились год, предыдущие – два года, еще предыдущие – три. О-о-о-ой, кажется, они становятся все короче! Но у меня всегда была только одна женщина. Даже здесь, в Нью-Йорке, где возможностей, думаю, предостаточно, я никогда не встречался больше чем с одной одновременно. Не верю ни во что другое.

Уорминстер, Пенсильвания. Я посмотрел по карте. Черт! Это совсем недалеко. Сколько туда ехать, часа два с половиной – три от Нью-Йорка? Забавно. В Сети никогда не знаешь, откуда тебе пишут, пока человек сам по какой-то причине этого не скажет. Ты могла бы жить в Лос-Анджелесе, Мичигане или на Аляске, прости господи! Соседи! Круто!

Если я слишком спешу, ты только скажи. Ничего страшного. Но мне интересно, как ты выглядишь. Я бы рассказал тебе, как выгляжу сам, но ты ведь назвала меня джентльменом, да? А джентльмены всегда пропускают леди вперед.

Всего наилучшего,

Эндрю

08.05.2003, 23:32

Дорогой Эндрю (надеюсь, ты не против «дорогого»… но это я тоже из «старомодности»…),

А я рада, что ты старомоден. Я почему-то знала, что ты такой. Мне жаль, что твои прошлые отношения заканчивались так скоро, но это лишь значит, что они были не те. Мне это тоже знакомо. Мои последние «серьезные» отношения продлились почти два года и… ну, скажем так, закончились не на радостной ноте. Он хотел того, к чему я была не готова…

Я нечасто хожу на свидания. Никогда не видела особой пользы в том, чтобы «встречаться» с кем-то. Может, это оттого, что я до сих пор не нашла джентльмена. До сих пор, то есть…

О-о-ой. Это было слишком поспешно, не так ли? <СМУЩЕНИЕ!>

Ладно, спрашиваешь, как я выгляжу… итак, первая подсказка: у нас с Куджо есть кое-что общее. Нет, я не рыжая и не в полоску! У меня зеленые глаза… но больше я пока ничего не скажу…:-)

Не знаю, как там у тебя, но здесь Весна, похоже, не знает, чего хочет в этом году. То за двадцать градусов, то десять и ДОЖДЬ, влажно. От влажности у меня волосы кудрявятся. О-о-ой! Теперь ты знаешь, что у меня есть волосы! Ладно, они каштановые с рыжими прядями. Раньше были очень длинные, в детстве аж до пояса, но они просто БЕСКОНЕЧНО сохли. Надеюсь, ты не разочарован тем, что теперь они короткие, летом кудрявятся, а все остальное время «лохматятся».

Ладно, я довольно высокая… вся из ног, как говорил мой отец. И до сих пор говорит, когда хочет смутить. Что не так уж сложно. <смущение>

Можно я тебе кое-что скажу? Я всегда оценивала красоту мужчины по поступкам, по тому, что он делает и как себя ведет. Внешность для меня не так важна, как то, что внутри. Но… теперь ТВОЯ очередь. Расскажи, каков собой Эндрю. Если хочешь, конечно. А пока надо идти… позже продолжим… обещаю.

ОО (обнимаю)

Кэсси

P.S.: До Нью-Йорка всего час сорок пять. Я проверяла по Map-Quest[14].:-)

09.05.2003, 01:03

Дорогая Кэсси,

У меня тоже были длинные волосы – давно, во времена хиппи, – и обрезал я их по той же причине. Сушить их был тот еще геморрой… Мой рост 178, вес 63, волосы темные, я в довольно неплохой форме для своего возраста. Глаза слегка меняют цвет в зависимости от того, что на мне надето. В правах написано «голубые», но они варьируют от голубых и серых до янтарных.

До тебя всего час сорок пять? Кажется, я плохо посмотрел карту.

Расскажи мне еще. Твои родители живы? Мои оба умерли, мама уже давно, отец семь лет назад. Кажется, я упоминал в чате, что был единственным ребенком. Ты говорила, у тебя есть сестра. А еще кто-нибудь есть? Просто любопытно. С возрастом семья кажется мне все важнее – или, в моем случае, ее отсутствие. Не хочу вызвать этим жалость – просто это факт, с которым я живу. У меня есть тети, дяди, двоюродные братья и сестры, но я с ними не очень близок. Поэтому, наверное, так люблю кошек – они как суррогатная семья.:-)

Пиши поскорее, хорошо?

ХОХОХОХ Эндрю

09.05.2003, 18:34

Дорогой Эндрю,

У тебя глаза, наверное, удивительные, даже волшебные. Теперь и мне хочется, чтобы у меня были какие-нибудь другие вместо обычных зеленых. Я бы сказала, что они нефритово-зеленые, но не хочу врать.:-)

Есть еще кое-что… Я ненавижу рассказывать о себе, ты наверняка заметил это в «Одиночате», я обычно застенчива и довольно безынтересна, если присмотреться… но… ладно, подруги говорят, я «горяча» в купальнике. <СМУЩЕНИЕ!!!!!!!!!>

Ладно, ты хотел узнать о моих родителях (до сих пор смущаюсь, кстати). Они оба живы и довольно активны. Мама сидела с нами дома, когда мы с сестрой были маленькие, но недавно начала учиться! Хочет получить диплом учителя, и папа считает, это здорово. У папы, кстати, свое турагентство – и у нас было МНОГО классных отпусков! Через несколько дней мои родители поедут во «второй медовый месяц» – на Гавайи на неделю. Не знаю, куда себя девать, пока их не будет, – я ведь живу с ними (экономлю на аренде), – но уверена, что-нибудь придумаю.

Я понимаю, каково это – быть вдали от родных. Мы с сестрой, в общем, довольно разные. Я никогда бы не сказала этого ей в лицо, но мне кажется, она ставит карьеру (в недвижимости) выше детей, а я считаю, быть матерью – лучшая «работа», какая может быть у женщины. С другой стороны, то, что она постоянно занята, позволяет мне проводить больше времени с Мэнди и Джейми (моими племянниками), так что, я думаю, во всем есть свои плюсы. Вот как сегодня… поэтому мое письмо такое короткое – сестра попросила посидеть с детьми, и я планирую хорошенько их ПОБАЛОВАТЬ! Взяла напрокат «Корпорацию монстров», «Шрека» и МОИ любимые – «Котов-аристократов» и «Мурлыку»!

Тебе, наверное, такой киновечер кажется скукотищей, да? А какие ТВОИ любимые фильмы? Цвета? Книги? Пытливые умы желают знать[15]. Обнимаю твою кошечку… и тебя.

х

Кэсси

09.05.2003, 19:10

Дорогая Кэсси,

Ваш киновечер совсем не кажется мне скукотищей. Мне кажется, здорово, что ты любишь детей. Любимые фильмы, книги? Это непросто. С цветом легко – черный. Но с остальным непросто потому, что, хотя я зарабатываю тем, что пишу рекламные тексты (как внештатник), моя цель – стать настоящим писателем. Творить. Я пытаюсь уже лет пять, с тех пор как ушел с пятидневки в агентстве. Пока добился разве что кучи писем с отказами, но некоторые из них были весьма обнадеживающими. Дело в том, что я постоянно читаю и смотрю фильмы. Нужно иметь кругозор. Поэтому выбрать любимчиков почти невозможно. Сейчас читаю прекрасную книгу – «Остров проклятых» Денниса Лихейна, о двух детективах, которые расследуют побег из психбольницы. Позавчера опять брал напрокат «На исходе дня»[16]. Обожаю этот фильм. Он такой грустный. Но список можно продолжать и продолжать….

Живешь с родителями, значит? Боже, у вас, должно быть, чертовски хорошие отношения! Я помню, как не мог ДОЖДАТЬСЯ, когда съеду от своих и буду жить отдельно, лишь бы поскорее. Я знаю, при нынешних ценах многие молодые люди так живут, но для меня это точно был не вариант. Сколько тебе вообще? Если ты не против такого вопроса. Сейчас я рискну и скажу, что мне в ноябре исполнится сорок шесть – подозреваю, я прилично старше тебя. Надеюсь, это ничего между нами не изменит. Скажи, что это так!:-)

И раз я сегодня настроен рисковать, признаюсь еще кое в чем. Мы с тобой совершенно на одной волне, ты и я, относительно того, что важно в отношениях. Но длинные ноги, зеленые глаза, каштановые с рыжим волосы и «горяча в купальнике»… Я начинаю мысленно тебя представлять. И вынужден признать: то, что я вижу, мне нравится.:-)

ХОХОХОХОХ Эндрю

10.05.2003, 01:05

Дорогой Эндрю…

Прости, что долго не отвечала, но вечер обернулся КАТАСТРОФОЙ! Моя любимая сестра не сказала мне, что Джейми заболел – скажем откровенно, что его, беднягу, «прорвало» с обеих сторон. Мне приходилось следить, чтобы Менди к нему не приближалась, а это трудно, потому что она ОЧЕНЬ любит своего старшего брата. Поэтому она начала плакать, и Джейми начал плакать… не стоит и говорить, что им было не до мультиков.:-(Я обессилена, но сумела не вырубиться, чтобы ответить тебе. Видишь, насколько ты для меня важен? <ха>

Черный – еще одна наша общая черта! Я его обожаю и стараюсь каждый день носить что-то черное (иногда этого не видно, но это так.) И ОБОЖЕЧКИ! Ты писатель! Я никогда не была знакома с настоящим писателем. Это так… здоровски (как говорят дети). Надеюсь, не будет слишком нахально, если я попрошу прислать мне рассказ? Я бы с удовольствием прочитала. Честно. Мне все равно нужно что-то почитать. Только что закончила книгу, которая тебе наверняка бы понравилась, – «Танец для Эмилии» Питера Бигла. Это о мужчине, который возвращается из мертвых в теле своей кошки. Она прекрасна, заставила меня плакать в конце. Что тут сказать, я та еще ревушка. Люблю истории со сладко-горьким концом. Я смотрела «На исходе дня». И плакала.

А потом увидела Энтони Хопкинса в «Молчании ягнят». УУУУУУУХ!

Но сэ-эр (с сильным акцентом, как у красавицы-южанки с трепещущим веером), вам след’ет зна-ать, что спр’шивать ле-еди о ее вз’расте непр’личн. (Смущение, смущение.) Ну, скажем… что я-я… доста-аточн’ взр’слая.

Ты правда меня ВИДИШЬ? Это забавно, но мне кажется, так и есть. Ты видишь меня НАСТОЯЩУЮ, поэтому я чувствую себя очень… особенной. Посмотри на меня прямо сейчас, когда я пишу это, в кровати, с ноутбуком… в очень короткой, очень КРАСНОЙ ночнушке.

Видишь меня?

Спокойной ночи и ХОХОХОХОХОХ в ответ.

Лю,

Кэсси

10.05.2003, 01:25

Дорогая Кэсси,

«Очень короткая, очень красная ночнушка?..» Уф! И ты думаешь, я теперь смогу СПАТЬ? <ха>

Закажу себе Бигла. Звучит интересно. И буду рад отправить тебе рассказ. Я как раз знаю какой. Он называется «Возвращение», тоже о кошке… и как ни странно – о призраке! Совпадений тут просто штабелями. Это реально удивительно. Слава богу, мы вышли из того чата сюда.

Иногда эти поздние письма кажутся почти сигналами бедствия, да? Будто печальные одинокие SOS, выпущенные в киберпространство. Но твои письма вовсе не такие. Они делают мой день, Кэсси. Правда.

Тоже лю, и

ХОХОХОХОХОХОХОХОХОХОХОХОХОХОХОХ

Эндрю

P.S.: Ой, забыл. Я не знаю твоего адреса. Кажется, меня немного занесло…

Эндрю

10.05.2003, 08:15

:-) Я совсем не думаю, что тебя занесло. Я думаю, ты чудесный. Знаю, мы знакомы не очень долго – и в чате, и вне его, – но уже чувствую с тобой такую связь, как ни с кем другим. Это не кажется тебе странным? Надеюсь, нет, потому что я хочу быть с тобой в этом честной.

Мой адрес: Норт-стрит-роуд, 119, Уорминстер, Пенсильвания, 18974. А ты мог бы прислать рассказ во вложении… и я бы прочла его позже. Намек, намек, НАМЕК. Асейчас мне нужно БЕЖАТЬ, а то ОПОЗДАЮ!

ХоХоХоХоХоХо

Кэсси

10.05.2003, 14:01

Дорогая Кэсси,

Ладно… (волнуясь) рассказ во вложении. Смею только надеяться, что ты окажешься любезнее некоторых редакторов.

Ты жаворонок, значит? А я вот сова. Даже НИ С КЕМ не разговариваю до десяти утра…

Ужасно мило с твоей стороны доверить мне свой адрес, зная меня только по «Одиночату» и этим электронным письмам. Многие женщины не доверили бы. Наверное, я делаю что-то правильно:-) А ты… ну, ты сказала, что я чудесный, и меня этим немного прибило, давно обо мне никто так не говорил, и я только хотел сказать… черт, даже не знаю, чего хотел… только это (ты не пугайся сейчас, хорошо?) Возможно, я немножко в тебя влюбляюсь. Совсем чуточку. Это нормально? Боже, мне лучше прерваться, прежде чем я засуну себе в рот ВСЮ ногу. Пока там только ступня.

С любовью,

Эндрю

10.05.2003, 16:00

Милый Эндрю,

Еще даже не открывала твой рассказ, но должна сначала отправить это – это более чем НОРМАЛЬНО, потому что мне кажется, что я… тоже в тебя влюбляюсь. И я правда тебе доверяю. Больше, чем кому-либо за очень долгое время.

Ладно. Просто НЕ МОГЛА этого не сказать. А теперь… к твоему рассказу. Напишу, как только прочту. Обещаю, обещаю, обещаю.

<целую>

Кэсси

10.05.2003, 17:15

Милый Эндрю,

О божечки!

Твой рассказ… за гранью прекрасного. Те редакторы, наверное, с ума сошли. Я заплакала, когда его дочитала, и плачу до сих пор. Но не пойми неправильно… я плачу, потому что он такой КРАСИВЫЙ. Ты великолепен! Сначала я думала, он вернулся призраком ради своей девушки, а потом, когда поняла, что это из-за кошки… Эндрю, это было так трогательно. А когда девушка позвала парня из приюта, чтобы усыпить кошку…

Погоди минуту. Я опять плачу. Возьму еще салфеток.

Ладно, я вернулась.

Но потом… мне хотелось, чтобы призрак ее ударил, избил, сделал ЧТО-НИБУДЬ, лишь бы ее остановить. Потом я поняла, что все хорошо, что он был там ради своей кошки. Эндрю, ты тронул мое сердце и позволил наконец выплеснуть скорбь по Сержанту Полосочки. Спасибо тебе огромное. Мне понравился рассказ, Эндрю. Очень. Люблю тебя за то, что поделился им со мной.

Что тут еще сказать?

ХОХОХОХОХОХ

Кэсси

10.05.2003, 19:33

Боже, Кэсси…

Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Серьезно. Я готовил ужин, которого хватит на несколько дней. Что-то обычное, понимаешь? Курицу с эстрагоном в винно-чесночном соусе. В общем, я дал ей немного пошкворчать, прежде чем приступить к рису со спаржей, и решил проверить почту – может, ты уже успела прочитать. И вот я потрясен твоим ответом. Причем не столько отзывом о моем творчестве, хотя никто раньше не называл меня блестящим, сколько тем, что я так глубоко тебя тронул, – ты почувствовала, что рассказ тебе немного помог. Это так приятно, важно и чудесно слышать.

И Кэсси? Знаешь что? Ты только что сказала, что любишь меня…

Я понимаю, ты имела в виду, что любишь из-за рассказа. Я это понимаю. Но как ты думаешь, возможно ли, чтобы двое влюбились – ПО-НАСТОЯЩЕМУ, – только переписываясь вот так? Ни разу не видясь? Никогда не касаясь друг друга и не целуясь? Никогда даже не общаясь по телефону? Мне это кажется таким странным, но… Это так здорово. Лучшее, что я чувствовал за многие годы.

Ох-ох. Куджо опять вырвало. Единственный недостаток у кошек – это комки шерсти. Хотя в последнее время это с ней случается довольно часто, черт возьми. Пойду-ка разберусь с этим. Но несмотря на комки, я сейчас улыбаюсь. Видишь? На мне большая и широкая улыбка.

Люблю тебя, Кэсси,

Эндрю

10.05.2003, 21:58

Милый Эндрю,

Дело не только в рассказе. И я правда думаю, что люди могут влюбляться, не прикасаясь и не видя друг друга. Думаю, мы тому доказательство. Я люблю тебя, Эндрю. Не за твои слова. Не за твой талант. Не за то, что ты блестящий. Тебя. Настоящего тебя. Твое сердце.

К тому же ого, ты умеешь готовить! Мама говорит, мне нужно найти мужчину, который умеет, потому что сама я едва способна вскипятить воду. Единственное, что у нас НЕ общее, это чеснок. У меня на него аллергия. Ты ведь не станешь теперь думать обо мне хуже?:-)

Бедняжка Куджо. Надеюсь, с ее животиком скоро все будет хорошо. Шли ей мою любовь… как я шлю тебе свою.

Со всей любовью,

Кэсси

12.05.2003, 03:34

О, Кэсси, хотелось бы мне рассказать, насколько это для меня важно и какие чувства пробудило у меня твое последнее письмо. Но сейчас я думаю о том, что случилось кое-что ужасное – или вот-вот случится. Я не хочу об этом рассказывать и тревожить тебя, потому что, возможно, все еще обойдется и это окажется лишним. Но сейчас мне нужно заканчивать. Напишу, как только смогу.

Я тоже тебя люблю, Кэсси! Я тоже тебя люблю!

Э

12.05.2003, 08:05

Дорогой Эндрю,

В чем дело? Расскажи мне. Пожалуйста. Я люблю тебя, и это все, что имеет значение.

С любовью,

Кэсси

12.05.2003, 23:25

Эндрю? Что происходит? Напиши, прошу тебя. ПОЖАЛУЙСТА…

С любовью, Кэсси

13.05.2003, 08:10

Эндрю, что случилось? Ты не можешь мне сказать? Я что-то не то сказала? Пожалуйста, дай знать. Что бы там ни было, мы с этим справимся. Я точно знаю.

Я ПРАВДА тебя люблю.

Кэсси

15.05.2003, 00:45

Эндрю? Что я СДЕЛАЛА?

15.05.2003, 09:55

О боже, Кэсси, солнышко, прости, пожалуйста, что тебе пришлось все это пережить из-за меня. Поверить не могу, что был таким легкомысленным. Я даже не включал компьютер. Не мог себя заставить. Стоило написать тебе гораздо раньше. Лучше все объясню.

В пятницу вечером я писал дома текст по работе и услышал, что Куджо кашляет на кухне. Она никогда не издавала таких звуков, когда отхаркивала шерсть. Это был сухой кашель. Я пошел на кухню и увидел, что она на полу и кашель раздирает ее изнутри. Я подумал, что она задыхается. Я взял оливкового масла, которое давал ей, когда дело было в шерсти, но она от него отказалась.

Наконец, кашель затих, и она ушла к кладовой – там стоит коробка из-под книг, в которой она любит спать. Я вернулся к работе, хотя и встревожился, но подумал, это одна из тех кошачьих болячек, которые быстро проходят. Но потом она отказалась есть. Я подумал, что это инфекция или вроде того, и продолжил наблюдать. Она вроде бы вела себя спокойно. Мурлыкала, когда я ее гладил. Но не выходила из кладовой. А потом, в два часа ночи, проснулась и опять закашляла, еще хуже. Вся выгнулась, на глазах выступили слезы, будто она не могла вдохнуть, представляешь? Я смочил полотенце теплой водой и вытер ей глаза, рот и нос и увидел, что у нее изо рта пошла пена. И это меня уже чертовски напугало. В общем, я посадил ее в переноску, вызвал такси и поехал в ветклинику. Там есть круглосуточная служба.

Ветеринар была новая, ужасно молодая, но очень добрая. Она видела, что мне не по себе. Поставила диагноз – острый респираторный дистресс, вколола «Кортизон», чтобы облегчить дыхание, и это помогло почти сразу. Я подождал, пока ее отнесут на рентген, а чуть позже доктор Моррис – так ее звали – вышла и показала мне негатоскоп. Легкие Куджо оказались все будто в каких-то пылинках, но на самом деле это были капельки влаги. Это выглядело, как на фотографии Млечного Пути, так их было много. ТАК ГУСТО, Кэсси. Я не на шутку за нее испугался.

Доктор Моррис сказала, что хочет сразу высушить легкие и ввести большую дозу антибиотиков, для этого ее нужно оставить на ночь для наблюдения. В худшем случае они могли вырубить ее и делать интубацию, пока антибиотики не подействуют. Я сказал, чтобы делали все, что нужно. Она сказала, это будет дорого, а я – что деньги меня не волнуют, не надо о них думать, сколько бы это ни стоило. К тому времени я уже был почти в слезах. Она сказала мне идти домой и поспать, и что позвонит мне, если будут изменения. Я ушел и написал тебе. То последнее письмо. Потом выпил полный стакан чистого скотча, и он сделал свое дело, вырубил меня, и я уснул.

Мне позвонили без пятнадцати пять. Почти на рассвете. Сказали, Куджо быстро угасает, и спросили, как поступить? Я сказал продержать ее, пока не приеду, если это возможно. Я успел как раз чтобы ощутить ее последний вздох, последний удар сердца. Ее раскрытые глаза смотрели на меня, но не видели. Я прижался лицом к ее шее и долго плакал.

Я и сейчас плачу.

Понимаешь, почему я не мог тебе написать, Кэсси? Жаль, я не мог тебе позвонить. Можно я тебе позвоню? Мне нужно поговорить с кем-то, не то сойду с ума, потому что единственного создания, с кем я мог говорить – кроме тебя, – больше нет.

С любовью,

Эндрю

15.05.2003, 21:25

О боже, Эндрю… только что получила сообщение. Я тоже плачу. Не могу сейчас разговаривать. И не могу больше писать. Дай мне минутку, и я напишу. Я обещаю. Обеща

15.05.2003, 23:20

Моя любовь.

Я сказала, что напишу через минутку – и вот я пишу, спустя почти два часа. Прости, что не смогла вернуться к тебе раньше, но… твоя потеря, твоя ужасная потеря всколыхнула все воспоминания о Сержанте Полосочки, и я будто сама пережила все это. Боже, звучит так эгоистично… Ненавижу себя за то, что так тебя подвожу. Но прошу, не злись на меня, я этого не вынесу. Я вернулась, и теперь здесь, с тобой. Если ты еще хочешь со мной быть…

Эндрю, мой любимый Эндрю, мне так жаль Куджо. Только и могу сказать, как мне жаль и как мне хотелось бы обнять тебя и утешить прямо сейчас… Хочу обнять тебя, Эндрю, чтобы ты дал волю слезам и всей скорби, которую чувствуешь. Меня никто не обнимал, когда умер Сержант П. Я пряталась в своей комнате… как сейчас… и тихо плакала… как сейчас.

Но я ОБНИМАЮ тебя, Эндрю, ты чувствуешь, как я прижимаю тебя к себе? Надеюсь, что да, очень надеюсь. Потому что я люблю тебя и хочу помочь с этим справиться. И мне хочется позвонить… но мой тупой папа все еще на телефоне… делает последние «приготовления к отпуску», которые ОБЯЗАТЕЛЬНО нужно делать ИМЕННО СЕЙЧАС! Боже! Жаль, у меня нет своего жилья, потому что если бы я говорила сейчас с тобой по телефону… я попросила бы тебя приехать сюда, ко мне, оказаться рядом, чтобы я смогла разделить то, что ты чувствуешь.

И может быть, ты сможешь. Мои родители уезжают завтра, Эндрю… и может быть, к утру тебе станет немного лучше – не слишком, я знаю, но чуть-чуть. И если так, то почему бы тебе не подумать об этом? Ты говорил, я тебе нужна. И ты мне тоже нужен, Эндрю. Хочу помочь тебе с этим справиться, потому что Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. Я люблю тебя, Эндрю. И хочу обнять тебя прямо сейчас.

А что еще я могу сделать?

С любовью, как всегда,

Кэсси

P.S.: Ты назвал меня солнышком.

15.05.2003, 23:25

Кэсси,

Когда они уезжают? Я ЗА. Боже, да!

ХОХОХОХОХОХ

Э.

15.05.2003, 23:28

Любовь моя,

Они уезжают завтра после обеда. Я буду здесь. Весь дом в моем распоряжении. Прошу, приезжай… пожалуйста.

ХОХОХОХОХОХОХОХОХОХОХОХОХОХОХОХОХОХОХОХОХОХОХОХО

Со всей моей любовью,

Кэсси

ИЗ ДНЕВНИКА ЭНДРЮ СКАЯ:

Лучше бы она прислала мне номер телефона. Интересно, почему не стала присылать? Может, боялась, что я в последний момент струшу. Что ж, так и есть. Может, она это предвидела.

Очень тянет не приезжать.

Чтобы добраться до темноты, нужно выезжать где-то через час. Не позже. Я целый день это оттягивал, с самого утра все смотрю в зеркало, делаю все, что обычно, бреюсь, чищу зубы, смотрю на то же лицо, которое вижу каждый день. И в первый раз оно показалось мне каким-то жестким, будто на нем слишком мало морщин от улыбок и слишком много – от того, что хмурюсь.

Что она во мне может увидеть?

Я проснулся весь в волнении, но уже час спустя был подавлен и встревожен, и в таком состоянии пробыл весь день. Сходил закупиться в «Фуд Эмпориум». Откорректировал текст для колледжа Ионы, который нужно было отправить до вторника. Ответил на несколько электронных писем – надеясь, что там будет и письмо Кэсси, которая скажет: пожалуйста, не приезжай, это ошибка, я не готова. Но его там не оказалось.

Не готовым оказался я.

Я ее еще не видел, а уже думаю, что потерял ее.

Ну что за размазня, а?

Думаю о Лоре и обо всех надеждах, которые возлагал, и у меня до сих пор сводит живот и хочется что-нибудь разбить. Черт, я тогда и в самом деле много чего разбил – половину посуды в раковине, лампу у кровати, – и получил за это только счета за их замену. Что мне нужно было заменить, так это саму Лору. Но заменить Лору было невозможно. Никак.

Я не мог заменить чувство, когда она спит рядом со мной в постели или когда я иду по улице, приобняв ее за талию, мою женщину, которая была красивее и успешнее, чем, как я считал, способен привлечь парень вроде меня, но которая говорила, что она моя, а я ее, и заставила пообещать, что я всегда буду ее, вопреки всему. Я помню, как, смеясь, ответил: а чьим еще я могу быть?

И это была правда. Чьим еще?

Ничьим. Ни до, ни после.

Ни одна живая душа не касалась меня после Лоры.

Пока не появилась Кэсси.

Я даже не знаю толком, зачем полез в тот дурацкий чат.

Кажется, на самом деле я искал порночат. Или, может быть, разогревался перед ним. Я посмотрел много порно за это время. Еще один дурацкий способ сбежать. Так что вполне возможно, что в тот день я набирался храбрости, чтобы войти в порночат. Хотел хоть какого-то подобия удовольствия. Может, когда-нибудь я пролистаю эти страницы и посмотрю, нашел ли я его здесь.

Хотя это и неважно.

Но больше года я чувствовал себя твердым, как чертова стена. Даже тверже. Думаю, таким образом я пытался справиться. Перетерпеть. Тех немногих друзей, которые у меня оставались и которых проклятая Лора не забрала с собой, я оттолкнул и продолжал отталкивать, отказывался с ними встречаться. Оправдывался тем, что точно знаю: я стал чертовым занудой, таким же, как чертовы тексты, которыми зарабатываю на жизнь, и чертов город, где я живу и где уже нельзя даже покурить в баре. А быть занудой я не хочу. Во мне еще осталась какая-никакая гордость.

Вместо друзей я стал общаться с кошкой. Куджо меня занудой не сочла бы.

Но не будь в этом здании такой хорошей звукоизоляции, соседи давно бы меня закрыли. Я орал и кричал. Рыдал. Выл на луну.

Куджо было все равно.

Куджо была непоколебима.

Она могла вылечить любую боль своим мурлыканием. Хотя бы на некоторое время.

Без нее одиночество меня убивает. Я в городе, где живет… сколько миллионов людей? И никогда не чувствовал себя таким одиноким и отрезанным от мира. С таким же успехом я мог быть сумасшедшим отшельником где-нибудь в лесах Мэна.

Чья в этом вина? Моя, конечно.

Лора ушла не просто так. Она ушла по той же причине, по которой я почти не могу работать – не могу заниматься ничем, кроме той деятельности, которую веду внештатно.

У меня за всю жизнь не было такого начальника, которому я хоть раз не нахамил бы. Я потерял больше работ, чем в моем телике кабельных каналов. У меня проблема со старшими, имеющими надо мной власть Когда вместо этого дневника я мог позволить себе психотерапевта, мы с Марти много это обсуждали. Проследили весь путь до моих родителей и нашли, в чем дело. Это очень много мне дало.

Но у Лоры была надо мной власть. Такая власть, какая может быть только у женщины. Больше власти, чем следовало ей давать. Это я сейчас понимаю. Еще и этот мой характер. Половину времени мы дрались, как кошка с собакой.

Но это все есть здесь, в этом дневнике.

Знаю, я ожидал от нее слишком многого. Ожидал, что она поймет: несмотря на все те письма с отказами, я писатель, серьезный писатель, с писательской чувствительностью и с писательской душой. Я ожидал поддержки. Ожидал спокойствия и мягкости. От нью-йоркской сучки, которая здесь родилась и выросла, поднялась по карьерной лестнице вдоль Мэдисон-авеню, и родители оставили ей – о, всего лишь полтора миллиона!

Я, наверное, был вообще не в своем уме.

Нужно помнить, что ожидать слишком многого от Кэсси нельзя. Во всяком случае сразу. Она может быть страшной, это раз. Несмотря на все эти «длинные ноги, зеленые глаза, горяча в купальнике». Зеленые глаза еще ведь не говорят за все лицо, так? Но почему-то мне кажется, ее внешность не будет иметь такого уж значения. Она первая за долгое время, кто так мной увлекся, кому я так небезразличен. И мне почему-то кажется, она из тех, кого можно назвать «настоящей женщиной». С настоящей женской мудростью. Не как Лора, которая оказалась избалованной девчонкой. Которая не смогла смириться с настоящим Эндрю Скаем, с редкими приступами гнева и тому подобным.

Вынужден признать, мне немного страшно.

Тут еще все впереди.

Может статься, что Кэсси – моя последняя надежда на настоящее счастье в этой жизни. Это возможно.

Все-таки я не молодею. Я много курю и, наверное, много пью. У меня всего двадцать пять штук в банке. Я не урод, но и не Том Круз, черт побери.

Но я для нее важен. Я вижу это по ее письмам. Так что есть основания надеяться, что моя внешность и все остальное не будет для нее иметь большее значение, чем для меня. Иногда кажется, она заглядывает мне прямо в душу. Удивительное чувство. Возможно, сейчас я поеду навстречу своему будущему. Я боюсь, но черт возьми, я в восторге. Сейчас, когда я написал это, мне стало легче… но черт! Это заняло целый час!

Боже! Мне пора. Нужно отправляться в путь.

ИЗ ДНЕВНИКА КЭССИ ХОГАН

Он едет! Эндрю правда едет, чтобы увидеть меня! МЕНЯ!! Я так волнуюсь. Не могу спать… Мне просто нужно было вылезти из постели и записать это, иначе меня разорвет!!!

Мама весь вечер бесилась. Сначала накричала на меня из-за уроков… как будто мне далась зачем-то эта геометрия… потом заявила, что «договорилась», чтобы я пожила с тетей Кей, пока они будут на Гавайях! Ну уж нет.

Кем она меня считает? Младенцем?

Ненавижу ее! Она пожалеет, когда они вернутся и узнают, что я ушла, чтобы быть с Эндрю. Я им даже записки не оставлю. Пусть гадают, что со мной случилось.

Нет. Не могу так поступить с папочкой. Я оставлю им записку и расскажу правду. Что я люблю Эндрю, мы поженимся и будем жить долго и счастливо, и пусть они обо мне больше не беспокоятся. Я большая девочка. Нет… я ЖЕНЩИНА.

Я женщина Эндрю. А он мой мужчина. Моя любовь. Мой любовник.

Интересно, он захочет заняться «этим», когда сюда приедет? Если да, то ничего страшного… я нашла несколько этих штук в папином столике и взяла одну. Резинку. А мама думает, я слишком мала, чтобы оставаться одна! Так вот, я достаточно взрослая, чтобы знать про резинки, да?

Интересно, одной хватит?

Хезер ПРОСТО обзавидуется!!! Она думает, она такая горячая, раз встречается с тем придурком из младшего колледжа… но ЕМУ всего девятнадцать, а Эндрю уже за сорок. Он НАСТОЯЩИЙ мужчина! И он мой. Он любит меня… он сам сказал. А я люблю его!

И он правда едет!

Боже, я так волнуюсь. Вот бы только выглядеть получше!!! Я пыталась уговорить маму, чтобы свозила меня в торговый центр и я там подстриглась… НЕНАВИЖУ свои волосы… но она не захотела. Сказала, у нее слишком много дел, а мои волосы и так нормально выглядят. Вот СУКА! Я хотела, чтобы мои волосы были идеальны для Эндрю, но так они просто… УФФ!

Но я знаю, с лицом у меня все будет хорошо. Я взяла у Суки маску и скраб и прошлась по дурацким прыщам на подбородке. Теперь они все покраснели, но к утру, думаю, пройдет. А если нет, я погибну! Убью себя, если нет! Потому что Эндрю заслуживает лучшего… и хочу быть для него самой лучшей. Я люблю его! А он любит меня! Но я все равно предпочту умереть, если прыщи не пройдут!!!

Но вообще я знаю, ему не будет дела до моих волос или кожи. Он любит меня. Настоящую меня, внутри. Так же, как я люблю его.

Я собираюсь его УДИВИТЬ! Когда он откроет дверь, я встречу его в красной ночнушке! Это его точно ОБРАДУЕТ!

Сделаю что угодно, чтобы он стал счастливым, потому что я люблю его и еще у него умерла кошка.

Может быть, после ЭТОГО мы пойдем в зоомагазин и купим котенка. Мне бы ОЧЕНЬ этого хотелось!

Боже, я так нервничаю. Не знаю, смогу ли уснуть, но нужно. НУЖНО, чтобы хорошо выглядеть для Эндрю. Споки ноки, Дорогой Дневник. Расскажу тебе обо всем завтра… когда ко мне приедет Эндрю!

СТЕНОГРАММА ДОПРОСА ЭНДРЮ ДЖ. СКАЯ, ПРОЖИВАЮЩЕГО ПО АДРЕСУ: ЗАПАДНАЯ 73-Я УЛИЦА, 233, НЬЮ-ЙОРК. ПРОВОДИЛ: ЛЕЙТЕНАНТ ДОНАЛЬД СЕБАЛЬД, ДЕПАРТАМЕНТ ПОЛИЦИИ УОРМИНСТЕРА, 16.05.03

СКАЙ: В общем, я опоздал, потому что эта чертова шина лопнула, и дорога, которая должна была занять… сколько, полтора часа? – заняла примерно два с половиной. Поэтому я разнервничался, так? Разнервничался, потому что должен был встретиться с ней и потому что опаздывал, потому что я весь грязный из-за того, что менял шину. Но как бы то ни было, я наконец нашел ее дом в темноте, позвонил, и она вышла открыть в этой…

СЕБАЛЬД: Красной ночнушке.

СКАЙ: Да, и знаете, она не так много оставила для воображения, и она правда симпатичная, чертовски, но было сразу видно: она мне не обрадовалась. Я имею в виду, не было объятий, поцелуев или чего-то, как в тех письмах. Она вся хмурилась, но будь я проклят, если понимал почему. Я не такой уж урод и не такой уж грязный, да и одет нормально. В общем, она пригласила меня войти и спросила, не хочу ли я выпить, и я ответил, что пиво бы не помешало, и заговорил о квартире, спросил, можно ли где-нибудь помыться, она показала, где ванная, и я пошел. Когда я вышел, она немного повеселела, открыла мне пиво, а себе пепси. Мы уселись на диван в гостиной, только она с одного края, я с другого, и я гадаю: с чего такой мороз? От этого я только сильнее занервничал, и решил: лучше прямо ее спросить, что я и сделал.

СЕБАЛЬД: О чем вы ее спросили, конкретно?

СКАЙ: Я спросил ее, что не так. Она сказала, что прождала меня целый день. Как будто мы назначили четкое время.

СЕБАЛЬД: А вы не назначали?

СКАЙ: Нет, ничего такого. Я не знаю, чего она ожидала – что я приеду с самого утра или вроде того? И я сказал ей это. Что мне очень жаль, но это было всего лишь недоразумение, потому что мы в самом деле не назначали времени, но мне очень-очень жаль. И вот тогда она мне сказала, что даже не пошла сегодня в школу, осталась дома ждать меня, и тогда я на нее посмотрел. То есть хорошо так пригляделся. Внимательно, понимаете? Наверное, я просто боялся делать это до этого. Наверное, слишком перенервничал сначала, а потом еще этот мороз. Плюс ее ночнушка. Но как бы там ни было, я посмотрел на нее и понял, что на ее лице едва ли есть морщины. Едва ли хоть одна. Я имею в виду, я знаю, что она была молода, это было сразу видно. Но я подумал, она, наверное, имеет в виду колледж. Пропустила занятия, потому что ждала меня, и мне стало правда неловко, и я сказал ей, но господи! Потом она вдруг расплакалась! Поверить не могу! А я почувствовал, не знаю, почувствовал, что, видимо, опять все похерил. Просто своим опозданием. Пусть и не опаздывал. Если серьезно. Но потом она встала и сказала: «Идем, кое-что покажу», и я встал, пошел за ней, она привела меня в спальню.

СЕБАЛЬД: Она вас привела? По собственной воле? Вы это хотите сказать?

СКАЙ: Да. Конечно, это по ее воле. И первое, что я заметил, – первое, что любой бы заметил, – что это была спальня, так? И я уже в замешательстве. Я имею в виду, мы только что впервые встретились, она вся в слезах, и привела меня в долбаную спальню! Где стоит кровать, все эти постеры на стене, рок-звезды, актеры и все на свете, и ее стол с компьютером. И вот я увидел все это. Оценил. Но ее не интересовало, чем я занят. Она указала на пол рядом с кроватью, а там у нее два чемодана, и она говорит: «Посмотри сюда». Я спросил: «Чемоданы?» А она: «Я собиралась сегодня с тобой сбежать». Понимаете? Что-то в этом роде, я точно не помню, потому что уже едва ее слушал. Как будто до меня стало доходить. И я начал въезжать.

СЕБАЛЬД: Во что въезжать?

СКАЙ: Постеры, чертовы флаги на стенах. Плюшевые мишки на полках над столом. Фотографии на зеркале. Она ребенок! Ребенок, нахрен! И я спросил ее. Взял себя в руки и спросил: «Кэсси, сколько тебе лет?» Она ответила что-то в духе: «Достаточно» и заплакала, по-настоящему, но мне теперь было без разницы, я делал все, чтобы сохранять спокойствие, чтобы спросить еще раз, и спросил: «Сколько тебе лет, нахрен, Кэсси?» И она ответила: «Пятнадцать». Вот так запросто. Пятнадцать! Типа, с вызовом. Вы можете в это поверить? Она малолетка. И все это время меня дурачила! Водила за нос! Я могу показать вам чертовы электронные письма, ради бога! И она еще хочет со мной сбежать! Она вообще тронулась? Черт! Дерьмо!

СЕБАЛЬД: Сохраняйте спокойствие, мистер Скай. Если не хотите снова надеть наручники. Просто расскажите, что случилось дальше.

СКАЙ: Простите. Извините. Я просто… неважно. Я просто… боже, кажется, в тот момент я сорвался, понимаете? Взбесился, наверное. Схватил ее и залепил пощечину, сказал, что о ней думаю, назвал тупой мелкой сучкой, и она заплакала. Я помню, как схватил ее за руку и швырнул через кровать с такой силой, что она пролетела и упала на пол с другой стороны. А потом я разнес комнату.

СЕБАЛЬД: Разнесли комнату. Будьте точнее, пожалуйста, для протокола.

СКАЙ: Сорвал те постеры, знамена, разбил кулаком зеркало, отсюда эти порезы, вышиб ногой зеркало на двери, сбросил всю косметику и всю ту хрень, которая была у нее на столике, и кукол с мишками с полки, порвал книги, бумаги, все-все. (Пауза.)

СЕБАЛЬД: Продолжайте, мистер Скай. А где она была все это время?

СКАЙ: Она встала. Потом стояла по другую сторону кровати и кричала, чтобы я остановился. У нее был небольшой порез на лбу, и я помню, у нее все лицо было в разводах и все раскраснелось, она плакала. Но она оставалась на месте и кричала на меня. Ровно до тех пор, пока я не направился к компьютеру. Это был тот компьютер, полагаю, который ко всему этому нас привел. Он был нашей связью, понимаете? Для меня это означало одно. Для нее, думаю, другое. Но это была наша связь. Как тотем. Она бросилась на меня, когда я оторвал шнур от мышки.

СЕБАЛЬД: Вы говорите, она на вас бросилась?

СКАЙ: Я думаю, она пыталась защитить компьютер. Она все называла меня ублюдком. А я не ублюдок. Я был в нее влюблен. В любом случае, прежде чем она успела обогнуть кровать, я ударил ногой по принтеру, и к тому времени, когда она до меня именно добралась, я уже отодрал клавиатуру, замахнулся и ударил ее ею сбоку по голове.

СЕБАЛЬД: Слева или справа?

СКАЙ: Что? А, слева, над ухом. И она упала. На пол возле изножья кровати, понимаете? Она оказалась на коленях, с руками на кровати, с нее немного капала кровь на кровать, ноги она подогнула под себя.

СЕБАЛЬД: Она еще была жива?

СКАЙ: О да, она была жива. Но уже на меня не кричала. Просто сидела и смотрела на меня, как на собачье дерьмо, будто я был самым низким существом, что она видела в жизни. И будто еще меня боялась, понимаете? И то и другое сразу. Я видел такое только раз, на другом лице, эту комбинацию, как вы бы, наверное, сказали. На лице моей бывшей. Моей девушки Лоры. Она меня боялась и в то же время испытывала отвращение. Вот тогда я вырвал монитор и применил к ней. (Пауза.)

СЕБАЛЬД: Мистер Скай?

СКАЙ: Она любила тот компьютер. Так что поверьте мне, это было нелегко.

Стюарт О’Нэн. Роман о Холокосте

Роман о Холокосте – уже скоро! О да – вживую, вживую! УЗРИТЕ чудо двадцатого века, искателя душ, выжившего в последней битве между добром и злом! УСЛЫШЬТЕ его жалостливую историю о пытках и унижениях! ТРЕПЕЩИТЕ перед дикими, нечеловеческими деяниями его пленителей! Да, скоро он будет здесь, только одно большое представление, на лугу у реки уже ставят шатер для дивертисмента. Детишки целый день гоняют на великах по мосту и толкаются, чтобы заглянуть под брезент. Приходите стар и млад!

Нет, все не так плохо, думает Роман о Холокосте. Но почти. Его выбрала Опра[17], достала, позвала, и вот он грядет. Он выходит из своей лондонской квартирки, пока над Лестер-сквер еще висит туман, пропитывая влагой статуи, и голуби клюют его новые туфли, купленные специально для этой поездки. Теперь у него есть деньги, есть известное имя (пусть и не лицо). Он садится в такси до Гатвика[18] и останавливается в дьюти-фри, где пара бутылок скотча становятся для него прощальными подарками.

Роман о Холокосте всегда понимал иронию. Он усмехается буквально всему на свете, однако ничто не веселит его сверх меры. Роман о Холокосте сдержан и хорошо одет. Если он будет громко смеяться, люди станут оборачиваться и пялиться на него, как на поехавшую старушку. Прохаживаясь по аэропорту, Роман о Холокосте разговаривает сам с собой, вспоминая витрины магазинов и округлые, рычащие автобусы, письма аккуратным почерком… время, что прошло, пока он просыпался, забывая о своих детских потерях. Теперь благодаря им он прославился. Ожидая у выхода приглашения на посадку, он перестает разглядывать свои картинки в уме, вспоминает последние события и смотрит на свои руки, думает, стоит ли эта поездка того. Он привык к спокойной жизни, его отношение к миру скрыто в тексте. Перелет заставляет его нервничать, и когда Роман о Холокосте идет в туалет, он, опасаясь микробов, моет руки до и после.

Конечно, Роман о Холокосте склонен к ностальгии и меланхолии, он лишается дара речи от того, сколько семей разлучаются, когда садится самолет. Дети цепляются за шеи матерей и кричат, пока бабушки и дедушки не оттащат их и не заставят помахать на прощание. Роман о Холокосте этого не одобряет.

Первый класс для него в новинку – знак того, как поднялись ставки – совершенно необъяснимо, в результате пары телефонных звонков. Как в Голливуде, думает он; вчера – старлетка, сегодня – звезда. Экран в передней части салона показывает плавную дугу их маршрута, скорость и температуру за бортом (минус пятьсот). Часы до Нью-Йорка тикают, будто бомба. Роман о Холокосте не может спать в своем кресле, он резко просыпается, когда его охватывает дремота, и он заваливается лицом вперед.

Роман о Холокосте вырос на острове со скалистым побережьем, хижинами и козами, которые звенели колокольчиками, пробираясь по крутым тропинкам. Селяне были просты и мудры, как грязь. До сих пор они считали Роман о Холокосте провальным – ребенком, который слишком много знал и слишком мало сделал.

У Романа о Холокосте нет ни братьев, ни сестер, ни жены, ни мужа, ни детей – только любовники, да и те непостоянны, задерживаются с ним всего на неделю по пути в Грецию или на Ближний Восток. Они считают Роман о Холокосте безвредным и немного устаревшим, добросердечным, но едва ли обаятельным, а самоотверженность, которую он внушает, – вялой. Друг, говорят они: «Я у друга». Роман о Холокосте готовит им завтрак и провожает до такси под дождем. Он несет зонт, придерживает дверь, сухо целует через открытое окно машины, затем поднимается обратно в квартиру, серую в утреннем свете, с шипящими батареями. У Романа о Холокосте в распоряжении целый день и никаких планов.

Иногда Роман о Холокосте ходит по музеям, надеясь встретить там людей. Иногда целую неделю не выходит из квартиры, читает газеты от корки до корки, включает BBC 3[19] и лежит на диване, смотрит Антониони[20], засыпает. Иногда закрывает глаза в ванне и погружается под воду, его тонкие волосы вздымаются, будто водоросли, и Роман о Холокосте воображает, что над поверхностью таится рука незнакомца, которая только и ждет, чтобы снова надавить на него сверху.

Может быть, слава сделает Роман о Холокосте другим. Деньги не важны, но, возможно, теперь на него иначе посмотрят люди. Будут письма поклонников, наверное, или даже сами поклонники начнут звонить в дверь – студентки и психи, привлеченные полемикой, ворчливые ученые, готовые спорить по неясным вопросам.

Герой Романа о Холокосте – подросток по имени Франц Игнац. Франц Игнац вырос в городе, где нет ни коз, ни грязи, а родители считают его чудом. Франц Игнац – музыкальное дарование, с четырех лет на скрипке, непревзойденный исполнитель Мошелеса[21] и Мендельсона[22]. В дрожащем свете свечей в подвале конспиративной квартиры он играет их запрещенные произведения для семей, скрывающихся от гестапо.

Роман о Холокосте учился игре на фортепиано в частной школе, но ушел оттуда в разгар этюдов Черни[23]. Преподаватель сказал, что у него сносное чувство ритма, но нет настоящего слуха. Чтобы играть серьезно, сказал он, нужно начинать в гораздо более юном возрасте, но как Роман о Холокосте мог рассказать о родительском доме, сырости с моря и единственной полке мятых энциклопедий, которые он перечитывал снова и снова? Как рассказать, что он был слабоумным, неуклюжим ребенком, который вечно что-то делает не так и на которого постоянно кричат?

В Романе о Холокосте семьи не могут аплодировать Францу Игнацу, иначе они себя выдадут, поэтому каждый прикасается к его щеке и с благодарностью смотрит в глаза. Позже, в лагере, этот жест становится душераздирающим, а потом жестоким, когда его использует комендант. Мать Романа о Холокосте делала так же, когда он ее расстраивал или делал что-то не так (то есть все время). Он старался избегать ее взгляда, потому что тот заставлял его стыдиться, и мать касалась рукой его лица и поворачивала к себе, а потом смотрела прямо на него, и он уже не мог держать свои тайны в себе. Как это стало такой большой частью книги, Роман о Холокосте точно не знает, а что именно это означает – от него ускользает. Вину, конечно, или, может быть, обвинение против матери, но когда он думает о ней, то не считает ее в чем-либо виноватой. Уж точно она не имеет отношения к шести миллионам погибших, а сравнивать его одинокое детство с геноцидом – это оскорбление, непристойность. Но он поступил именно так.

Стюардессы проходят с горячими полотенцами, и Роман о Холокосте утирает лицо лимонным ароматом. После семи часов в кресле это должно освежить. Важное утреннее шоу меньше чем через час, и нужно придумать, что говорить.

Его спросят о родителях – уничтоженных, как деревня на острове, где одичавшие козы бродят по горам и спят на кухнях. Они произнесут волшебное название лагеря, в котором он выжил, будучи ребенком (нет, он не позволит им снять номер у него на руке, зеленый, расплывшийся и почти нечитаемый), и попросят рассказать свою историю.

«Все в книге», – скажет он, возвращая всех к Францу Игнацу с Мендельсоном. Он выступит поборником Мошелеса, композитора, которого мало кто знает, и, хотя эта тактика выиграет ему некоторое время, она не убережет от собственной истории, от тех строк и безумных документов, отделяющих полезное от мертвого. Он был деревенским мальчишкой, привыкшим к труду, с икрами, раздутыми от подъема по горным тропинкам. Его родители были стары (хотя, объясняет он себе, он понимает: родители были на десять лет моложе, чем он теперь). Это не та история, что интересна Роману о Холокосте. Им просто не повезло, а книга не об этом.

Потому что Роман о Холокосте волшебен. В нем Франц Игнац встречает в лагере друга – шахматное дарование по имени Давид. Давиду восемь лет, и он в двух шагах от того, чтобы стать гроссмейстером; его отец и отец его отца были чемпионами во Вроцлаве. Это недалеко от правды, хотя Роман о Холокосте никогда и не видел мальчика, который на самом деле жил в другом бараке. Он был латышом, и его имя начиналось на букву «К». Коля? Стоило бы запомнить. В реальной жизни мальчика расстреляли из пулемета вместе с сотнями других детей, но в Романе о Холокосте они с Францем Игнацем долго рассуждали о логике нацистов и о том, как, воспользовавшись метафизическим дефектом в их рационализме, они могут всех спасти. Это явно комично, и, хотя такое рассуждение явилось не из реального мира лагерей, в нем содержится глубоко человеческая и философская истина, блестяще работающая в Романе о Холокосте.

Они уже снижаются над Нью-Йорком, и пока они подлетают, внизу маячит Лонг-Айленд. У Романа о Холокосте закладывает уши, он вынужден вонзить в одно из них мизинец. Когда самолет касается земли, его соседи аплодируют, а он думает: зачем?

Сопровождающая от американского издателя ждет у выхода, подняв его книгу, чтобы он ее узнал. Она хочет взять у него ручную кладь, но он с легкостью отвергает помощь. Снаружи ждет лимузин от телеканала, кожаная полость вместо сиденья, дополненная баром, и с телевизором, показывающим – постоянно, предполагает он, – канал, по которому его покажут.

– Как тур? – спрашивает сопровождающая, и он отвечает, что это его первое мероприятие и что обычно он боится подобных вещей и вообще редко выходит из своей квартиры. Он понимает, насколько жалко это звучит, пусть даже это правда. Почему он чувствует потребность исповедоваться перед незнакомыми людьми?

– Вы, наверное, взволнованы всей этой шумихой из-за Опры. Мы – да.

– Это было довольно неожиданно, – признает он. – Должен сказать, я мало что знаю о самом шоу.

– Оно классное, – заверяет она. – Все его смотрят.

Куинс проносится мимо, и Роман о Холокосте вдруг одолевает голод. Ему хочется уйти в отель и поспать. Он уже скучает по Лондону, по виду на парк из высоких окон, по свистящему на плите чайнику, зовущему его встать из-за стола и вернуться, ненадолго, в реальный мир.

Мимо проплывает кладбище в милю длиной, холмы усеяны крестами – сколько их тысяч? – а потом перед ним встает город, будто ограда, а внизу синеет река. Он бывал здесь раньше, гостил у своих издателей, но никогда не появлялся в качестве знаменитости (хотя, как ни странно, сейчас он чувствует себя даже менее реальным, скорее самозванцем). С моста фасады красиво блестят в оранжевом утреннем свете, и город словно принадлежит ему. Он задумывается: не так ли ощущается власть?

Сколько людей здесь живет – десять, двенадцать миллионов? Роман о Холокосте представляет, как их места занимают мертвые, как жилые и офисные здания набиты ими, лифты безнадежно пытаются закрыть двери.

Это профессиональный риск, думает он, или просто такова его жизнь и то, что ему повезло (не повезло) остаться в живых? Он здесь, Роман о Холокосте, и вот-вот засветится на все Штаты, и ему следует быть мудрым. Ответственность просто немыслимая. Что ему сказать этим людям?

Они захотят обсудить фильм, доволен ли он режиссером (нет) или сценарием – одеялом из простецких клише. Они спросят, соответствует ли фильм книге. По контракту он волен говорить, что думает, но его агент советовал либо говорить хорошее, либо вежливо уклоняться, переводить вопрос на следующий абстрактный уровень – о литературе против популярного искусства.

В фильме по Роману о Холокосте есть любовные сцены на нарах. Франц Игнац и Давид – подростки, и оба влюблены в одну девочку, которая в книге упоминается всего дважды. Всех нацистов будут играть британские актеры, а мальчиков – две американские телезвезды. Режиссер решил, что действие должно происходить летом, для усиления контраста – с пением птиц и солнцем, проглядывающим сквозь деревья. Он хочет использовать клезмерскую музыку[24] для деревенских сцен и угрюмую симфоническую – для лагеря. («Может быть, Мендельсон подойдет?» – хотел спросить Роман о Холокосте.) Все это режиссер написал в длинном, внезапном письме спустя месяц после того, как был подписан контракт. Роман о Холокосте с тех пор ничего о нем не слышал – только невнятные новости от агента.

– Подпишете мне экземпляр? – спрашивает его сопровождающая, и он непроизвольно берет у нее книгу, находит титульную страницу и подчеркивает свое имя. Для этого он здесь и находится.

– Спасибо, – говорит она. – Я еще не успела прочитать, но выглядит все очень интересно. Мне очень понравился «Выбор Софи»[25].

– Я не читал, – отвечает он, возвращая ей книгу, но она тут же пользуется преимуществом и говорит, что ему стоит посмотреть фильм, что Мерил Стрип в нем очень хороша.

Они уже на Манхэттене, машины плетутся от светофора к светофору, тротуары забиты людьми. Все мертвы, думает он, воображая, как все падают, как обмякшие тела лежат на рулях. Может, тогда они поймут.

Вот что он им скажет! Представьте, что все в городе мертвы – швейцары, дамочки, выгуливающие собак, велокурьеры.

Каким приятным он окажется гостем.

По пути в студию на Среднем Манхэттене они проезжают сотню кофеен. На одном углу мужчина ел какой-то сэндвич, и Роман о Холокосте едва сдержался, чтобы не выскочить из машины, не выхватить у него еду и не запихать себе в рот жирными пальцами.

– Мы можем остановиться и купить еды? – спрашивает он, но времени уже не остается.

– Там будет блюдо с чем-нибудь в комнате отдыха, – заверяет она его, и так и оказывается: поднос с ненарезанными рогаликами и пакетиками сливочного сыра. Кофе, на вкус напоминающий лак. Кто-то из шоу берет его за руку и отводит в гримерную, где он садится в кресло перед зеркалом. Женщина, которая им занимается, ничего не говорит; она занята беседой с другой женщиной о своем рабочем расписании, о том, как ей хочется с кем-нибудь поменяться. Роман о Холокосте сидит в накидке, защищающей его костюм, смотрит на напудренную, нарумяненную старую шлюху в зеркале. Все это было так давно, думает он, но это не то, о чем они хотят услышать. И честно говоря, это неправда, совсем неправда.

Они спросят его об исследовании, о разваливающихся архивах и копиях пленок, которые он разбирал, о тысячах фотографий в Британском музее, и все это – сменяя изображения, будто в слайд-шоу с закадровым голосом. В Романе о Холокосте Франц Игнац пытается выяснить, что случилось со всеми людьми в его доме. С помощью Давида и капо[26] он находит их следы и вскоре, обменявшись услугами и расплатившись с нужными людьми, они воссоединяются – переселяются в одни бараки и снова создают общину. Они делают вид, будто до сих пор живут в Гданьске. Лагерь и все происходящее позволяют им в это поверить, в своего рода массовую галлюцинацию, которая помогает сохранить их семью нетронутой.

Конечно, последними, кого находит Франц Игнац, оказываются его родные мать и отец, голодающие и обреченные трудиться в рабочей команде. Как только они перестанут приносить пользу, их убьют, поэтому Францу Игнацу нужно придумать, как протащить им еду.

Был ли у Романа о Холокосте вообще шанс помочь родителям? Предпочел бы он умереть с ними? Это старые вопросы, на которые, возможно, должна была ответить книга. Но она, конечно, ответить не могла. Это же всего лишь книга.

– Вы готовы, – говорит женщина, снимая с него накидку, и его ведут обратно в комнату отдыха, где какой-то спортсмен и его сопровождающая заняли место Романа о Холокосте на диване.

– Две минуты, – говорит мужчина с наушниками сопровождающей, и она спрашивает разрешения, прежде чем поправить ему галстук и отряхнуть плечи пиджака.

– Выглядите превосходно, – говорит она, будто это какая-то понятная им обоим шутка.

Мужчина с наушниками проводит их по коридору, осторожно впускает в яркую студию, тихонько прикрывает за ними дверь. Площадка оказывается меньше, чем ожидал Роман о Холокосте, и она приподнята, как платформа на параде. Под лампами сидит другая гостья – блондинка, выше его ростом, одетая таким образом, чтобы показать сильные руки и внушительную грудь, – кинозвезда. Он жалеет, что не знает, кто это.

В реальной жизни Роман о Холокосте никогда не искал своих родителей. И не находил никого из своей деревни. Они были мертвы, все так считали, и, хотя несколько месяцев он не верил в это, ему пришлось принять эту истину. Ни удивительных побегов, ни легких чудес здесь быть не могло. Ничего смешного, ничего вдохновляющего, никаких метафор с тайными операциями. Он не прятал драгоценностей, чтобы что-то за них выторговать, и не делился едой с больными детьми, а когда они оказались на свободе, не желал ничего из этого вспоминать.

Он и сейчас не желает, но на данный момент выбора у него нет. Они готовы к нему. Блондинка закончила, и мужчина с наушником ведет его к креслу, где она сидела, все еще теплому после нее. Звуковик протягивает провод ему под рубашку, тот холодит кожу, а ведущая благодарит его за то, что пришел на шоу. На ней столько косметики, что ее лицо буквально разделено на зоны по оттенкам – оживший Мондриан[27].

– Для меня такая честь с вами познакомиться. Ваша книга действительно изумительна, совершенно душераздирающая.

Он благодарит ее, кивая с видом профессора, пока звуковик возится с лацканом его пиджака.

– Можем проверить уровень? – произносит похожий на глас бога голос с потолка.

– Скажите что-нибудь, – приказывает звуковик.

– Привет, – произносит Роман о Холокосте. – Меня слышно?

– Хорошо, – отвечает потолок.

– Тридцать секунд, – говорит мужчина с наушником.

Сопровождающая Романа о Холокосте стоит за сценой у двери, со своим экземпляром книги, и показывает ему большой палец.

– Сначала я представлю вас и книгу, а потом задам несколько вопросов, – говорит ведущая. – Не беспокойтесь, все пролетит быстро, даже не заметите.

Он снова думает о Лондоне, о своем компьютере, который ждет на столе, о пустой кухне, накапливающейся почте. Как там, наверное, тихо, как спокойно. Почему это кажется ему идеальным, лучшим времяпрепровождением?

В реальной жизни все, кого он знал в детстве, мертвы. Солдаты приплыли на лодках, всех увезли и убили одного за другим, только он один выжил. Это тайна Романа о Холокосте – тайна, которую он никому не раскрывал и никогда не раскроет, ни сейчас, ни когда-либо (о, но разве они сами не знают?). В Романе о Холокосте люди, которых он любит, живут вечно. И эта ложь сделала его знаменитым.

– Пять, четыре, – произносит мужчина с наушником и заканчивает отсчет уже на пальцах.

– Мы снова в эфире, – говорит ведущая, наклоняясь к камере, и представляет его, рассказывает всей стране, что он написал блестящую, важную книгу о мрачнейшей трагедии нашего времени, которую Опра Уинфри выбрала для обсуждения в своем книжном клубе, и что он прилетел прямо из Лондона, из Англии, только ради того, чтобы участвовать в сегодняшнем шоу. Она поворачивается к нему, встречается с ним взглядом, и он не может не представить свою мать, не почувствовать ее руку на своей щеке. Что бы она подумала?

– Спасибо, что пришли к нам этим утром.

– Спасибо, – говорит Роман о Холокосте. – Рад оказаться здесь.

Бев Винсент. Элиана

Солнце село примерно час назад. Элиана выходит из своего логова в подвале заброшенного дома в дальнем конце темного переулка в нищем уголке мрачного города. Даже этот сырой склеп не может полностью ее защитить, ведь под потолком – грязные, покрытые паутиной трещин окна, в которые сочится свет. Элиане пришлось создать второе убежище из обрывков картона, кусков дерева и металла – их она притащила с улиц наверху.

Ей нравится выходить наружу, когда луна стоит высоко. Искать еду, изучать мир. Она не привередлива. Сражается с крысами за лучшие кусочки в мусорных баках, иногда не брезгует и ими самими.

Накопленный днем жар поднимается от асфальта и бетона. Ее чувствительный нос ловит запах. Остатки чьей-то полупереваренной еды разбрызганы по тротуару рядом с бесчувственным телом. Впрочем, мужчина еще теплый и дышит, так что она его не трогает. Большинство людей, которых Элиана видит ночью, мертвы. Жизнь здесь коротка и ничего не стоит.

Крадется за угол, замечает новый запах в затхлом воздухе: свежее мясо. Голое тело лицом вниз лежит в середине переулка. Руки раскинуты, нос разбит об асфальт. Мертв уже несколько часов, думает Элиана.

Такие находки ассоциируются у нее с мужчиной, которого она называет Повелитель Сумерек. Он появляется в серые минуты между днем и ночью и всегда оставляет за собой труп. В ее логове полно костей мужчин и женщин – его жертв. Они почти кажутся ей подарками, знаками внимания.

Элиана подбирается ближе, и что-то взвизгивает у нее за спиной. Мигалка заливает переулок красным, синим и снова красным. Дверца машины открывается. Приближаются шаги. Элиана бросается в тень, вжимается в стену, задерживает дыхание.

– Сюда, – раздается мужской голос.

Луч фонарика пляшет по переулку, задевает мохнатые лапы Элианы. Она подбирает их под себя и приседает.

– Я сообщу в участок, – говорит женщина.

Луч снова находит Элиану.

– Что за черт? – говорит мужчина. – Эмерсон, ты это видишь?

В слабом свете и нынешнем обличье Элиану можно принять за рысь. Но, если присмотреться, глаза у нее слишком большие и выразительные и расставлены чересчур широко. Ее когти слишком длинные и гибкие для семейства кошачьих, а шерсть – очень редкая. Она смотрит на себя глазами людей и понимает, какой они ее видят. Странной, отвратительной, уродливой.

Элиана пытается уклониться от луча, но он упирается ей в лицо. Это не больно, не как солнечный свет, но она чувствует себя голой и беззащитной. Каждый хищник – чья-то добыча.

Мужчина достает оружие из кобуры и прицеливается.

Элиана знает о пистолетах. Многих из ее вида ранили или застрелили за несколько веков. Она прыгает, когда раздается выстрел. Он промахивается – совсем немного, – но осколок кирпичной стены впивается в ее заднюю лапу.

Не обращая внимания на боль, она несется по переулку, пытаясь найти спасительную тьму. Мужчина не стреляет второй раз. Завернув за угол, она хромает к своему убежищу. Приваливается к двери – закрывает ее – и плетется по деревянной лестнице вниз. Задыхаясь, падает на живот. Пол в подвале холодный и жесткий, но здесь она чувствует себя в безопасности.

Элиана закрывает глаза. Золотое сияние окутывает ее, и она возвращается в человеческий облик. Теперь Элиана похожа на двенадцатилетнюю девочку, но на самом деле она намного старше. Наверное, она никогда не будет выглядеть взрослой, не важно, сколько пройдет лет.

Рана на лапе становится большим порезом на ноге. Со временем он затянется, но пока болит. А еще она хочет есть. Неприятная встреча помешала ей попировать. Через несколько часов чужаки уйдут, и она попробует снова. Рана сделает ее более уязвимой, но придется рискнуть.

Она ползет по твердому полу к куче одежды у входа в ее логово. Одевшись, находит обрывок ткани, достаточно длинный, чтобы забинтовать ногу.

Луч скользит по черному от грязи окну под потолком подвала. Она слышит шарканье. Новая вспышка света. Затем раздается громкий скрип петель – дверь над головой открывается внутрь.

Кто-то идет.

Тяжелый служебный фонарик офицера Кейт Эмерсон выхватывает алые брызги в переулке. Она – старший патрульный, поэтому оставляет Филипса охранять место убийства, дожидаясь подкрепления, и идет по следу. Пистолет все еще в кобуре, но Эмерсон расстегнула ее, чтобы быстро достать оружие.

Филипс думает, что видел дикую кошку, но темнота может обманывать. Если это убийца, последние несколько месяцев выбрасывавший тела в этой части города, она не позволит ему уйти. Запись о поимке преступника будет хорошо выглядеть в личном деле – еще одна ступенька к золотому щиту, который увеличит ее зарплату и поможет убраться с ночных улиц. Жизнь детектива менее опасна, а у нее растет маленькая девочка без отца.

След ведет за угол – к деревянной двери в конце нового переулка. На подоконнике в луче фонарика блестят три капли свежей крови. Эмерсон размышляет, не лучше ли связаться с Филипсом по рации, но он посоветует дождаться подкрепления. Так они и обязаны поступать, но она не хочет, чтобы убийца сбежал.

Эмерсон опускает ладонь на дверную ручку и поворачивает. Дверь распахивается. Петли недовольно скрипят. Слишком громко, чтобы незаметно подобраться к раненной Филипсом твари.

Грязь на полу прихожей нетронута, но Эмерсон замечает следы справа – на лестнице в подвал. Недавние, судя по всему. Если это отпечатки лап, то она таких никогда не видела. Еще Эмерсон видит каплю крови на второй ступеньке. Спускаясь, она достает пистолет и поднимает его перед собой, поддерживая руку с оружием другой, в которой фонарик.

Спустившись в подвал, она замечает полосы в пыли – что-то тащили, а может, кто-то полз по грязному бетонному полу. Еще больше крови. Она делает несколько осторожных шагов, светя перед собой фонариком. Подвал полон мусора. В углу она видит какую-то кучу. Обглоданные кости? Неужели это логово убийцы?

Включенный фонарик превращает ее в легкую мишень, но во тьме она будет более уязвима. Продвигаясь вперед, она видит что-то вроде шалаша или навеса. Затем замечает промельк цвета и рывком направляет фонарик и пистолет на несколько дюймов левее.

Эмерсон ахает и расслабляет палец на курке. Перед ней маленькая девочка, присевшая, как леопард перед прыжком. Ей лет десять, может, чуть больше. Грива золотых кудряшек свалялась, словно ее не расчесывали… целую вечность. На девочке грязные лохмотья.

– Что ты здесь делаешь? – Прежде чем убрать пистолет в кобуру, Эмерсон смотрит поверх ребенка, чтобы удостовериться – они в подвале одни.

– Где твои родители?

Девочка встает, но не отвечает.

Эмерсон подходит ближе. Свет фонарика омывает девочку с головы до ног. Она босиком. Самодельная повязка на правой ноге пропиталась кровью.

– Дай-ка я посмотрю.

Девочка не шевелится.

– Я не сделаю тебе больно. Просто взгляну на твою ногу.

Девочка качает головой.

Эмерсон опускается на колени, чтобы выглядеть менее опасной. Через несколько секунд девочка хромает к ней.

– Как тебя зовут? – спрашивает Эмерсон. Она не готова к тому, что случится потом. В мыслях у нее звучит одно имя – громко, словно в колонках концертного зала. Голова кружится, и она опирается на руку, чтобы не упасть.

Глубоко вздохнув, Эмерсон смотрит на девочку. Вспоминает слащавые картинки с маленькими большеглазыми бродяжками. Лицо у малышки грязное и мрачное, словно она знает только муки и скорбь.

– Это ты сделала? Ты Элиана?

Девочка кивает. Тень улыбки скользит по ее губам. Она переминается с ноги на ногу и морщится от боли.

– Приятно познакомиться. Я Кейт, – Эмерсон хлопает по согнутой ноге, подзывая к себе ребенка. Обнимает Элиану за талию и поднимает ее, прижимая к груди. Разворачивается и идет к лестнице.

– Не волнуйся, – говорит она. – Я отведу тебя в безопасное место.

Девочка вырывается, и Эмерсон нужны обе руки, чтобы удержать ее. Луч фонарика чиркает по стенам и потолку, будто нож, и падает на пол.

Эмерсон окутывает странный, горький запах. Хрупкое тело в руках, кажется, тает. Волна жара накатывает на Эмерсон, что-то течет по груди, словно на нее вылили ведро теплой воды. Через несколько секунд в ее руках пусто. Она опытный коп и знает, как обезвреживать преступников, но маленькая девочка умудрилась выскользнуть из ее хватки. Глубоко дыша, чтобы вернуть самообладание, Эмерсон борется с желанием развернуться и убежать. Это просто девочка, убеждает она себя. Напуганная, раненая девочка. Ее долг защитить малышку.

Она подбирает фонарик, переживший удар о бетонный пол. Луч находит Элиану, вновь присевшую перед шалашом, словно дикая кошка. Пару секунд кажется, что ее лицо меняется. Нос становится у́же, выпуклый лоб разглаживается. Эмерсон говорит себе, что это игра теней, потому что теперь Элиана выглядит, как маленькая девочка.

– Посидишь здесь, пока я не принесу лекарство для твоей ноги? – спрашивает Эмерсон. – Я не попытаюсь забрать тебя снова.

Элиана кивает.

– Это твой папа? В переулке? – Голова Эмерсон дергается, когда труп – тошнотворно-яркая картинка – встает у нее перед глазами.

Элиана качает головой.

– Ухты. Хорошо. А где твоя мама?

Девочка пожимает плечами.

Эмерсон не знает, что думать о случившемся в подвале. Она может только позаботиться о ране девочки. По крайней мере сейчас.

– Я скоро вернусь, – говорит она. – Жди здесь.

На середине лестницы рация на ее плече трещит:

– Эмерсон? Ты там?

– Я потеряла след. Возвращаюсь к тебе.

– Подкрепление будет через пять минут, – продолжает он.

– Поняла, – говорит она.

Место преступления превращается в гудящий улей. Пока ее не было, Филипс натянул по периметру желтую ленту, чтобы в переулок могли войти только специалисты. Криминалисты устанавливают освещение и приступают к трудоемкому процессу сбора улик. Детективы, направленные на место убийства, посылают Эмерсон и Филипса по домам – опросить свидетелей. Это бесполезно – никто здесь не заговорит с копами, но работа есть работа.

Филипс берет восточную часть переулка, Эмерсон – западную. Прежде чем уйти, она достает несколько бинтов и других вещей из багажника полицейской машины. Для вида стучится в пару дверей и, при первой возможности, исчезает за углом.

Элиана выползает из подвального шалаша, когда она спускается на нижнюю ступеньку лестницы. Эмерсон показывает ей лекарства.

– Я обещаю, – говорит она, – что не попытаюсь забрать тебя.

Девочка подходит к ней медленно, но соглашается посидеть у Эмерсон на коленях, пока та обрабатывает ей рану, наносит мазь и бинтует ногу.

– Постарайся не пачкать повязку, – говорит Эмерсон. – Есть хочешь?

Девочка кивает.

Эмерсон достает сэндвич с салатом и индейкой – собственный ланч. Откручивает крышку с бутылки с водой и протягивает ее Элиане.

– Знаешь что-нибудь о мужчине в переулке?

В голове Эмерсон прокручивается сцена, как старый репортаж. Перспектива странная – взгляд прижимается к земле. Шины останавливаются у входа в переулок. Дверца машины открывается, появляется нога. Глаза поднимаются – водитель достает из багажника что-то тяжелое. Несет это в темный переулок, бросает на землю и возвращается к машине. Через несколько секунд она уезжает.

– Ты видела его лицо?

В голове Эмерсон возникает окруженный тенями мужской силуэт. Она различает только некоторые черты: большие уши, залысины, но этого мало, чтобы его опознать.

– Это Повелитель Сумерек, – говорит Элиана, в первый раз открывая рот.

– Почему ты зовешь его так? – Журналисты еще не узнали, что кто-то выкидывает тела в этом районе, никто не удосужился рассказать им, а значит, у убийцы пока нет прозвища.

– Я служу луне и звездам, – отвечает Элиана, указывая на себя. – Ты – дочь солнца. А он между нами.

Эмерсон кивает, хотя понятия не имеет, о чем та говорит.

– Если увижу его снова, могу позвать тебя.

– Как?

Новый образ возникает в голове Эмерсон. Элиана манит ее.

– Ты сможешь сделать это, где бы я ни была?

Элиана пожимает плечами:

– Думаю, да.

– Он опасен.

Череда образов проносится в голове Эмерсон. Чудовища с клыками и когтями. Она смотрит на маленькую девочку и пытается представить, что случилось раньше, когда та вытекла из ее рук. Неужели у этой малышки есть и такая сторона? Но она понимает, что ей говорят. Элиана тоже опасна.

– Ладно, но не рискуй понапрасну, – произносит она. – Береги себя. Я вернусь, когда смогу.

Эмерсон убирает спутанные волосы с лица Элианы и целует ее в лоб. Снова чувствует необычный запах. Он напоминает ей о смерти.

Элиана чувствует, что Повелитель Сумерек несет новый подарок, прежде, чем видит его. Она закрывает глаза и посылает сообщение Кейт. Их эмпатическая связь сильна. Она не общалась с людьми очень, очень давно. Элиана может не только отправлять Кейт послания, но и смотреть ее глазами, и позволить полицейской видеть то, что видит она.

С ночи знакомства Кейт навещала ее трижды, приносила еду – кое-что Элиана никогда раньше не пробовала, – и заботилась о ране, хорошо заживавшей. Всякий раз пыталась убедить Элиану пойти с ней. Она выкинула из головы образы чудовищ. Думает об Элиане, как о ребенке.

Элиана знает, что Кейт хочет невозможного. Они из разных миров – миров, которые не должны соприкасаться.

Вечереет. Кейт паркуется рядом с переулком Элианы. В своем убежище та отправляет разум в чуждый дневной мир и смотрит глазами Кейт. Сперва вздрагивает – свет кажется ей слишком ярким.

– Ты уверена, что он приедет? – думает Кейт.

– Уже скоро, – отвечает Элиана. Она смотрит на небо за ветровым стеклом, пользуясь редкой возможностью увидеть солнце, которое вот-вот скроется за лесом крыш. Кейт поднимает руку, чтобы защитить глаза, и это удивляет Элиану. Даже людям больно от этого жестокого сияния.

Несколько минут они сидят в приятном молчании. Элиане нравится в голове Кейт. Она так давно жила одна, что быть с кем-то приятно. Элиана перебирает воспоминания женщины. Большинство связано с маленькой девочкой – дочерью Кейт. Элиане кажется, что ее завернули в теплое одеяло.

Эмерсон слышит приближающуюся машину. Солнце село за небоскребы. Тени вытягиваются, искажая даже привычные предметы. Она пригибается за рулем, и машина медленно проплывает мимо – миль двадцать в час, не больше. Когда она исчезает из виду, Эмерсон выбирается наружу и крадется по улице, прячась среди теней. Элиана это одобряет.

Дальше – свет задних фар. Дверца водителя открывается, и на улицу выходит высокий мужчина. Кладет руки на крышу машины и осматривается. Убедившись, что рядом никого, он захлопывает дверцу и подходит к багажнику, крышка которого взлетает. Мужчина наклоняется, достает оттуда что-то большое и тяжелое и тащит в переулок.

Пока он занят, Эмерсон подбирается поближе – с оружием, готовая к схватке, которая положит конец власти этого ужаса. Она должна доложить о происходящем, но не хочет делить славу. Свяжется с участком, когда разберется с убийцей. Не важно, что она не в патруле. Начальники рассыплются в похвалах и предложат ей повышение.

У входа в переулок Эмерсон собирается с духом и бросается за угол, держа пистолет в вытянутой руке.

– Стоять, – говорит она, как можно более грозно, громко и властно.

Мужчина хватает ее за руку, выбивает пистолет. Что-то тяжелое врезается ей в голову. Она падает. Мужчина оказывается сверху – бьет по щекам, молотит кулаками. Он прижимает ее руки к телу. Элиана вопит в голове Кейт, и Эмерсон думает, что это ее крики, но она не уверена.

Мужчина рычит. Эмерсон не может различить слов. Это бред маньяка. Она опускает глаза и видит, как он выдергивает нож из ее живота и снова всаживает лезвие в плоть. Это больнее пулевого ранения, полученного несколько лет назад. Тело леденеет, пылает, снова превращается в лед. Ее враг выдергивает нож и вытирает лезвие об ее плечо. Она отключается.

Золотая аура окутывает Элиану, превращающуюся в зверя. На улице еще не стемнело, но она в ярости, а Кейт нужна помощь. Элиана чувствует, как из женщины вытекает жизнь.

Через пару секунд она несется по переулку. Повелитель Сумерек еще нависает над Кейт. Он не слышит ее приближения. Одним прыжком она вскакивает ему на плечи. Ее клыки вонзаются в нежную плоть шеи, а когти рвут руки и спину. Нож падает на землю. Он пытается дотянуться до Элианы, но она слишком проворна. Из его шеи брызжет густая, темная кровь. Элиана смыкает зубы, выдирая большой кусок мяса – растирает на коренных и глотает.

Мужчина падает. Элиана оттаскивает его от Кейт, чтобы больная кровь не запятнала ее. Он еще не умер, но долго не протянет.

Она не хочет, чтобы Кейт видела ее такой, и потому прячется среди теней и превращается еще раз. Солнце почти село, но слабые лучи все равно обжигают ее. Она тянет Кейт за руку, пытаясь привести в чувство, и не знает, как остановить поток крови, хлещущий из колотых ран на животе женщины.

Вскоре темнеет, и Элиана оказывается в своей среде. Мужчина мертв, а Кейт еще нет, хотя дыхание у нее слабое и прерывистое. Ее веки распахиваются, она ищет взглядом Элиану – маленькую девочку, которая на самом деле не то, чем кажется.

– Вставай, – говорит Элиана.

– Ох, – стонет Кейт, пытаясь пошевелиться. Кладет ладонь на живот и поднимает ее, алую от крови. Что-то, наверное, ее внутренности, белеет в одной из кошмарных ран.

Элиана устремляется в голову Кейт. Мысли женщины путаются. Она вот-вот отключится снова.

– Вставай! – кричит Элиана – вслух и в ее разуме.

– Не выйдет, – говорит Кейт.

Элиана понимает, что это правда. Никто не знает, что Кейт здесь. Даже если скорая приедет прямо сейчас, она потеряла слишком много крови.

– Не выйдет, – женщина вздрагивает, по щеке бежит слеза.

– Моя малышка, – говорит она, и Элиана – рядом и внутри Кейт – чувствует, что речь не о ней.

Легкие женщины хрипят, силясь вздохнуть. Она скоро умрет, и Элиана не может облегчить ее боль. Смерть ужасает Кейт, понимает она. Для женщины – это конец. Некоторые из сородичей Элианы могут существовать после смерти, но только не Кейт.

Словно услышав ее мысли, женщина поворачивается к ней.

– Обрати меня. Даруй мне вечную жизнь. Сделай такой, как ты.

Элиана качает головой.

– Хочу увидеть… как моя малышка… вырастет.

– Я не могу, – отвечает Элиана.

– Пожалуйста.

– Тебе придется оставить прошлую жизнь позади.

– Не… понимаю…

– Твоя дочь превратится в сон. – Элиана не добавляет, что вид матери вызовет у девочки ужас.

– Нет. – Судорога выгибает тело Кейт. Глаза вот-вот закроются. Она тянет руку к маленькой девочке, сидящей рядом. – Мелисса.

– Я найду ее, – говорит Элиана.

Она все еще в голове женщины, когда та умирает. Ей всегда было любопытно, на что похожа смерть. Когда-нибудь пробьет и ее час. А может, она будет жить вечно.

Совсем скоро дикие кошки, крысы и другие уличные падальщики накинутся на трупы в переулке. Ей хочется защитить Кейт от надругательства, но мир в любом случае возьмет свое.

Элиана поворачивается к другим телам – жертвы и убийцы, чью кровь она уже попробовала. Она будет пировать до прибытия падальщиков, возьмет себе мяса на несколько дней. Потом приедут люди с красными и синими мигалками и заберут останки.

Что дальше?

Будущее Элиану не пугает. Даже без подарков Повелителя Сумерек в нищем уголке этого мрачного города всегда найдется еда.

Клайв Баркер. Пиджин и Тереза

(оригинальный британский вариант)

Канонизация святого Раймонда Краучэндского, как и большинство английских вознесений, имела место в январе. Это сумрачное время лучше других подходило для визита в страну – так считали в небесных кругах. Месяцем раньше глаза детей смотрели ввысь – в надежде увидеть северных оленей и сани. Месяцем позже веяние весны, пусть и слабое, достаточно обостряло интуицию душ, омраченных тоской. По словам некоторых, ангельское благоухание можно унюхать за четверть мили (как запах мокрой псины или прокисших сливок), а значит, чем более подавлены люди, тем выше шанс, что акт божественного вмешательства (к примеру, взятие святого в небесную славу) не привлечет лишнего внимания.

Итак, шел январь. Семнадцатое. Пятница. Сырая, холодная и туманная – идеальная для тайной канонизации. Раймонд Покок, будущий святой, жил в миленьком, но темноватом переулке в четверти мили от главной улицы Крауч-Энда, и, учитывая, что к четырем пополудни дождевые тучи сговорились с сумерками и затянули весь горизонт, оставив лишь жалкие крупицы света, никто не увидел, как ангел Софус Демдарита спустилась с небес.

Софус была не новичком в подобных делах. Покок, целитель детей, должен был стать третьей душой, поднятой ею из царства земного в небесное за год с небольшим. Но этим вечером в воздухе витало ощущение неправильности происходящего. Как только она ступила в убогую квартирку Раймонда, желая потихоньку забрать его, яркий хозяйский попугай, сгорбившийся на подоконнике, вскочил и заорал, поднимая тревогу. Покок попытался утихомирить его, но на птичьи крики отозвались соседи сбоку и снизу, требуя тишины. Когда ее не последовало, они пришли на порог Святого, угрожая и птице, и хозяину, и, обнаружив, что дверь не заперта, распахнули ее.

Софус была пацифисткой. Многие в Небесном Воинстве с удовольствием рвались в драку, если знали, что уйдут от ответственности, но ее отец служил легионером во время Чистки Диса и рассказывал дочери ужасающие истории о той резне. Теперь ее тошнило от одной мысли о кровопролитии. Вместо того чтобы убить свидетелей у двери и сразу решить кучу проблем, Софус попыталась извлечь Покока из его убожества быстро и впечатляюще, дабы застывшие на пороге не поверили своим глазам.

Сперва она залила безрадостную комнатушку таким ослепительным небесным огнем, что свидетелям пришлось закрыть лица руками и отступить в грязный коридор. Затем Софус обняла доброго малого Раймонда и запечатлела на его челе поцелуй канонизации. От касания ее уст его костный мозг испарился, и плоть обратилась в дух. Наконец, она подняла его – одним взором заставив исчезнуть потолок, балки и крышу дома – и вознесла в рай.

Онемевшие от ужаса и потрясения свидетели бросились к себе и заперлись, дабы чудо не явилось за ними. Дом замер. Шел дождь и – вместе с ним – ночь.

Во Множестве Покоев Святого Раймонда Краучэндского встречали торжественными речами и хвалой. Его омыли и облачили в одежды столь прекрасные, что он возрыдал, и повлекли к Трону, дабы он поведал о совершенных им благодеяниях. Когда он тихонько заметил, что кичиться делами своими нескромно, ему объяснили: скромность придумал Падший, дабы люди меньше думали о себе и никто не осмелился обличать его похвальбу.

Прошел только час с тех пор, как Раймонд сидел в своей комнатке, сочиняя стих о трагедии плоти, но былое убожество превратилось в меркнущее воспоминание. Если бы его спросили о тварях, с коими он делил жилье, святой, скорее всего, не смог бы назвать их имена, более того, даже не узнал бы прежних знакомцев.

– Только посмотри на меня, – попросил попугай, вглядываясь в крохотное зеркальце, бывшее единственной уступкой святого тщеславию. – Что, черт побери, случилось?

Его перья лежали под насестом яркой кучкой. Открывшаяся кожа натянулась на костях, шелушилась и адски чесалась, но он был не против. У него появились руки и ноги и в тени – под куполом живота – болтался впечатляющий срам. Теперь его глаза смотрели вперед, а с губ (под крючковатым носом) срывалась не заученная чушь, а собственные слова.

– Я человек, – сказал он. – Боже правый, я человек!

Он говорил не с пустой комнатой. В дальнем углу, сперва сбросив панцирь, а потом увеличившись до четырех футов одиннадцати дюймов, сидела Тереза – прежде черепаха, подаренная Раймонду малышкой, которую святой своими нежными перстами избавил от заикания.

– Как это случилось? – хотел знать попугай, которого Раймонд за плохой английский назвал Пиджином[28].

Тереза подняла серую голову. Она была лысой и невероятно уродливой, а ее плоть осталась такой же морщинистой и чешуйчатой, как прежде.

– Его забрал ангел, – ответила она. – И небесное присутствие каким-то образом нас изменило.

Тереза уставилась на свои скрюченные руки:

– Я чувствую себя абсолютно голой, – сказала она.

– Так и есть, – ответил Пиджин. – Ты потеряла панцирь, а я – перья. Но мы столько всего приобрели.

– Я думаю… – сказала Тереза.

– О чем?

– Вдруг мы вообще ничего не получили?

Пиджин подошел к окну и прижал пальцы к холодному стеклу.

– О, там есть на что посмотреть, – прошептал он.

– А отсюда все кажется таким жалким.

– Господь всемогущий…

– Придержи язык, – оборвала его Тереза. – Вдруг кто-нибудь слушает?

– И что?

– Подумай, попугай! Мы так изменились не по воле божьей. Ты согласен?

– Да.

– Помяни небеса, даже ругаясь, и тебя там услышат…

– И снова превратят нас в животных.

– Точно.

– Тогда нужно как можно скорее убираться отсюда. Напялить одежду Святого Раймонда и шагнуть в мир.

Двадцать минут спустя они стояли на улице Крауч-Энда и внимательно читали номер «Ивнинг Стандарт», выуженный из урны. Люди сновали под мелким дождем, ругались, бормотали и толкались.

– Мы им мешаем? – спросила Тереза. – В этом все дело?

– Они просто не замечают нас. Если бы я стоял здесь в своих перьях…

– Тебя бы задержали, как фрика, – ответила она и вернулась к чтению.

– Ужасы, – вздохнула Тереза. – Повсюду творятся такие ужасы.

Она отдала газету Пиджину.

– Убитые дети. Пожары в отелях. Бомбы в писсуарах. Один кошмар за другим. Думаю, нам надо отыскать островок, где нас не найдут ни люди, ни ангелы.

– И забыть об этом? – спросил Пиджин, протянув руку и ущипнув некую молодую даму.

– Убери свои грязные лапы, – рявкнула она и поспешила дальше.

– Не замечают, говоришь? – сказала Тереза. – Думаю, они прекрасно нас видят.

– От дождя у них пасмурно на душе, – ответил Пиджин. – Когда небо прояснится, им полегчает.

– Ты оптимист, попугай, – раздраженно пробормотала Тереза. – Это тебя погубит.

– Почему бы нам не перекусить? – предложил Пиджин, беря ее под руку. В сотне ярдов от них был супермаркет – огни витрин отражались в лужах на асфальте.

– Мы выглядим гротескно, – возразила Тереза. – Они линчуют нас, если рассмотрят как следует.

– Ты действительно неважно одета, – ответил Пиджин. – С другой стороны, я постарался добавить в свой наряд нотку гламура.

Из гардероба Раймонда он выбрал одежду, как можно больше напоминавшую его оперенье, но то, что прежде казалось блестящим проявлением естественной красоты, теперь выглядело шутовским костюмом: мишурой на жировых складках. Что до Терезы, она тоже постаралась, по мере возможности, вернуться к былому облику, накинув на плечи несколько джемперов и пальто (серых и зеленых), и теперь сгибалась под их тяжестью почти вдвое.

– Думаю, если мы не будем привлекать внимания, то уцелеем, – сказала она.

– Ты хочешь зайти или нет?

Тереза пожала плечами.

– Я есть хочу, – прошептала она.

Крадучись, они проскользнули внутрь и блуждали меж стеллажей, то наклоняясь, то поднимаясь на цыпочки, выбирая лакомства: печенье, конфеты, орешки, морковки и большую бутылку вишневого бренди, к которому Раймонд – втайне ото всех – пристрастился с прошлого сентября. Затем они поднялись на холм и оказались на скамейке у Крайстчерч на вершине Крауч-Энд-Хилл. Хотя деревья у церкви стояли голые, сетка ветвей немного защищала скитальцев от дождя, и они присели, чтобы перекусить, выпить и обсудить обретенную свободу.

– Я чувствую огромную ответственность, – сказала Тереза.

– Правда? – спросил Пиджин, забирая бутылку бренди из ее чешуйчатых пальцев. – Почему это?

– Разве не ясно? Мы ходячее доказательство чуда. Мы видели вознесение святого…

– И его деяния тоже, – добавил Пиджин. – Все эти дети, миленькие маленькие девочки, исцеленные его добродетелью. Он был великим человеком.

– Думаю, им не особо нравилось лечение, – заметила Тереза. – Они много плакали.

– Наверное, от холода. Они были голенькими, а его руки липкими.

– И, возможно, его пальцам недоставало ловкости. Но он был великим человеком, твои слова. Ты закончил с бренди?

Пиджин протянул бутылку – уже полупустую – подруге.

– Я видел, что его пальцы хорошо так соскальзывали, – продолжил попугаечеловек. – Обычно…

– Обычно?

– Ну, если подумать, все время…

– Все время?

– Он был великим человеком.

– Все время.

– …в промежность.

С минуту они сидели в молчании, обдумывая это.

– Знаешь что? – наконец сказала Тереза.

– Что?

– Думаю, наш дядюшка Раймонд был грязным извращенцем.

Еще одна долгая пауза. Пиджин глядел сквозь ветви в беззвездное небо.

– Что будет, если они это выяснят?

– Зависит от того, веришь ты в божественное прощение или нет, – Тереза снова отхлебнула бренди. – Лично я думаю, что мы нашего Раймонда больше не увидим.

Святой так и не понял, что его выдало: неподобающий взгляд на херувима или то, как он иногда спотыкался на слове «дитя». Раймонд знал одно: секунду назад он пребывал в компании пресветлых душ, каждый шаг которых зажигает звезды, а теперь их чистые лица смотрели на него с ненавистью, и воздух, прежде наполнявший грудь восторгом, превратился в березовые розги, стегавшие его в кровь.

Он молил о милосердии, снова и снова. Его страсти победили, Раймонд признавал это, но он пытался бороться с ними изо всех сил. Если, по воле случая, ему и довелось поддаться постыдной лихорадке, разве нельзя это простить? Ведь согласно божьему плану он принес больше добра, чем зла.

Розги все так же стегали его, раскрашивая кожу кровавыми татуировками. Рыдая, он упал на колени.

– Отпустите меня, наконец, – воззвал он к Небесному Воинству. – Я отрекаюсь от святости здесь и сейчас. Не наказывайте больше, просто отправьте меня домой.

Дождь кончился в 8.45, а к девяти, когда Софус Демдарита вернула Раймонда в его убогую обитель, тучи разошлись. Луна омыла комнату, в которой он исцелил полсотни малышек, а потом полсотни раз рыдал от стыда. В лучах заблестели лужи на ковре – там, где дождь хлестал сквозь дыру в крыше. Стали видны пустой деревянный ящичек – жилище черепахи и кучка перьев под насестом Пиджина.

– Сука! – сказал он ангелу. – Что ты с ними сделала?

– Ничего, – ответила Софус. Она уже подозревала самое худшее. – Помолчи, не мешай мне.

Опасаясь новых побоев, Раймонд замер. Ангел нахмурилась и шепотом велела пустоте явить призраков прошлого. Раймонд увидел себя, оторвавшегося от сонетов, когда по комнате разлился сироп небесного света и благовеста. Он заметил, как испуганный попугай вспорхнул со своей жердочки, как распахнулась дверь, внутрь ввалились разгневанные соседи и попятились, охваченные благоговением и ужасом.

Воспоминания заплясали, словно в калейдоскопе, – Софус не терпелось разгадать эту тайну. Эфирные тела ангела и человека вознеслись сквозь дыру в крыше, и Раймонд посмотрел на призванные заклятием образы Пиджина и Терезы.

– Господи, – сказал он. – Что с ними такое?

Попугай трясся как одержимый – перья сыпались на пол, словно плоть под ними разбухала и кипела. Панцирь черепахи треснул, когда она стала слишком большой – у них на глазах анатомия рептилии становилась все более человеческой.

– Что я натворила? – прошептала Софус. – Боже правый, что я натворила?

Она повернулась к прежде-святому.

– Это ты виноват, – сказала она. – Отвлек меня своими слезами радости. А теперь мне предстоит то, чего я обещала отцу никогда не делать.

– Что именно?

– Я должна забрать жизнь, – ответила Софус, пристально глядя на мелькающие образы. Попугай и черепаха натянули одежду и пошли к двери. Ангел последовала за ними.

– Даже не одну, – печально сказала она. – Две. Словно этой ошибки и не было.

Улицы северного Лондона славятся не чудесами. Они знали убийство, насилие и мятеж. Но откровение? Это для Хай-Холборн и Ламбета. Правда, существо с телом чау-чау и головой Уинстона Черчилля видели в Финсбери-Парк, но сей сомнительный случай был самым серьезным проявлением сверхъестественного с пятидесятых.

До этого вечера. Сегодня, второй раз за пять часов, вспыхнули чудесные огни, и теперь (дождь кончился, и свежий воздух выманил гуляк на улицы) их заметили.

Софус слишком спешила, чтобы действовать скрытно. Она промчалась по Бродвею, одевшись огнем, так, что у атеистов спали с глаз шоры, а напуганные верующие принялись молиться. Остолбеневший адвокат, наблюдавший за полетом пламени из окна офиса, нашел в себе силы и позвонил в полицию и пожарную часть. Когда Софус Демдарита оказалась у подножия Крауч-Энд-Хилл, зазвучали сирены.

– Я слышу музыку, – сказала Тереза.

– Ты имеешь в виду тревогу.

– Нет, музыку.

Она встала со скамейки с бутылкой в руке и повернулась к скромной церкви за ними. Внутри громко звучал хор.

– Что они поют?

– Реквием, – ответила Тереза и зашагала по лестнице – к церкви.

– Куда ты, черт возьми?

– Послушать, – сказала Тереза.

– По крайней мере, оставь мне… – он не успел сказать «бренди». Сирены привлекли его внимание к подножию холма – там, заливая асфальт, сиял пламень Софус Демдариты.

– Тереза! – прошептал Пиджин.

Не получив ответа, он оглянулся на подругу. Не зная о нависшей над ними опасности, она стояла на боковом крыльце и собиралась открыть дверь.

Пиджин заорал, по крайней мере, попытался, но когда его голос взлетел, в нем проявилось что-то птичье, и крик превратился в сдавленный клекот. Даже сумей он выговорить это предостережение, Тереза бы его не услышала, оглушенная громом реквиема. Через секунду она скрылась из виду.

Первым желанием Пиджина было бежать, увеличить, насколько возможно, расстояние между своей новой плотью и ангелом, решившим ее уничтожить. Но если он смоется и посланник небес покарает Терезу, что останется ему? Все время в бегах, ужас перед каждым солнечным лучиком, скользнувшим в окно, – жизнь, о чуде которой он не посмеет говорить из страха, что какой-нибудь безмозглый христианин расскажет о нем Богу? Что за жалкое существование. Лучше встретиться с убийцей теперь – вместе с Терезой.

Пиджин взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступени. Ангел заметила движение среди теней и прибавила ходу, взбегая на холм, – ее пылающее тело, казалось, увеличивалось с каждым шагом. Задыхаясь от паники, Пиджин метнулся на крыльцо, распахнул дверь и ввалился внутрь.

С другого конца церкви на него хлынула волна меланхолии. У алтаря стояло около шестидесяти певчих, и они славили смерть. Тереза оглянулась, ее темные глаза блестели от слез.

– Разве это не прекрасно? – спросила она.

– Ангел.

– Да, я знаю. Это за нами, – сказала Тереза, переводя взгляд на витраж у них за спиной. Снаружи бушевало ослепительное пламя, и вокруг беглецов вставали пурпурные, синие и красные столпы света.

– Бежать некуда. Давай насладимся музыкой, пока есть время.

Хор не оборвал Libera Me, хотя огонь становился все ярче. Во власти музыки люди продолжали петь, возможно, веря, что сияние пламени – это божественная искра, вспыхнувшая от реквиема. Вместо того чтобы стихнуть, музыка стала громче, и двери церкви распахнулись – вошла Софус Демдарита.

Дирижер, пребывавший в счастливом неведении о том, что грядет, оглянулся. Палочка выпала из его пальцев. Хор, внезапно потеряв руководителя, расстроился, и реквием превратился в какофонию, над которой голос ангела взвился, чиркнув по нервам, как ноготь по краю стакана.

– Вы, – сказала она, устремляя перст на Терезу и Пиджина. – Подойдите.

– Скажи ей, чтобы отвалила, – попросил он подругу.

– Идите ко мне!

Тереза развернулась и закричала в проход:

– Вы! Все вы! Сейчас вы увидите деяние божье!

– Закрой рот, – сказала ангел.

– Она собирается убить нас потому, что не хочет, чтобы мы были людьми.

Теперь хор и вовсе забыл про реквием. Двое теноров рыдали, одна из альтов обмочилась, и струйка громко журчала по мраморным ступенькам.

– Не отводите глаз! – сказала им Тереза. – Запомните навек то, что случится.

– Это вас не спасет, – проговорила Софус. Ее запястья начали светиться – там, без сомнения, закипала огненная смерть.

– Ты… возьмешь меня за руку? – спросил Пиджин, робко потянувшись к Терезе.

Она ласково улыбнулась и вложила пальцы в его ладонь. Затем, хотя было ясно, что от волны огня им не спастись, они начали пятиться от ее источника, как пара новобрачных на перемотке. Позади прятались свидетели. Дирижер укрылся за кафедрой, басы разбежались, один из теноров пытался нашарить в кармане носовой платок, пока сопрано толкали его, спеша убраться подальше. Ангел воздела смертоносные руки.

– Забавно было так жить, – прошептал Пиджин Терезе, поворачиваясь к ней, чтобы не видеть, как к ним полетит огненный шар.

Но этого не случилось. Они сделали шаг назад, потом еще один, но огня не было. Их взоры метнулись к ангелу, и они с удивлением обнаружили, что откуда-то появился дядюшка Раймонд – встал между ними и гневом небесным. Он явно пострадал в раю. Его златые одежды превратились в лохмотья, плоть была в крови и синяках от неумолимых розг, но теперь он обладал силой проклятого.

– Они невинны, – заорал Раймонд. – Как малые дети!

В ярости от такого вмешательства Софус Демдарита испустила вопль, а вместе с ним и огонь, предназначавшийся Пиджину и Терезе. Он ударил бедного Покока в беззаконный пах – случайно или намерено, никто никогда не узнает, и вгрызся в тело, как зверь. Раймонд запрокинул голову и взвыл, и в этом звуке смешались агония и благодарность, а потом, прежде чем ангел отступила, потянулся к ней и воткнул большие пальцы в ее глаза.

Ангелам неведома физическая боль – в этом одна из их трагедий, но пальцы Раймонда превратились в фекалии, едва оказавшись в черепе Софус Демдариты. Ослепленная дерьмом божественная искра попятилась от жертвы и наткнулась на стену воды – пожарные и полицейские вошли в церковь у нее за спиной с топорами и шлангами на изготовку. Она вскинула руки над головой и поднялась в луче мерцающего света, пропадая из царства земного, чтобы ее божественность не коснулась недостойной смертной плоти и не вызвала новой путаницы.

Гниль, которую ангел заронила в плоть Раймонда, не остановилась с ее исчезновением. Он превращался в кучу дерьма, и процесс был необратим. Когда Пиджин и Тереза подбежали к нему, от него осталась только голова в ширящейся луже фекалий, и все же он выглядел счастливым.

– Ну и ну, – сказал Раймонд парочке. – Что за денек.

И, выплюнув червивую какашку, продолжил:

– Я вот думаю… может, мне все это приснилось?

– Нет, – сказала Тереза, убирая волосы, упавшие ему на глаза. – Нет, не приснилось.

– Она вернется? – спросил Пиджин.

– Скорее всего, – ответил Раймонд. – Но мир огромен, и мое дерьмо у нее в глазах помешает ей вас увидеть. Не стоит жить в страхе. Я и так дрожал за троих.

– Тебя не взяли на небеса? – спросила Тереза.

– Боюсь, что да, – ответил он. – Но, зная, как там, я туда не рвусь. Хочу попросить только…

Его лицо растворялось, глаза проваливались в череп.

– О чем? – спросил Пиджин.

– Поцелуйте меня.

Тереза наклонилась, и их губы встретились. Пожарные и полицейские, морщась от отвращения, отводили глаза.

– А ты, моя птичка? – спросил Покок Пиджина. Теперь из лужи дерьма выступал лишь его рот. Пиджин медлил.

– Я не твоя птичка, – сказал он. У рта не осталось времени для извинений. Не успев произнести хотя бы слог, он исчез.

– Я не жалею, что не поцеловал его, – заметил Пиджин, когда они с Терезой часом позже спускались с холма.

– Иногда ты можешь быть таким холодным, попугай, – ответила она. Помолчала и добавила: – Интересно, что скажут певчие, когда будут давать показания.

– О, они что-нибудь придумают, – ответил Пиджин. – Правда не выйдет наружу.

– Только если мы расскажем ее, – заметила Тереза.

– Нет, – ответил Пиджин. – Нужно держать язык за зубами.

– Почему?

– Тереза, любимая, разве это не очевидно? Мы теперь люди. А значит, есть вещи, которых лучше избегать.

– Ангелы?

– Да.

– Дерьмо?

– Да.

– И?..

– Правда.

– Ах, – сказала Тереза. – Правда.

Она тихо рассмеялась:

– С этого дня ей не место в наших беседах. Согласен?

– Согласен, – сказал он, клюнув ее в чешуйчатую щеку.

– Тогда я начну? – спросила Тереза.

– Валяй.

– Ты мне ненавистен, любимый. И при мысли о том, чтобы сделать с тобой детей, я дрожу от отвращения.

Пиджин погладил оттопырившуюся ширинку.

– А это, – продолжил он. – Лакричная палочка, и нет времени хуже, чтобы воспользоваться ею.

Они страстно обнялись и, как бесчисленные парочки, блуждавшие по городу этой ночью, стали искать место, где можно слиться воедино, – ушли, перекидываясь лживыми, полными нежности словами.

Брайан Кин. Конец всему

Сегодня, как и в любой другой день, я встал и поставил кофе. Пока он заваривался, я сменил тапочки на ботинки. Когда кофе был готов, я налил себе чашку и спустился к реке. Убедился, что пояс на моем халате туго затянут, чтобы он не волочился по гусиному дерьму, которым усеян весь двор. Но даже с затянутым поясом мой халат свободно свисал. Наверное, оттого, что я похудел.

Я стоял у края воды и ждал конца света.

Этим утром я загадал глобальное потепление. Это кажется вполне уместным, учитывая погоду. Двадцать градусов в Центральной Пенсильвании за несколько дней до Рождества? Если это не доказывает, что глобальное потепление – не выдумка, то уж и не знаю, что тогда. Но проблема потепления в том, что оно идет недостаточно быстро. Как ползучая смерть. Мне было нужно что-то быстрое. Я хотел, чтобы конец света наступил сегодня, а не через десятки лет.

Вот я и ждал. От моей чашки поднимался пар, халат развевался на ветру, а конец света, как всегда, не наступал.

Говорят, магия – это всего лишь физика, искусство подчинять действительность своей воле. Если это правда, то волшебник из меня ужасный.

Вдалеке, за водой, гусь вспылил, замахал крыльями и погнался за другим. Тот загоготал в ответ, и их сердитые крики эхом разнеслись по двору. Пока мы не купили этот дом, я всегда предполагал, что гуси на зиму улетают на юг. И кто знает? Может, и улетают. А конкретно эти, может быть, решили: «Ну нахрен. Знаете что? Здесь двадцать градусов. Зачем нам вообще лететь куда-то дальше на юг?»

Может, эти гуси знают что-то, чего не знаю я. Может, их магия сильнее.

Я наблюдал, как течет река, как восходящее солнце отражается на волнах. Наблюдал за мельницами на том берегу, как они вяло крутились, снабжая электричеством округ Ланкастер. Наблюдал за рыбацкой лодкой вдали, за одиноким моряком, стоящим на ней. Когда кофе все-таки закончился, я повернулся, снова пересек двор и вошел внутрь.

И только сейчас, записывая это, я кое-что понял. Пока я стоял у реки этим утром, я сумел не посмотреть на то место возле причала. Это не всегда получается. Но сегодня получилось.

Я считаю это маленькой победой.

* * *

Сегодня, как и в любой другой день, я повторил свой утренний ритуал: кофе, ботинки, потом река. Еще на день ближе к Рождеству, а даже теплее, чем было вчера. Глобальное потепление по-прежнему меня разочаровывает, поэтому я загадал кое-что другое.

Сегодня утром я выбрал зомби-апокалипсис. Не самый реалистичный сценарий конца света, знаю, но вчера вечером показывали сериал про зомби. Я никогда особо не любил ужастики, но сериал все-таки посмотрел. Я смотрел его так же, как все остальные передачи, – потому что нужно чем-то заняться, пока жду. Герои сериала много говорили о том, какой это отстой, что идет конец света, и как все несправедливо. Я им завидовал. У них есть все, чего я хочу.

Да, зомби, может, и не самый реалистичный конец света, но я все равно их загадал, потому что, кажется, ничего больше не работает.

Но сегодня… сегодня я оплошал. Сегодня, когда поворачивался, я посмотрел на то место возле причала.

И там был Брейлон, мой сынишка, он снова тонул.

* * *

Сегодня я загадал падение астероида. Ничего особенного, заметьте. Просто гигантский кусок космического камня – размером примерно с Техас, наверное, – падает с неба и врезается в Центральную Пенсильванию с достаточной силой, чтобы испарить эту долбаную реку и стереть этот дом в пыль. Но так же, как глобальное потепление и зомби, космос меня подвел. Я постоял немного, глядя на небо, но единственное, что я там увидел, это самолеты, которые вылетели из Гаррисберга или Балтимор-Вашингтона, чтобы доставить людей куда-нибудь еще. Мне тоже хочется куда-нибудь еще, но ни один самолет в мире меня туда не доставит. Мне хочется туда, где живы Брейлон и Кэролайн, но туда нет прямых рейсов. Поезда, автобусы, самолеты туда не ходят – если только не разбиваются в пути. И даже тогда мне может не повезти и я выживу.

Есть только один способ туда добраться, но мне все еще слишком страшно по нему идти.

Я продолжал смотреть на облака, наблюдая за самолетами. Они пересекали небо, казалось, каждый минут пять или вроде того. Но астероидов не было. Как не было и комет. Никакого покоя для меня. Я смотрел так долго, что у меня затекла шея.

Когда я наконец опустил голову, я увидел Брейлона, в тех же спортивках («удобниках», как он их называл) и той же футболке с Minecraft, которые носил в последний раз, когда я его видел, и все еще сжимал в руках оранжевый сачок, который купила ему Кэролайн. Он все еще указывал на пескарей, собравшихся вокруг причала. Я сжал руки в кулаки и закрыл глаза, но это не помешало мне его слышать.

«Смотри, пап! Видишь, сколько мальков? Спорим, я смогу их поймать?»

В первый раз он сказал это мне, когда сидел на корточках на краю причала, погружая сачок в реку. Я открыл рот, чтобы сказать ему, чтобы он был осторожен. Но сейчас, открыв рот, я смог издать только низкий стон. Моя боль почти заглушила удивленный – не испуганный, просто удивленный – слабый вскрик, когда он свалился; вскрик, который оборвался секундой позже, когда его голова ударилась о бетон.

Я знал, что увижу кровь, снова медленно растекающуюся по воде, поэтому не стал открывать глаза, пока не отвернусь.

Всю дорогу к дому я рыдал. Мой халат расстегнулся, а пояс волочился по гусиному дерьму, но тогда я этого не замечал. Удрученный, я рухнул на диван и проплакал на нем, пока не уснул. Чтобы достичь этого, потребовалось много времени, но ничего. На диванных подушках еще сохранялся мой отпечаток от предыдущей ночи.

Я не спал в кровати – я даже не проводил в спальне больше пяти минут – с тех пор, как Кэролайн застрелилась на ней. Вся ее одежда, обувь, косметика и средства для ухода за кожей, ее ароматические свечи, которые она любила, все-все – оставалось там. Моя одежда хранится в корзине для белья, которая стоит на полу в гостиной. Одежда лежит там все время, если я не ношу и не стираю ее.

А комната Брейлона?

Я был там только однажды с тех пор, как он утонул. На следующий день после того, как это случилось. За два дня до похорон. За три дня до того, как Кэролайн ушла его искать, оставив меня здесь одного.

С тех пор я в его комнату не заходил, но могу отчетливо ее представить. Я знаю, что там увижу, если открою дверь, и знаю, что где будет находиться. Его кровать окажется не застелена, простыни и наволочка с цирковыми животными будут пахнуть им. Пол окажется усеян разными фигурками – супергероями Marvel и DC, персонажами из «Бен-10», Imaginext, «Черепашек-ниндзя» и «Звездных войн». Стол с игрушечной железной дорогой, оставшийся после того, как Брейлон продал свой Паровозик Томас на дворовой распродаже, потому что «они для малышей, а ему уже восемь», будет усыпан лего, и там же окажется недостроенный дом, который мы строили вместе. Дом, который так никогда и не достроится. Недоделанный. Дом с привидениями.

Прямо как этот.

* * *

Сегодня я загадал теракт.

* * *

Сегодня шел дождь, поэтому я не стал выходить и загадал, чтобы весь мир затопило, река вышла из берегов и вода смыла все прочь – меня, дом, спальню, комнату Брейлона со всеми вещами и призраками.

* * *

Сегодня я загадал эпидемию. Не что-то наподобие гриппа, которому нужно много времени на распространение. Нет, я загадал что-то типа Эболы на максималках. Что распространится как лесной пожар и охватит весь мир. Охватит меня.

Вернувшись в дом, я измерил температуру, но она оказалась нормальной.

* * *

Я уже говорил, что мало смотрю ужастики. Это потому, что большинство из них глупые. Взять, например, фильмы про привидения. Они живут в доме, и там происходят страшные вещи, но разве люди в таких фильмах действуют логично? Разве они переезжают? Нет. Они остаются в доме. Отказываются переезжать.

Я никогда не понимал этого, пока Брейлона и Кэролайн не стало. После того, как их похоронили и все выразили свои соболезнования, я остался здесь, один. После того, как дом профессионально отмыли, полиция закончила расследование и всю кровь Кэролайн стерли со стен и ковра. Даже тогда, сидя здесь в ту первую ночь, кусая нижнюю губу, чтобы не кричать, гадая, что делать с остатком жизни, гадая, как вообще провести этот остаток, я все равно не понимал, почему те люди никогда не переезжают. И не понимал, пока не подумал о том, чтобы продать дом, и не выяснил, как мало у меня на это шансов при нынешней ситуации и сколько я до сих пор должен банку, – тогда я стал понимать. Не понимал, пока друг, один из последних друзей, с кем я общался перед тем, как все перестали ко мне заглядывать, сказал, что мне стоит на время уехать, взять отпуск или купить фургон, просто укатить и начать все по новой, – тогда эти фильмы стали обретать для меня смысл. Не понимал, пока не начал видеть Брейлона снова и снова, там, у реки, не начал слышать его смех – и звук, когда его голова ударилась о причал, – тогда я понял все. Не понимал, пока не начал спать на диване, просыпаясь каждое утро растрепанный, с чувством безнадежности и болью от шеи до колен, когда эхо того выстрела снова и снова звенело у меня в голове. Тогда я стал сопереживать людям в этих фильмах.

Они не не хотят уехать из дома с призраками. Они не могут.

Как не могу и я.

* * *

Сегодня я спустился к реке и заказал полицейское самоубийство[29]. Или, если точнее, загадал придумать способ, как его устроить. Я никогда не был спортивен, поэтому у меня нет кучи оружия в доме. Единственное, что было, – пистолет сорок пятого калибра, которым воспользовалась Кэролайн, и сейчас он в хранилище вещдоков полиции штата. Мне сказали, я смогу его забрать, когда расследование закончится, но я не стал. Пришлось бы идти туда и выслушивать, как им всем жаль, Если бы мне этого хотелось, я бы до сих пор общался с друзьями.

Даже будь у меня пистолет, не знаю, в кого бы стрелял. Я не настолько чокнутый, чтобы устраивать беспорядочная пальбу. В смысле – я зол на весь мир. Зол на вселенную. Хочу, чтобы все оборвалось. Но я не держу зла на людей, которые еще здесь живут. Одно дело, если их всех убьет комета или землетрясение, но мне недостает смелости убить самого себя, не говоря уже о ком-то другом.

Я мог бы спрыгнуть с какой-нибудь крыши, но, зная мое везение, я окажусь парализованным и вынужден буду проживать день за днем в таком виде. Я мог бы принять таблетки, но не знаю, что принимать, и опять же, нет никакой гарантии, что передозировка сделает свое дело. Я пытался поискать в интернете, но найти такую информацию не так просто, как это показывают по телевизору.

* * *

Сегодня канун Рождества. Год назад в этот день Брейлон и Кэролайн были здесь. Мы провели день вместе. Разрешили Брейлону открыть один подарок перед сном, при условии, что все остальные – включая те, которые принесет Эллиотт, – он откроет следующим утром. Ему тогда было семь, и он все еще верил в Эллиотта. Четыре месяца спустя он спросил у меня, правда ли это, а я спросил, что он об этом думает, и он сказал, что точно не знает.

Теперь его не стало. Его не стало, и я никогда не узнаю, догадался он или нет.

Этим утром я загадал, чтобы началось извержение супервулкана под Йеллоустоуном, Штаты покрылись расплавленным пеплом и небо стало таким же мрачно-серым, как мое состояние.

Гуси наконец улетели. На юг, полагаю, хотя температура по-прежнему не опускается ниже двадцати. Забавно. Я будто скучаю по ним и до сих пор их слышу. Вот я снова и остался один. Наедине с воспоминаниями о жене и сыне.

Призраки становятся громче.

Сегодня Рождество, но оно ничем не отличается от любого другого дня. Я встал и поставил кофе. Пока он варился, сменил тапочки на ботинки. Когда кофе был готов, я налил себе чашку и спустился к реке. Мой халат висит свободнее, чем когда-либо.

Я сижу у края воды и жду конца света.

Этим утром загадал взрыв на Три-Майл-Айленд[30]. Она всего в девяти километрах отсюда вдоль реки. Но, как всегда, ничего не случилось.

Сегодня даже теплее, чем вчера. Слишком тепло для Рождества в Пенсильвании. Идеальная погода, чтобы поплавать.

Я сижу здесь, когда пишу это, и смотрю на место, где упал Брейлон. Я знаю, там больше нет его крови, которая забрызгала тогда угол причала, но я все равно ее вижу. Я вижу призрака.

Когда допишу, сяду на край причала и ненадолго опущу ноги в воду. И кто знает? Раз она такая теплая, я, может, поплаваю. Убить себя мне не хватает мужества, но, может, получится просто плавать, пока не устану. Видит бог, это не займет много времени. В последнее время я постоянно чувствую себя уставшим.

Интересно, увижу ли я призрака там, под водой? Интересно, будут ли они меня там ждать, в месте, куда попали после конца света?

Ричард Чизмар. Кладбищенский танец

Эллиотт Фосс, тридцать четыре года, бухгалтер из маленького городка. Ждущий в одиночестве. Глухой зимой. После полуночи. На заброшенной, засыпанной гравием стоянке возле Винчестерского кладбища.

Эллиотт выглядывал из окна в морозную темноту. Его мысли вернулись обратно к записке в кармане его брюк. Он потянулся туда и сжал джинсовую ткань. Брюки были новые – куплены для работы меньше недели назад и все еще жесткие на ощупь, – но Эллиотт почувствовал успокаивающий шорох бумаги в кармане.

Пока женщина бубнила по радио о грядущем снегопаде во всей восточной части штата, снаружи грохотал ураган, молотил по грузовику. Дыхание Эллиотта превращалось в пар, но, несмотря на отсутствие тепла в кабине, он вытер капельки пота с лица. Той же рукой он схватил с приборной панели пинтовую бутылку и жадно глотнул из нее и еще долго держал горлышком вниз после того, как та опустела. Затем швырнул ее на соседнее сиденье – бутылка звякнула о две другие, – и потянулся к дверной ручке.

Ветер вцепился в него, хлестнул открытое лицо, и пот на щеках тут же застыл. Он быстро вытащил из кармана фонарик и поправил воротник куртки, закрывая шею. Ночное небо, лишенное звезд, окружало кладбище, будто огромный черный цирковой шатер. Его голые руки безудержно тряслись, луч света дрожал над твердой землей. Откуда-то, почти заглушенный воем ветра, доносился отдаленный глухой лязг, эхом отражавшийся от земли. Он помедлил, пытаясь распознать его источник, но не смог.

Снегопад близко, подумал он, глядя на небо.

Он дотронулся рукой до покосившегося груза в кармане куртки и медленно поднялся по растрескавшимся ступеням к монументальным воротам. В рабочие часы эти ворота служили главным входом на кладбище, их всегда охранял смотритель – невысокий полноватый парень с ярко-рыжей бородой. Но в час ночи территория была давно закрыта и пуста.

При каждом шаге у Эллиотта ныли ноги. Спиртное в его организме не могло противостоять силе урагана. Глаза и уши щипало от ледяных порывов ветра. Очень хотелось отдохнуть, но содержимое записки в кармане заставляло двигаться вперед. Когда Эллиотт достиг последней ступеньки, его приветствовал ржавый висячий замок размером с кулак, который громко стучал о двойные ворота. Звук напоминал колокольный звон, предупреждающий о некой незримой опасности.

Он постоял минуту, опираясь на ворота, кривясь от внезапного ощущения холодной стали. Затем потер ладони, подошел к узкому проему, частично скрытому зарослями колючего кустарника, где забор почти примыкал к левому углу ворот. Протиснувшись в щель, Эллиотт почувствовал знакомый трепет возвращающегося возбуждения. Он бывал здесь уже столько раз… столько раз.

Но сегодня все по-другому.

Крадучись среди выцветших белых надгробий, Эллиотт в первый раз заметил, расположены они довольно необычно, словно их сбросили с неба в каком-то заранее определенном порядке. Сверху, рассуждал он, это должно выглядеть, как слишком тесная жилая застройка.

Снова посмотрев на небо, он подумал: снегопад будет сильный, и скоро. Теперь он продвигался медленнее, так же уверенно, но осторожно, чтобы не пропустить надгробие.

Он уже бывал здесь, много раз, но лучше всего помнил первое посещение – пятнадцать лет назад, днем.

Там были все. Мрачный Эллиотт, стоявший далеко позади родителей Кэсси, скрытый в скорбящей толпе. Ее отец, с гордой осанкой, положивший сильные руки на плечи обоих сыновей. Мать, облаченная в традиционно черное, стоявшая рядом с ним, сдерживающая слезы.

Сразу после службы все покинули кладбище, чтобы собраться в доме ее родителей, но Эллиотт остался. Он ждал в верхней дубовой роще, спрятавшись среди деревьев. Когда рабочие завершили погребение, он крадучись спустился с холма и сел, чтобы поговорить с любимой на свежей могиле. И это было волшебно – первый раз, когда Кэсси по-настоящему с ним говорила, когда она разделила себя с ним. В тот день он ощущал ее внутри себя и знал: все было правильно – то, что она умерла, что он убил, это блаженство.

Высоко над кладбищем сломалась гнилая ветка и рухнула на землю. Воспоминание Эллиотта о похоронах Кэсси рассеялось. Он неподвижно стоял, наблюдая, как голые деревья дрожат и качаются на ветру, голые ветки скребут и стучат друг о друга. В его сознании всплыло смутное видение – танцующие скелеты и демоны. Это называется кладбищенским танцем, сказали демоны, в их гнилых беззубых ртах извивались блестящие черви. Потанцуй с нами, Эллиотт, приглашали они, подзывая его длинными костлявыми пальцами. Идем. И ему хотелось пойти. Хотелось к ним присоединиться. Они так манили его. Идем станцуем кладбищенский танец…

Он отогнал эти мысли – слишком много спиртного, в этом все дело – и вошел в узкий овраг, разворошив ногами тонкий покров опавшей листвы. Он узнал знакомый ряд надгробий впереди и сбавил шаг. Наконец, остановился и направил луч фонарика на самую крупную плиту.

Надгробие было чистым и ухоженным, замерзшая трава вокруг него аккуратно подстрижена. К камню прислонились два пучка срезанных цветов. Эллиотт узнал свежий букет, который принес только вчера, в свой обеденный перерыв. Он подкрался ближе, опустился на колени. Отбросив фонарик, уселся рядом с белым гранитом, прикоснулся к глубоким бороздкам на нем, медленно лаская каждую букву, остановился на ее имени.

– Кэсси, – прошептал он, и слово унесло ветром. – Я нашел его, любовь моя. – Он порылся в переднем кармане и вынул смятый клочок белой линованной бумаги. – Я не мог поверить, что ты снова пришла ко мне столько лет спустя. Но я нашел записку у себя на подушке, там, где ты ее оставила.

По его лицу побежали вдруг выступившие слезы.

– Я всегда верил, что ты меня простишь. Правда верил. Ты знаешь, мне пришлось это сделать… это был единственный выход. Ты тогда на меня даже не смотрела, – оправдывался он. – Я пытался сделать так, чтобы ты меня заметила, но ты не замечала. Поэтому мне пришлось.

Кладбище вокруг ожило, мертвые задышали. Ветер набрал силу, прибивал листья к стволам деревьев и высоким надгробиям. Эллиотт крепко сжал бумажку в руке, защищая ее от непрерывного дуновения ночи.

– Я иду, любовь моя. – Он рассмеялся, нервно и в то же время с облегчением. – Мы сможем быть вместе, во веки веков. – Он вытащил руку из кармана пальто и посмотрел на небо. Снег собирался вот-вот пойти. В любой момент. Внезапный порыв ветра швырнул на землю еще одну ветку, она раскололась на сотни щепок.

Через два надгробия от этого места Эллиотт тяжело припал к земле, его пальцы сомкнулись вокруг резины на рукояти пистолета, зафиксировались на ней. Единственный выстрел эхом прокатился по кладбищу, и буря поглотила его. Ошметки блестящей мозговой ткани взметнулись в воздух и, обдав труп, смешались со щепками. Размозженная голова наклонилась вбок, вывалив еще больше блестящего серого вещества на холмик, покрытый травой.

Кремовая полоса лунного света на мгновение пронзила темноту и тут же исчезла. Скомканный клочок бумаги – исписанный рукой самого Эллиотта, – оказался во власти ветра, и высящиеся вокруг деревья вновь обрели партнеров в танце. И пошел снег.

Кевин Куигли. Шаг в огонь

Череп, надетый на кол и взиравший на мальчишек пыльными глазницами, не был похож на человеческий.

– Что это? – спросил Джонни у Чипа, со страхом указывая на мертвую голову.

– Может, горилла, – ответил тот, передернув плечами. Джонни немного успокоился. В свои десять лет Чип был умником.

– Не знаю, Чип, – возразил Бобби, все еще глазея на большую штуковину. – В прошлом году явидел черепа обезьян в учебниках биологии, и это на них не похоже.

Джонни посмотрел на Чипа – сперва тот, кажется, рассердился, но потом слегка улыбнулся и сказал:

– Это просто череп. Он вас не укусит.

Бобби посмотрел на него:

– Да, наверное.

Чип продолжил:

– Хорошо, а теперь – вперед. Не хочу всю ночь стоять в очереди.

Мальчишки зашагали к воротам. Джонни почувствовал, как внутри у него все задрожало – то ли от страха, то ли от предвкушения, – едва они прошли под вывеской «МИР КОШМАРОВ». Наверное, будет здорово.

О господи, ярмарка! Аромат сладкой сахарной ваты – густой, словно облако. Крики зазывал: «один зеленый!», «смех, смех, смех!», «Три попытки – тебя ждет приз!». Высокие, неуклюжие твари с ужасными мордами, которые были просто мужчинами в великанских костюмах и все равно пугали. Хот-доги, гамбургеры, жареный арахис и пончики, так и умолявшие: «Купи меня, съешь меня». Джонни обожал ярмарки. Все – даже взрослые – приходили сюда, чтобы поразиться, испугаться или обрадоваться. Ярмарка была волшебным местом. Он не мог рассказать об этом Чипу или даже Бобби, но чувствовал ее магию всем сердцем. В волшебном месте он словно и сам становился волшебником.

Все были согласны, что лучшая часть любой ярмарки – Дом Страха. Тьма и ужас, со смехом вспоминавшиеся при свете дня. Однажды на окружной ярмарке в Скаттерсборо Джонни и Бобби вместе прокатились по одному из таких домов. Когда гигантское лицо Дракулы вспыхнуло во тьме и склонилось над ними, Бобби начал кричать. Снаружи он пытался убедить Джонни, что просто хотел напугать его, но тот не поверил. Рассказал все Чипу, и они несколько месяцев дразнили Бобби.

Затем случилось нечто поразительное. Они смотрели телевизор у Чипа и увидели рекламу шоу «Мир Кошмаров». Носились по дому, боролись и хохотали, пока живот не заболит, но замерли, когда начался ролик.

– Вам нравится пугаться? – раздался из телевизора низкий, скрипучий голос. Они переглянулись. На экране к ним приближался парень в костюме оборотня. Глаза Джонни округлились. Да, конечно, ему это нравилось.

– Тогда приходите в «Мир Кошмаров»!

Теперь на экране медленно танцевал жуткий клоун – по его лицу текла кровь. Сердце Джонни подпрыгнуло, а желудок скрутило от страха.

– Игры! Аттракционы! Пять новых Домов Страха…

Он сказал пять? Пять Домов Страха?

– …открыты каждую октябрьскую ночь! Один приходи, друзей приводи!

В этот миг они решили, что непременно отправятся туда все втроем.

– Только через мой труп, – сказала мама Чипа, а мамы Бобби и Джонни с ней согласились.

– Вы еще маленькие, – говорили они. – Это слишком страшно.

Но Чип всегда что-нибудь придумывал. Во вторую субботу октября они с Джонни сказали мамам, что останутся на ночь у Бобби. А Бобби соврал своей, что будет ночевать у Чипа. Друзья встретились на остановке пригородного автобуса – на окраине, – хихикая и не веря, что у них действительно все получилось.

И вот они здесь: в сердце «Мира Кошмаров» – совсем одни. Джонни никогда еще не был так счастлив.

– Привет, привет, привет, мальчишки! – произнес высокий мужчина в цилиндре и наклонился к ним, сверкая широкой зубастой улыбкой. Джонни и Бобби попятились, а Чип рассмеялся.

– Кто вы? – улыбаясь, спросил он.

Мужчина выпрямился.

– Хозяин Кошмаров, Этьен Ла Рю,

Представьтесь и вы: как вас зовут?

Все прыснули, но Джонни немного испугался. Что-то с этим типом было не так.

– Я Чип, – ответил Чип. – А это Бобби и Джонни.

Мистер Ла Рю подбоченился и улыбнулся еще шире:

– Чип, Бобби и Джонни, прекрасные молодые люди! Готовы ли вы к самым страшным кошмарам?

На этот раз Чип громко рассмеялся. Джонни улыбнулся, но ему было не по себе. Им ведь не разрешалось говорить с незнакомцами.

Один или трое – за мной, прошу,

Много чудес я вам покажу,

А если за страхом пришли в мой Дом,

Попробуйте сделать «Шаг в огонь».

– Шаг в огонь? – спросил Джонни: – Зачем? На слабо?

Ла Рю посмотрел на него, как на букашку. Нагнулся и снова показал зубы, но на этот раз Джонни не думал, что он улыбается.

«Шаг в огонь» – не игра и не спор:

Аттракцион – за тем холмом.

Ла Рю указал, где именно, и пару секунд Джонни смотрел на его дрожащий палец. Он был огромным, больше, чем полагалось, и оканчивался пожелтевшим, треснувшим ногтем. Джонни вспомнил о черепе у ворот. Он ведь не принадлежал к царству людей. А мистер Ла Рю? Сердце сжалось от настоящей жути, но прежде чем Джонни смог хоть что-то сказать или сделать, Чип хлопнул его по плечу, и он посмотрел вдаль.

На холме за другими аттракционами стоял Дом Страха, казавшийся таким темным и ветхим.

– Дом Страха? – спросил Бобби, и Джонни услышал дрожь в его голосе.

– Кошмарней не было в веках, – начал Ла Рю:

– Узнаешь это сам –

В нем первоклассный страх и прах,

Я обещаю вам.

Джонни уже испугался. Глядя на дом на дальнем холме, он почувствовал ужас. Его замутило от страха.

– Я не хочу… – начал он, но Чип наклонился к нему и прошептал на ухо: – Трусишь?

– Нет, – сказал Джонни и сглотнул, пытаясь отогнать дурное предчувствие. Ла Рю направился к «Шагу в огонь», и Чип последовал за ним. Джонни неохотно догнал его. Бобби отставал, но все равно шел.

– Джонни! – внезапно окликнул он друга, и тот поежился. – Все ведь будет хорошо?

Джонни посмотрел поверх огней и других аттракционов на холм, где стоял жуткий скрипучий дом. Кошмарней не было в веках, вот уж правда.

– Ага, конечно, – ответил он и хотел улыбнуться, но не смог – слишком был испуган.

– Почему здесь нет фонарей? – спросил его Бобби дрожащим голосом, и Джонни подпрыгнул от неожиданности. Дорожка, по которой они шли, не освещалась, и он оглянулся. Огоньки «Мира Кошмаров» казались такими далекими.

– Не знаю, – прошептал он в ответ, чувствуя, что его сердце дрожит, как голос Бобби. Решил сказать еще что-нибудь, но тут заговорил мистер Ла Рю:

– Ты хочешь знать, где фонари? – его гулкий голос прокатился по ленте черной земли, лежавшей между ярмаркой и холмом.

– Брось. Лучше под ноги смотри,

Ведь яркий свет из всех щелей

Разрушит мой сюрприз!

Джонни кивнул, но стишки мистера Ла Рю звучали жутко. Особенно во мраке, когда сверху светила только луна. Час был темный, и лицо высокого мужчины терялось в тени.

– Заткнитесь-ка, ребята! – сердито воскликнул Чип, но это не обмануло Джонни. За гневом в голосе друга он услышал страх, а если уж Чип боялся…

– Ну, вот мы и пришли, друзья,

На лестницу – вперед,

Откройте дверь, шагните внутрь,

А там вас ужас ждет!

Они стояли у лестницы, если так можно было назвать несколько ступенек, ведущих на крыльцо. Впереди виднелась огромная, ветхая, чуть покосившаяся дверь. Над ней на старой посеревшей стене пылали ярко-желтые слова: «ШАГ В ОГОНЬ».

В животе Джонни что-то булькнуло и содрогнулось. Он почувствовал, что его вот-вот вырвет. Ла Рю взлетел по ступеням и, яростно улыбаясь, распахнул дверь:

– Коль ты не трус, войди, прошу, внутри такая жуть, – хихикнул он. Чип медленно поднялся на крыльцо, замер у открытой двери и с сомнением оглянулся на Джонни.

– Давай, давай, – сказал Ла Рю, все еще улыбаясь, хотя уже не так широко: – Смелей, вперед, скажи, малыш, чего ты ждешь?

Чип отвернулся, глубоко вздохнул и шагнул за порог. Его тут же поглотила тьма.

«Беги! Прямо сейчас!» – кричал внутренний голос. Джонни бросился по ступенькам следом за другом, ввалился в дом и налетел на Чипа прежде, чем в голове раздалось: «Да в другую же сторону!»

Бобби с криком:

– Постойте, ребята! – вбежал в дом последним и налетел на них в маленьком темном коридоре.

– Слушайте, – прошептал Чип слева от Джонни. – Он пустил нас без билетов.

Дверь за ними захлопнулась, и они оказались в полной темноте. Все трое закричали, и им ответил призрачный, доносившийся снаружи голос мистера Ла Рю:

– Попались в клетку, глупыши,

Сработал хитрый план…

Джонни вдруг понял, что он – просто испуганный ребенок, а родители понятия не имеют, куда его занесло.

– Малы, как мышки, и свежи,

И есть уже пора.

– Что? – выдохнул Бобби, цепляясь за Джонни. – Это часть шоу?

– Ш-ш-ш, – зашипел Чип. Бобби умолк, и Джонни различил какой-то звук под высоким невидимым потолком… Кажется… что-то шелестело, как японские веера, которыми его мама любила обмахиваться летом. Звук был тихим, но отчего-то зловещим.

И правда, как веера: шур-шур-шур во тьме.

– Пойдем отсюда, – хрипло сказал Чип. Они двинулись прочь от двери. Джонни на ощупь пробирался по черному, как смола, коридору. Его пугливое сердце сжималось от страха, а внутренний голос кричал: «Беги! Беги!» Он хотел ответить Бобби. Нет, это не часть шоу. Это взаправду.

Вдруг впереди что-то лязгнуло, вспыхнул свет. Теперь они увидели, где оказались – в закопченном коридоре с обугленными половицами и лохмотьями обгоревших обоев на стенах. Прожектор стоял на полу в самом его конце и светил в потолок.

Другой фонарь зажегся с таким же лязгом, но гораздо ближе – его луч тоже взлетел к стропилам. Вокруг было тихо, только сверху доносилось размеренное шур-шур-шуршание.

«Что это?» – пискнул голос в голове Джонни.

«Беги!» – вскричал другой, так же нервно, как первый.

Благоразумие едва не победило: еще немного, и он толкнул бы друзей, заорав: «Ходу! Бежим!» Но ему было одиннадцать, и любопытство оказалось сильнее.

Он поднял глаза. Они все так поступили.

А потом на них обрушились мотыльки.

Джонни завопил, распахнув глаза, глядя, как крохотные летающие твари спускаются с потолка. Их были сотни, нет, тысячи – мягкие, тонкие, как бумага, крылышки молотили по воздуху. Волна за волной, они снимались со стропил, и трепет миллиона крыльев заглушали только крики его друзей. Единственные внятные слова раздались слева. Чип орал: «Бегите, бегите!»

Сначала Джонни не мог двинуться с места. Не мог отвести круглые испуганные глаза от гигантской серой массы, шелестевшей наверху. Не мог отвернуться, ожидая, когда она опустится на него, гадая, что будет потом…

Затем Чип дернул его за рукав, и он оторвал взгляд от мотыльков. Лица Чипа и Бобби были бледными – в искусственном свете мальчишки побелели как снег. Оба были в ужасе.

– К двери! – закричал Чип, и мотылек врезался ему в щеку. Он прихлопнул насекомое, размазав его по коже.

– Вот мерзость! – сказал Бобби, и пару секунд Джонни просто глядел на друга – вернее, на отвратительное красно-коричневое пятно у него на щеке. Затем появились новые мотыльки, врезаясь в него, как маленькие снаряды. Джонни втянул голову в плечи, прикрыл руками, чтобы защититься, и побежал обратно – к двери.

На полу вспыхнули новые фонари, как подсветка в кинозале, но ярче. Мотыльки налетели на него, ударяясь о его тело и отскакивая. Чувство, что его вот-вот стошнит, усилилось. Чуть приподняв голову, Джонни увидел впереди дверь, в которую они вошли всего пару минут назад. Потянулся вперед, и руку сразу облепили мотыльки, но тут же взлетели, сообразив, что она движется.

Молясь, чтобы дверь была открыта, Джонни схватился за ручку и повернул ее.

Она не поддалась.

– Черт! – воскликнул он, и в него врезался Чип. Сквозь тонкую ткань футболки с «Акулами» Джонни почувствовал, как дюжину мотыльков раздавило между его спиной и животом друга. Наконец он сблевал – ленч из хотдогов и бобов хлынул из желудка и растекся у двери теплой лужицей. Его охватила ужасная слабость.

– Лестница… Джон, – раздался позади голос Чипа. Казалось, его тоже мутило. – Наверх!

Джонни оглянулся и увидел гнилые обожженные ступени, ведущие во мрак. От лестницы их отделяла жуткая черная комната с древней мебелью. Она показалась ему небольшой, и он глупо надеялся, что внутри никто не прячется.

– Я туда не хочу, – заныл Бобби. Джонни обернулся, и увидел, что он отбивается от тучи мотыльков. – Там темно!

Чип заорал:

– Да, и они за нами не полетят! Их притягивает свет.

«“ШАГ В ОГОНЬ”, – подумал Джонни, – господи, могли бы и догадаться».

Он тронулся с места, покачиваясь, стараясь не наступить в собственную рвоту, и добрался до лестницы. Ступени – штук тридцать – выглядели неважно. Казалось, лестница рухнет, если по ней поднимется кто-то один – не то что трое.

– Иди, Джонни! – закричал сзади Чип.

– А если она обвалится?! – заорал в ответ Джонни.

– Нет! – сказал Чип, толкая его в спину. – Давай!

Сглотнув, Джонни схватился за перила, чувствуя, как обугленное дерево ломается под пальцами, и начал перепрыгивать через две ступеньки, глядя только вверх. «Она рухнет, – думал он. Сердце в панике колотилось в ребра. – Боже, она рухнет».

Затем Джонни оказался наверху, в новом коридоре – к счастью, темном. Он повернулся и посмотрел на друзей. Чип мчался по черным ступенькам, так же, как и Джонни, перепрыгивая сразу через две. Бобби шел последним – поднимался медленно, держась за перила обеими руками и глядя под ноги.

Чип взлетел на второй этаж, выставив руки вперед, чтобы не врезаться в стену. Джонни посмотрел вниз, его лицо блестело от пота.

– Давай, Бобби! – громко прошептал он. Джонни видел достаточно мультиков, чтобы понимать: бывают места, где все рухнет, если закричать.

– Она обвалится, – заскулил Бобби с середины лестницы, и Джонни хотел сказать: нет, неправда, но услышал, как что-то треснуло.

– Это перила, – в ужасе прошептал Чип. – О боже, они сейчас сломаются!

– Не держись, Бобби! – воскликнул Джонни. Тот посмотрел наверх и убрал руки с перил.

– Почему? – спросил он.

В эту секунду перила заскрипели снова. Гвозди, каким-то чудом удерживавшие обгоревшие доски на месте, подались и заскрежетали. Перила разъехались, на миг замерли, а затем рухнули, разбившись об пол.

– Бобби! – закричал Джонни. Теперь уже было не до осторожности. Бобби смотрел вниз – на кучу сломанных досок.

– Бобби! – позвал он снова, еще громче. – Беги!

В темноте снова раздался скрип. В освещенном коридоре шелестели крылья мотыльков-камикадзе.

Бобби осторожно шагнул вперед, поставив ногу на следующую ступеньку. Задержал дыхание, но Джонни, видевший, как он опустил голову, решил, что это мог быть всхлип. Похоже, Бобби плакал.

«Вот блин», – подумал Джонни. Лестница снова заскрипела – на этот раз громче, но вместо того, чтобы бежать, их друг застыл на месте.

– Скорее! – заорал Чип, и Бобби поднял глаза.

– Я не могу, – простонал он, и громкий скрип снова оцарапал стены маленькой, заставленной мебелью комнаты.

– Что, малыши, свежи, дружны… – грянул со всех сторон голос Ла Рю. К нему примешивался тихий свист – как от школьного громкоговорителя, подумал Джонни и скривился.

– Спаслись от старика?

Мои питомцы голодны,

А ваша кровь сладка.

Стишок Ла Рю сменился долгим зловещим хихиканьем и громким лязгом, который они слышали внизу. Почти сразу над порогом коридора, где стояли Джонни и Чип, включилась и загудела огромная флуоресцентная лампа.

– Боже, – сказал Джонни.

Голова у него кружилась от страха. Не думая, он спрыгнул с порога и бросился по лестнице. Бобби, испугавшийся еще сильнее, взвизгнул, как девчонка, когда друг схватил его за руку и потащил наверх. Быстро оглянувшись, Джонни убедился в том, что уже знал: мотыльки летели из коридора – к новому источнику света над чернильным проемом. Кровь стучала в висках, он снова обернулся и оступился. Упал на живот, ударился головой о верхнюю ступеньку, а Бобби, двигаясь по инерции, взбежал наверх. Джонни медленно встал на четвереньки и помотал головой. Он чувствовал, что шишка будет просто огромной, и, поднявшись, осторожно шагнул на следующую ступеньку.

Лестница пронзительно скрипнула, и кровь застыла у него в жилах. Доски под ним задрожали, верхние ступеньки провалились. Джонни наклонился вправо и раскинул руки, стараясь не упасть. Его друзья впереди кричали, чтобы он бежал, за спиной все громче шелестели ужасные приближающиеся мотыльки, но Джонни ничего этого не слышал. Его глаза и мысли были внизу, где скрипевшие, трескающиеся ступеньки могли сломаться в любой момент, увлекая за собой маленькую фигурку.

«Я свалюсь», – подумал он, и тут его настигли первые мотыльки, врезаясь в шею, трепеща в волосах.

Исходящая от них опасность отвлекла его от мрачной фантазии о падении. Джонни посмотрел вверх, увидел дыру между ступеньками и порогом и едва не запаниковал. «Мне туда не попасть», – подумал он, и мотылек влетел ему в ухо, наполняя голову звоном и шуршанием.

Джонни закричал, поднимая ту ногу, что стояла ниже и заставляя другую следовать за ней. Одна, две, три ступеньки – вверх, вверх. Вместо того чтобы провалиться в дыру, он оттолкнулся от досок и прыгнул.

На секунду все замерло – паника в мозгу, шелест мотылька в ухе. Даже рвотная горечь во рту исчезла. Он летел и был свободен, но это ощущение исчезло так же быстро, как и возникло. Джонни приземлился в коридоре, перекатился и врезался в стену. Задел коленом обломки верхних ступенек и вскрикнул от боли.

Быстро засунув палец в ухо, он попытался достать оттуда мотылька и сразу же убил его. Выковырял окровавленные ошметки, чувствуя, как к горлу снова подступает тошнота. Вытер палец о джинсы.

– Ты как? – почти благоговейно спросил Бобби, наклоняясь и кладя руку ему на плечо.

– В норме, – выдавил Джонни, и в голове вновь закружили мысли о мотыльках. Он открыл глаза и оглянулся. Рой насекомых летел к лампе и мальчикам, сидевшим под ней.

– Бежим, бежим! – закричал он, пытаясь подняться, перенес вес на больное колено, и нога подогнулась. Джонни упал бы, если бы Чип не схватил его и не поддержал.

– Куда? – спросил Чип, и Джонни всмотрелся в новый коридор. Одинокий мотылек пролетел у него перед глазами – он взмахнул рукой и отогнал насекомое. По стенам коридора тянулись двери, ничем не отличавшиеся друг от друга. Джонни был в замешательстве, а потом вспомнил, как поступил его отец несколько лет назад, когда пытался выбрать место для отпуска. Расстелил карту на обеденном столе, закрыл глаза и ткнул в нее пальцем. Они поехали в Диснейуорлд, и Джонни решил, что это неплохой метод.

Он зажмурился, слушая шелест приближающихся мотыльков, и указал:

– Туда! – а потом открыл глаза. Чип зашагал и потащил за собой Джонни – даже раньше, чем он увидел, что именно выбрал. Бобби бежал впереди. Он остановился у второй с конца двери по левой стороне.

– Пожалуйста, откройся, – услышал Джонни его шепот, но самого Бобби видел плохо – тот терялся в их тенях. Чип вскоре догнал его, и когда все оказались перед дверью, Бобби повернул ручку. Дверь была незаперта.

– Слава богу, – сказал Джонни, снимая руку с плеча Чипа и хромая вслед за Бобби в темную, словно шахта, комнату. Друг поспешил за ним и захлопнул дверь. Джонни услышал тошнотворный шорох – дюжина мотыльков билась о дерево с той стороны.

– А теперь что? – спросил Бобби.

– Что значит – что? – переспросил Джонни, растопырив руки и привалившись к двери, на случай, если мотыльки смогут ее выбить.

– Что нам теперь делать?

– Я не знаю! – Паника возвращалась. Джонни подумал, что никогда еще так не скучал по маме. Как же ему хотелось расплакаться – сесть в этой темной комнате, свернуться в комочек и зареветь.

«Нет! – подумал он. – Это просто дом – здесь должен быть выход!»

– Может, на другом конце комнаты есть дверь? – спросил Чип сдавленным, дрожащим голосом. Джонни его не видел, но чувствовал, что Чип вот-вот сорвется с места.

– Нет, не надо! – воскликнул он, вытянув руку, чтобы удержать друга на месте. – Мы не знаем, что в этой комнате.

Прошло несколько секунд. Мысли мелькали в голове Джонни.

– Мы не можем просто здесь оставаться! – вскричал Чип, отстраняясь от него.

– Нет! – воскликнул Джонни и услышал, как Бобби, словно эхо повторил:

– Чип, стой!

Джонни слышал шаги, но не знал, в какую сторону пошел его друг. В кромешной тьме звуки искажались. Быстрый топот мог доноситься откуда угодно – отовсюду.

А затем – так же быстро, как начались, – шаги замерли. Чип издал какой-то звук:

– Ууух! – и раздался удар.

«Он ударился о дальнюю стену, – подумал Джонни, вжимаясь в дверь и холодея. – Вот и все». Но сам себе не поверил.

Почти сразу за ударом он услышал другой звук, ясный и четкий – что-то тяжелое сдвинулось с места. Как будто закрыли раздвижную заднюю дверь, пришло ему в голову. Но что это?

Скольжение прекратилось, и Джонни подумал, что слышит чье-то тихое дыхание.

«Ла Рю! О боже, он здесь – с нами!»

Затем раздвижная дверь проскрежетала еще раз, быстрее, снова и снова. Дыхание стало тяжелее, словно кто-то – Ла Рю – вымотался.

– Что случилось? – простонал Бобби. Он подошел к Джонни и схватил его за руку. – Джонни, что происходит?

Внезапно в центре комнаты зажегся свет. Джонни поднес ладонь к расширившимся глазам, а потом медленно открыл их.

– Ох, – пискнул он. – О боже.

Скрежетали действительно стеклянные двери в тяжелых металлических рамах, точно такие, как у него дома. Их было четыре – на вмонтированных в пол роликовых дорожках, – и они перегораживали комнату. В футе за стеклом воздвигли стену, к которой крест-накрест прибили куски фанеры. Между дверью и деревом был Чип – лежал на полу в свете ламп.

– Что?.. – спросил Бобби, но Джонни ему не ответил.

– Чип, вставай! – закричал он. – Ла Рю поймал тебя, ты должен очнуться! Ты…

Медовый, насмешливый голос Этьена Ла Рю наполнил комнату, и Джонни замолчал.

– Из дома вдаль – за страхом шли,

И вас привел сюда испуг,

Теперь смотрите, малыши,

Как будет нагнетаться жуть.

Чип пошевелился. Джонни вновь обрел голос и закричал:

– Вставай, ты должен выбраться оттуда!

– Что? – спросил тот из-за стекла и кое-как сел, потирая лоб. Его голос звучал приглушенно – слабо и призрачно.

– Выбирайся оттуда! – воскликнул Джонни, отскакивая от двери и бросаясь к стеклу. Затем – на миг – комната вновь погрузилась во тьму. Джонни замер, и свет включился снова. На пару мгновений он застыл между дверью и стеклом, и все повторилось – на сей раз быстрее. Свет погас и вспыхнул. Начал мигать: быстрее, быстрее, быстрее.

«Стробоскоп? – подумал Джонни, вспоминая лампы, которые использовали в прошлом году, когда пятиклашки ставили «Пиратов Пензанса»[31]. – Зачем?..»

Он посмотрел вверх, пытаясь собраться с мыслями. Между двумя лампами в потолке открылся маленький люк. Оттуда высунулась пара ловких рук с огромным холщовым мешком. Они разжались, и мешок грохнулся рядом с Чипом.

Тут Джонни все понял. Вернее, увидел. Из мешка выбрался мотылек. За ним второй, третий, а затем целая дюжина. Чип, все еще приходивший в себя, уставился на мешок в ужасе. Новые и новые мотыльки взлетали к мигающим огням. Чип вскочил и начал кричать. Джонни подбежал к стеклу, уперся ладонями в холодную поверхность, пытаясь как-то ее сдвинуть. Тщетно – двери были слишком тяжелые.

Еще один мешок упал с потолка, и из него вырвались новые мотыльки. В пульсирующем, неверном свете они скорее дергались, чем летали. Чип бегал туда-сюда, крича, словно разыгрывал жуткую пантомиму. Джонни колотил по стеклу:

– Выпусти его! Пожалуйста, выпусти!

Призрачный голос Ла Рю произнес:

Моих зверушек аппетит

Ужасен до смешного:

Чип-чипс им на зубок один,

И примутся за Джона!

Джонни кричал, молотя кулаками по стеклу. Еще один мешок бухнулся на пол, и новые мотыльки вырвались наружу. Они облепили стекло, их коричнево-серые тела лихорадочно мерцали в мигающем свете. Джонни видел, как Чип завопил и мотылек влетел ему в рот. Крик Чипа оборвался, сменившись рвотным позывом.

– Нет, нет! – заорал Джонни, отчаянно пытаясь выломать двери, скользя ладонями по стеклу.

Медленно, как в кошмарном сне, Чип упал на пол. Лампы мигали над его телом. Он кашлянул снова, и мотылек, залетевший к нему в рот, вывалился наружу, мокрый от слюны. В проблесках бело-голубого света Джонни видел, как несколько мотыльков летят к лицу Чипа, вырвавшись из ближайшего мешка.

«Не кричи, – подумал Джонни, – не открывай рта!»

Но Чип завопил, наверное, ничего не смог с собой поделать. Он встал, вскинул руки, чтобы защитить глаза, но раскрытые в крике губы остались без защиты. Мотыльки ринулись к цели, как звено самолетов, и штук шесть влетело ему в рот.

И снова вопль Чипа оборвался. Его ладонь распласталась по стеклу, колени подогнулись. Он сгорбился, и теперь он напоминал миссис Энгл, живущую на их улице. Старушке было восемьдесят пять лет, и она напоминала знак вопроса. Джонни бездумно прижал руку к стеклу, повторяя жест друга. Мотыльки вились вокруг головы Чипа серо-черной грозовой тучей, двигаясь, как одно огромное существо. Его глаза полезли на лоб, другая – дрожащая – рука вцепилась в горло.

«Он задыхается», – понял Джонни и слабо ударил кулаком по стеклу.

Новый рой мотыльков врезался Чипу в лицо. Джонни в ужасе наблюдал, как двое полезли в ноздри его друга. Чип отшатнулся от окна, слепо пятясь в центр ловушки из дерева и стекла. Другая его рука теперь тоже взлетела к горлу, но не сжимала, а царапала.

– О господи, – сказал Джонни, прижимая к стеклу вторую ладонь. Чип вонзил в горло ногти, и на коже открылись четыре ранки, из которых сразу же потекла кровь. Он принялся царапать шею, теперь уже двумя руками, буквально раздирая ее. Джонни поднял широко распахнутые глаза на лампы – они мерцали, как глаза пришельцев, влажные и умоляющие.

Чип рухнул на деревянный пол, и грохот напугал Джонни сильнее всего. С таким звуком мог бы упасть мешок с картошкой. Почему его издал Чип?

Он почувствовал, что по его щекам текут слезы, но ему было плевать. Чип лежал на полу, содрогаясь. Из его рта сочилась какая-то жидкость, и Джонни просто не мог на это смотреть. Его мутило, он устал и был в ужасе и просто хотел убраться отсюда.

Джонни отвернулся от стеклянной клетки.

– Бобби! – позвал он. Лампы все еще мигали, но у двери никого не было. Снова запаниковав, Джонни закричал еще громче: – БОББИ!

Шум прекратился. И теперь он услышал тихие, судорожные рыдания в одном из темных углов. Бросился через комнату и увидел Бобби, сжавшегося в комочек и плачущего.

– Бобби, нужно идти, – сказал Джонни, вытирая слезы со щек.

– Ты видел, что они сделали? – спросил Бобби, указывая на клетку.

Пару секунд воспоминания пытались проникнуть в голову Джонни. Да, конечно, он видел, но не позволит отвлечь себя. Он помотал головой и сказал:

– Да, но, если мы останемся здесь, нас ждет то же самое.

Бобби не ответил, а потом зажмурился и начал кричать.

«Мне его не уговорить», – подумал Джонни и взял друга за руку, как тогда – на лестнице. Схватил Бобби за футболку и потащил к двери в комнату.

«Откройся, пожалуйста, откройся», – шептал голос в его голове. Это было похоже на мантру, и он не знал, хочет ли получить ответ на эти мольбы. Джонни повернул ручку, и дверь распахнулась. Он вытолкнул в коридор все еще кричавшего Бобби и в последний раз взглянул в комнату. Под мигающим светом мотыльки садились на тело Чипа, накрывая саваном крыльев комок, который когда-то был мальчиком.

– Блин, Чип, – сказал Джонни, с трудом отвернулся и вышел из комнаты. Дверь захлопнулась за ними так, словно вела в склеп. Чип умер. Боже правый, Чип умер.

В коридоре было темно. Пока они прятались в комнате, Ла Рю выключил свет над дверным проемом. Джонни тревожно взглянул в ту сторону, затем обернулся к дверям, черневшим по обеим стенам коридора.

– Идем, – сказал он Бобби, который уже не кричал.

– Куда? – всхлипнул тот.

Мысли Джонни путались. Он понятия не имел, как ответить на этот вопрос.

Они стояли в темноте, дрожа и бессознательно прижимаясь друг к другу. Джонни перестал плакать и наконец сумел забыть о смерти Чипа, пусть и ненадолго. Бобби выглядел просто ужасно. Джонни видел в каком-то шоу, что получить нервный срыв проще простого. По телевизору показывали девушку в больнице – она билась в истерике, кричала, плакала и не могла остановиться. Что, если это случится с Бобби? Вдруг у него нервный срыв? Как этому помешать?

Нужно убираться отсюда, лихорадочно думал Джонни. Он осторожно отпустил Бобби и шагнул к двери у него за спиной.

– Веселья полные штаны! – громыхнул из незримых колонок ужасный голос Этьена Ла Рю:

Веселья полные штаны

За этой дверью – посмотри,

Рискни – свободным станешь ты,

А может быть, умрешь, как Чип!

Рука Джонни зависла над медной ручкой-луковицей. Он не хотел себе врать и вовсе не горел желанием рискнуть и посмотреть.

Развернувшись, он увидел другую дверь и дотронулся до нее. Ла Рю заговорил снова, на этот раз в его голосе звучало зловещее, темное веселье. Словно он едва сдерживался от смеха, но шутка, развлекавшая его, была просто ужасной.

Дверь номер два

Ждет вас двоих,

Откройте ее,

Спешите войти.

Джонни зажмурился. Смятение, ужас и паника наполнили его душу. Какую же дверь выбрать? Куда идти?

Он прикоснулся к другой…

Вперед, вперед,

Оставьте страх,

Внутри никто

Не тронет вас.

… и к другой…

Отлично, Джон,

Смелей входи,

Скорей узнай,

Что выбрал ты!

– Заткнись! – заорал Джонни к потолку. Слезы потекли у него из глаз – но на сей раз не от боли или печали, а от ярости. – Заткнись на хер!

Раньше он никогда не говорил этого слова. Оно было могущественным и освобождало. Бобби, переставший плакать, когда Джонни закричал, уставился на него. Джонни снова схватил друга за руку, почувствовав себя защитником (так оно, впрочем, и было) и потащил его к двери в самом конце коридора.

– Последняя дверь, – отозвался голос Ла Рю. Джонни сделал вид, что не слышит его.

– За ней ждет покой…

– Заткнись, – пробормотал Джонни, хватаясь за дверную ручку.

– Но я бы глядел… – продолжал Ла Рю. Джонни распахнул дверь. Внутри была только тьма.

– Давай, – сказал он Бобби, шагнув за порог, держа Бобби за руку.

– …под ноги, герой.

И полетел камнем во тьму, и Бобби тоже, совсем рядом, и оба они кричали, а потом приземлились, рухнули на землю, и Джонни заорал – жутко и громко, а Бобби затих.

Мрак и мука. Некоторое время Джонни просто лежал и кричал, оглушенный, напуганный, полный боли. Когда ужас падения ушел из его головы, крики оборвались и он сумел сесть.

– Бобби, – позвал он. Ничего. И снова позвал, теперь уже в панике: – Бобби!

Тишина. Перед глазами крутились картинки: Бобби разбил голову – из ушей маленькими струйками течет кровь, а может, он упал на грудь и осколки ребер вонзились во внутренности, или…

«Хватит! – оборвал себя Джонни. – Ничего такого не случилось». Слушая стук крови в ушах, он поправил себя: пока не случилось.

– Бобби! – закричал Джонни, и его голос был каким-то гулким, как у гида, когда они с отцом были в Пещерах Хау в Нью-Йорке. Где же они?

«В подвале, придурок, – мелькнула мысль. – Ты же упал, помнишь?»

– Да, – прошептал он, а потом услышал другой звук. Дыхание? Может, это Бобби? В темноте Джонни склонил голову к плечу. Звук был тихим, быстрым и резким, но он его слышал. Мрачно улыбаясь, Джонни встал и тут же снова упал на землю. Боль прострелила ногу, как пуля. На глаза навернулись слезы. Неужели он что-то сломал при падении? Разве это возможно?

– Нет, – простонал он. – Боже, нет.

Он не мог знать точно, пока снова не встанет. В сидячем положении нога болела гораздо меньше и, наверное, все было не так уж плохо. Он осторожно провел рукой по левой стороне тела, спускаясь к травмированной ноге. Пол под ним был холодным, твердым, но все же поддавался. Он скрючил пальцы, и они пробежали по поверхности, как странные пятипалые звери. Его ногти во что-то погрузились, пусть и не глубоко. «Грязь? – подумал Джонни. – Почему здесь грязь?» Он покачал головой, решив, что не узнает, пока не включится свет. Согнув здоровую ногу и опираясь руками об пол, Джонни сумел сесть на корточки. Левая нога сразу же заболела, но он мог это вытерпеть. Перелома нет, возможно, легкое растяжение. Очень медленно он начал вставать, и боль усилилась, но не настолько, как могла бы. Джонни представил, как кости ломаются, рвут кожу, разбрызгивая кровь.

– Прекрати! – громко прошептал он и замер, зажмурившись, пытаясь уловить звук дыхания, словно закрытые глаза могли ему помочь. Сердце стучало в ушах, а за ним в чернильной тьме шелестели крылышки мотыльков. Содрогнувшись, он отогнал воспоминания о Чипе, прижавшем ладонь к стеклу и задыхавшемся. Джонни хотел снова одернуть себя, на этот раз громче, но вспыхнул свет.

Под веками заплясали белесые и желтоватые послеобразы – всегда прячущиеся во тьме. Он боялся света. Когда в этой психушке включали лампы, случалось страшное. Крылышки мотыльков зашелестели быстрее. Надо бежать или отмахиваться от них, а значит, видеть. Кроме того, он волновался о Бобби – о друге, который дышал, но не отвечал ему.

Джонни медленно открывал глаза. От яркого света они заболели. Он прикрыл лицо ладонью и распахнул их. Источник света был прямо перед ним – соллюкс[32], такой же мама включала в теплице на заднем дворе. Мотыльки неистово бились о лампы. Пока их было мало, и Джонни немного полегчало. Он отвел руку от глаз, повернулся вправо, пытаясь найти Бобби, но вместо этого наткнулся на серую разлагающуюся человеческую голову, насаженную на длинную палку. Мотыльки копошились в глазницах и ноздрях, деловито, как пчелы в улье. Нижняя челюсть давно отвалилась, а верхняя скалилась злой усмешкой. Джон с полминуты смотрел на череп, не в силах вздохнуть, заговорить, закричать. Затем мотылек вылетел из мертвой головы и сел ему на лицо.

Паника охватила Джонни, и он побежал, зажмурившись и размахивая руками. Он опять врезался во что-то, его глаза распахнулись, и еще один череп слетел с палки и разбился о холодный пол подвала.

Джонни замер, не в силах поверить, что натворил. Оцепенев от ужаса, он снова хотел закричать, но изо рта вырвались лишь хриплые, полузадушенные всхлипы. Джонни отвернулся. Увидел еще четыре черепа на палках, врытых в землю в маленьком саду.

Гниющие помидоры привалились к высокой каменной стене в конце подвала. Мотыльки сновали в воздухе, но пока не заполонили его и не пугали так, как наверху. Головы смотрели на него пустыми глазницами, и он заметил, что все они маленькие. Детские?

Внизу слева раздался тихий стон, и Джонни содрогнулся от страха. «Это один из детских призраков, – подумал он. – Забудь о мотыльках, тебя убьют мертвецы, потому, что ты жив, а они – нет». Мысль промелькнула у него в голове, а потом он, почти против воли, оглянулся и увидел ребенка. Живого. Это был Бобби. Он лежал на грядке, ворочаясь в грязи, и, похоже, начал приходить в себя.

– Бобби? – спросил Джонни, сразу позабыв про мрачный сад вокруг. – Бобби, ты как?

Мальчик, упавший спиной на твердую землю, перекатился на бок и зажмурился еще сильнее.

– Бобби, пожалуйста, – умолял Джонни, гадая, не впал ли его друг в кому, как показывали по телевизору. Боже, что тогда делать? Он ткнул Бобби пальцем в бок, пытаясь привести его в чувство. – Давай же, Боб.

Джонни наклонился, думая только о нем, схватил за плечи и встряхнул. Собирался сказать «очнись» еще раз, но глаза Бобби распахнулись – голубые, как небо – и уставились на него.

– Господи, Бобби, я подумал, что ты в… – начал он, и тут Бобби закричал. Его глаза полезли на лоб, и он вскинул руку, указывая на что-то за спиной Джонни. Тот обернулся и снова увидел один из черепов, взиравший на них мертвыми дырами. На секунду Джонни захотелось завопить вместе с Бобби – кричать, пока не охрипнет, глядя этот фильм ужасов, ставший реальностью… но прошла секунда. Джонни все еще был напуган, но мог вытерпеть несколько черепов. Они ведь видели один у ворот «Мира Кошмаров»? Это просто кости, они не причинят зла.

«Разве что призраки…» – лихорадочно зашептал внутренний голос, но Джонни, удивив сам себя, оборвал его. «Нет здесь никаких призраков, – возразил он, мрачно улыбнувшись. – Это просто несколько голов».

Он повернулся к Бобби, схватил его за плечи. Глядя в испуганное, дергающееся лицо друга, Джонни сам едва не заплакал, но сдержал слезы.

– Бобби, послушай, – сказал он спокойно, почти по-взрослому. Бобби продолжал плакать, указывая на остальные головы на палках. – Это просто кучка черепов, Бобби.

Тот зарыдал еще сильней. Джонни охватило отчаяние. Больше всего на свете он хотел убраться отсюда, но не собирался бросать Бобби. Его друг не должен разделить судьбу детей, чьи головы остались в грязном подвале. Не должен умереть, как Чип. Боже.

Джонни встал – нога ныла, но не кричала от боли. Наклонился, взял Бобби под мышки и начал его поднимать. Он был не намного сильнее друга, но уровень адреналина в крови зашкаливал. Джонни потащил его, прислонил к каменной стене в конце сада. Бобби сразу перестал кричать.

– Закончил? – заорал Джонни. Бобби, выглядевший еще более напуганным, чем когда увидел черепа, кивнул. Его лицо дрогнуло, как будто он собирался заплакать. Джонни понимал его, но не собирался ему потакать.

– Бобби, нужно выбираться отсюда. Понимаешь? – Бобби снова кивнул. – Ладно. Хорошо. Тип, что привел нас сюда, будет играть с нами до самого конца. Мы ему этого не позволим, да?

Он смотрел, как по щеке друга скатилась одинокая слеза. Очень тихо Бобби спросил:

– А как же Чип?

Сердце Джонни сжалось. Сдерживаясь изо всех сил, чтобы не заплакать, он ответил:

– Чип мертв, Бобби. Но если мы будем думать об этом, Ла Рю победит и убьет нас. Мы не позволим ему этого сделать.

Словно услышав его, где-то наверху загрохотал голос, полнный зловещего веселья:

– Добро пожаловать в мой сад

И в круг моих друзей,

Останьтесь с ними – на шестах,

Вам не уйти теперь.

Сражайся, беги,

Но головы

Не сбережешь, поверь.

Глаза Бобби полезли на лоб, он втянул воздух, чтобы завопить, но Джонни зажал ему рот, не дав крику вырваться наружу.

– Как ты не понимаешь? – резко спросил он. – Это ему и нужно! Он хочет, чтобы мы сошли с умаот страха, тогда ему будет легче нас… убить!

Глаза Бобби все еще были огромными, но стон стих. Джонни медленно убрал руку и посмотрел на друга.

– Нужно действовать вместе, Бобби.

– Я не хочу умирать, – пискнул тот.

– И я тоже. Мы выберемся отсюда.

Бобби спросил:

– Обещаешь?

От этих слов что-то дрогнуло в груди Джонни. Обещаю ли я? Это вопрос для мужчины. Я не отвечу, я же просто ребенок.

Затем он вспомнил взрослый голос, которым говорил, прислонив Бобби к стене. Вспомнил, как отогнал воспоминания о смерти Чипа и справился с черепами. Что, если он уже вырос? Что это значило?

– Да, – помолчав, сказал он. – Да. Обещаю.

– Спасибо, – ответил Бобби, и Джонни снова захотелось заплакать.

Через минуту он оглядывал комнату. Головы больше не пугали. Джонни решил, что привыкнуть можно ко всему. Отмахиваясь от мотыльков, он подошел к одному из черепов и подумал, что палки у них какие-то странные.

Это не палки, поправил себя он. Это инструменты.

Джонни прикоснулся к черепу. Палка закачалась в грязи, и на секунду ему показалось, что она упадет. Когда этого не случилось, Джонни с облегчением выдохнул. Набравшись храбрости, он вытянул руки и обхватил ладонями гниющую голову.

– Что ты делаешь? – хрипло воскликнул Бобби у него за спиной, и Джонни вздрогнул. Руки соскользнули, он едва не уронил череп, но все же сумел удержать. Изнутри, как странное серое вещество, брызнули мотыльки. Живот скрутило, и Джонни подумал, что его снова вырвет. Почему-то он не боялся черепов, но мотыльки приводили его в ужас. Джонни обернулся и увидел, что насекомых стало больше с тех пор, как включился свет. Гораздо больше.

Надо убираться, пока не случилось что-то плохое, подумал он и сказал Бобби:

– Думаю, это садовые инструменты. Они нам пригодятся.

– Фу, – выдавил тот, но не отвел взгляда, когда Джонни снял череп с шеста и аккуратно положил на землю. Обеими руками схватил длинную палку и выдернул ее из земли. Она поддалась удивительно легко: внизу оказались грабли с шестью зубцами.

Джонни протянул их Бобби. Тот побледнел, но взялся за рукоятку. Хорошо, подумал Джонни. Подошел к другому черепу, снял его и обнаружил под ним лопату. Направился к третьему, и Бобби сказал:

– Не думаю, что смогу унести больше.

Джонни взялся за третий череп.

– Знаю, – ответил он, отворачиваясь и закрывая глаза, когда мотыльки полетели наружу. – Но я все равно хочу их снять. Это неправильно.

Закончив, Джонни замер на границе светового круга, вглядываясь во тьму подвала. Кажется, в дальней стене чернела дверь, но он не знал, так ли это. Мотыльки заполнили подвал. Пора было уходить.

Он вытащил ремень из штанов, сложил и убрал в задний карман. В одну из петелек на джинсах сунул молоток, найденный в конце огородика. Лопату – взрослую, не детскую – взял в левую руку. У него за спиной Бобби держал грабли – они были чуть меньше, но все равно выглядели странно. Глаза Джонни скользнули по сторонам, изучая тьму, в которую придется войти. Пусто – только тихий размеренный шелест крыльев. Мотыльки, проклятые мотыльки.

Он обернулся и медленно прошел по саду мертвых.

– Что ты делаешь? – спросил Бобби, но Джонни не ответил. Его сердце словно оледенело, паника прекратилась. Значит, так чувствуют себя взрослые? Он не хотел этого знать.

Соллюкс висел в углу низкого потолка, дыша теплом. С секунду Джонни смотрел на свет, сжимая древко лопаты и обливаясь потом. Затем вспомнил весенний сезон младшей лиги и поднял лопату, как биту – в день, когда «Акулы» победили «Львов». Зажмурившись, размахнулся и врезал по стеклянной лампе. В воздухе затрещало электричество, брызнули искры. Позади вскрикнул Бобби.

Теперь он слышал мотыльков, но больше не видел их. Уже хорошо.

Он нас теперь тоже не видит, подумал Джонни. Эта мысль удивила его. На секунду он замер: как Ла Рю наблюдал за ними? Он знал, куда они идут, комментировал их действия жуткими стишками. Использовал камеры? Повсюду в доме стояли колонки, из которых звучал его безумный голос, а значит, могла быть и другая техника.

Это не имело значения. Важно было выбраться из этой психушки. Живыми.

Джонни развернулся и осторожно пошел назад, жалея ногу, которая еще немного болела.

– Вперед, – сказал он, когда под подошвой что-то влажно хлюпнуло – скорее всего, какой-то овощ. Это тоже не имело значения. Он продолжил идти, прислушиваясь к дыханию Бобби у себя за спиной, в темной-претемной комнате, нащупывая дорогу лопатой, как слепой – тростью. Через несколько секунд он ударился плечом о косяк. Наверное, это дверь, которую он заметил, когда свет еще горел.

– Осторожнее, – прошептал он Бобби. – Впереди проход.

– Ладно, – откликнулся друг, и его голос почти не дрожал, хотя ему было очень страшно. «Молодец, Бобби», – горько улыбнувшись, подумал Джонни.

«Знать бы, где мы», – мелькнуло в мозгу. Ла Рю словно прочел эту мысль: над головой Джонни вспыхнул яркий свет. За спиной ахнул Бобби. Мотыльки ринулись к лампе, как голодающие на пир. Джонни поднял глаза, и страх ледяной иглой пронзил его сердце. Голос Этьена Ла Рю был все таким же холодным, но звучал теперь тихо, как будто колонки находились далеко:

Я вижу вас,

А вы меня – нет,

Хватит играть,

Вам не выйти на свет.

– Это ты так думаешь, – тихо сказал Джонни, быстро оглядываясь. Они были в какой-то кладовке. Вдоль стен тянулись грубо сколоченные деревянные полки, ломившиеся от разных консервов и банок. В большинстве из них было варенье. Сердце Джонни сжалось от странной тоски. «Бабушка тоже иногда его делает, – мелькнула мысль. – Увижу ли я ее снова?»

Печаль грозила лишить Джонни самообладания, но он ей этого не позволил. Не хотел, чтобы Бобби увидел, как он сломается, – ни за что на свете. Вместо этого он размахнулся и лопатой разбил и эту лампу тоже. В воздухе разлился запах озона пополам с тошнотворной вонью сгорающих заживо мотыльков.

Пока гасли последние искры, Джонни разглядел впереди лучик света – не от ярких высоковольтных ламп Ла Рю, но природного, льющегося сверху.

– Видишь?.. – начал он, и тут Бобби у него за спиной крикнул:

– Это выход! – и, оттолкнув его, бросился туда, где действительно могло быть спасение. Джонни хотел бежать следом, но испугался. Вдруг это ловушка? Что-то вроде комнаты, где умер Чип?

– Бобби, стой! – окликнул он, но тот продолжал бежать, крича:

– Это выход, выход! Мы выбрались!

Медленно и осторожно Джонни последовал за ним. Теперь он видел силуэт Бобби в тусклом свете, льющемся сквозь квадратное окно наверху. Фигурка остановилась, и Джонни услышал, как Бобби радостно воскликнул:

– Это дверь на улицу!

Джонни заставил себя не спешить. Это все еще могла быть ловушка. Откуда ни возьмись, могли появиться ножи и отрезать им головы, и все же он сходил с ума от нетерпения. Бобби нашел выход, и они наконец спасутся. Джонни надеялся, что это не слишком просто, чтобы оказаться правдой.

Подойдя к другу, он с отчаянием почувствовал: да, их обманули. Прежде, чем Бобби открыл рот, Джонни все понял. Ла Рю не отпустит их так просто. У него на них планы.

Добежав до выхода, Бобби вцепился в дверную ручку и начал лихорадочно ее крутить. В верхней части двери было четыре маленьких стеклышка, разделенных деревянным крестом, таким же, как в старых окнах у бабушки Джонни. К несчастью, эти оконца были скрыты за коваными решетками. Прутья стояли так близко, что и руки не высунуть.

Конечно, дверь была заперта.

«Никаких хитрых ловушек», – подумал Джонни, глядя в бесполезные окна. Где-то далеко плясали в ночи огоньки. Фонари «Мира Кошмаров». Люди совсем рядом, а их посадили в клетку, точно зверей. Сколько времени они шли от ярмарки до этого дома? Десять минут? Всего десять минут, и один из них умер.

– Боже, – прошептал Джонни, на секунду забыв обо всем, кроме того, что выход так близко – и так далеко. «Никаких хитрых ловушек, – снова подумал он, – Ла Рю они не нужны. Он просто хочет, чтобы мы видели свет. Знает, что нам будет плохо. И он прав, черт возьми. Это больно».

– Идем, – устало сказал он Бобби, ожидая новых слез и истерики, вроде той, когда Бобби увидел черепа. Налево уходил еще один темный коридор, и Джонни поплелся туда, готовясь опять услышать плач. Бобби молчал. Джонни оглянулся, чтобы убедиться, что друг идет за ним, и остановился. Бобби все еще смотрел на огоньки ярмарки, с которой они пришли. Вопреки ожиданиям, он не плакал и не кричал. Просто глядел.

– Бобби? – позвал Джонни.

Год назад они с Бобби и Чипом зависали в домике на дереве и читали комиксы. Никто не хотел говорить о том, что было у всех на уме. За неделю до этого отец Бобби разбился, возвращаясь с работы на автобусе. Бобби, болтливый, как Чип, если его раззадорить, тогда много молчал. Воздух в домике был густым, словно рагу, которое иногда готовила мама Джонни. Вдруг Бобби отложил комикс – про Бэтмена, его любимый – уставился на них пустыми глазами и сказал:

– Я умру. И вы тоже. Все. Мы все умрем, – а затем поднял комикс и снова начал читать.

Теперь он смотрел в окно, обещавшее свободу, и Джонни видел, как огоньки парка мерцают в его глазах, таких же пустых, как в тот день.

Жутким взрослым голосом Бобби сказал:

– Нам никогда не выбраться из этого дома.

– Нет, Бобби, – возразил Джонни и положил руку ему на плечо. Друг не стряхнул ее, но по спине Джонни пробежал холодок, и он сам отстранился.

– Ты видел, что случилось с Чипом. Нас ждет то же самое. Тебя и меня. Мы здесь умрем.

– Нет, если не будем останавливаться. Если поднимемся…

– Ты обещал. Сказал, что мы выберемся.

Джонни испуганно смотрел на друга. В голосе Бобби была ненависть, направленная не на Ла Рю, не на то, что с ними случилось, – на него.

– Да, именно так, – ответил он и улыбнулся, хотя и неискренне.

– Лжец, – сказал Бобби тем же холодным голосом – страшнее черепов и мотыльков. В этом жутком мире появились новые ужасы, и все же рядом был друг – мальчишка, которого Джонни знал с детского сада. Его жизнь превратилась в кошмар, но он бы справился. А новый Бобби его пугал. Только не сейчас.

Он хотел сказать что-нибудь, чтобы все исправить и идти дальше, но Бобби развернулся и бросился в темный коридор. Не позволяя себе думать и говорить, Джонни последовал за ним.

Что, если его обещание – ложь?

В конце коридора оказалась новая лестница, более устойчивая. Джонни ударил лопатой по одной из ступенек, прежде чем они начали подниматься, и выбил из нее искру.

– Бетонная, – пробормотал он.

– Хорошо, – ответил Бобби – не жутким, взрослым голосом, и Джонни, пусть и ненамного, стало легче. – Ты готов?

– Ага, – сказал он, снова опуская лопату на ступеньку. – Держись за стену и нащупывай дорогу граблями.

Бобби что-то проворчал, и Джонни решил, что это «ладно».

Он услышал, как ступенькой выше под подошвами друга скрипнул песок, и с опаской двинулся вперед. Он вспомнил прошлую лестницу, на которой они стояли. Держа в одной руке лопату и нащупывая путь, а другой упираясь в стену, он начал медленно подниматься. От нервов крутило живот.

Через несколько секунд сверху раздался голос Бобби:

– Я у двери.

Эмоции прыгали внутри, как резиновые мячики. Что, если это еще одна ловушка? А может, выход? Что было за первой дверью?

– Подожди! – откликнулся он, а потом встал рядом с Бобби и прикоснулся к деревянной поверхности.

– Толстая, – прошептал он, прикладывая ухо к двери. – С той стороны ничего не слышно.

– Думаешь, это опять ловушка, как с Чипом?

– Может быть, – сказал Джонни, пытаясь отыскать ручку, и наконец нащупал ее. Несколько секунд было тихо.

– Кажется, я кое-что придумал, – сказал Бобби живее, чем мальчик у выхода из подвала, но не так, как раньше.

«Его прежнее “я” умерло, Джонни, ты знаешь это, – произнес внутренний голос. – Твое – тоже. Вы больше не дети».

Джонни закрыл глаза и спросил:

– Что?

– Давай толкнем дверь и прижмемся к стенам. Если что-то выскочит оттуда, оно нас не зацепит.

Джонни оценил эту идею и, поскольку не мог придумать ничего лучше, согласился.

– Считаем до трех, – сказал Бобби. Джонни кивнул, улыбнулся, вспомнил, что друг его не видит, и стал считать:

– Раз, два, три!

Схватил дверную ручку, дернул ее на себя и быстрым движением распахнул дверь. С секунду было тихо. Потом голос незримого хозяина, зловещий и жуткий, полился из незримых же колонок.

– Вы видели моих друзей

И как я их кормлю,

Теперь узрите колыбель,

Их маленький приют!

– Вот черт, – сказал Бобби, и на них обрушились сотни мотыльков.

Джонни вскинул руки в уже привычном защитном жесте. Лопата, лязгнув, упала на пол. Глядя между пальцами, он увидел комнату за дверью. Когда-то там была кухня, а теперь внутри обитали тысячи мотыльков – летели к ним под ультрафиолетовыми лампами.

Он успел увидеть маленькие деревца и большие камни у стены, но мотыльки лезли ему в глаза так же, как в горло Чипа.

Бобби стоял напротив и визжал, как девчонка. Его было почти не слышно сквозь шелест сотен крыльев. Джонни повернулся к нему и увидел, как мотылек влетает в раскрытый рот друга.

«Только не снова!» – подумал он, его сердце упало. Он пригнулся и шагнул к Бобби, выплюнувшего мотылька на пол. Джонни посмотрел вниз – на насекомое, уродливое и коричневое, корчившееся на лестнице у ног Бобби. Сделал еще шаг, раздавил мотылька и одной рукой закрыл Бобби рот.

Другой он зажимал себе нос. Наклонившись к уху друга, Джонни разомкнул губы и закричал:

– Держи рот и нос закрытыми! Так они не попадут внутрь!

Отодвинулся, увидел, что друг яростно кивает, и отступил в сторону. Бобби немного наклонил голову, прикрывая ладонью глаза. Грабли выпали у него из рук. Он привалился к косяку, приложил руку к носу и рту, словно хотел рассказать секрет. Теперь его губы были закрыты.

Бобби смотрел на кухню округлившимися от страха глазами. Джонни почти слышал его мысли о Чипе. Черт, трудно было об этом не думать. Только через пару секунд Джонни решился отвлечь Бобби от моря мотыльков. Он дотронулся до плеча друга, и тот повернулся, глядя на него с ужасом, а потом снова уставился на кухню. Наверное, в комнате мотыльков была дверь. Если так, Джонни хотел дойти до нее. Что потом, он не знал, но возвращаться в подвал с черепами нельзя. Там их ждет только смерть.

Наконец Бобби понял, что Джонни задумал. Покачал головой и зажмурился. «Ты меня не заставишь!» – кричал весь его вид.

Джонни приоткрыл глаза шире, всматриваясь в дверной проем. В голове и в животе гнев боролся со страхом. Значит, не заставлю?

Бобби снова помотал головой, прижимая ладони к лицу. Мотыльки отскакивали от сжатых пальцев, как пули от камней.

– Прекрати это! – закричал Бобби, и его голос зазвенел от паники. – Пожалуйста, прекрати!

Джонни снова шагнул к нему. Убрал руку от носа и схватил его за рукав. «Не думаю, что он злится, просто напуган», – подумал Джонни, и от этой мысли ему стало грустно. Рассерженный Бобби испытывал его терпение, напуганный – становился настоящей проблемой. А ему, подумал Джонни, новые проблемы не нужны.

Он наклонился к уху Бобби:

– Я иду туда! – заорал он. – Думаю, на кухне есть дверь! Делай что хочешь, но я ухожу!

Бобби повернулся, глядя на него сквозь пальцы. «Снова злится», – подумал Джонни и почему-то почувствовал облегчение.

– Идем, – сказал он. Опустил голову, отступил от Бобби и повернулся навстречу туче мотыльков. Ему хватило одного взгляда вниз, чтобы заметить брошенную лопату. Он поднял ее. Прижал к груди, словно солдат – винтовку.

А затем бросился в самое сердце мотыльковой страны. Сбоку, за бурей насекомых, промелькнул маленький лесок – деревца в кадках. По полу были разбросаны камни, и он едва не споткнулся об один из них. Джонни прищурился, чтобы лучше видеть в ультрафиолетовой дымке. Он оказался прав. В конце западной стены была большая деревянная дверь. Над ней висели два огромных, выключенных прожектора. Конечно, она была закрыта, но «закрыта» не значит «заперта».

«В этом доме – значит», – прошептал предательский внутренний голос, но Джонни не стал его слушать.

К нему приближался огромный рой мотыльков, и он понял, что оставил нос и рот открытыми. Действуя инстинктивно, Джонни остановился и вскинул лопату, отмахиваясь от насекомых. Несколько громких «плюх!» разнеслось в спертом воздухе. Ему на голову посыпались мертвые мотыльки. Он даже не стал их стряхивать. Просто побежал, снова прижимая лопату к груди.

Что-то крупное промчалось мимо него слева. Он вскрикнул от ужаса. В голове вспыхнули образы гигантских мотыльков-убийц. Затем он увидел впереди Бобби, державшего грабли так же, как он – лопату. Это похоже на папины любимые ужасы пятидесятых, подумал Джонни. Армия мальчишек против мотыльков-убийц. Несмотря на все, что случилось, несмотря на окружавший его кошмар, Джонни захихикал.

Он подбежал к двери следом за Бобби. Тот сунул грабли под мышку, закрывая руками нос и рот.

– Что смешного? – приглушенно спросил он. – Чесмжноо? – и Джонни рассмеялся еще сильнее, хватаясь за косяк и складываясь вдвое. Внутренний голос кричал: «Ты у двери, дурак, беги! Беги!» Но он ничего не мог с собой поделать. Истерический смех был для него, как еда для голодного. Он им упивался. «Если я смеюсь, – думал Джонни, – значит, еще жив».

Вскинув глаза, прикрывая рукой нос и рот, он увидел, что Бобби тоже хихикает – его тело содрогалось в ультрафиолете. «Выкуси, Ла Рю, – подумал Джонни и наконец перестал смеяться. – По-твоему не бывать».

Бобби убрал руку ото рта.

– Прижимаемся к стенам, – сказал он, чуть улыбаясь, и Джонни сделал, как велено. Бобби протянул руку и распахнул дверь.

– Что? – спросил Джонни. – Какого черта?..

Бобби прислонился к стене, сжимая грабли обеими руками:

– Что там?

Дверь была открыта, и мальчишки с изумлением заглянули в проем. Дверную раму посередине разделяла тонкая белая стена. Свет ультрафиолетовых ламп у них за спиной не проникал в глубины двух комнат, но Джонни решил, что перегородка тянется от порога до задней стены. Он открыл рот, чтобы ответить Бобби, и над их головами громыхнул ужасно знакомый голос:

Мальчишки, время выбирать,

Налево или направо вам,

Не будет зла, если верен выбор,

А если – нет, вас ждет погибель!

– Ненавижу его, – сказал Бобби.

– Я тоже, – согласился Джонни, и над их головами с лязгом включились два огромных прожектора. Мальчики медленно развернулись. Мотыльки, которые раньше раздражали, но опасными не были, мчались к свету… и к детям под ним.

«Или мотылялись», – подумал Джонни и едва не расхохотался снова. Проглотив смех, он отвернулся от мотыльков и закричал Бобби:

– Идем!

Инстинктивно он метнулся налево, захлопнув дверь свободной рукой. Свет прожекторов и ультрафиолетовых ламп как отрезало. Нижняя часть двери вплотную подходила к порогу, и темнота была полной.

Пара мотыльков врезалась ему в затылок, и Джонни отмахнулся от них.

– Бобби? – спросил он, но вокруг была тишина. Джонни позвал громче. – Бобби!

И услышал приглушенный ответ:

– Джонни! – и осторожно подошел к перегородке.

– Бобби? Ты там?

– Да! Тут совсем мало места – только кирпичные стены.

«Черт, – подумал Джонни. – Разделить нас и поймать Бобби в ловушку. Тут уже не до смеха, Ла Рю».

– Ладно, не бойся, – откликнулся Джонни. – Сейчас я открою дверь, и ты проскочишь ко мне.

Джонни направился к выходу, держась за стену одной рукой, а в другой сжимая лопату. Через пару секунд он добрался до двери и, ощупав ее, нашел ручку. Повернул. Влажная ладонь скользнула по ней, но она словно окаменела. Нахмурившись, глядя во тьму – туда, где были его пальцы, Джонни повернул ручку в другую сторону. Она чуть подалась и остановилась.

– О нет, – пробормотал Джонни. – Нет, нет, нет. Пожалуйста, скажи, что она не захлопнулась. Пожалуйста, боже.

Он начал дергать ее снова – туда-сюда. В панике отбросил лопату и ударил в дверь плечом. Боль обожгла руку, словно разряд, но дерево не поддалось.

– Бобби, – сказал он. – У нас маленькая проблема.

– Боже! – вскрикнул за стеной Бобби.

Джонни сказал ему:

– Нет, не волнуйся, сейчас я что-нибудь придумаю.

– Джонни, помоги! – закричал Бобби на той стороне.

– Не бойся, – рассеянно откликнулся Джонни. – Я вытащу тебя оттуда.

Он хотел подумать об этом, но тут Бобби завопил, словно его резали:

– Он включает шланги!

Шланги? Шланги?

– Они спускаются с потолка! Она наполняется водой, Джонни! – закричал Бобби. – Я в коробке, и она наполняется водой!

– Господи, – потрясенно прошептал Бобби.

Где-то наверху Джонни услышал тихое пронзительное хихиканье Этьена Ла Рю, и кровь застыла у него в жилах.

«Бобби утонет, – подумал Джонни. – Утонет внутри дома. Сначала умер Чип, теперь черед Бобби, а я останусь напоследок – один в темноте».

– Нет! – закричал он. – Нет, так нечестно!

Воя от гнева, Джонни замолотил кулаками по стене – теряя надежду с каждым ударом:

– Нет!

За стеной Бобби начал кричать, словно эти вопли были заразны.

– Она поднимается! – орал Бобби, вне себя от страха. – Господи, помоги!

В отчаянии Джонни врезал по стене в последний раз. Что-то ударило его в лицо, и он закричал, испугавшись, что мотыльки с кухни каким-то образом проникли сюда. Но это были не они. Джонни провел двумя пальцами по горячей, потной щеке, и его озарило. Не мотыльки. Кусочек гипса.

– Джонни! – заорал Бобби.

– Используй грабли! – отозвался Джонни, пытаясь нащупать лопату. – Стена гипсовая! Можно ее сломать!

– Что? – выкрикнул Бобби. Кажется, он задыхался. Кажется, у него под ногами хлюпала вода.

– Черт, – пробормотал Джонни, и наконец его рука нашла рукоятку лопаты. Фыркнув, Джонни поднял ее – вскинул, как штык.

– Отойди! – велел он и ткнул лопатой в стену. Лезвие с удивительной легкостью вошло в гипс. Ухмыляясь, словно маньяк, он выдернул лопату из стены и снова туда вогнал. Вытаскивая лезвие, он рванул его вверх, отколов от стены огромный кусок гипса. Джонни ощупал стену: посередине появилась дыра. Он провел пальцами по краю, и вниз полетела гипсовая крошка.

«Почему из нее не льется вода? – лихорадочно думал он. – Она должна сюда хлынуть, я же пробил стену». Он поднял лопату и просунул ее в дыру. Она вошла на несколько дюймов и остановилась, наткнувшись на преграду. «Стена не сплошная, – подумал Джонни, готовясь снова ударить. – Она полая».

– Осторожно, Бобби, – позвал он, но ответа не было. – Бобби?

Ничего.

– О господи, – сказал он и ткнул лопатой в дыру – во вторую стену, словно вгоняя нож в подтаявшее масло. Вода брызнула ему на ноги. Он отодвинулся от ручейка и снова ударил лопатой. Теперь сломалась и вторая стена – вода хлынула на пол и промочила его кроссовки. Джонни услышал глухой удар с той стороны. Бобби.

– Бобби! – позвал он, пытаясь пролезть в дыру. Вода, бьющая из стены, мешала, и он попятился, желая расколотить все к чертям. Вскоре поток, заливавший пол, ослаб. Джонни бросился в дыру и пролез в другую комнату.

– Бобби? – позвал он, и его колено наткнулось на что-то мягкое и мокрое. На ногу Бобби? Слева раздалось слабое:

– О.

– Бобби? – снова спросил он.

– Я об стену головой ударился, – ответил Бобби. Его голос был усталым и детским. Он хотел сказать что-то еще, но вместо этого влажно закашлялся.

– Ты как? – спросил Джонни. Протянул руку и хлопнул его по спине. Вспомнил, как это делала мама, когда он – пятилетний – едва не утонул в бабушкином бассейне. Сердце сжалось при мысли о маме. Ужасно захотелось снова ее увидеть.

– Я промок, – просто сказал Бобби. – Я домой хочу.

– Ладно, – ответил Джонни и, удивив самого себя, обнял его. Бобби замер, а потом прижался к нему. По щекам Джонни снова потекли слезы.

– Я думал, ты умрешь, – сказал он.

– И я, – ответил Бобби, и голос его дрогнул, словно он тоже плакал.

С минуту друзья сидели в темноте. Они замерзли и промокли, но, впервые с тех пор, как вошли в этот кошмарный дом, почувствовали надежду.

Мальчики стояли в конце пустой комнаты, напротив гипсовой стены, измотанные, усталые, но живые. Впереди была новая лестница, уводившая в неведомую тьму.

– Хочешь наверх? – спросил Джонни.

– А у нас есть выбор? – произнес Бобби. Теперь он говорил как взрослый, и ответа не требовалось. Джонни начал подниматься, Бобби пошел за ним. Наверху, естественно, была еще одна дверь. Джонни вздохнул.

– Действуем так же? – спросил он.

– Ага.

Джонни попятился к перилам и услышал, как Бобби прижался к стене.

– На счет три: раз, два, три. – Он крутанул ручку и распахнул дверь. Зажмурился, чтобы не видеть новый кошмар, если тот выскочит из комнаты.

Ничего не случилось. Джонни открыл глаза и не слишком-то удивился, обнаружив, что они снова оказались в коридоре второго этажа – рядом с комнатой, в которой убили Чипа.

Тусклый свет струился из дальнего конца коридора, где он едва не погиб – на другой лестнице. На секунду Джонни подумал, что проще сдаться. Они ходят кругами. Ла Рю будет мучить их до тех пор, пока они не устанут и не прекратят сопротивляться.

Затем он посмотрел вверх и увидел что-то, чего раньше не замечал. Дверцу в потолке. Люк на чердак.

В голове замелькали воспоминания: мешки с мотыльками, падавшие с потолка, свисавшие оттуда шланги. Сердце Джонни подпрыгнуло, но его радость была зловещей. Он наклонился к Бобби, понимая, что если Ла Рю их видит, то, наверное, может и слышать.

Прошептал:

– Ла Рю наверху – на чердаке.

Бобби взглянул в потолок, а затем посмотрел на Джонни и кивнул.

– Наверное, у него есть ключи.

– Как мы заберемся туда? – спросил Бобби. – Разве он нас не увидит?

Джонни снова посмотрел на дверцу и заметил коротенькую веревочку с большим узлом на конце.

– Мы сможем, – сказал он, поворачиваясь к другу. – Может, он и увидит нас, что с того? Ты сам говорил. У нас нет выбора.

Бобби снова кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Как мы туда попадем?

– Дай мне грабли. – Они обменялись инструментами и шагнули в коридор. Джонни посмотрел вверх. Поднявшись на цыпочки и держа грабли за самый конец рукояти, он смог поддеть зубьями узел. Собрался потянуть, но над одной из дверей с лязгом вспыхнула лампа. Почти сразу же коридор наполнился мотыльками, летевшими на свет.

Сверху раздался голос Ла Рю:

Из всех кошмаров, что видели тут,

Самый ужасный ждет наверху.

– Плевать, – пробормотал Джонни.

Его глаза привыкли к свету, и, прищурившись, он заметил маленькую колонку за лампой. В футе от нее крохотный черный предмет жужжал, как электронный шмель. Его стеклянный глаз уставился на Джонни, гудя и поворачиваясь. Видеокамера.

Бобби проследил за его взглядом. Улыбнулся и показал в немигающий объектив средний палец. Крякнув, Джонни потянул грабли на себя. Дверца люка скрипнула и чуть-чуть приоткрылась. Он дернул снова, на сей раз сильнее. Бобби подошел к нему, встал на цыпочки, ухватился за рукоятку повыше. На счет три они рванули грабли вниз, и дверца распахнулась. Из нее, раскрываясь, выпала складная лестница и уперлась в пол. Мальчики поглядели наверх. В отверстии люка стоял Ла Рю и смотрел на них.

Он приоткрыл рот, словно хотел что-то сказать, но потом отвернулся и взял маленький холщовый мешок. Джонни знал, что внутри, но больше не боялся. В мире мотыльков мешок, полный этих тварей, уже не пугал. Он повернулся к Бобби, отдал ему грабли, взял лопату и снова посмотрел вверх.

Ла Рю бросил мешок. Он упал Джонни на голову – мотыльки вырвались на волю. Джонни скинул мешок вниз и встал на ступеньку. Ла Рю хрюкнул от удивления и потянулся к другому мешку. Джонни растянул губы в улыбке и сжал зубы, так, чтобы мотыльки не попали в рот. Несколько врезалось ему в зубы, но он стряхнул их. Держа лопату в одной руке, Джонни полез наверх. Еще один мешок стукнул его по голове и свалился вниз. Из него тоже вылетели мотыльки, но Джонни даже не дернулся. Если у Ла Рю есть ключи от этого кошмарного дома, он их найдет.

– Нет! – сказал Ла Рю и бросил очередной мешок.

«Рифмы кончились?» – мрачно подумал Джонни, продолжая подниматься. Когда он взглянул вверх, улыбаясь широко, как чеширский кот, мужчина исчез.

Джонни высунул голову из люка и огляделся, опасаясь, что Ла Рю прячется рядом. На чердаке было светло как днем. В углу, словно камни Стоунхенджа, стояли четыре генератора, странно выглядевшие в такой руине. Чердак перегораживала деревянная стена с проемом в центре. Джонни вскарабкался по оставшимся ступенькам, размахивая лопатой, чтобы отогнать мотыльков. Один забился к нему в нос и трепыхался там. Живот свело от отвращения, но Джонни не запаниковал. Встал у люка, зажал одну ноздрю и резко выдохнул. Мотылек вывалился наружу и упал на пол.

В отверстии показалась голова Бобби – в правой руке друг держал грабли, левой зажимал нос и рот. Когда он встал рядом с Джонни, тот указал на дверную раму. Бобби кивнул. Джонни подошел к проему, почти без страха, и заглянул внутрь. Конечно, он увидел Этьена Ла Рю. Тот пытался вылезти из окна.

Джонни зарычал. Безумная ярость захлестнула его, бросила вперед.

– Ну нет! – заорал он, летя по комнате мимо маленьких черно-белых экранов. Цилиндр Ла Рю стоял на одном из мониторов, словно забытый Безумным Шляпником. Джонни прыгнул вперед, вытянул руку и вцепился в волосы Ла Рю прежде, чем тот скрылся из виду. Мужчина закричал.

– Давай сюда, – сказал Джонни, зная, что теперь точно говорит как взрослый. Этот тип украл его прежний голос и забрал слишком многое.

– Нет! – заскулил Ла Рю. Джонни потянул его за волосы, уронил лопату и дал ему пощечину. Одна из белых полупрозрачных штор мазнула его по лицу, и Джонни, дернув головой, отбросил ее в сторону.

– Давай сюда, – рыча повторил он. Бобби подошел к ним и опустил железные зубья грабель Ла Рю на макушку.

– Мне их воткнуть? – спросил он.

– Ладно, ладно, – дрожащим голосом ответил Ла Рю. Джонни смотрел, как он забирается в окно, и наклонился, чтобы поднять лопату. Бобби приставил грабли к шее мужчины, глядя на него огромными, полными ненависти глазами. Когда Ла Рю залез внутрь, Джонни встал перед ним – меньше ростом, но намного, намного старше.

– Ты убил Чипа, – сказал он. – Ты пытался убить нас всех.

Глаза Ла Рю метались по сторонам, словно он искал выход. Джонни это не нравилось. Они не смогли уйти. Почему он думает, что ему это удастся?

Рядом заговорил Бобби:

– Там везде мотыльки? – и указал в угол комнаты, на большую кучу слегка подрагивавших мешков.

– Да, они… – начал Ла Рю и бросился на Джонни. Инстинктивно мальчик вскинул лопату и размахнулся, плашмя ударив его по голове. Ла Рю рухнул на пол.

– Он мертв? – спросил Бобби, нависая над телом.

– Нет, еще дышит, – ответил Джонни, со знакомой уже тошнотой глядя на Ла Рю, творца всех этих кошмаров.

– Что нам делать? – спросил Бобби. Джонни посмотрел на Ла Рю, потом на мешки с мотыльками и снова на Ла Рю.

– Есть одна мысль.

Вскоре Ла Рю открыл глаза. Джонни наблюдал за ним и чуть улыбнулся, когда мужчина понял, что не может пошевелиться.

– Шланги, – сказал Джонни, наклоняясь к нему. – С их помощью ты хотел утопить Бобби.

Он улыбнулся снова, глядя, как Ла Рю пытается вырваться из оплетавших тело колец. Джонни и Бобби были в скаутах два года и знали, как вязать узлы.

– Мы искали ключи у тебя в карманах и нашли это, – сказал Бобби, подходя к Джонни. Он тоже улыбался. В его руке была серебряная зажигалка, и он протянул ее Джонни.

– Как там называлось это местечко? – спросил Джонни.

Бобби ответил:

– Страшный дом – не игра и не спор,

Аттракцион – «Шаг в огонь».

Джонни отрывисто захихикал:

– Да, давай сделаем это.

– Несчастный Ла Рю останется тут, – рассмеялся Бобби. – Веревки крепки, ему не уйти.

– Нравится, Ла Рю? – спросил Джонни, когда мужчина начал кричать. Бобби отвернулся. А потом поднял над головой Ла Рю целый мешок мотыльков. Перевернул его, и насекомые разлетелись по комнате. Не меньше дюжины попало к Ла Рю в рот, задушив его крик.

Мужчина задергался, и мальчики отступили от него. Подошли к окну и вылезли на лестницу, которую Ла Рю приставил к дому, когда вечер только начинался. Прежде чем спуститься вниз, Джонни вытянул руку, чиркнул зажигалкой и поджег белую штору.

Два мальчика бежали по темному полю к ярмарке, закрывшейся на ночь. Огни впереди не горели, но застывшие аттракционы и темные шатры обещали свободу. Они обогнули ярмарку и, выйдя на парковку, заплакали.

За «Миром Кошмаров» – на темном холме – горел заброшенный дом. Окна разбились, и старое, сухое дерево обратилось в угли. Волны серых мотыльков взвились в небо, закрывая звезды. Те, что не упали в огонь, отправились на поиски лучшей доли.

Ведь и для них пламя означало свободу.

Рэмси Кэмпбелл. Спутник

Когда Стоун добрался до ярмарки, дважды заблудившись по пути, то подумал, что она скорее похожа на огромный развлекательный центр. Пара бумажных стаканчиков кувыркались и постукивали на берегу под набережной, стылый и вкрадчивый октябрьский ветер пригоршнями плескал Мерси – поверх разбитых бутылок и брошенных шин – на красные камни пляжа. Под приземистыми белыми фальшивыми башенками на длинном ярмарочном фасаде витрины магазинчиков предлагали сувениры и рыбу с картошкой фри. Между ними у входов на ярмарку кружились клочки бумаги.

Стоун почти решил уйти. Отпуск не задался. Одна ярмарка в Уэльсе оказалась закрыта, а эта явно не оправдывала его ожиданий. Путеводитель сулил настоящее веселье, цирковые шатры, через которые можно пройти, не глядя по сторонам, если зазывалы завлекли тебя внутрь, удивление при виде водопадов, срывающихся вниз с кусков раскрашенного картона, выстрелы и колокольчики, дрожь деревянных мишеней, крики девчонок над головой, скользкую броню и сочный хруст глазированных яблок, яркие брызги фейерверков в темнеющем небе. По крайней мере, подумал Стоун, время выбрано верно. Если заглянуть туда сейчас, на ярмарке, скорее всего, почти никого не будет.

Подойдя ко входу, он увидел свою мать. Она ела рыбу с картошкой с бумажной тарелки. Нонсенс! Она бы никогда не стала так есть, стоя на публике, «точно лошадь», пользуясь ее собственными словами. И все же он видел, как она выскользнула из магазинчика, отвернув лицо от него и от ветра. Конечно, дело было в манере есть – в быстрых и хищных движениях вилки и рта. Стоун отправил эту нелепицу на задворки сознания в надежде, что она забудется, и шагнул внутрь – в вихрь звуков и красок.

Высокая крыша с голыми железными балками напомнила ему вокзал, но шума было гораздо больше. Отзвуки сирен, свист пара, угрожающий стон металла попали в ловушку и оглушали. Все это было так громко, что Стоуну пришлось напомнить себе: он может видеть, даже если не слышит.

Но смотреть было особо не на что. Аттракционы оказались блеклыми и пыльными. Машины, похожие на большие кресла, кренились, беспомощно кружа по американским горкам. Под холщовым навесом ждали бесконечные ряды стульев. Огромный диск с сиденьями поднимался к крыше – шестеренки вращались, потряхивая одинокую парочку. Людей было очень мало. Создавалось впечатление, что аттракционы, устав от простоя, работают сами по себе. На секунду Стоуну показалось, что его заперли в пыльном чулане, где игрушки ожили, как в сказке.

Он поежился и повернулся, чтобы уйти. Возможно, он еще успеет на ярмарку в Саутпорте, хотя она на другом берегу Мерси – в добрых пяти милях отсюда. Отпуск быстро подходил к концу. Стоун гадал, как справляются без него в налоговой. Без сомнения, медленней, чем обычно.

И тут он увидел карусель. Она была похожа на детскую игрушку, забытую или брошенную ребенком, а может, передававшуюся из поколения в поколение. Под узорным полосатым, словно закручивающимся вверх шатром, на шестах – навстречу своим отражениям в кольце зеркал – плыли лошадки, выструганные из светлого дерева или выкрашенные белым. Их тела, а иногда и прорисованные головы были покрыты пурпурными, красными, зелеными яблоками. На ступице, над табличкой «СДЕЛАНО В АМСТЕРДАМЕ», посвистывала каллиопа. Вокруг нее Стоун заметил резных рыб, тритонов, зефиров, плечи и голову с трубкой в зубах в окошечке, пейзаж с холмами, озером и ястребом, хлопающим крыльями.

– О да, – сказал Стоун.

Забравшись на платформу, он немного смутился, но, кажется, никто на него не смотрел.

– Можете прокатить меня? – спросил он голову в окошечке. – Мой сын отошел на минутку.

Волосы у мужчины были цвета дыма из его трубки. Губы, собравшиеся вокруг черенка, растянулись в улыбке.

– Замечательная карусель, – сказал Стоун.

– Разбираетесь в них, да?

– Немного.

Мужчина казался разочарованным, и Стоун поспешно продолжил:

– Я много знаю о ярмарках. Трачу на них свой отпуск – каждый год, понимаете. Всякий раз исследую новую часть страны. Возможно, даже книгу напишу.

Эта идея внезапно показалась ему соблазнительной, но заметок он не делал, а до пенсии, на которой можно было заняться литературным трудом, оставалось еще десять лет.

– Вы каждый год ездите один?

– В этом есть свои плюсы. Во-первых, так дешевле. Можно экономить. Прежде чем выйти на пенсию, хочу побывать в Диснейленде и в Вене. – Он подумал о колесе обозрения, Гарри Лайме[33], земле, уходящей из-под ног.

– Я сажусь, – сказал он.

Он похлопал по твердой холке своего скакуна и вспомнил о друге детства, у которого в комнате стояла лошадка-качалка. Стоун катался на ней несколько раз, раскачиваясь яростнее, если пора было идти домой. Комната друга была светлее его, и он обнимал деревянную лошадь так, словно хотел удержать и комнату тоже. «Забавно, что это вспомнилось теперь, – подумал Стоун. – Наверное, потому, что я уже много лет не видел карусели».

Аттракцион пришел в движение, лошадка подняла Стоуна и повлекла его вниз. Они плыли вперед, медленно набирая скорость, и Стоун увидел толпу, хлынувшую в одну из дверей и теперь растекавшуюся по площадке. Он поморщился: пусть и недолго, но это была его ярмарка, зря они пришли, едва ему захотелось насладиться поездкой на карусели.

Толпа волновалась, как море. Звякали игровые автоматы. На автодроме вертелся бочкообразный великан, хлопал надувными руками. Красная электрическая сигара торчала из бессмысленной ухмылки и вспыхивала в такт его медленному гулкому смеху. Тоненький голосок, читавший номера, выигравшие в лотерее, пищал над ухом, как комар. Возможно, из-за того, что Стоун давно не ел, нагуливая аппетит для яблок в глазури, у него закружилась голова – казалось, все превратилось в размытый снимок. Это была ярмарка между субботней ночью и воскресным утром, и она ему не нравилась. Слишком уж мрачная. Стоун предпочел бы ярмарки из «И подбежали они», «Незнакомцев в поезде», «Третьего человека», даже из «Ужаса черного музея». Он покачал головой, пытаясь собрать ускользающие мысли.

Ярмарка набирала обороты. Поезд-призрак сорвался с места, визжа и воя. Посетители, проходившие мимо карусели, дергались, как марионетки. Снова пролетел поезд-призрак, и Стоун заметил очередь за зеленым трупом-зазывалой. Люди глядели на него. Нет, понял он на следующем круге. Они смотрели на карусель. Он лишь изредка врывался в их поле зрения. В конце очереди, глядя в пустоту и ковыряясь в носу, стоял его отец.

Стоун вцепился в шею лошадки, чтобы не упасть. Мужчина поплелся к автодрому. Почему рассудок подводит его сегодня? Он бы стерпел это сходство, не будь оно таким мерзким. Стоун никогда не встречал мужчин или женщин, которых мог бы сравнить с матерью и отцом. Некоторые люди его восхищали, это правда, но не так – с тех самых пор, как два полированных ящика опустились в землю и скрылись с глаз. Вихрь красок и звуков бушевал вокруг и внутри. Почему он не разрешал себе думать о смерти родителей? Стоун знал, что отгораживался от подобных мыслей, и в этом заключалось спасение: когда ему было десять, он каждую ночь умирал и оказывался в аду.

Кружа в водовороте, Стоун вцепился в кусок дерева и вспомнил. Отец запретил ему спать с включенной лампой, и мать кивнула, сказав:

– Да, думаю, пора.

Он лежал в постели, боясь пошевелиться, ведь темнота могла заметить его, и шептал:

– Пожалуйста, боже, не допусти этого, – снова и снова.

Стоун леденел и видел вдали маленькую серую щель между штор, но даже этот малый свет угасал. Он знал, что смерть и ад будут похожи на это. Иногда его уносило в сон. Комната становилась больше, тени во тьме двигались, и он думал, что, возможно, уже мертв.

Стоун откинулся назад, когда лошадка сбавила скорость, и теперь по инерции склонился к ее шее. Что потом? Он сумел стряхнуть сети бесконечной религиозной вины – ада, в который не смеешь поверить, не то окажешься в нем. Одно время ему было не по себе в темных местах, и все же он понимал причину и мог с этим бороться. Потом тревога отступила, вместе с яростным родительским неприятием его атеизма. «Да, – подумал он, пока воспоминания и карусель кружили все медленнее, – тогда я был счастлив: лежа в постели, слыша вокруг себя дыхание – их и дома». Когда Стоуну исполнилось тридцать, ему позвонили и вызвали к яме на дороге – к автомобилю, торчавшему из нее мертвым черным жуком. То был момент чистого, головокружительного ужаса, а потом все кончилось. Его родители ушли во тьму. Стоун был сыт по горло. Единственный, почти религиозный обет, который он тогда себе дал, – больше об этом не думать.

Но теперь для этого не было причин. Пошатываясь, Стоун зашагал к павильону с игровыми автоматами, который тянулся по краю ярмарки. Он подумал, как во время беззвучной мольбы в кровати иногда замолкал, вспоминая, что читал о снах: кажется, что они длятся часами, а на самом деле – только миг. А с мыслями то же самое? И с молитвами, когда вокруг только мрак и безвременье? Воззвания к небесам не только защищали его, они помогали считать мгновения до рассвета. Возможно, он переживал только минуту, только несколько секунд тьмы. «Смерть и ад – что за странные идеи занимали меня, – подумал Стоун. – Особенно для десятилетнего ребенка. Интересно, куда они делись? Канули в небытие вместе с шортами, прыщами и прочей ерундой, которую я перерос».

Трое мальчишек лет двенадцати окружили игровой автомат. На мгновение их спины разошлись, и Стоун заметил, что они пытаются запустить игру монеткой на проволоке. Он шагнул к ним и открыл рот… но что, если они набросятся на него? Обступят, повалят на землю, отпинают? В этом гвалте никто не услышит его криков.

Охранника видно не было. Стоун бросился к карусели, где несколько маленьких девочек садились на лошадей.

– Эти мальчишки задумали пакость, – пожаловался он мужчине в окошечке.

– Вы! Да, вы! Я вас уже видел. Не попадайтесь больше мне на глаза! – заорал тот. Сорванцы, ничуть не испугавшись, растворились в толпе.

– Раньше все было по-другому, – сказал Стоун, вздохнув с облегчением. – Похоже, ваша карусель – все, что осталось от прежней ярмарки.

– Старой? Нет, она не оттуда.

– Я думал, старая ярмарка стала частью этой.

– Нет, она все еще здесь – вернее, ее останки, – ответил мужчина. – Даже не знаю, что вы там найдете. Воспользуйтесь той дверью – так быстрее – и через пять минут окажетесь у бокового входа, если они еще открыты.

Взошла луна. Плыла над крышами, когда Стоун вышел через заднюю дверь ярмарки и поспешил по улице с двумя рядами типовых домиков. Лунный свет цеплялся за трубы и коньки крыш. Внутри – над полосками земли или камня, заменявшими лужайки, виднелись посеребренные телевидением лица.

В конце улицы, за широкой дорогой, он увидел еще одну точно такую же, а за ней – длинный проулок. Нужно просто идти дальше. Луна выбелила крыши, когда он миновал перекресток, и на миг ослепила его, вспыхнув светлым пятном перед глазами. Он яростно моргал и не понял, действительно ли увидел позади – в начале улицы – группу мальчишек, но решил не приглядываться и бросился бежать.

Тревога гнала его вперед, а он думал: не лучше ли вернуться? Его машина стоит на набережной – всего в пяти минутах отсюда. Наверное, это мальчишки, которых он видел в павильоне игровых автоматов, пошли за ним, чтобы отомстить, – возможно, с ножами и разбитыми бутылками. Наверняка они знают, как всем этим пользоваться, – спасибо телевизору. Его каблуки стучали в тишине. Выходы из проулка чернели между домами. Стоун пытался бежать как можно тише. Мальчишки совсем не издавали шума, по крайней мере, он их не слышал. Если они навалятся скопом, то переломают ему кости. В его возрасте это более чем опасно. Еще один выход мелькнул между домами, зловеще тяжелыми и спокойными. Как бы то ни было, падать нельзя. Если мальчишки повиснут у него на руках, останется только звать на помощь.

Дома на одной стороне улицы отшатнулись – она повернула. Те, что напротив, придвинулись ближе. Перед Стоуном за листом ржавой жести раскинулась старая ярмарка.

Он остановился, пыхтя, пытаясь успокоить дыхание, пока оно не заглушило звуки в проулке. Там, где он надеялся найти ярко освещенный выход на набережную, обе стороны улицы словно обрубили, ее перегораживала жестяная стена. Правда, в центре лист отогнули, как крышку, – среди четких теней и залитых лунным светом надписей зияла дыра с неровными краями. Ярмарка была закрыта и безлюдна.

Осознав, что последний возможный выход остался далеко за поворотом, Стоун пролез в дыру. Он посмотрел на улицу – пустую, если не считать осколков и обломков кирпича. До него дошло, что, возможно, это были не мальчишки с ярмарки. Он опустил кусок жести, закрывая дыру, и огляделся.

Круглые балаганчики, длинные тиры, низкие американские горки, корабль и сумасшедший дом бросали друг на друга тени и сливались с тьмой на петляющих вокруг дорожках. Даже карусель тонула во мраке, ниспадавшем с шатра. Ее доски, как было видно в лунном свете, рассохлись, краска облупилась. Но между замерших машин и киосков один аттракцион слабо мерцал – Поезд-призрак.

Стоун двинулся к нему. Фасад поезда источал слабое зеленоватое сияние, с первого взгляда похожее на лунный свет, но ярче лунного молока, разлитого по соседним аттракционам. Стоун увидел один вагончик на рельсах – у самого входа. Приблизившись, он краем глаза заметил группу мужчин, возможно, хозяев ярмарки. Размахивая руками, они разговаривали в тени меж двух аттракционов. Значит, здесь все же есть люди. Наверное, они уже закрываются, но, возможно, не станут возражать, если он прокатится, учитывая, что Поезд-призрак еще сияет. Стоун надеялся, что они не видели, как он пролез в дыру в ограждении.

Когда Стоун подошел к аттракциону и заметил, что причиной сияния был слой светящейся краски, поблекшей и старой, до него долетел громкий лязг жестяного листа. Наверное, кто-то бросил в стену кирпич или вновь отогнул рваную «дверцу» – балаганчики загораживали обзор. Стоун быстро огляделся, пытаясь отыскать другой выход, но не смог его найти. Похоже, он оказался в тупике. Лучше всего оставаться на месте. Он не доверял хозяевам ярмарки: они наверняка жили неподалеку и могли знать этих мальчишек или даже растить их. Как-то в детстве он побежал жаловаться к взрослому, и тот не помог ему, оказавшись отцом его недруга. Стоун забрался в вагончик Поезда-призрака.

Ничего не случилось. Никто не шел к аттракциону. Он прислушался. Ни мальчишки, если они здесь и были, ни работники ярмарки не приближались. Если он подаст голос, преследователи услышат его. Вместо этого взбешенный и испуганный Стоун стал пинать металлическое чрево вагончика.

Словно отозвавшись, тот дернулся и покатился по рельсам – под уклон, нырнув во мрак, царивший за дверями Поезда-призрака.

На невидимом грохочущем повороте Стоуну, окруженному шумом и тьмой, показалось, что он бредит. Ему вспомнились его детская кровать – плот в штормовом море – и льющийся сверху, словно живой мрак. Зачем, черт подери, он решил прокатиться? В детстве ему никогда не нравились поезда-призраки, и, став старше, Стоун неосознанно избегал их. Он поддался панике. Мальчишки могли ждать его на выходе. Что ж, в этом случае надо будет позвать работника аттракциона. Он откинулся назад, стискивая деревянное сиденье обеими руками, и утонул в скрипе металла, рывках вагончика и темноте.

Тревога насчет завершения поездки немного утихла, и Стоун вспомнил еще кое-что – впечатление, слабое, как обмелевший ручей.

Когда вагончик вписался в первый поворот, он заметил светящиеся очертания – одно и другое. Они сразу же отшатнулись, и Стоун не успел их рассмотреть. Он решил, что это были лица мужчины и женщины, глядевшие на него сверху вниз. Они тут же скрылись во тьме, а может, утонули в ней. Почему-то ему показалось очень важным запомнить их выражения.

Прежде, чем он успел все обдумать, впереди забрезжил сероватый свет. В душе Стоуна вспыхнула иррациональная надежда, что это окно и можно будет узнать длину темного туннеля, но он уже видел неправильную форму отверстия. Еще немного, и станет ясно, что перед ним. Это оказался большой серый кролик с огромными стеклянными или пластиковыми глазами. Он сидел в нише на задних лапах, вытянув передние. Не чучело, конечно: игрушка. Под ним вагончик затрясся и застонал, но Стоуну показалось, что так и задумано: машина останавливается, а кролик приближается или растет. «Чепуха», – подумал он. В любом случае призрак был слабеньким – только детей пугать. Руки Стоуна отламывали щепки от деревянного сиденья. Игрушка рванулась к нему, когда рельсы пошли под уклон, один глаз выпал – белая набивка вывалилась из глазницы на щеку. Кролик был по меньшей мере четырехфутовым. Вагончик едва не столкнулся с ним, летя за поворот, – игрушка нависла над Стоуном, и огоньки, подсвечивающие ее, погасли.

Стоун ахнул и схватился за сердце. Оглянулся и посмотрел в темноту – туда, где, как он думал, был кролик, пока новый рывок не заставил его повернуться вперед. Что-то еле заметно коснулось его лица. Он вздрогнул, затем расслабился. Конечно, с потолка свисали нити – вроде паутины, друзья ему о таком рассказывали. Если фантазии владельцев хватило только на это, неудивительно, что ярмарка закрылась. Подсвеченные огромные игрушки – ну конечно. Не только дешевые, но и страшные – в самый раз, чтобы поселиться в детских кошмарах.

Вагончик немного поднялся и снова нырнул, потом яростно затрясся на поворотах. «Пытаются успокоить перед новым ужасом, – подумал Стоун. – Нет уж, спасибо. Благодарю покорно». Он откинулся на спинку сиденья и громко вздохнул от скуки. Звук застрял у него в ушах, словно затычки. «Для кого я это сделал? – гадал он. – Работник меня не услышит. А кто тогда?»

Сбавив скорость на поворотах, вагончик поехал медленнее. Стоун всматривался во мрак, готовясь к тому, что ждет впереди. Видимо, он должен совершенно успокоиться, прежде чем машина снова содрогнется. Глядя в темноту, Стоун обнаружил, что его глаза понемногу приспосабливаются. По крайней мере, он различал серую приземистую тень рядом с рельсами, в нескольких футах впереди. Стоун прищурился, когда вагончик поплыл к ней. Это был большой стул.

Вагончик подкатил к нему поближе и замер. Стоун не мог отвести от него глаз. В тусклом, лихорадочном мерцании, от которого под веками вспыхивали круги, стул казался больше него самого. Возможно, он стоял дальше, чем думал Стоун. На спинке в беспорядке висела одежда, казавшаяся маленькой, но, возможно, она была детской. «По крайней мере, интересно наблюдать за работой мозга, – подумал Стоун. – Поехали».

Затем он различил слабое мерцание. Это дрожал огонек, хотя он не видел источника света, или же одежда двигалась – тихо, но заметно, как будто что-то, спрятавшееся внизу, приподнимало ее, чтобы выглянуть. Возможно, собираясь выбраться наружу. Но мерцание было слишком тусклым, а стул стоял слишком далеко. Наверное, при таком слабом свете ему не увидеть то, что появится, – только если подойти поближе.

Стоун ухватился за край вагончика и вдруг понял, что, если тот уедет, придется искать выход на ощупь – в темноте. Он упал на сиденье, и в ту же секунду куча одежды на стуле дернулась. Стоун воззрился на нее. Прежде чем глаза различили хоть что-то, тусклый серый свет погас.

Стоун замер, прислушиваясь к тишине и кромешной тьме. Затем он принялся яростно пинать нос вагончика. Тот вздрагивал от ударов, но замер на месте, а когда наконец покатил, подскочившее давление Стоуна окрасило тьму красным.

Припадая к земле, словно принюхиваясь, вагончик вписался в следующий поворот, и Стоун услышал за стуком колес приглушенный удар и скрип дерева. Источник шума находился впереди. «Такой звук можно услышать дома, ночью, – подумал он. – Скоро я отсюда выберусь».

Внезапно из темноты вынырнуло лицо – рванулось ему навстречу. «Конечно, так и задумано», – поморщившись, решил Стоун. Откинулся на спинку сиденья и глядел, как его собственное отражение тонет в зеркале. Теперь он заметил вокруг себя и машины тусклое гало, окутывающее даже деревянную раму зеркала. Наверное, поездка скоро закончится. Вряд ли они заготовили другие фокусы. Хотя, эти, пожалуй, впечатляли.

Стоун глядел на свое отражение, когда вагончик вошел в поворот. Его фигура чернела в сероватом, льющемся из-за спины свете. Внезапно он нахмурился. Она двигалась не одновременно с ним. Начала раскачиваться, словно пытаясь выйти из зеркала. Он вспомнил шкаф, стоявший у подножия его детской кровати, и понял, что происходит. Зеркало висело на двери, и теперь она открывалась.

Стоун вжался в противоположную стенку почти остановившегося вагончика. «Нет, нет, – подумал он, – так не должно быть. Не надо». Услышал под собой скрежет колес, визг металла, потерявшего сцепление, и всем телом упал вперед. В темноте слева скрипнула дверь, раздался мягкий стук. Вагончик вздрогнул, встал на рельсы и замер.

Свет за спиной погас, и Стоун почувствовал, как что-то опустилось на соседнее сиденье. Он закричал. Или попытался, глотая тьму, вливавшуюся в сердце и мозг. Это был момент полного забвения, когда от него остались только мрак и воспоминания о муках. Затем он затрясся по рельсам, и тьма разлилась, поглотив мир. Вагончик боднул двери и выехал в ночь.

Когда они скользили по кольцу за Поездом-призраком, Стоун взглянул в проход между балаганчиками, где он, как ему казалось, видел работников.

С неба лился лунный свет, и он понял, что там стояли мешки – кивали и корчились на ветру. Затем соседнее сиденье выплыло из тени, и он опустил глаза.

Рядом с ним сидела съежившаяся фигура с поднятым капюшоном – поблекшую куртку и штаны украшали разноцветные полосы и заплатки, потемневшие в бледных лучах луны. Голова почти касалась его плеча, руки висели вдоль тела. Ноги слабо постукивали по металлическому полу. Отшатнувшись, Стоун потянулся к передней части вагончика, чтобы встать, и голова фигуры запрокинулась.

Он зажмурился. А когда отважился посмотреть на спутника, увидел под капюшоном белый тряпичный овал, черные крестики вместо глаз, стежки в кривом полумесяце рта – ухмыляющееся вышитое лицо.

Стоун осознал, что вагончик не остановился, даже не сбавил скорость, вновь нырнув в чрево Поезда-призрака, и не сразу заметил, что фигура взяла его за руку.

Эдгар Аллан По. Сердце-обличитель

Это правда, я был и остаюсь чрезвычайно, ужасно нервным, но скажете ли вы, что меня поразило безумие? Болезнь усилила мои чувства – не разрушила, не притупила их. Сильнее всего обострился слух. Я слышал все на небе и на земле и, конечно, многое из того, что творилось в аду. Разве можно назвать меня безумным? Обратите же внимание, как здраво и спокойно поведаю я свою историю.

Нельзя сказать, когда эта идея пришла мне в голову, но однажды возникнув, она не оставляла меня ни днем, ни ночью. Мотива не было. Ненависти не было. Я любил этого старика. Он не делал мне зла. Он никогда меня не оскорблял. Я не желал его золота. Думаю, всему виной его глаз. Да, это так! У него был один глаз – глаз стервятника, – бледно-голубой, затянутый пленкой. Каждый раз, когда он смотрел на меня, кровь стыла в жилах, и постепенно – со временем – я решил убить старика и навек избавить себя от этого взгляда.

Вот и все. Вы думаете, я сумасшедший. Безумцы не отвечают за свои действия, но видели бы вы меня. Поглядели бы на хитрость, с которой я это устроил, – на осторожность и предусмотрительность, на притворство, с коими я приступил к исполнению своего замысла! Никогда я не был столь добр к старику, как в неделю, предшествующую убийству. Раз за разом – среди ночи – я отодвигал засов на его двери и открывал ее – тихо-тихо! Когда щель становилась достаточно широкой, я просовывал внутрь темный фонарь, полностью задрапированный – так, чтобы наружу не вырвалось ни лучика, – а затем и голову. О, вы бы рассмеялись, увидев, с какой осторожностью я проделывал это, двигаясь медленно, мучительно медленно, не желая будить старика. Мне потребовался час, чтобы просунуть голову внутрь и увидеть его, лежащего на кровати. Ха! Разве безумец может быть столь хитер? А потом, когда моя голова оказалась в комнате, я аккуратно снял ткань с фонаря – тихо и осторожно (ибо дверные петли скрипели) открыл его так, чтобы единственный тонкий луч падал прямо на хищное око. Я проделывал это семь долгих ночей – всякий раз в кромешной тьме, – но оно было закрыто, а мои старания – тщетны, ведь злил меня не старик, а его дурной глаз. По утрам – на заре – я бодро входил в его комнату и приветливо с ним заговаривал – обращался по имени и спрашивал, как ему спалось. Старик был бы очень прозорлив, заподозри он, что каждую ночь – ровно в двенадцать – я слежу за его сном.

Во время восьмого визита я открывал дверь еще осторожнее. Минутная стрелка на часах двигалась быстрее, чем моя рука. В ту ночь я просто упивался властью и собственной дальновидностью. Мне едва удавалось сдержать восторг. Подумать только, я стоял совсем рядом, понемногу открывая дверь, а ему даже не снились мои черные дела и мысли. Смешок слетел с моих губ, и, видимо, он услышал его, ибо содрогнулся, словно от ужаса. Вы, наверное, подумали, что мне пришлось отступить. Нет. В его комнате царила кромешная, густая как смола тьма (ставни были заперты из страха перед ворами), и, понимая, что он не увидит зазора между косяком и дверью, я продолжил медленно налегать на нее.

Просунув голову внутрь, я хотел открыть фонарь, но задел большим пальцем жестяную застежку. Старик подскочил на постели и воскликнул:

– Кто здесь?

Я замер и молчал. Простоял, не шевелясь, целый час, но так и не услышал, что он ложится. Старик все еще сидел в кровати, навострив уши, и, точно как я, ночь за ночью, внимал бегу минутной стрелки – шагам погибели.

В этот миг раздался слабый стон, и мне стало ясно, что это голос смертного страха: не боли или скорби, о нет! – тихий приглушенный звук, поднявшийся из глубины души, исполненной трепета. Я отлично его знал. Снова и снова – в глухую полночь – когда весь мир спал, вырывался он из моей собственной груди, усугубляя, вместе с ужасным эхом, кошмары, терзавшие меня. Говорю вам, я отлично его знал. Мне были понятны чувства старика, я жалел его, и – в сердце своем – смеялся. Я знал, что он лежит без сна с первого шороха, вынудившего его повернуться на бок. Страхи в его голове росли. Старик хотел поверить, что они беспочвенны, но не мог. Он говорил себе:

«Это просто ветер в трубе», «это мышь шуршит на полу», «это сверчок затрещал». Да, он пытался успокоить себя ложью, но тщетно. Тщетно, ибо приближающаяся смерть уже подкралась к нему черной тенью и обняла свою жертву. Он ничего не видел и не слышал, но траурная кромешная тьма подсказывала ему, что моя голова еще в комнате.

Я ждал долго и очень терпеливо, но не слышал, как он ложится, и решил немного – совсем чуть-чуть – приоткрыть фонарь. Я начал снимать ткань – вы не представляете, насколько тихо и осторожно, и наконец тусклый, тонкий как паутинка луч вырвался из щели и ударил в хищный глаз старика.

Он был открыт – широко распахнут, – и меня охватила ярость. Я видел его совершенно отчетливо – бледно-голубой, с мерзкой пленкой, от которой кровь стыла в жилах, – но никаких других черт, и даже силуэта старика, различить не мог, ибо неосознанно направил луч прямо на его проклятое око.

Я же объяснял, что за безумие вы принимаете остроту чувств? Говорю вам, до моих ушей донесся мертвый, глухой, быстрый звук, какой издают стрелки часов, обернутые ватой, и да, я отлично его знал. То колотилось сердце старика. Оно воспламенило мой гнев подобно тому, как бой барабана придает солдату отваги.

Но и тогда мне удалось взять себя в руки и остаться на месте. Я едва дышал и держал фонарь неподвижно, проверяя, как долго смогу направлять луч на глаз. Меж тем адская дробь сердца ускорялась. С каждым мгновением оно стучало быстрее и яростнее. Ужас старика, должно быть, достиг предела! Оно билось, говорю вам, громче и громче! Помните, я объяснял, что мои нервы расстроены: так и есть. В глухую полночь, среди зловещей тишины старого дома, этот странный звук наполнил меня нестерпимым ужасом. И все же еще несколько минут я крепился и оставался на месте, а его сердце колотилось и гремело! Я подумал, что оно разорвется, и новая тревога охватила меня: звук могли услышать соседи! Час старика пробил! Завопив, я сдернул ткань с фонаря и прыжком ворвался в комнату. Он вскрикнул – только раз. В ту же секунду я стащил его на пол, придавил тяжелой кроватью и улыбнулся, обнаружив, что дело сделано.

Несколько долгих минут его сердце глухо билось, но я не волновался: этого сквозь стену не услышать. Наконец оно смолкло. Старик умер. Я поднял кровать и осмотрел труп. Да, он был мертвее мертвого. Я положил руку ему на грудь и не убирал ее несколько минут. Ни звука. С ним было покончено: его глаз больше не потревожит меня.

Если вы все еще считаете меня сумасшедшим, то передумаете, когда я расскажу вам, с какими предосторожностями прятал тело. Ночь подходила к концу, и я работал быстро и тихо. Расчленил труп. Отрезал голову, руки и ноги.

Затем я поднял три половицы в комнате и спрятал останки между брусьями. Возвратил доски на место, так аккуратно и ловко, что ни один глаз на свете – даже глаз старика – не заметил бы ничего дурного. Не осталось ни пятен, ни крови.

Я проявил крайнюю осторожность – все утекло в таз, ха, ха!

Когда мои труды завершились, было четыре утра, а за окном – темно, как в могиле. Зазвонил колокол, и во входную дверь постучали. Я спустился, чтобы открыть с легким сердцем, ведь теперь бояться было нечего. Вошли трое мужчин, любезно объяснив, что они за полиции. Сосед услышал крик среди ночи, заподозрил неладное и сообщил об этом в участок. Они (полицейские) должны осмотреть дом.

Я улыбнулся, ведь бояться было нечего, и попросил джентльменов следовать за мной. Крик, сказал я, был моим. Мне приснился кошмар. Старик, добавил я, уехал за город. Я провел их по дому и попросил, чтобы они хорошенько его осмотрели. Наконец, мы вошли в комнату старика. Я показал им его сокровища – на месте, не тронутые. Опьяненный триумфом, я принес в комнату кресла, предложил слугам закона отдохнуть и, в безумной дерзости, сел прямо над телом жертвы.

Полицейские были довольны. Мои манеры убедили их. Я вел себя совершенно непринужденно. Они сидели, обмениваясь пустячными фразами, а я с радостью им поддакивал. Но вскоре меня охватила слабость, и мне захотелось их выдворить. Голова болела, в ушах звенело, а мои гости сидели и болтали. Шум обретал ясность, длился, усиливался. Чтобы заглушить его, я говорил все быстрее, но он не смолкал и становился четче, пока, наконец, меня не осенило: звук был не в моей голове.

Без сомнения, я побледнел как смерть, но болтал еще развязнее и громче, хотя шум нарастал. Что мне оставалось? Это был мертвый, глухой, быстрый звук, какой издают стрелки часов, обернутые ватой. Дыхание застряло у меня в горле, но полицейские ничего не услышали. Слова слетали с моих губ быстро и яростно, а шум все усиливался. Я вскочил и принялся громко спорить о мелочах, лихорадочно жестикулируя, но грохот рос. Почему они не уйдут? Я расхаживал по комнате, топал ногами, делал вид, будто их замечания разгневали меня, но шум поднимался. Боже! Что мне оставалось? Я брызгал слюной, буйствовал, осыпал их проклятиями. Схватил свое кресло и обрушил его на половицы, но шум нарастал – неумолимо и страшно усиливался. Становился громче, громче, громче, а мужчины болтали и улыбались. Неужели они ничего не слышали? Боже правый, нет, нет! Конечно, слышали, подозревали, знали и насмехались над моим ужасом! Так думал я тогда, так думаю и сейчас. Ад был бы лучше этой агонии! Любая мука – легче этого издевательства! Я не мог больше видеть их лживые улыбки, и почувствовал, что должен закричать или умру! И снова – стук – громче, громче, громче, громче!

– Злодеи! – завопил я. – Хватит лицемерить! Я сознаюсь – сорвите доски: здесь, здесь бьется его ужасное сердце!

Брайан Джеймс Фримен. Люблю тебя мама

Эндрю резко остановился на четвертом этаже хосписа – там, где коридоры «Солнечных деньков» пересекались. За углом щебетали две медсестры, а он не испытывал теплых чувств к местному персоналу. Эти люди обожали болтать с тем, кто попадется им на глаза. Сначала ему казалось, что ими движет симпатия, но вскоре он понял – дело в любопытстве. К кому вы пришли? Это ваш родственник? Вы друг семьи? Глупые, бестактные вопросы.

Сейчас мама была одна, и Эндрю мучила мысль, что его нет рядом, но, учитывая обстоятельства, он прекрасно справлялся. Работал, чтобы платить по счетам, придавал их жизни видимость порядка, пока она умирала. Выполнял мамины прихоти, покупал ее любимые сигареты, даже после того, как доктор велел, чтобы она бросила дурную привычку, пока не поздно (как будто на последней стадии это могло помочь), и делал все, что нужно.

Медсестры продолжили обход, и Эндрю поспешил по коридору, стараясь ступать тихо и не привлекать к себе внимания. Он помнил первый визит в это здание – чистый, светлый кабинет рядом с вестибюлем. Эндрю умолял заведующую приемным отделением, мисс Кларенс, принять маму в хоспис, помочь ему перевезти ее из дома, где прошло его детство. Он больше не мог заботиться о ней должным образом.

Мисс Кларенс изучала бланк, который Эндрю заполнил крупными печатными буквами, и, конечно, сразу же спросила, хватит ли у него денег, но он ответил, что справится, если они разрешат платить в рассрочку, пока он не продаст дом. Это ведь возможно?

Так и оказалось, и Эндрю накрыла волна облегчения, но тут мисс Кларенс удивила его, заговорив о более серьезной проблеме, которая даже не приходила ему в голову. В «Солнечных деньках» не было мест.

– Что вы хотите сказать? – спросил Эндрю. У него задрожали руки. – Разве здесь не умирают?

– Видите ли, мистер Смит, – терпеливо объяснила молодая женщина за столом. – Наши гости живут здесь столько, сколько нужно, чтобы завершить жизненный путь. Нам не нравится слово «умирание». Оно жестокое и бескомпромиссное. Мы говорим «переход».

– Когда же место появится?

– Нельзя сказать точно, но, если вы согласны с планом оплаты, который мы обсудили, вам позвонят, как только комната освободится. Вы понимаете, мистер Смит?

Эндрю прекрасно ее понял. Он потратит все свои накопления ради краткого пребывания мамы в этом месте, но администрация хосписа хочет, чтобы они дожидались этой привилегии. Людям, облеченным властью, нравится ее проявлять, мучить слабых. Эндрю это знал. Мама все ему объяснила.

Впрочем, он подписал договор и отправился домой. Что еще оставалось? Мама любила его, а он – ее. Эндрю сделал бы все, чтобы она была счастлива. Он знал: на свете нет ничего дороже материнской любви. Ни девушка, ни жена, ни другой родственник не будут ценить тебя так, как мама, и эту любовь нужно возвращать, возможно, сторицей.

Теперь он терзался ожиданием другого рода. Время смерти мамы – ее перехода, как сказала бы мисс Кларенс, – приближалось. Он любил маму всем сердцем и хотел остаться с ней, когда наступят последние мгновения. Быть рядом в момент гибели, не позволить ей умереть в одиночестве – в этом и состоял его долг.

Эндрю прошел по светлому яркому коридору, морщась всякий раз, когда подошвы туфель скрипели на чистом, блестящем полу. Где-то неподалеку в телевизоре орала викторина «Рискуй!», но во многих комнатах было тихо. Старики в шаге от могилы не слишком шумят.

Он приблизился к последней двери справа – дальше было окно, выходившее на рощу деревьев. Вдалеке солнце садилось за горы, и небо покрывалось красными, оранжевыми и пурпурными полосами, будто пылало.

Эндрю остановился перед дверью.

Неужели он осмелится сделать то, зачем пришел?

Эндрю был единственным сыном, лучшим маминым другом, человеком, любившим ее так, как она – его, но мог ли он сделать, что должно?

Да, конечно, ему придется, но сомнения тяжким грузом лежали на сердце. По дороге сюда он решил, что, зайдя в комнату, лучше вообще не думать. Забыть об эмоциях, человечности, законах природы и на несколько минут превратиться в машину. Действовать бесстрастно, автоматически, а потом вернуться домой и как можно скорее выкинуть случившееся из головы.

С этими мыслями Эндрю открыл дверь. Небесный огонь тек в окно и бушевал на больничной койке, где спала старушка. Ее кожа была морщинистой, зубы – желтыми. Иссохшая грудь вздымалась и опадала. Он наклонился, прислушиваясь к ее дыханию. Почувствовал запах сигарет изо рта – знакомую вонь.

Эндрю замер, глядя на нее, и понял, что должен действовать, иначе утратит самообладание.

Он поднес дрожащую руку к ее сухим губам. Она всхрапнула. Он снова замер.

Будь холоден, сказал себе Эндрю. Холоден. Холоден. Холоден.

Он сжал ее нос указательным и большим пальцами. Ее голова дернулась, глаза открылись. Она еще не совсем проснулась и не понимала, что происходит. Перекатилась на бок, словно хотела выбраться из кровати, но он наклонился, чтобы ей помешать.

Действуя с поразительной быстротой, она вскинула руку и царапнула его по лицу хрупкими ногтями. Боль была адской. Из царапины потекла кровь. Он этого не планировал, не думал, что она очнется. Думал, старушку ждет мирный вечный сон.

Эндрю сильнее сжал пальцы, отвернулся и зажмурился, чтобы не видеть ее безумного, испуганного, злого взгляда.

Она брыкалась, колотила по его затылку костлявыми, мозолистыми пальцами. Сколько жизни в ней было в эти последние мгновения!

Затем ее тело застыло, челюсть отвисла – жажда борьбы покинула ее так же быстро, как и возникла.

Она затихла.

Эндрю не открывал глаз, в которых стояли слезы. Он сделал это. Действительно сделал.

Выскользнув из комнаты, он поспешил к маме.

Войдя в маленький дом, где прошла вся его жизнь, Эндрю не стал включать свет.

Сколько раз ходил он по коридору «Солнечных деньков», планируя то, что сделает, и, в последний момент, отступая? Как изменится его жизнь теперь, когда все осталось позади? Что делать с воспоминаниями, которые будут преследовать его до гробовой доски? Эндрю сидел на кухне и ждал звонка. Нужно изобразить удивление. Внутри зияла дыра, словно рак грыз и его, но он знал – мама бы им гордилась. Она очень любила Эндрю, и он пытался отплатить ей вдвойне или втройне, делая все, что нужно, идя на крайности, только бы она была счастлива и довольна, особенно теперь, когда ее здоровье ухудшилось и времени почти не осталось.

Когда телефон наконец зазвонил, он ответил слабым, еле слышным голосом:

– Алло?

– Алло? Мистер Смит? Это мисс Кларенс из хосписа «Солнечные деньки».

– Да, мисс Кларенс?

– Я рада, что застала вас, мистер Смит. Один из наших гостей совершил переход. У нас есть место для вашей матери.

– Отлично, просто здорово, – сказал Эндрю, чувствуя себя кем-то незнакомым ему самому. – Я сообщу ей.

Он повесил трубку и отправился в комнату, где спала мама. Она провела там последние шесть месяцев, медленно слабея, пока смерть терпеливо ждала своего часа.

Эндрю безмерно любил маму и был рад наконец рассказать ей что-то хорошее.

Йон Айвиде Линдквист. Компаньон Хранителя

1

Альберт был прирожденным мастером[34]. Еще мальчишкой он водил друзей по выдуманным мирам, где они охотились за сокровищами и сражались с монстрами. Он обладал и авторитетом, и воображением. И подвешенным языком.

Его мать была довольно известной детской писательницей, а отец преподавал шведский язык в старшей школе. Сколько Альберт себя помнил, во всех беседах, где он участвовал, его мнение воспринималось всерьез. К тому времени, как Альберт пошел в школу, он уже умел читать и писать, а его словарный запас почти не уступал запасу учителя.

В начальной и средней школе он сосредоточенно поглощал книгу за книгой, преимущественно фэнтези и ужасы. Спорт его никогда не интересовал, и друзей у него было немного. И он читал. Еще играл в Xbox, но это, так сказать, было не совсем его. С годами у него нарастало смутное чувство неудовлетворенности, будто ему нужно было чего-то достичь, но он никак не мог уловить – чего именно.

В двенадцать лет его познакомили с ролевой игрой «Подземелья и драконы», и он вдруг уловил. Книги, прилагавшиеся к игре, содержали знания, которые можно было использовать несмотря даже на то, что они не основаны на фактах. Например, подробные карты воображаемого материка, созданного исключительно для игры.

Когда, потратив несколько недель на подготовку, Альберт стал мастером, казалось, все части его самого, с детства разбросанные и неиспользованные, наконец встали на свои места. Сидя во главе стола, он колдовал с помощью слов, создавая опасности и наслаждения, персонажей и монстров Забытых Королевств, а три мальчика, с которыми он играл, сидели, будто зачарованные. Альберт знал – это его стихия. Авторитет, воображение, язык. Он был рожден для этого.

* * *

Альберт никогда не пользовался популярностью в школе, но его и не травили. У него было двое друзей, Торе и Вилле. Одноклассники называли их задротами, когда они цитировали «Властелина колец», но не более того.

Темная энергия класса была направлена главным образом на Освальда – прыщавого пухлого мальчишку, от которого вдобавок не слишком хорошо пахло. Вообще-то, он был ближе всех к Альберту по способностям к изучению языка и образованию, но дружить с Освальдом означало признать себя лузером, поэтому, когда Освальд стал мишенью, Альберт не замедлил присоединиться к остальным. Он обладал талантом придумывать прозвища, которые приставали намертво. Это он решил назвать Освальда Подушкой-пердушкой, обыграв его тучность и неприятный запах, который его окружал. Эту кличку Освальд носил много лет.

Альберт был высокого мнения о себе. Он осознавал, что смышленее большинства сверстников, лучше умеет выражать свои мысли и с помощью интеллекта мог получить власть над другими. У Освальда не было ничего, чем он мог бы защититься от Альберта.

Тем не менее именно Освальд инициировал следующий шаг в развитии Альберта. Им было по четырнадцать лет, они учились в восьмом классе. Освальд немного сбросил вес, и от него уже не так ужасно пахло. Его, конечно, до сих пор называли Подушкой-пердушкой, но они с Альбертом изредка болтали, потому что у них, как-никак, были общие литературные интересы.

Во время одной из таких бесед Освальд показал книгу, которую как раз читал, – «Некрономикон. Лучшие рассказы Г.Ф. Лавкрафта». Размером и весом она была в самый раз, чтобы подпирать ею дверь. Альберт давно овладел умением изображать, будто он знает гораздо больше, чем на самом деле. Он лениво листал толстый том, пока Освальд восторгался темной вселенной, созданной Лавкрафтом, и множеством связанных с ней произведений.

В тот же вечер Альберт попросил отца заказать ему книгу на Amazon. Так было всегда – если Альберт хотел книгу, он ее получал. В ожидании доставки он почитал о Лавкрафте в интернете и наконец открыл для себя Chaosium[35] и ролевую игру «Зов Ктулху». Несколько часов спустя отец Альберта получил просьбу добавить в заказ руководство по игре и «Компаньон Хранителя» в мягкой обложке. Родители поощряли увлечение Альберта ролевыми играми.

* * *

Однажды в феврале, вечером в пятницу Альберт был Хранителем (так называется мастер в «Зове Ктулху») в «Призраках», вводном сценарии из руководства. Как обычно, он собрался с тремя друзьями у себя в подвале, превращенном в комнату досуга, со столом для настольного тенниса, верстаком и большим обеденным столом, идеальным для таких случаев. С ним были Торе и Вилле и Линус – мальчик из другого класса, который часто носил футболку с надписью «Зима близко»[36].

Когда персонажей представили и придумали им предыстории, Альберт повел всех исследовать населенный призраками дом мистера Корбитта. Он рассказывал о связанных с ним слухах, играл людей, которые им встречались, создавал атмосферу – сырость, темноту, запах плесени в старом доме.

В «Зове Ктулху» было то, чего недоставало «Подземельям и драконам», – возможность что-то внушать. Конечно, ты чувствуешь некоторое напряжение и тогда, когда готовишься войти в пещеру, где, как тебе известно, скрывается монстр, но тут было нечто иное. Структура игры, весь ее мир с неизменно таящимся в глубине безумием, казалось, были направлены на то, чтобы создать ощущение неявной угрозы, пугающих подозрений. Они играли несколько часов и уже собирались спуститься в подвал дома мистера Корбитта, когда мама Альберта постучала в дверь. Все четверо подпрыгнули на месте и закричали от страха. Вот тогда Альберт по-настоящему полюбил «Зов Ктулху».

В конце один из персонажей погиб, а другой очутился в сумасшедшем доме. Было уже пять часов утра, мальчики выпили двенадцать банок энергетика Celsius и без умолку говорили о том, как это было нереально круто. Они чувствовали усталость и эйфорию, и будь они помладше, побежали бы в лес, чтобы сыграть в какую-нибудь живую ролевку и освободиться от избытка эмоций. Но вместо этого они говорили. Говорили и говорили, пока не взошло солнце и трое друзей Альберта разбрелись по домам. «Подземелья и драконы» были его стихией, да, но это оказалось чем-то невероятным!

* * *

Шли месяцы, слухи о невероятных играх у Альберта в подвале стали распространяться. Особенно Линус не мог удержаться, чтобы не хвастаться своими приключениями. Все зашло так далеко, что два самых крутых мальчика в классе и вторая по симпатичности девочка сделали пробный подход: нельзя ли им тоже как-нибудь прийти?

Нет, нельзя. Шесть игроков – слишком много, чтобы поддерживать атмосферу, поэтому Альберт сделал инвестицию в будущее. Вместо обычной компании он пригласил в пятницу вечером двух мальчиков и девочку и снова разыграл «Призраков». Однажды он уже вел этот сценарий, и теперь у него была возможность отполировать некоторые детали.

Трое новых игроков и в подметки не годилась Торе, Вилле и Линусу. У них не было той широты воображения, они не умели так вживаться в своих персонажей, но и они оказались захваченными силой внушения. Даниель, который участвовал в соревнованиях по смешанным боевым искусствам, а однажды в шестом классе натянул Альберту трусы, сидел, выпучив глаза и раскрыв рот, впитывая каждое слово, которое слетало с его губ. Когда пришло время спуститься в подвал мистера Корбитта, Оливия так испугалась, что заплакала.

Они ушли от Альберта в четыре утра, единодушно подтвердив, что это было одно из самых потрясающих впечатлений в их жизни. Удачная инвестиция, без всяких сомнений.

* * *

Было бы преувеличением сказать, что после этого Альберт стал королем, но его рейтинг несомненно вырос. Все хотели принять участие в его игре, и он стал время от времени приглашать менее посвященных, просто чтобы поддерживать репутацию.

Освальд все спрашивал, нельзя ли и ему поиграть, но Альберт отказывал. К тому времени он ловко стер из памяти то, что это Освальд познакомил его с Лавкрафтом, и не видел причин расходовать свой талант на того, кто только понизит его статус. К тому же Освальд обладал более глубоким пониманием Лавкрафта, чем кто бы то ни было, включая самого Альберта.

Альберт запретил Вилле, Торе и Линусу читать Лавкрафта. Персонажи в игре не знали, с чем сражаются, значит, и игрокам не следовало этого знать. Освальд, с его энциклопедическими познаниями, просто не смог бы исполнить роль совершенно неосведомленного человека – Альберт так ему и сказал. Но не сказал о своем страхе, что Освальд бросит вызов его авторитету. Вместо этого он снова заговорил о том, что от Освальда пахнет.

* * *

На летних каникулах Альберт сделал то, что долго планировал, но на что у него, добросовестного ученика, не было времени. Он решил создать собственный сценарий. Со своей основной тройкой игроков он прошел «Потомство Тсатоггуа», «Грибы с Юггота» и половину «Масок Ньярлатхотепа» и теперь хотел создать свой мир во вселенной Ктулху, желательно расположенный где-нибудь в Стокгольме.

Альберт принялся кроить повествование вокруг строительства Стокгольмской городской библиотеки, комнаты, содержащей запретные книги, где главным сокровищем была De Vermis Mysteriis Людвига Принна[37], отвратительного культа под предводительством архитектора библиотеки Гуннара Асплунда. Кульминация должна была совпасть с открытием библиотеки в 1928 году.

Он искал в интернете фотографии города тех лет, изучал трамвайные маршруты, полномочия полиции, деятельность контрабандистов и политическую ситуацию. Когда в начале августа начались занятия в девятом классе, у Альберта уже был сценарий, который, по его мнению, не уступал тем, которые создал Сэнди Питерсен[38], а также амбициозный план самостоятельно перевести его на английский и продать в Chaosium. Он хотел назвать его «Таящийся в библиотеке», но обнаружил, что это название уже использовали. Пришлось обойтись менее броским – «Стокгольмский бродяга».

* * *

Когда близился час нового приключения, к Альберту снова подошел Освальд, и тщеславие Альберта наконец вынудило его поддаться. Он создал собственный мир с законами, которые в некоторой степени отличаются от общепринятых, а значит, хоть они и логичны, но Освальду не знакомы. Освальд единственный обладал знаниями, которые позволят ему по достоинству оценить достижение Альберта, и он сказал:

– Ладно.

– Ладно – что? – спросил Освальд, похожий на собаку, хозяин которой потянулся к пакету с кормом.

– Ладно, можешь сыграть.

Сравнение с собакой стало еще уместнее, когда Освальд задрожал, а его открытый рот, казалось, истекал слюной. Но прежде чем Освальд успел его забрызгать, Альберт выставил перед собой руку.

– Один раз. На пробной основе. Дальше посмотрим.

Освальд с готовностью кивнул, заверив Альберта, что не станет выпендриваться, а будет совершенным невеждой.

– Как, ты говоришь, она называется? – спросил он. – «Катулху»?

Альберт милостиво улыбнулся и сказал приходить в пятницу в семь.

* * *

Остальная компания была не рада участию Освальда. Они перешли от полового созревания к бушующим гормонам, а у Линуса на футболке теперь был портрет Тириона Ланнистера[39] и надпись: «Я бог титек и вина». Освальд казался посторонним наблюдателем за игрой, которая, возможно, выглядела слишком детской.

Однако все сомнения развеялись, едва они начали играть. Повествование Альберта прекрасно работало, а персонаж Освальда быстро стал неотъемлемой частью группы. Он был экспертом по оружию, который умел читать и писать на латыни, а сценарий предполагал столкновения с вооруженными приспешниками и ряд латинских текстов. Освальду удавалось не выпендриваться, как он и обещал. Пусть уголки его рта и дернулись, когда Альберт заговорил о Людвиге Принне, но он ничего не сказал.

Нельзя было отрицать: Освальд оказался образцовым игроком, предельно внимательным ко всему, что говорил Альберт, и настолько восприимчивым к внушению, что, когда ситуация становилась особенно критической, у него дрожали губы. Еще он предлагал немало идей, и ему невероятно везло с кубиками.

Они остановили игру в четыре утра, когда достигли естественного перерыва в истории. Все, как обычно, были очень возбуждены. До De Vermis Mysteriis было рукой подать, и стоит его заполучить – начнется следующая стадия. Игру решили продолжить вечером. Когда все собрались уходить, Альберт сказал:

– Ладно, увидимся.

Вилле, Торе и Линус направились к выходу, но Освальд не двинулся с места. Его самоуверенность возросла за этот вечер, но сейчас вернулась внутренняя собачонка, и он тихо спросил:

– Ко мне это тоже относится?

Прежде чем Альберт успел ответить, отозвался Вилле:

– Ты чего вообще? Та гребаная книга на латыни – ты нам нужен.

Альберт был недоволен, что Вилле вмешался и посягнул на его авторитет. Он мастер, это его дом и его сценарий! Вилле не имел права приглашать сюда людей. К счастью для Освальда, он это понимал. Слабо улыбнувшись Вилле, он обратил молящие собачьи глаза к Альберту, который кивнул и ответил:

– Конечно, Освальд. До скорого.

Судя по выражению лица Освальда, он был готов прыгнуть на Альберта и хорошенько облизать ему лицо.

* * *

Проснувшись днем, Альберт навернул миску мюслей с йогуртом и стал готовиться к вечеру. Родители улетели на выходные в Париж, и весь дом был в распоряжении ребят. Остальные игроки заказывали пиццу – должны ведь у мастера быть какие-то привилегии.

Если игра пойдет по драматической линии, которую запланировал Альберт, то кульминация наступит, когда они войдут в подземелье библиотеки – в комнату, где хранится De Vermis Mysteriis. К сожалению, сам Гуннар Асплунд тоже окажется там, защищенный Барьером Наач-Тит, и он прочтет из книги заклинание, которое призовет звездного вампира.

Нужно было найти что-то особенное, чтобы нечто великолепное и ужасающее не оказалось бессмысленным. Альберт принялся перечитывать рассказ Роберта Блоха «Звездный бродяга», где впервые упоминался вампир со звезд. Стали проявляться детали: жуткое хихиканье, исходящее от незримого создания, его очертания, его вид, когда он пьет кровь жертвы. Бесформенная, пульсирующая масса. Щупальца.

Одним из камней преткновения служило заклинание, которое персонажи услышат, когда будут стоять за закрытой дверью. Альберт начал с того, которое было в рассказе: «Signa stellarum nigra rumet bufani formis…», добавил несколько воззваний из «Компаньона Хранителя»: «Иа Шуб-Ниггурат, й’аи’нг’нгах, йог-сотот», вместе со странными фрагментами: «Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн!» Он повторил заклинание, стараясь, чтобы слова лились плавно, и его голос звучал максимально зловеще.

Он преследовал особую цель: заставить Освальда плакать. Накануне вечером он несколько раз почти добился этого: глаза Освальда подозрительно блестели. Но сегодня этим слезам предстояло наконец пролиться.

* * *

Наступил вечер, пицца была съедена, игра началась. В качестве дополнительного штриха Альберт принес пару канделябров, и теперь они играли при свечах. Кубики стучали по столу, напряжение нарастало прямо пропорционально количеству выпитых банок Celsius. К полуночи персонажи наконец стояли перед закрытой дверью у подножия длинной лестницы.

Альберт осторожно нагнетал атмосферу, описывая дрожь каменных стен, запах доисторического болота, поднимающийся из-под земли, луч фонарика, который словно пожирала плотная тьма, звук богохульного призыва. Понизив голос, Альберт принялся читать: «Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн нь’ар рот хотеп…»

Он чувствовал, как по комнате распространяется трепещущая энергия, когда игроки поняли, что столкнулись с тем, что может убить их всех. Альберт посмотрел на Освальда – его взгляд были сосредоточен на губах Альберта, и сам он непроизвольно шевелил губами. В его глазах стояли слезы.

«Давай, плачь, жалкий ты червяк».

Альберт чуть повысил голос, и заклинание зазвучало внушительнее. Он бросил записанный текст и принялся импровизировать. Слова, казалось, рождались сами, и он извергал их со злобной силой, о которой даже не подозревал. И вот оно – слеза скатилась по щеке Освальда, пока его губы шевелились одновременно с губами Альберта. Приятно было чувствовать себя повелителями чужих эмоций. Альберт мог делать с ними все, что вздумается. Он широко раскинул руки и уже собирался произнести финальное: «Иа! Иа’й!», когда с комнатой что-то произошло.

У Альберта закружилась голова, стены изменили положение. Углы превратились в острые края, а боковые поверхности стола сложились сами собой, Альберт потерял равновесие. Он повалился вперед, поле зрения стало сужаться, пока он не увидел лишь шесть огоньков свечей, мерцающих в конце тоннеля. Каким-то непостижимым образом он понял, что эти огоньки держались на восковых палочках, а не наоборот.

Еще секунда, и все прошло. Он ударился лбом о твердую поверхность стола из березы. Из-за красной ширмы, стоявшей перед Хранителем, он слышал голоса друзей, которые окликали его:

– Альби, какого хрена?!

– Что случилось?

– Ты что творишь?!

Он поднялся на ноги, слегка пошатываясь, и почесал голову.

«Что это было?»

Несмотря на ощущение, что комната рушится, в его мозгу отпечатался именно свет свечей. Эти белые восковые объекты были придатком и плодом тонких желтых огоньков, что вздымались над фитилями. Причина и следствие поменялись местами, голова снова закружилась. Он закрыл глаза руками и услышал Вилле:

– Ну на хрен, Альби, и так стремно! Не перегибай.

Альберт опустил руки и открыл глаза. Все в комнате выглядело абсолютно нормальным, четверо мальчишек сидели вокруг стола и пристально смотрели на него. В желтом свете свечей виднелись дорожки слез на щеках Освальда.

Огонь производит фитиль, свет создает пламя.

Боль в голове Альберта утихла, он снова стал собой. Открыл рот, чтобы что-то сказать, сгладить ситуацию, но не издал ни звука. По спине пробежала дрожь, когда он понял: что-то сидит за ним, смотрит на него. Он медленно повернулся и вгляделся в темный угол.

Тварь, смотревшая на него, сидела перед верстаком. Сидела ли? Он этого не знал, потому что тварь была невидима, но он ощущал ее присутствие – ее внимание было полностью сосредоточено на нем.

– Что ты делаешь? Хватит уже, Альби. – Торе стоял рядом и тряс его за плечо. – Альби!

Альберт был бы рад ответить, пожать плечами или улыбнуться, но страх парализовал его. Он чувствовал силу и голод, исходящие от твари, и знал: он может погибнуть в любую секунду. Торе снова затряс его. Ничего не произошло. Альберт сумел разомкнуть челюсти ровно настолько, чтобы прошептать:

– Ты что-нибудь видишь? Там, в углу?

Он указал трясущимся пальцем на тварь, но в ответ раздался только грубый хохот.

– Серьезно, Альби, хватит! Давай вернемся уже к игре.

Но продолжать было невозможно. Альберт не видел следящую за ним тварь, но все равно ни за что не стал бы поворачиваться к ней. Он сказал, что ему нехорошо и доиграть придется в другой раз. Сказал, что плохо чувствует себя после того, как ударился головой.

* * *

Когда все, недовольно бормоча, собрались уходить, Альберт бросил взгляд в угол, где сидела безымянная тварь, а потом повернулся к Вилле.

– Слушай, можно я у тебя переночую?

– Ты же сказал, тебе нехорошо.

– Да, но… можно?

Альберт подумал, что рискует сойти с ума, так же, как персонажи игры, если ему придется провести ночь одному в доме с… этим. К его облегчению, Вилле пожал плечами и ответил:

– Ладно, если только не будешь блевать.

Вилле жил через три дома от него, и они с Альбертом дружили столько, сколько себя помнили. Если на свете был кто-то, кому Альберт мог довериться, то это был Вилле. Они попрощались с остальными и вышли. Вилле вдруг остановился и спросил:

– Так что там на самом деле случилось?

Альберт смотрел, как остальные мальчишки идут в сторону метро. Ни присутствия безучастного зла, ни жажды крови в воздухе. Ему хотелось убедить себя, что все это ему померещилось, но теперь он постиг природу свечей – это выжглось у него в мозгу. Все было не так, как он думал, основополагающие истины оказались ложными.

– Что, если… – начал он. – Что, если все это, с Ктулху… Если реально возможно что-то призвать? Если произнести правильные слова…

Вилле склонил голову набок.

– М-м?

– Что, если я… случайно это сделал?

– О чем ты говоришь?

– Когда я произнес те слова. Когда мы были в библиотеке. Как будто что-то… произошло. И что-то явилось.

Вилле не смеялся, не говорил Альберту, что он перегибает палку. Очевидно, он рассматривал проблему лишь теоретически, потому что он сказал:

– Ну да, но… Это же все выдумано, разве нет? Я имею в виду, что это не похоже на подлинные источники или типа того.

– Нет, но…

– Но что?

– Что, если да?

* * *

Они продолжили разговор, но Альберт так и не упомянул создание, сидевшее в углу, потому что все больше приходил к выводу, что это плод его разгоряченного воображения. Что-то действительно произошло, но это было лишь видение – вроде того, когда людям удавалось узреть Деву Марию или Элвиса. Короткое замыкание, мимолетное затмение, искажение действительности.

Они взяли по пиву из тайника отца Вилле и посидели еще около часа на балконе. Ближе к концу беседа переключилась на книги, фильмы и девчонок, и Альберт стал уже совсем успокаиваться. Они попрощались перед сном, и Альберт ушел в комнату для гостей и закрыл дверь. Собираясь расстегнуть джинсы, он застыл на месте и перестал дышать.

Эта комната также использовалась как домашний кабинет, и в дальнем ее конце стоял книжный шкаф, забитый разноцветными папками и бумагами. И перед шкафом сидело существо. То самое. У него не было различимого тела – разве что цвета позади него выглядели бледнее, но это могло просто казаться. В своей сути оно было невидимым. И смотрело на Альберта.

Он медленно выпустил воздух из легких, нажал на ручку и, не отрывая глаз от места, где находилось существо, попятился из комнаты. Когда Альберт закрыл дверь, очутившись на лестничной площадке, его дыхание стало быстрым и неглубоким.

«Я схожу с ума».

Сколько раз он притворялся, будто сочувствует, когда бросал кубики, чтобы определить, от какого безумия или фобии пострадает персонаж, столкнувшийся с тем, с чем не способен справиться человеческий разум?

Теперь, находясь ровно в таком же положении, он обнаружил, что зарождающееся безумие не принимает форму галлюцинаторных образов или панического желания сбежать. Оно скорее похоже на вязкую серую массу, в которую медленно погружается сознание. Безвольно повесив руки, он спустился вниз, сопротивляясь лишь желанию высунуть язык и дать ему болтаться на губах.

Он спустился в гостиную и рухнул на большой диван с пухлыми подушками перед пятидесятипятидюймовым телевизором с плоским экраном. Он ничего не чувствовал, его мысли были не в состоянии преодолеть желеобразный туман, который заполнял его голову, пока он сидел, уставившись в черный прямоугольник. Он даже не знал, когда это произошло, но в какой-то момент существо материализовалось на полу перед телевизором. Оно смотрело на него. И ждало.

Ужас вцепился Альберту в горло мертвой хваткой, сжав его, по ощущениям, до соломинки, и когда он заговорил, его слова прозвучали прерывистым шепотом:

– Чего… ты хочешь?

Нет ответа. Существо оставалось все так же сосредоточено, но в тишине комнаты, почудилось Альберту, стало слышно нечто, будто доносившееся издалека, задевая его барабанные перепонки эфиром. Безрадостное хихиканье.

* * *

Любая попытка сбежать не могла принести плодов. Альберт оставался на диване, пристально глядя на невидимую тварь, слушая неразличимое хихиканье. Спустя час он натянул на себя одеяло и свернулся калачиком. На полу в трех метрах от него сидел звездный вампир.

De Vermis Mysteriis и Людвиг Принн были творениями Роберта Блоха, равно как и само существо. Заклинания, который прочитал Альберт, были бессмысленной мешаниной из латинских слов и выдуманного Лавкрафтом языка, основанного на арабском.

И тем не менее.

Вариантов было всего два. Первый – что он, Альберт Эгелсьё, пятнадцатилетний парень с высоким коэффициентом интеллекта, без травм детства и в ладах с матерью и отцом, потерял рассудок. Стал воображать всякое с такой достоверностью, что это показалось ему реальным. Все закончится тем, что он попадет в детскую психушку с диагнозом из кучи заглавных букв и ему назначат курс лечения.

Второй вариант: цепочка совпадений привела его к тому, чтобы произнести настоящее заклинание – так же, как бесконечное количество обезьян за бесконечным количеством печатных машинок в итоге напишут шекспировскую пьесу. А значит, вселенная Лавкрафта имела под собой реальную основу и он сумел каким-то образом с ней связаться.

Но если принять эту вероятность, почему существо на него не нападало? Вампиру требовался лишь миг, чтобы высосать его досуха, прежде чем вернуться к звездам, хихикая, насытившись кровью. Значит, он просто сидел и ждал?

Потому что…

Внезапно нахлынувшее осознание заставило Альберта резко сесть на диване. Это же очевидно! Лишь страх невозможного не позволял ему понять; но ведь он был мастером, когда в игре похожие ситуации случались множество раз.

В его сценарии Гуннар Асплунд находился в тайной комнате библиотеки и бормотал заклинания. Не с намерением призвать нечто, способное высосать из него жизнь и отбросить, будто пустую раковину, о нет. Он стремился призвать тварь, потому что ему нужны были ее услуги. Если реальность устроена так же, как игра, то существо теперь привязано к Альберту до тех пор, пока он не отдаст ему приказ, не поручит задание, и только тогда оно сможет вернуться туда, откуда явилось.

По губам Альберта скользнула улыбка, когда он встал и указал на невидимую тварь пальцем.

– Ты принадлежишь мне, так ведь? – прошептал он. – Ты сделаешь все, что я скажу.

Нет ответа. Но на мгновение Альберту показалось, будто бездушное хихиканье стало чуть громче.

2

К тому времени, как Альберт уснул, уже наступил рассвет, и всего через пару часов его разбудили родители Вилле, чтобы спросить, будет ли он завтракать. Существо возникло в углу между раковиной и плитой, его приглушенное хихиканье тонуло в звуках повседневной жизни.

Жуя кусок хлеба с сыром и вареньем, Альберт пребывал в собственном мире. Время от времени он поглядывал в угол. Приказ. Теоретически Альберт мог прямо сейчас скомандовать существу стереть семью Вилле с лица земли. Теоретически. За секунду ленивый воскресный завтрак мог превратиться в кровавую бойню, стоит Альберту произнести всего пару слов. Или достаточно одной силы разума?

Тварь была связана с его мыслями: на той же волне, что и его самосознание, существовал тайный поток, который соединял их между собой. Лишь с некоторым трудом Альберту удалось проглотить комочки из остатков хлеба.

Мать Вилле, Вероника, встала из-за стола, взяла тарелку и понесла в то самое место. Альберт напрягся. Что, если кто-то коснется существа? Вероника остановилась у раковины, одной ногой прямо в нем.

Неужели все это существует лишь у Альберта в воображении? Вероника стояла, полоща тарелку и напевая Strangers in the Night[40], а ее нога была объята бесформенной массой звездного вампира. Разве нечто подобное может происходить на самом деле?

Вилле громко кашлянул, и Альберт отвернулся от непроисходящего действия. Вилле посмотрел на него с намеком, и Альберт непонимающе уставился на него. А потом до него дошло. Они с Вилле как-то обсуждали старших девушек, по сути женщин, и Альберт заметил, что, по его мнению, мама Вилле – та еще штучка. Возможно, он выразился по-другому и уж точно не называл ее милой, но Вилле плохо на это отреагировал. Он тут же помрачнел и сменил тему.

А теперь Альберт довольно долго сидел за кухонным столом, пялясь на нижнюю половину тела Вероники. Вилле, без сомнения, считал, будто знает, что у Альберта на уме. К счастью, Томас, отец Вилле, был слишком увлечен утренней газетой и ничего не заметил.

Альберт поблагодарил за завтрак и, встав из-за стола, не отнес, как обычно, тарелку в раковину. Затем вышел в коридор, чтобы надеть ботинки. Вилле последовал за ним, его руки были засунуты глубоко в карманы.

– Что это, на хрен, было сейчас? Ты не можешь просто так сидеть и пялиться на мою маму, как на какую-то…

– Это другое, я не пялился. Прости, но это правда.

– Ладно… Тогда что это было?

– Ты ощущаешь… присутствие?

– Не настолько сильно. Вообще не ощущаю, я бы сказал.

Альберт вздохнул. Он не хотел получать подтверждение от Вилле, но был вынужден закончить.

– На кухне. Только что. Оно было там, где стояла твоя мама. Поэтому я туда и смотрел.

Вилле серьезно кивнул.

– Я понял. А теперь оно сказало тебе пойти домой и подрочить, да?

– Отвали.

– Нет уж, сам отвали.

* * *

Альберт вышел из дома Вилле и зашагал по садовой дорожке. Нужно смириться с фактами. Никто, кроме него, не видел и не ощущал инопланетного гостя, оставалось только принять это.

Стояло прекрасное августовское утро, и солнце уже приятно пригревало, освещая небольшие сады и фруктовые деревья Сёдра Энгбю[41], отовсюду слышались газонокосилки. Все это было максимально далеко от зловонного, мрачного мира Лавкрафта.

И все же гость находился всего в пяти метрах от Альберта, рядом с низким забором вокруг двора Ингессонов, внимательно следя за каждым его движением. Пора было определиться.

Способен ли Альберт призвать космический ужас или он просто тронулся? Достоверными доказательствами он не располагал, так что в конечном счете это было вопросом веры. Альберт посмотрел на участок тротуара, где сидело существо, попытался выбросить его из головы, видеть только камни мостовой и белый, слегка облупившийся забор Ингессонов, убедить себя, что его безмолвное присутствие – лишь плод воображения.

Это было невозможно. Несмотря на свою бестелесность, гость казался не менее реальным, чем солнце в небе. И ничего поделать с этим Альберт не мог – скорее, думал он, его покинет рассудок, если он станет все отрицать. Тварь существовала, какой бы эфемерной она ни казалась. Отныне Альберт должен был действовать соответственно. Его ноги двинулись с места. В сторону дома.

* * *

В следующие дни Альберт пытался приспособиться к новому положению. Гость неизменно находился рядом с ним. Следил за Альбертом, когда он спал ночью, и был на том же месте, когда он просыпался поутру. Выбираясь на улицу, он ощущал его витающее, зыбкое присутствие, а когда заходил в помещение, в первые же секунды чувствовал, что гость бдит за ним из угла. Иногда он закрывал глаза, хлопал себя по голове или громко напевал, чтобы не слышать хихиканья, но все без толку. Едва замолкая и открывая глаза, Альберт понимал: за ним следят, и он слышал звук, который, казалось, исходил от сущности, ожидающей развязки некой гротескной шутки.

* * *

Чуть больше чем через неделю после того, как в жизни Альберта появилось существо, его класс принял участие в школьном чемпионате по волейболу. Если речь шла о чем-либо, касающемся мяча, Альберт был бесполезен, поэтому ему почти никто никогда не пасовал. Существо сидело у шкафа с инвентарем, наблюдая за неуклюжими попытками Альберта поднять мяч в воздух в тех случаях, когда тот прилетал в его сторону. Это его раздражало. Каким-то неясным образом ему хотелось быть достойным своего гостя, но мяч то и дело выскальзывал у него из пальцев, словно состоял из дыма. Его товарищи по команде только ворчали.

Позже, в ду́ше, он пребывал в паршивом настроении, и его не улучшило то, что Феликс, здоровенный придурок из параллельного класса, решил совсем его огорчить.

– Эй, Бильбо, не забудь помыть свой милипизерный писюн! Если сможешь найти, конечно, – Феликс помахал собственным пенисом, который был больше, чем у Альберта, по крайней мере вдвое.

Альберт опустил голову и почувствовал, как его щеки краснеют. Он был в тысячу раз умнее Феликса и наверняка добьется успеха в жизни, а Феликс будет работать в транспортной компании или еще на какой-нибудь тупиковой работе, разжиреет от бургеров или сопьется.

Но сейчас они стояли в замызганной душевой с белой плиткой, и единственное, что имело значение, – это что у Феликса было больше мышц и член крупнее. Если, конечно, не считать враждебного присутствия бесформенной твари, сидевшей между шкафчиками и туалетом. Она следила за Альбертом, который с горящими щеками, склонив голову, стоял под струей воды.

Феликс пару раз скрутил полотенце и шлепнул им Альберта по заду. Альберту нужно было лишь произнести слово, мысленно сформулировать команду. Разорвать его на куски. Вместо этого он схватил собственное полотенце, сунул под струю и намочил. Когда Феликс стал отходить, Альберт скрутил полотенце, сделав из него твердую сосиску, двинулся за Феликсом и сказал:

– Слышишь, говнюк?

Феликс резко обернулся, уголки его губ поднялись в гримасе ожидания и раздражения. Прежде чем он успел что-либо сделать или сказать, Альберт ударил его тяжелым, как дубинка, полотенцем по члену. Уголки рта Феликса опустились, и он упал на колени на плитку и заскулил как щенок. Собрав все силы, Альберт обрушил дубинку ему на спину. Звук удара отскочил от стен, и по телу Феликса прошла дрожь.

– Завали хлебало, на хрен! – крикнул Альберт, скрутив влажное полотенце еще сильнее.

На спине Феликса, там, куда пришелся удар, проявился широкий темно-красный рубец. Альберт снова собрал силы, начиная от самых пальцев ног, и еще раз взмахнул полотенцем, обрушив его точно в то же место, с такой силой, что Феликс завалился вперед и, дрожа, остался лежать на животе.

Кожа над бедром лопнула, и на мокрый пол засочилась струйка крови. Альберт прицелился еще раз и попал в рану так, что она открылась, забрызгав полотенце кровью. Затем бросил его, наклонился и схватил влажное полотенце Феликса, которым тот недавно вытирался. Подняв глаза, он увидел пять-шесть парней – те стояли в проходе и пристально за ними следили.

Он обмотал полотенце Феликса вокруг своих бедер. Теперь пора было сказать что-то, что все запомнят и повторят, когда будут рассказывать об этом друзьям и в соцсетях, но ему ничего не приходило в голову. К счастью, Феликс пришел ему на помощь. Не отрывая щеки от плитки, он пробормотал:

– Я тебя… убью… ты, долбаный…

Не успел Феликс придумать подходящий эпитет, как Альберт его перебил:

– Тебе может так казаться. Но если ты как следует подумаешь, если ты способен рационально мыслить, то поймешь: это не слишком хорошая идея. Если ты что-то попытаешься сделать – умрешь сам. Это я тебе обещаю.

Выходя из душа, Альберт заметил, что двое парней достали телефоны. К счастью, они успели снять только его последнее заявление.

* * *

Так и вышло. Остальным было не до того, чтобы следить за происходящим, кроме того, все случилось слишком быстро. Тем не менее последний диалог Феликса и Альберта сохранился для потомков. И хотя среди учеников ролик стал вирусным, никому из взрослых он на глаза не попался, а Феликс был не из тех, кто в слезах побежит к директору. И он не пытался выполнить свою угрозу и убить Альберта.

Альберт много думал том, что случилось. Он никогда ни к кому не применял физическое насилие и не имел никакого желания повторить это. Если ему этого захотелось, было бы логично заподозрить, что поступить так его заставило существо, а теперь оно стремилось пролить еще больше крови. Подобные истории имели место, по крайней мере в кино.

Но Альберт был уверен – дело не в этом. Единственное, чем существо повлияло тогда в ду́ше, так это самим своим присутствием: оно служило своего рода гарантией, и Альберт об этом знал. Если бы Феликс решил прыгнуть на него с ножом, у Альберта имелся выход. Одно его слово – и проблема будет решена, без малейшей вероятности того, что его заподозрят в том, что совершит тварь.

Теперь он понимал это существо. За время, что прошло с тех пор, как он его призвал, он пару раз чувствовал некий намек на контакт и, время от времени, при определенном освещении, на определенном фоне мельком видел его самого.

Это был не просто вампир, а воплощение самого этого понятия, лишенное всех привычных свойств, кроме необходимости преследовать свою единственную задачу – пить кровь. Знание о присутствии твари, вечно бывшей наготове, придавало Альберту смелости выходить за свои прежние рамки, словно он все время держал в руках заряженный пистолет.

* * *

Старые друзья потеряли для него значение, ролевые игры остались в прошлом. Альберт изменился. Прежде он был высокого мнения о себе и своих способностях, а теперь обрел и физическое изящество, которое гармонировало с внутренней уверенностью. Он начал ходить в спортзал. Ему давно этого хотелось, но всегда отпугивали накачанные тела за огромными окнами.

Теперь Альберт перестал за себя извиняться. Тварь наблюдала, как он три раза в неделю тягал десятки снарядов, но он почти не думал о ней. Мускулистые парни либо относились к нему дружелюбно, либо игнорировали.

В конце октября Альберт сошелся с Оливией. Вечеринка, поцелуй, немного переписки и звонков – и то, что казалось недостижимым, стало реальностью. У него появилась девушка – и не просто девушка, а вторая по симпатичности в классе. Вильма же, которая выглядела как модель, ни разу не была замечена вместе с парнем, и, честно говоря, это едва ли могло случиться, пока сам Крис Хемсворт[42] не постучится к ней в дверь. Или не разобьет ее своим молотом.

Быть с девушкой было нереально. Они болтали, тискались на диване, вместе смотрели фильмы. Все зашло так далеко, что Альберт стал отправлять эмодзи, к чему всегда относился с глубочайшим презрением. Но Оливия любила все милое, и Альберт, начав, уже не мог остановиться.

Проблема была только одна – секс. Оливия никогда ни с кем не была и не то чтобы давила на него, но, когда они прошли стадию серьезных поцелуев, объятий и петтинга в одежде, события, мягко говоря, начали стремиться к развитию. Нельзя было бесконечно сосаться и обжиматься. К сожалению, как только все стало серьезно, когда Оливия начала снимать с себя одежду и раздевать Альберта, его член обмяк и ему уже ничто не могло помочь.

Он знал причину. Она была та же, по которой он беспомощно ласкал Оливию в своей постели: существо. Он просто не мог, когда оно сидело и смотрело на него, не мог при наблюдателе, пусть даже невидимом и сверхъестественном.

Альберт рассыпался в извинениях, но видел, что Оливия все равно уязвлена. У него, может, и стали расти мышцы, а после случая с Феликсом никто не осмеливался ему досаждать, но что толку, если он импотент? Рано или поздно Оливия расскажет подруге, та расскажет другой, которая выложит что-то на фейсбуке, и на этом все закончится…

Кроме того, Альберту отчаянно хотелось секса. У него болело в паху от желания, а от мыслей о неудаче раскалывалась голова. Неделей раньше Оливия, покраснев, призналась, что принимает теперь таблетки – и если это было не приглашение, то что?

Было, конечно, очевидное решение: он мог просто сказать твари: «Уходи и никогда не возвращайся». Однако, во-первых, он не был уверен, что оно уйдет, не утолив жажды крови, а во-вторых… стоит ли разбрасываться силой из космоса ради того, чтобы засадить девушке? Иногда он думал, что стоит. Причем думал все чаще.

Но поступить так ему мешало отсутствие уверенности в том, кем он сам был без существа. Ему нравилось свое положение в школе, и он не знал, сумеет ли его сохранить, если останется без поддержки. Испытав однажды вкус власти над людьми, отказаться от него уже трудно.

* * *

Однажды в пятницу, когда его родители ушли вечером в театр на какую-то нескончаемую пьесу Ларса Нурена[43], Альберт пригласил к себе Оливию с твердым намерением в конце концов этим заняться. Он перелил белое вино из бутылки, которую взял из последнего купленного родителями ящика, в декантер и купил креветок. Банально, но что еще сделать, он не знал.

Бо́льшую часть вина он выпил сам, для храбрости, и в итоге его пальцы почти перестали дрожать, и он смог почистить пару креветок и засунуть их себе в рот. Затем, убрав со стола, они отправились в его комнату и легли на кровать.

Альберт избрал простую стратегию. Выключил свет. Жалюзи были уже опущены, поэтому комната погрузилась в кромешную тьму. Они разделись. Альберт чувствовал, что тварь прожигает его взглядом из угла комнаты, и кто знает – может, она и видела в темноте. У него была стратегия и на этот счет. Когда они с Оливией разделись, он накрыл их огромным пуховым одеялом.

Внутри получившегося кокона было жарко и потно, зато наконец – ну, наконец – у него появилась эрекция, и она не спадала. Больше всего он опасался, что существо не позволит ему уйти из поля зрения и заберется в их тесное пространство, но этого не случилось.

Существо по-прежнему находилось рядом, но вино притупило чувства Альберта, и он не обращал внимание на его присутствие. Когда он рывком вошел в Оливию, все остальное унесло волной теплого, влажного блаженства. Это было даже лучше, чем он мог вообразить.

Спустя пару минут он просто не мог сдерживаться. Казалось, каждый нерв в его теле сжался в тугой узел, прежде чем вырваться наружу сетью сверкающих нитей. Когда он откатился от Оливии и откинул одеяло, он знал, что пережил нечто такое, без чего больше никогда не хотел обходиться.

Он включил ночник, и они лежали голые, лаская потную кожу друг друга. Альберт испытывал странное спокойствие, почти такое же чудесное, как сам акт любви. Что-то выплеснулось из него, и вместо этого влилось умиротворение. Его привычные защитные механизмы спали, и прежде чем он успел остановиться, у него вырвались слова:

– Оливия, у тебя бывает чувство, будто что-то… следит за нами?

Оливия инстинктивно прикрыла грудь одеялом и оглядела комнату.

– Ты о чем?

– Нет, я просто хочу сказать – вау, это было нереально!

Лицо Альберта вспыхнуло еще сильнее – прошло много лет с тех пор, как он выносил такой ужасный вердикт. Оливия улыбнулась и, хмыкнув, выбралась из кровати, чтобы отправиться в душ. Альберт продолжал лежать, провожая ее взглядом. Его мысли растекались в голове, и он, как ни в чем не бывало, сформулировал приказ и направил его в угол: «Уходи. Оставь меня».

Ничего не произошло. Существо продолжало на него смотреть. Теперь, сформулировав эту мысль, Альберт понял: именно этого он и хотел. Ему больше не нужны гарантии твари, он хочет жить своей жизнью, без постоянного наблюдения, хочет замечательно проводить время с Оливией, не прибегая к специальным мерам. Он слышал, как в ванной шумит душ, и, приподнявшись на локте, произнес слова вслух:

– Уходи. Оставь меня.

Он почувствовал, как сосредоточенность твари пошатнулась. Он знал: тварь слышит и понимает, что он сказал. Она не ушла и не сдвинулась с места ни на сантиметр. Альберт откинулся на подушку и прикрыл глаза рукой.

«Это не может так продолжаться. Я должен положить этому конец».

Когда Оливия появилась из ванной, Альберт уже встал и оделся.

– Что ты делаешь? – спросила она, держа перед собой полотенце, будто внезапно осознала свою наготу.

– Прости, – ответил Альберт, – но я забыл… мне нужно кое-что сделать.

– Сейчас? Уже одиннадцатый час!

– Знаю. Но у меня нет выбора.

– Так… Ты хочешь, чтобы я ушла, или что?

– Можешь остаться, если хочешь. Я вернусь.

– О да, я могу мило побеседовать с твоими родителями, обсудить с ними, каково это – в первый раз заниматься сексом.

– Слушай, мне правда жаль…

– Мне тоже.

Со слезами на глазах Оливия собрала вещи и оделась. Альберт сидел на кровати, наблюдая за ней и не говоря ни слова. Существо сидело в углу и смотрело на него. Когда Оливия уже выходила из комнаты, Альберт сказал:

– Оливия, я люблю тебя.

Она обернулась и ответила:

– Тогда докажи это.

Она открыла дверь, а потом закрыла ее за собой, и Альберт слышал, что она плачет. Он сердито глянул в угол комнаты и прошептал:

– Уходи! Уходи!

Ничего не произошло.

* * *

Освальд удивился, когда Альберт ему позвонил. Он ответил, что ему не очень удобно, и Альберту пришлось соблазнить его обещаниями поиграть в «Зов Ктулху» и будущей дружбы – ни то, ни другое он не намеревался сдержать, – прежде чем Освальд согласился принять его.

Освальд был одним из немногих в классе, кто жил не в доме. Для Альберта это была почти экзотика – приехать на метро в Блакеберг[44], затем по навигатору в телефоне найти Элиас-Лённрот-вег. Можно сказать, трущобы. Облезлые трехэтажные многоквартирные дома, разбитые фонари, неровные тротуары, зияющие выбоины.

Освальд жил в самом конце, в наиболее удаленной части тенистого двора, где не было ни дерева, ни кустика – только небрежно припаркованные машины и прикованные цепями велосипеды со спущенными колесами. Эхо шагов Альберта отражалось от темных фасадов, когда он подошел к двери дома Освальда и рывком распахнул ее.

В подъезде воняло чем-то жареным, едой и дешевым моющим средством, и к тому времени, как Альберт позвонил в дверь Освальда, он чувствовал, будто заболевает чем-то. Уродство этого места казалось заразным, и ситуация не улучшилась, когда Освальд открыл дверь. На и без того зловонную лестничную клетку вытек затхлый дрожжевой запах, смешанный с дымом. Альберту пришлось сделать усилие, чтобы не прикрыть нос рукой.

– Привет, – поздоровался он.

– Привет, – ответил Освальд, не приглашая его внутрь. На Освальде была выцветшая черная футболка с надписью: «Литературный институт Мискатоникского университета»[45]. Вид у него был бледный и нездоровый.

– Можно войти?

– Зачем?

– Как я сказал… мне очень нужно с тобой поговорить. Это очень, очень важно, и ты единственный, кто может помочь.

Освальд вздохнул и опустил плечи.

– Не разувайся, – сказал он. – Входи так.

Едва Альберт оказался в коридоре, Освальд повел его к открытой двери, но Альберт успел заметить, в каком состоянии квартира – истертые обои, повсюду стопки старых газет и разный хлам. Проходя мимо кухни, Альберт заметил груды грязной посуды.

Прежде чем войти в комнату Освальда, он заглянул в гостиную. Там было темно, но свет из коридора позволил различить стол, заставленный бутылками и переполненными пепельницами, и женщину, развалившуюся на диване, ее волосы разметались по полу.

«Что за гребаная помойка!»

Альберт никогда не видел ничего подобного. Квартира Освальда выглядела пародией на дом с призраками, но такой отвратительной, что казалась нереальной. К счастью, комната Освальда оказалась чуть лучше, даже несмотря на то, что нос подсказывал Альберту: тут давно не убирали. Почти все место оккупировали два больших книжных шкафа, остальное пространство занимали стол с древним компьютером и кровать, которая, как ни странно, была заправлена. Альберт подошел к полкам, провел пальцем по корешкам книг.

Несколько имен он узнал – Лавкрафт, Роберт Блох, Рэмси Кэмпбелл, Роберт Говард. Остальные были незнакомы, а у некоторых книг не было надписей на корешке или даже самого корешка.

– Садись, – сказал Освальд, указывая на кровать.

Альберт хотел ответить едким комментарием, но потом решил этого не делать. Он покорно сел на кровать – та оказалась комковатой и неудобной. Освальд занял стул, положил подбородок на переплетенные пальцы.

– Ну и?

Альберт сделал глубокий вдох, а потом выложил все. О той ночи, когда они играли, о заклинании, которое он произнес, о появлении существа, которое, как он подозревал, было звездным вампиром. О том, как оно преследовало его везде, куда бы он ни пошел. Он опустил только события этого вечера – ему, конечно, хотелось похвастаться тем, что у него был секс с Оливией, но он не хотел, чтобы Освальд ему завидовал. Закончив, Альберт спросил:

– Ты мне веришь?

Освальд медленно кивнул.

– Да. Оно сейчас здесь?

Альберт указал в сторону шкафов. Существо почти достигало потолка, оно выгибалось и тянулось к Освальду.

– Там.

Освальд посмотрел туда, затем снова повернулся к Альберту.

– И ты об этом хотел поговорить?

Альберт фыркнул и покачал головой. Если Освальд верит в его историю, то его спокойствие необъяснимо. Враждебная тварь была готова сожрать его, а он просто сидел там, и все. Альберту в голову пришло несколько пренебрежительных замечаний, но затем он подумал об Оливии. О том мягком, влажном ощущении, которое он мог испытать снова, если только найдет выход. Поэтому он сказал:

– Я хочу знать, есть ли заклинание, чтобы от него избавиться.

Освальд пристально на него смотрел. Долго. Его взгляд проследовал от лоферов Альберта к джинсам Acne и толстовке FredPerry, и наконец уставился Альберту прямо в глаза.

– Даже если есть, – сказал он, – с чего мне тебе о нем говорить?

* * *

Когда Альберт вернулся, родители уже были дома. Отец ушел спать, а мама сидела на кухне со своим традиционным ромашковым чаем. Альберт налил и себе полчашки, сел напротив нее и спросил, понравился ли ей спектакль.

– Да… Не особо воодушевляющий, но сильный, и актеры превосходно играли. Я думала, Оливия еще будет здесь. У вас что-то случилось?

– Нет, она просто пошла домой, и все.

– Я видела в мусоре панцири от креветок…

– М-м-м.

Молчание. Альберт отхлебнул чая. Мать подалась вперед, вид у нее был озабоченный.

– Ты в порядке, милый? Тебя что-то беспокоит?

Альберт не отрывал глаз от столешницы. Его что-то беспокоило. Наверное, его защита дала слабину после американских горок этого вечера, то поднимавших его на вершины экстаза, то бросавших в пропасть отчаяния. Слова вырвались сами собой:

– Что, если я… зло?

Мать сдвинула брови.

– С чего это тебе быть злом, милый? Откуда ты вообще это взял – из какой-то вашей игры?

– Да нет, ничего. – Альберт встал из-за стола. – Спокойной, мам.

* * *

Альберт ушел в свою комнату, запер дверь, подключил телефон к компьютеру и загрузил фотографии, которые сделал у Освальда. Он всего лишь взмахнул мобильным и пару раз нажал на кнопку, пока шел к выходу. Освальд даже ничего не заметил.

Обработав изображения в фоторедакторе, он улучшил экспозицию и четкость, чтобы убогость жилища Освальда стала абсолютно ясна. Альберту даже удалось захватить в кадр женщину, предположительно – мать Освальда, и, если он не ошибался, пятно блевотины на диване. Он отрегулировал контрастность, чтобы выделить его сильнее.

Освальд отказался что-либо ему рассказывать, но намекнул, что De Vermis Mysteriis вовсе не выдумка, а реальная книга, и у него, возможно, есть экземпляр. Больше он не сказал ни слова.

Было очевидно, что Освальд стыдился условий, в которых живет, и Альберт решил надавить на него, используя эту чувствительную тему, чтобы заставить его поделиться тем, что ему известно. Он загрузил обработанные фотографии обратно в телефон и пролистал их, чтобы убедиться, что они достаточно унизительно смотрятся на небольшом экране. Идеально.

Он залез на кровать, свернулся под пуховым одеялом, пропахшим тем, чем они занимались с Оливией, и подумал о своем последнем варианте. Если Освальд несмотря ни на что продолжит отказываться, Альберт натравит на него существо. Выбрать Освальда казалось разумным, ведь он единственный понимал, в чем дело. Если Освальд не пойдет навстречу, придется ему отвечать за последствия.

Чем больше Альберт об этом думал, тем менее подлым это ему казалось. Если не учитывает, какие ресурсы имеются в распоряжении противника, пусть винить себя самого. В любви и на войне все позволено, и так далее, и тому подобное.

Альберт так привык к присутствию твари в своей комнате, что загнал звук, который та издавала, в угол своего сознания, где тот его не донимал. Однако в этот раз, когда он выключил свет, безумное хихиканье звучало необычайно отчетливо. Будто тварь знала, что у него на уме, и с нетерпением ждала того, что принесет утро следующего дня.

3

Возможность представилась во время перерыва на обед. Стоял погожий осенний день, небо было чистое и безоблачное, и многие ученики вышли на улицу. Даже Освальд, который обычно проводил перерыв, укрывшись в библиотеке, стоял, прислонившись к столбу с баскетбольной корзиной. Альберт подошел к нему.

– Ну, – сказал он, – Ты подумал над тем, о чем мы вчера говорили?

Освальд пнул сломанную хоккейную клюшку и покачал головой.

– Не-а. А чего мне думать?

– Значит, не скажешь мне, что делать?

Освальд посмотрел на Альберта. Под глазами у него сгущались тени, и когда он улыбнулся, Альберт увидел на его зубах желтую пленку, будто тот давно их не чистил.

– Ты не понимаешь, – сказал он. – Ты правда не понимаешь.

– Наверное, – ответил Альберт, вынимая телефон. Открыл папку с фотографиями из квартиры Освальда и показал ему парочку. – Зато я понимаю, что ты не захочешь, чтобы я выложил это. На фейсбук, например.

До сих пор все шло по плану Альберта. Сейчас Освальд должен был в ужасе оглядеться по сторонам, умоляя Альберта убрать телефон, а потом согласиться помочь. Но случилось совсем не это.

Альберт почувствовал неладное, когда Освальд взглянул на фото с полным отсутствием интереса – никакой ослепляющей паники. Но реальное отклонение от плана случилось, когда Освальд взял клюшку и ударил ею о столб с баскетбольной корзиной. Звук разнесся по школьному двору, будто звон церковного колокола.

Все обернулись к ним. Освальд вскинул руки, замахал, будто тонет, и во весь голос закричал:

– Слушайте все! Подходите сюда! Альберт хочет вам кое-что показать!

Заняться ученикам было особенно нечем, поэтому они потянулись, как осы к горшочку меда – чтобы развеять скуку сладостью.

– Какого черта ты творишь? – прошипел Альберт.

Освальд снова показал свои желтые зубы.

– Ты заблуждаешься, Альберт, если думаешь, что мне есть что терять.

Заинтересованные наблюдатели обступили их кругом, и Альберт понял, что влип. По крайней мере здесь и сейчас. Он был достаточно социально адекватен, чтобы понимать: нельзя пускать телефон по рукам. Выложить фотографии на фейсбуке, как бы невзначай приписав: «Гляньте сюда!» – это одно, а взять на себя ответственность за что-то подобное – совсем другое. Это неприятно, подло и откровенно мерзко. Унизительно.

К счастью, выпутаться из ситуации проще простого. Нужно лишь отмахнуться от Освальда, в очередной раз выставив его дурачком. Альберту нечего было им показать. Учеников собралось уже много, была здесь и Оливия. Альберт попытался поймать ее взгляд, но она смотрел только на Освальда, который наконец прекратил размахивать руками. Он указал на Альберта и произнес:

– Это Альберт, вы все его знаете. Альби. Вчера вечером он заходил ко мне, просил помощи в одном деле, а когда не получил ее, сделал несколько фотографий, которые хочет показать вам.

Ладно, значит, вот как он играет. Умно. Очко за Освальдом. Он сделал невозможным и публикацию фото в интернете – не мог ведь Альберт сейчас отрицать, что они у него есть, а потом взять и выложить.

Мгновение Альберт не знал, что делать. Вероятность подобного развития событий он не рассматривал. Или, вернее, невероятность. Поведение Освальда было так нетипично, что Альберт не мог его предсказать, и лучшим, что он смог придумать, оказалось:

– Понятия не имею, о чем ты, Освальд. Расслабься.

Освальд не расслабился. Сцена была в его распоряжении. И голосом, полным доселе невиданной силы, он объявил:

– Меня зовут Освальд, но большинство из вас, наверное, знает меня как Подушку-пердушку. Кстати, это наш Альберт придумал, как и кучу всего остального, чего вы, может, и не помните. А я помню.

Подушка-пердушка? Когда это было? В седьмом классе? Сто лет прошло с тех пор, как кто-то так называл Освальда. Насколько мог вспомнить Альберт, это было не позже начала десятого класса. Он злобно глядел на Освальда, который так разошелся, что в уголках его рта показалась белая пена. Альберт закатил глаза, чтобы показать: он не имеет к этому никакого отношения. Он собирался уйти прочь, когда Освальд продолжил:

– Да, Альби очень изобретателен, но не настолько, чтобы придумать, как сделать так, чтобы у него встал, даже несмотря на то, что с ним – одна из самых симпатичных девочек в школе.

Альберт посмотрел на Оливию, которая вдруг покраснела, и ярость стыда пронзила его тело, словно яд.

– Осторожнее! – прошипел он Освальду. – Будь очень, очень осторожен!

Демонстративно игнорируя опасность, о которой он должен был бы знать, Освальд продолжил:

– Альби думает, он лучше всех, но, если видит голую девушку, его крошечный писюн съеживается, как испуганный слизняк. – Несколько ребят рассмеялись, что только подстегнуло Освальда. – Я имею в виду, это может быть как-то связано с его мамкой. Раньше он всегда…

Сказав эти слова, он пересек черту. Альберту было все равно, сумасшедший Освальд или самоубийца, или правда думает, что ему нечего терять. Он пересек черту.

«Убить его».

Альберт сформулировал слова, как крик у себя в голове, будто выжженный огненными буквами. Существо маячило перед детской лесенкой, и в резком свете Альберт видел, что оно замерцало так ясно, как никогда прежде.

«Убить его. Высосать досуха!»

Ничего не произошло, и Альберта так захлестнула кипящая ярость, что он прокричал во весь голос, повернувшись в сторону лесенки:

– Убить его! Убить Освальда! Сейчас!

Собравшихся учеников окутала тишина, и Альберт понимал почему, понимал, как это звучало, но ему было все равно. Было бы все равно, если бы это было исполнено. Но ничего не произошло. Социальный радар Альберта уловил, что ребята стали отходить – многие подумали, что его убийственный призыв был адресован им. Тишину нарушил голос Освальда, который теперь обращался к самому Альберту:

– Это не ты, Альберт. Как можно быть таким тупым?

Альберт уставился на Освальда, чья улыбка теперь стала такой широкой, что желтые зубы показались в хищной ухмылке. Вдруг Альберта охватило ужасное подозрение.

– О чем это ты?

Нарочито понизив голос, Освальд произнес нараспев:

– Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех… ты правда в это веришь? Во всю эту выдуманную херню из книжки с правилами? Существуют подлинные тексты, Альберт, и ты их не видел. А я да.

Подозрение превратилось в уверенность.

– Так это ты…

– Да. Это был я.

Тот вечер, когда они играли. Альберт, повторявший свое выдуманное заклинание с таким чувством, что сам стал в него верить. Губы Освальда, двигавшиеся, как думал Альберт, в ужасе, вызванном силой внушения, – но на самом деле Освальд произносил настоящее заклинание. Слезы в глазах Освальда были слезами радости своему успеху, видимо, достигнутому впервые.

Он пламя. Я свеча. Которая погаснет.

Альберту пришлось опереться о баскетбольный столб, когда все, что он, как ему казалось, знал, перевернулось с ног на голову. Прозвенел звонок, толпа стала рассеиваться.

– Я не понимаю, – прошептал он. – Ты не… ты не давал ему приказа.

– О нет, я дал, – ответил Освальд. – Я приказал следить за тобой. И убить тебя, когда скажу. Или когда сам умру.

У Альберта подкосились колени, и он опустился на землю, слабо запротестовав:

– Но это два приказа.

Он услышал над собой смех Освальда.

– Хочешь сказать, что оно должно следовать правилам из книжки? Соберись уже, Альберт. Повзрослей. – Освальд потрепал его по голове. – Если я тебе позволю.

Ноги Освальда, направившегося к зданию школы, исчезли из поля зрения Альберта. Альберт ощущал взгляд существа – он словно лизал ему спину. Существо прикидывало. Ждало.

Он думал, что владеет вездесущим оружием, из которого может выстрелить. Оружие действительно было, и всегда рядом, но палец на крючке принадлежал Освальду. Отныне Альберту предстоит жить, зная, что в любой момент он может погибнуть. Раз – и все. Будто кнопку нажали.

Альберт с трудом поднял голову, но чувствовал себя так, будто на затылок положили мешок песка весом в несколько тонн. Все ученики ушли в класс, остался один. Феликс. Он стоял, скрестив руки на груди. Затем задумчиво кивнул, опустил руки и зашагал к Альберту.

К двадцатилетию Lilja’s Library: Послесловие

Надеюсь, рассказы в этой книге понравились вам так же, как и мне. Каждый из них по-своему особенный. И теперь, прежде чем оставить вас, хочу поблагодарить несколько человек, которые сыграли важную роль в создании книги, которую вы держите в руках. Если бы не они, ни книги, ни самого сайта могло и не быть. Поэтому прошу присоединиться ко мне, когда я буду воздавать им заслуженные почести.

Стивен Кинг: спасибо, что позволили мне включить в сборник ваш рассказ «Синий компрессор» и за то, что у меня было о чем писать последние двадцать лет. И за все истории!

Джек Кетчам: спасибо, что предложили в эту антологию «Сеть». Я очень рад, что она вошла в состав.

П.Д. Кейсек: спасибо, что согласились, когда Джек предложил включить в антологию «Сеть».

Стюарт О’Нэн: спасибо, что присоединились к антологии со своим рассказом. Важным рассказом!

Бев Винсент: спасибо, что позволили мне первым опубликовать ваш рассказ о чудесной Элиане, а также что отвечали на все вопросы, которые я задавал последние двадцать лет.

Клайв Баркер: спасибо, что позволили опубликовать «Пиджина и Терезу». Это один из самых странных и лучших рассказов, что я когда-либо читал.

Брайан Кин: спасибо за рассказ «Конец всему». Он депрессивен, и мне это очень нравится!

Ричард Чизмар: спасибо, что позволили включить в сборник ваш рассказ и за то, что публикуете мои книги.

Кевин Куигли: спасибо за твой рассказ, дружбу и поддержку на протяжении всех этих лет!

Рэмси Кэмпбелл: спасибо за «Спутника». Прекрасный рассказ на одну из моих любимых тем.

Эдгар Аллан По: надеюсь, вы смотрите на нас оттуда, где пребываете. Спасибо за каждого писателя, на которого оказали влияние!

Брайан Джеймс Фримен: спасибо, что предложил «ЛЮБЛЮ ТЕБЯ МАМА» и помогал преодолевать препятствия при создании этой книги. Без тебя у меня бы не получилось!

Йон Айвиде Линдквист: спасибо, что написали «Компаньон Хранителя» для моей антологии и за то, что привлекли меня к переводу.

Марша Дефилиппо: спасибо за всю помощь на протяжении последних двадцати лет.

Андерс Якобсон: спасибо за всю твою помощь с сайтом. Ты делал все, что бы мне ни понадобилось. Без тебя сайт не был бы таким, какой он сегодня! А может, его не было бы вообще.

Гленн Чадборн: спасибо, что создал Марва.

Марлен Деларжи: спасибо за прекрасный перевод рассказа «Компаньон Хранителя» Йона.

Марк Миллер: спасибо, что помогли получить права на «Пиджина и Терезу».

Примечания

1

www.liljas-library.com. Здесь и далее – примечания переводчика.

2

Ведущее американское хоррор-издательство, основанное Ричардом Чизмаром в 1988 г.

3

На английский язык.

4

Огороженная перилами площадка на крыше прибрежного дома. На таких жены моряков ожидали возвращения мужей из плаваний.

5

Большой спальный железнодорожный вагон. В 1867–1968 гг. такие вагоны выпускались компанией «Пульман», названной в честь ее основателя Джорджа Пульмана (1831–1897).

6

Американский народный духовой музыкальный инструмент.

7

Исторический район Гонконга.

8

Друмлины – низкие продолговатые холмы, по форме напоминающие перевернутую ложку.

9

Грипсы – насадки на руль для лучшего сцепления рук велосипедиста и руля.

10

Имеется в виду рассказ «Бочонок амонтильядо».

11

EC Comics – американское комикс-издательство, существовавшее в 1944–1956 гг. Наиболее известно серией «Байки из склепа».

12

Населенный пункт в штате Мэн.

13

Имеется в виду роман Стивена Кинга «Куджо».

14

Картографический сервис, пользовавшийся наибольшей популярностью в конце 1990-х – начале 2000-х гг.

15

Слоган американского таблоида «Нэшнл Инквайрер», использовавшийся в 1980-х гг. и ставший расхожей фразой.

16

Британо-американская экранизация одноименного романа Кадзуо Исигуро, вышедшая в 1993 г. Главные роли исполнили Энтони Хопкинс и Эмма Томпсон.

17

Опра Уинфри (р. 1954) – американская телеведущая, актриса, продюсер. Наиболее известная по ток-шоу «Шоу Опры Уинфри» (1986–2011).

18

Аэропорт под Лондоном.

19

Британский телеканал, ориентированный на молодежную аудиторию.

20

Микеланджело Антониони (1912–2007) – итальянский кинорежиссер и сценарист, классик авторского кино.

21

Игнац Мошелес (1794–1870) – богемский пианист, дирижер, композитор еврейского происхождения.

22

Феликс Мендельсон (1809–1847) – немецкий композитор, пианист, дирижер еврейского происхождения.

23

Карл Черни (1791–1857) – австрийский пианист, композитор, педагог, знаменитый созданием множества этюдов и упражнений для фортепиано.

24

Традиционная музыка восточноевропейских евреев.

25

Роман Уильяма Стайрона о женщине, выжившей в Освенциме. Опубликован в 1979 г. В 1982 г. экранизирован режиссером Аланом Дж. Пакулой. Главную роль в фильме исполнила Мерил Стрип.

26

Заключенный в концлагере, сотрудничающий с администрацией.

27

Пит Мондриан (1911–1944) – нидерландский художник, один из основоположников абстракционизма.

28

Пиджин – упрощенный «птичий» язык, которым вынуждены пользоваться этнические группы, говорящие на взаимно непонятных языках, но, в силу обстоятельств, вынужденные общаться.

29

Нападение на полицейского с целью спровоцировать его применить оружие.

30

Атомная электростанция близ Геттисберга, Пенсильвания.

31

Комическая опера на музыку Артура Салливана и либретто Уильяма Гилберта.

32

Ультрафиолетовая лампа.

33

Злодей из фильма «Третий человек». Часть событий этой шпионской истории происходит на колесе обозрения.

34

В ролевых играх – организатор или координатор.

35

Компания-разработчик настольных ролевых игр.

36

Девиз дома Старков из сериала из фэнтези-цикла «Песнь Льда и Пламени» Джорджа Мартина и основанного на нем телесериала «Игра престолов».

37

«Мистерии червей» – оккультный труд, придуманный Робертом Блохом и упоминавшийся Г.Ф. Лавкрафтом в его произведениях.

38

Сэнди Питерсен (р. 1955) – известный американский создатель ролевых, настольных, видеоигр. Автор ролевой игры «Зов Ктулху», впервые выпущенной издательством Chaosium в 1981 г.

39

Персонаж фэнтези-цикла «Песнь Льда и Пламени» Джорджа Мартина.

40

Популярная песня, наиболее известная в исполнении Фрэнка Синатры.

41

Пригород в западной части Стокгольма.

42

Крис Хемсворт (р. 1983) – австралийский киноактер, наиболее известный ролью Тора в фильмах вселенной Marvel.

43

Ларс Нурен (р. 1944) – известный шведский театральный режиссер и драматург.

44

Пригород в восточной части Стокгольма.

45

Мискатоникский университет – вымышленный университет в вымышленном городе Аркхем, штат Массачусетс. Придуман Говардом Лавкрафтом. Известен своим собранием оккультной литературы.

Content

Сияние во тьме

К двадцатилетию Lilja’s Library: Вступление

Стивен Кинг. Синий компрессор: повествование об ужасе

Джек Кетчам, П. Д. Кейсек. Сеть

Стюарт О’Нэн. Роман о Холокосте

Бев Винсент. Элиана

Клайв Баркер. Пиджин и Тереза (оригинальный британский вариант)

Брайан Кин. Конец всему

Ричард Чизмар. Кладбищенский танец

Кевин Куигли. Шаг в огонь

Рэмси Кэмпбелл. Спутник

Эдгар Аллан По. Сердце-обличитель

Брайан Джеймс Фримен. Люблю тебя мама

Йон Айвиде Линдквист. Компаньон Хранителя

1

2

3

К двадцатилетию Lilja’s Library: Послесловие

Примечания