Карл Левитин

Научная журналистика как составная часть знаний и умений любого ученого

Учебник по научно-популярной журналистике

От издателя

Последняя загадка Карла Левитина

Карл Левитин стал легендой и классикой научной журналистики еще в те времена, когда только зарождался журнал «Экология и жизнь», редакция которого подготовила это издание к печати, и можно без преувеличения сказать, что его работы всегда служили образцами, скорее даже снежными вершинами, по которым мы сверяли путь и к которым стремились в своей работе. Потому мы сделали все от нас зависящее, чтобы книга, раскрывающая внутреннюю пружину и философию, двигавшую «золотое перо Карла», нашла свою дорогу к множеству последователей, которым она нужна сегодня и, несомненно, будет нужна в будущем.

Однако книга эта при всей привлекательности ее стиля и легкости чтения отнюдь не проста по своей сути и, можно сказать, представляет собой загадку, что оставил нам в наследство ее автор.

Писатель и научный журналист Карл Ефимович Левитин всю свою жизнь посвятил раскрытию загадок и тайн науки. Он умел рассказывать о них увлекательно, со вкусом и множеством примеров из области искусства и литературы, с отвлечениями и возвращениями, с загадыванием шарад и загадок и даже демонстрацией фокусов. Из шляпы этого «фокусника» вынимались все новые и новые «кролики» или даже «слоны», на которых держится человеческое познание.

Ученый всегда жил внутри научного журналиста Карла Левитина – он и сам написал об этом в предлагаемой книге. Подлинный секрет его мастерства состоял в том, что он серьезно анализировал процесс познания: «Во время написания научно-популярных книг и статей для ведущих журналов и газет в нашей стране и за рубежом я анализировал и разрабатывал методы и механизмы формирования научного знания, и потому они представляют не меньший интерес для широкой общественности, чем, скажем, художественная литература или музыкальные произведения».

К. Е. Левитин – журналист, который однозначно отвечает на им же поставленный вопрос: научная журналистика – наука или искусство? И как импрессионисты рисуют не пейзажи или портреты, а настроение, намек, он словами выпукло живописует свои сугубо научные интервью, репортажи, статьи, книги.

В качестве приложения к этой книге мы помещаем отрывок из многократно цитируемого и переведенного на разные языки репортажа «Лучший путь к человеку» – критики назвали его психологическим синхрофазотроном. И здесь уместно напомнить слова из нобелевской лекции Иосифа Бродского: «Пишущий стихотворение пишет его прежде всего потому, что стихотворение – колоссальный ускоритель сознания…» Синхрофазотрон – это и есть ускоритель, а поэзия и научный репортаж, как ни странно, оказывают сходное по сути воздействие на человека – будят и «разгоняют» его мысль.

Карл Левитин не только прекрасно владел английским языком, но и долгое время был корреспондентом и представителем в России респектабельного научного журнала «Nature», поэтому science writer – это тоже о нем. Его книга, написанная совместно с профессором Майклом Коле и вышедшая на английском в 2005 году – «A Dialogue with the Making of Mind» (можно перевести как «Диалог с Создателем разума»), посвящена загадке человеческого разума. Эта загадка давно его волновала, что подтверждает отрывок «Витязь в собственной шкуре», который приводится в Приложении.

Состав приложений – выбор редакции, а появились они как приложение к лекциям, на которых основана эта книга. Лекции подразумевают учебный процесс, в котором теория подтверждается практикой. Следуя этой традиции, мы решили составить книгу из двух частей: собственно учебной и примеров. И это очень по-левитински – в качестве «примера» использовать научный детектив. «Витязь в собственной шкуре» – внешне веселый, остроумный рассказ о такой непростой научной проблеме, как полушарная асимметрия мозга.

Имея дело с загадками, трудно не научиться загадывать их самому. Видимо, поэтому и названий у этой книги несколько – и это продолжение той двойной игры с читателем, которую ведет автор, используя двойное дно в «чемоданчике мага». Не случайно книга выходит в обрамлении гравюр, созданных воображением его любимого художника Маурица Корнелиса Эшера.

Всякое слово – еще не реальность, но лишь ее отражение, и указание на это – в названии «Изреченная мысль», которое дал автор своему циклу статей, появившемуся в журнале «Знание – сила» в 2009 году. Они содержали в себе тот самый цикл лекций, который автор читал к тому времени уже долгие годы и название которого полемизирует со строками известного стихотворения Тютчева «Silence» («Молчание»):

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Мысль изреченная есть ложь.

Главная идея книги – убедить читателя, что обо всем на свете можно (и в большинстве случаев – нужно!) говорить и писать точно, без всякой лжи, и в то же время понятно, то есть доступно восприятию неспециалиста, «человеку с улицы». Для доказательства этой мысли автору лекций пришлось не только коснуться в них лингвистики, теории эволюции и теории коммуникации, но и извлечь «пользу из библейских источников, классической литературы, графики, живописи».

К великому сожалению, нам приходится издавать эту книгу, когда автора уже нет в живых, что, конечно, осложнило работу издателя. Надо сказать, уверенность в том, что надо сделать такую книгу, появилась у меня сразу после выхода цикла статей Карла Левитина «Изреченная мысль» в журнале «Знание – сила». Он готовил их для публикации в последовательных номерах журнала, прекрасно зная, что поскольку интервал между номерами – месяц, то преодолеть этот временной разрыв суждено лишь самым ярким идеям, самым «лакомым» частицам тех интеллектуальных блюд, которыми он собирался потчевать читателя, с тем чтобы разбудить, зажечь в нем голод познания, который не должен утихать никогда! В первой статье (и в первой главе этой книги) он дает определение, что это за голод и почему он не должен стихать: «Голод познания, сейчас временно заглушенный мишурой освоения новых реалий и возможностей, способов убить время, этот присущий человеку как виду голод властно потребует удовлетворения… он вообще служит тем главным признаком, что выделяет человека из всего живого мира».

Число приемов, которыми владеет автор для достижения своей цели, поистине огромно, и если он пишет: «…у меня больше не припасено методических шуток и розыгрышей», то делает это, только чтобы отвлечь внимание и пустить в ход новый прием – наглядный математический объект, афоризм или басню-быль. Как прекрасно было в жизни наблюдать этот бесконечный поток импровизации, и как жаль, что неумолимое время оборвало биение чудесного источника…

Наталья Семеновна Левитина – жена, а теперь вдова автора, знавшая его с детства, рассказывая о том, как «Карлуша сочинял стихи прямо на ходу», вся преображается, и в ней, в ее глазах, в ее лице виден отблеск чудесного огня этого источника. Пользуясь случаем, хотелось бы от имени редакции выразить благодарность Наталье Семеновне за ее поддержку и чуткость к проблемам редакции, вдумчивое отношение к составлению приложений для этой книги, оформлению и изданию.

Разбирая бумаги автора перед изданием этой книги, уже после его внезапной смерти, мы обнаружили еще один вариант названия, скрытый под «учебным» антуражем этой книги, основанной на лекциях, которые автор прочел в разных странах – сначала на английском в Сан-Диего (США), а потому уже по-русски в Москве. Дословно это название звучало как «Азбука научной журналистики как составная часть знаний и умений любого ученого». Оно и послужило лейтмотивом названия для изданной теперь книги.

Как сознается сам автор в ходе повествования, научный журналист может родиться внутри науки. «Резонов для разделения ученого на ученого и научного журналиста, как минимум, три, – пишет он. – Вот они: 1) моральный долг перед обществом; 2) даже если ученый совершенно аморален, то и тогда ему неплохо жить в обществе, которое интересуется наукой, заботится о ее состоянии, поскольку это означает достойное финансирование научных исследований, высокий социальный статус ученого и прочие радости жизни; 3) но самое главное – это необходимость объяснять коллегам и самому себе, в чем истинный смысл того, что было сделано, и какие проблемы стоят перед исследованием в данный момент».

Но Карл Левитин слишком хорошо знает науку и людей, которые ее делают, чтобы надеяться на массовое перерождение ученых в научных журналистов. Конечно же, он на это и не рассчитывает, более того – имеет право утверждать и утверждает: «Глядя с высоты долгой истории и эволюции человечества, ученый представляется не чем иным, как неким устройством, впитывающим знания о Природе, чтобы производить новые знания о ней же. Устройство это порой бывает умным, часто слепым или глухим к намекам Природы, разбросанным вокруг и – что для нас с вами важнее всего – почти всегда немым, неспособным себя выразить».

Понятно, скажете вы, значит, поэтому и надо воспитывать молодежь, ведь ученых уже не перевоспитать… И здесь вас подстерегает ошибка! Предполагать, что автор заложил лишь два слоя смыслов в своей работе, значит принципиально недооценить как мастерство автора, так и сложность и многоликость самой проблемы, которой посвящена данная книга. И в книге скрыт еще не один подтекст.

Прежде всего это обращение к самой широкой аудитории – ведь «люди, даже крайне далекие от науки, но объединенные в социум, пропитанный волнами информации, чувствуют приближение чего-то важного, революционного, способного изменить их жизнь кардинальным образом, и тянутся к пониманию происходящего, испытывая интеллектуальный дискомфорт от недостатка знаний…» Удовлетворять эту общественную потребность, этот голод и призвана профессия научного журналиста. И это притом что с каждым новым открытием сфера непознанного расширяется! «Поэтому труд и талант тех, кто способен вернуть миллионам ощущение стабильности – иллюзию понимания окружающего мира, его устройства, действующих в нем механизмов и сил, – неминуемо будут востребованы» – вот оценка автора. Но речь вновь идет об иллюзии – на этот раз иллюзии понимания. И вновь множество смыслов начинают играть с нами в прятки – речь пошла о самих ученых, которые должны понимать ограниченность своего знания, и о тех людях, которые, будучи авторами научных очерков или художественных произведений – не важно, должны стремиться понять других, сами быть понятыми и, наконец, поделиться своим пониманием с читателем.

И тут возникает проблема языка, который ограничивает возможности понимания. Неужели язык надо менять? И автор преподносит очередной урок. В 1866 году Парижское общество лингвистики запретило все исследования в области эволюции языка как пустое времяпровождение и пустословие! Не прошло и века после того, как в 1775 году Парижская академия наук отказалась принимать на рассмотрение любые проекты вечных двигателей, как был сформулирован фундаментальный закон, который запрещает нам даже надеяться, что мы и в будущем получим больше возможностей объясниться с новыми поколениями изобретателей вечных двигателей. В этом смысле библейская легенда права – проклятие Вавилонской башни действует и в наши дни. Расшифровка «мертвых языков» так же, как формул, требует определенной интерпретации, например, в виде Розеттского камня. Поиск интерпретаций напоминает разгадку головоломки – не потому ли автор не устает загадывать нам загадки или «подбрасывает» их образ в картинах Эшера? Игра облегчает взаимопонимание – так понимают друг друга дети.

Искусство также сближает людей, облегчая взаимопонимание, но преодолеть рубеж между человеком и природой одному искусству не по силам. На этом рубеже рождаются великие произведения искусства и великие религии. В наше время здесь идет непрерывной штурм – в борьбу за «истинное» понимание включаются все новые и новые бойцы, одни из них пополняют армию ученых и стремятся понять природу, а другие в занятиях искусством ищут выражение природы человека.

Сегодня, как и во все предыдущие века, понимание природы, и в том числе природы человека, – задача, требующая огромного напряжения духовных и физических сил. Плоды этого труда – знания – часто воплощаются в инновации, которые не только меняют жизнь общества (как было с изобретением печатного станка Гутенбергом), но меняют и саму природу, создавая проблемы опустынивания, сведения лесов, исчезновения множества видов животных на Земле. И это еще одна причина, по которой без научной журналистики сегодня не обойтись: плоды прогресса не могут быть лишь уделом посвященных, ведь они не только в буквальном смысле касаются всех без исключения, но и служат объектом разделения усилий общества. На что эти усилия будут потрачены, нам отнюдь не безразлично. Штурм тайн ядра атома и полет человека в космос – все эти героические прорывы науки и техники сегодня достигли полувекового рубежа, за которым возник вопрос – зачем? И на этом рубеже ни науке, ни обществу не обойтись без людей, которые умеют ориентироваться в джунглях проблем, порождаемых прогрессом, и могут служить нам проводниками, – без научных журналистов, которым и посвящена эта книга.

Александр Самсонов, главный редактор журнала «Экология и жизнь»

Вступление

Лекции, которые на самом деле учат, никогда не могут быть популярными; популярные же лекции не могут обеспечить подлинного обучения.

Но, вообще говоря, лекции могут дать много пищи уму.

Майкл Фарадей

Прежде чем вы начнете чтение, я прошу вас обратить внимание на зрительный и словесный эпиграфы. Они относятся ко всей книге о научной журналистике. Что касается зрительного, то есть гравюры знаменитого голландского художника Маурица Корнелиса Эшера «Лента единства», то смысл его полностью станет вам ясен чуть позже, а пока просто полюбуйтесь изящной работой. А вот в известное высказывание Майкла Фарадея, великого английского физика, благодаря трудам которого мы пользуемся благами, несомыми электромагнитными полями, я прошу вас вдуматься и оценить содержащийся в нем парадокс.

Я очень надеюсь, что к тому моменту, когда мы с вами расстанемся, вы не будете согласны с первым предложением в эпиграфе Фарадея и, напротив, согласитесь со вторым. Именно на достижение такого результата и нацелена вся книга.

Это краткое вступление есть, по сути дела, мой символ веры. И если вы хотите узнать нечто новое и, поверьте мне, важное и нужное в любой профессии, а в журналистской в особенности, то вот он я – перед вами.

«Лента единства». Мауриц Эшер

Глава 1

Цели и задачи научной журналистики

Курица есть не что иное, как устройство, используемое яйцом для производства другого яйца.

Анонимное высказывание

«Рисующие руки». Мауриц Эшер

Научная журналистика, понимаемая как доступный широкой аудитории рассказ о достижениях науки, ее истории, нынешнем состоянии, перспективах развития и, быть может, проблемах, переживает сегодня не лучшие времена. Каких-то двадцать лет назад тиражи научно-популярных книг не опускались ниже 50 тысяч экземпляров, а журналы и вообще выходили миллионными тиражами: «Наука и жизнь» – 2,5 миллиона, «Техника молодежи» – 1,5 миллиона, «Знание – сила» – 700 тысяч, и сотнями тысяч расходились «Химия и жизнь», «Наука и религия» и многие другие издания. Отдел науки обязательно был в любой уважающей себя газете или толстом, то есть самого широкого профиля, журнале, был он на радио и на телевидении, и отделы эти считались ведущими, готовившими наиболее интересующие читателей, слушателей и зрителей материалы. Вдобавок работало не покладая рук несколько студий научно-популярных фильмов – в Москве, Ленинграде, Свердловске. Одним словом, профессия научного журналиста была весьма почитаемой и очень востребованной.

Сегодня тиражи изданий, касающихся научной тематики, упали в сотни раз, журналы и газеты уделяют науке так мало места на своих полосах, что научный журналист даже очень высокой квалификации рискует оказаться на бирже труда, и золотые перья потянулись в рекламу, PR и прочие хлебные в настоящий момент края.

Тот факт, что маятник общественных предпочтений прошел точку минимума по отношению к науке и очень медленно, но столь же верно, начал двигаться вверх, еще не стал руководством к действию для журналистской братии, которая, надо честно сказать, в своей всегдашней профессиональной погоне за сиюминутностью никогда не грешила слишком большими прогностическими способностями. Они не привыкли думать о том, что будет завтра. Да, тиражи упали, но ни одно научно-популярное издание не исчезло, более того, появились новые. Например, журнал «Ломоносов», выпускаемый совместно с «New Scientist», «Популярная механика», «Древо познания», «Что нового в науке и технике», «Парадокс», «Экология и жизнь» и даже выходящий в Воронеже журнал «Человек и наука». Кроме того, один за другим появляются научно-популярные интернет-издания – например «Мембрана», которая выходит также в печатном виде как приложение к сугубо мужскому роскошному глянцевому журналу «Максим» (что само по себе симптоматично в смысле понимания важности популяризации науки в различных слоях нашего общества), «Универсум», «Практическая наука» и др.

В то же время, то есть одновременно с возвращением интереса к науке и параллельно ему, подняли голову паразитирующие на авторитете точных знаний и никогда окончательно не умирающей тяге к ним разного сорта оккультные науки и ремесла – хиромантия, астрология, ясновидение, гадание. Гороскоп стал частью обязательного джентльменского набора даже для серьезных изданий, не говоря уж о чисто развлекательных. Объявления о приворотах, снятии и наведении порчи, предсказании судьбы, чудесных исцелениях, мгновенных обучениях языкам, музыке и менеджменту, воинственные в своей антинаучности, стали столь же частыми и откровенными, как соседствующие с ними предложения «досуга», массажа и саун, тоже не прикрытые даже фиговым листком благопристойности. Иными словами, возникла общественная потребность в отпоре, разъяснении истины, наведении порядка в умах и душах. Потребность, которая счастливым, хотя и вполне естественным образом совпала с тем, что люди уже почти насытились неожиданно обретенной свободой интересоваться и заниматься чем угодно, кроме действительно важных, интересных, волнующих и вечных вещей.

Общественное сознание, как известно, – тонкий и точный прибор, барометр грядущих перемен. Оно, состоящее из совокупного самоощущения и восприятия миллионов мыслящих и чувствующих индивидов, чутко реагирует на сегодняшнюю ситуацию в мире науки, скрытую, казалось бы, от этих миллионных толп и им вовсе безразличную. А ситуация эта более всего напоминает момент перед поднятием театрального занавеса. Публика в зале слышит лишь доносящиеся из оркестровой ямы не связанные в единое целое звуки настраиваемых музыкальных инструментов, ей видны только вспышки разноцветных лучей – результат усиливающейся малопонятной суеты осветителей, но все понимают – еще миг, и люстры медленно уйдут в темноту, а на открывшейся взглядам сцене начнется Нечто.

Так и вокруг нас с вами сегодня. Сразу и с разных сторон доходят сигналы о «вот-вот-свершениях», о фундаментальных прорывах в самых разных областях знаний. Расшифровка генома, то есть разгадка наследственности; клонирование, то есть воссоздание живых существ; темная материя, вроде бы действительно открытая астрофизиками, то есть целый огромный мир, существующий параллельно нашему вокруг нас, в котором материальные тела не притягиваются, а отталкиваются друг от друга; совсем уж фантастические сообщения о возможности телепортации, то есть практически мгновенного переноса из одного места в другое, сколь угодно далеко от него расположенное. Как о реальной задаче завтрашнего дня говорят сегодня о практически вечной жизни людей, не знающих старости. Еще миг, и занавес над главными тайнами Природы если не откроется полностью, то приподнимется достаточно высоко, чтобы мы увидели ошеломляющие, пока еще не укладывающиеся в сознании вещи.

Люди, даже крайне далекие от науки, но объединенные в социум, пропитанный волнами информации, чувствуют приближение чего-то важного, революционного, способного изменить их жизнь кардинальным образом, и тянутся к пониманию происходящего, испытывая интеллектуальный дискомфорт от недостатка знаний. Поэтому труд и талант тех, кто способен вернуть миллионам ощущение стабильности – иллюзию понимания окружающего мира, его устройства, действующих в нем механизмов и сил, неминуемо будут востребованы. Голод познания, сейчас временно заглушенный мишурой освоения новых реалий и возможностей, способов убить время, этот присущий человеку как виду голод властно потребует удовлетворения. Он во много раз сильнее легкого недоедания разного типа последних и предпоследних героев, он вообще служит тем главным признаком, что выделяет человека из всего живого мира.

Другими словами, есть полный смысл становиться научным журналистом сегодня, ибо завтра в общественном сознании интерес к науке неминуемо вернется на свое прежнее место, как все возвращается на круги своя в нашем лучшем из миров. Золотые перья бросятся обратно в покинутую ими нишу, а она окажется уже занятой более предусмотрительными людьми – и очень может статься, что ими окажетесь именно вы.

Но даже если я ошибаюсь в своем оптимизме и ждать, когда люди устанут восхищаться шарлатанами и обратят свои взоры на мыслителей, придется долго, то и в этом горьком случае есть прямой резон освоить профессию научного журналиста, как мы учим в детстве математику и историю с географией, хотя не собираемся стать ни ньютонами, ни карамзиными, ни васко-де-гамами.

Я не просто витийствую, проповедую и прозелитствую, то есть не пытаюсь обратить неразумных язычников в истинную веру, внушенную мне свыше, используя приемы риторики и ораторского мастерства. Мои утверждения базируются на данных наук, таких как социология, социальная психология и история науки, которая есть тоже наука, то есть на анализе и обобщении известных фактов и проецировании установленных закономерностей на настоящее и будущее. О смене парадигм науки и отношения к ней общества мы, разумеется, еще поговорим.

* * *

Позвольте начать с моего собственного отношения к ситуации, сложившейся в научном сообществе. Оно далеко от восхищения. Я абсолютно не согласен с весьма популярной среди ученых идеей, будто наука является самодостаточной областью человеческой деятельности. Иными словами, с тем, что единственный долг ученого – это обнаруживать новые законы Природы – и больше никаких обязательств перед Богом и людьми. Я убежден, что это неверно. Прежде всего потому, что ученый, пусть даже гениальный, не способен проникнуть в тайны Природы в тиши своей лаборатории, окруженный коллегами, но оторванный от всего мира. Этот тезис я надеюсь доказать довольно скоро, быть может, уже в этой главе. Но кроме этого сугубо практического соображения есть еще и нравственный императив. У науки и творящих ее ученых есть долг перед всеми нами – это необходимость передать полученные ими крупицы нового следующим поколениям, без чего расширенное воспроизводство знания в принципе невозможно. С этой точки зрения адекватную модель ученого дает афористичное высказывание, стоящее эпиграфом к этой главе. Глядя с высоты долгой истории и эволюции человечества, ученый представляется не чем иным, как неким устройством, впитывающим знания о Природе, чтобы производить новые знания о ней же. Устройство это формируется культурой и существует в ней, оно построено из опыта бесчисленных поколений мужчин и женщин, когда-либо живших на Земле, их верований и умений, успехов и неудач, озарений и просчетов. Устройство это порой бывает умным, часто слепым или глухим к намекам Природы, разбросанным вокруг и – что для нас с вами важнее всего – почти всегда немым, не способным себя выразить.

Так вот, наша задача, задача научных журналистов – побороть эту немоту, стать, образно говоря, губами и языками ученых, а нередко и их глазами и ушами.

Вчитайтесь в словесный эпиграф к этой главе. Если приведенное сравнение ученого с курицей, а яиц – со знаниями, согласно которому ученый – всего лишь орудие, притом чаще всего безгласное, применяемое человечеством для производства новых знаний, а заодно уж и новых ученых, ранит чью-то нежную душу, я готов предложить другую аналогию, более современную по форме.

Взгляните на рис. 1, где исследователь уподоблен громкоговорителю, динамику, питающемуся от усилителя марки «Научная теория», который получает сигналы от радиоприемника фирмы «Экспериментальные факты», идущие от радиостанции по имени «Природа». А громкоговоритель создан вовсе не для того, чтобы услаждать свои или других динамиков уши – если вы заметили, у них и ушей-то никаких нет, – а для того, чтобы передавать сообщения о привычках и настроениях Природы, которые мы привыкли называть ее законами, людям. Потому что только они, используя эту информацию, могут построить новые, более громкие динамики, более мощные усилители, более чувствительные радиоприемники. Ученый же в этом сравнении – всего только передаточное звено. Как говорил один описанный в отечественной литературе мудрый пьяница, «дьячок есть дудка, через коею глас Божий проходит, не задевая стенок».

Разумеется, налицо голый схематизм, грубое упрощение. Конечно, поток фактов, гипотез и теорий задевает «стенки», то есть сознание ученого, изменяет его. Исследователь – это не простое устройство, а такое, что способно к совершенствованию. Но генеральная идея состоит в том, что сам механизм науки как саморазвивающейся системы требует от ее творцов, ученых, передавать полученные ими знания другим людям, потому что только следующие поколения, если они будут правильно обучены и воспитаны, смогут найти ответы на постоянно возникающие в науке все новые и новые вопросы. За последние несколько сот лет мы достаточно поумнели, для того чтобы перестать верить, будто науке под силу раскрыть все тайны Природы. Напротив, чем глубже проникает она в эти загадки и шарады, тем яснее становится, что объем неизведанного больше – и всегда будет больше – того, что нам известно. Каждое новое открытие расширяет горизонты того, что предстоит узнать, поскольку открывает новые миры, о которых ранее и не подозревали. Тем, кто хотел бы наглядно убедиться в этом утверждении, я советую прочитать книгу «What Remains to Be Discovered» («Что остается открыть») Джона Мэддокса, теперь сэра Джона, потому что королева Елизавета пожаловала ему титул лорда за успехи в популяризации науки – в Англии к этому относятся серьезно. Он начал писать ее, когда был главным редактором журнала «Nature», и в юбилейном выпуске, посвященном 125-летию журнала, больше половины текста написана им и называется «Границы непознанного».

Рис. 1.

Какой вывод следует из всего вышесказанного? Только один:

Популяризация достижений науки и нерешенных в ней проблем, необходимость рассказывать людям, простому человеку с улицы, которых гигантское большинство, о результатах собственных исследований и работах своих ближайших коллег – это первая и наиболее важная задача любого ученого. Как правило, ему не решить ее без помощи научного журналиста – без его умения и таланта.

* * *

Вот теперь я действительно кончил свое предисловие, дающее ответ на вечный вопрос российской интеллигенции «Что делать?», корни которого – в названии знаменитого романа, написанного русским социологом и литературным критиком XIX века Николаем Гавриловичем Чернышевским. Роман этот – блестящий пример популяризации наук, в данном случае социальных. Хотя с точки зрения чистой литературы написан он из рук вон плохо, хотя язык его довольно-таки суконный, а сюжет донельзя примитивен, роман «Что делать?» пользовался огромным успехом у российской интеллигенции именно потому, что очень понятно, в образной форме выразил суть новых революционных идей, нарисовал уголок социалистического общества таким, как он виделся революционным демократам того времени, которые, однако, писали о нем заумные статьи и произносили мало кому понятные речи. Таким образом, можно сказать, что революция октября семнадцатого года, последствия которой мы еще долго будем ощущать, была до известной степени подготовлена талантом научного журналиста, популяризировавшего новые социальные идеи – вышеупомянутого Николая Гавриловича Чернышевского. Недаром с такой язвительностью, я бы даже сказал злобой, ему вовсе не свойственной, обрушился на него Владимир Набоков в своих работах, Чернышевскому посвященных. Мы вспомним об этом позже, когда станем говорить об ответственности научного журналиста.

Теперь же я намерен перейти к следующей части своих размышлений вслух, где обсуждается другой вопрос, логически вытекающий из первого – не «что делать?», а «как это делать?». Что делать – это мы теперь знаем: надо вплотную заняться популяризацией науки среди потерявшего правильную дорогу в жизни человечества. А вот как это делать – вопрос.

Но прежде взгляните на гравюру Маурица Эшера, голландского художника, нашего современника – он умер в 1972 году. Она служит зрительным эпиграфом к этой главе и называется «Рисующие руки». Доставьте себе минуту-другую удовольствия – отнеситесь к ней просто как к произведению искусства. Чуть позже вам станет ясно, что она еще и наглядное учебное пособие.

* * *

Теперь, когда я закончил свое предисловие, а вы насладились гравюрой Эшера, мы можем продолжить.

10 сентября 1948 года Альберт Эйнштейн закончил свое предисловие к книге Линкольна Барнетта «Вселенная и доктор Эйнштейн». Более полувека прошло с тех пор, и сегодня практически каждое слово, написанное или даже произнесенное великим физиком, хорошо известно и повторялось вновь и вновь в бесчисленных цитированиях. Тем более странно, что несколько очень важных и мудрых фраз, рожденных воображением и разумом Эйнштейна тем сентябрьским днем в его доме в Принстоне, штат Нью-Джерси, смогли ускользнуть от внимания и его последователей, и его критиков. Единственное правдоподобное объяснение этому удивительному факту, которое я в силах измыслить, состоит в том, что книга, к которой он писал предисловие, была не научной, а научно-популярной. А, как известно, «настоящие» ученые не тратят свое драгоценное время на чтение подобной литературы, потому они и просмотрели несколько станиц предисловия, написанных рукой Эйнштейна. Как вы, надеюсь, заметили, слово «настоящие» стоит в больших и жирных кавычках.

Для вас уже не секрет, что конечная цель этой книги – убедить читателей, что люди эти совершили одну из самых больших ошибок, которая вообще возможна в жизни. Точнее, это даже не ошибка, а непростительная глупость, какую ни один настоящий (в этот раз я употребляю это слово безо всяких кавычек) ученый не может себе позволить. То есть не читать научно-популярную литературу, не восхищаться ею – и не критиковать ее, когда она того заслуживает.

Суммируя, я должен сказать, что поставил перед собой и перед вами задачу разрушить сложившееся предубеждение или, если угодно, предрассудок. Как известно, бороться с предрассудками – одно из самых трудных дел на свете. Стоит ли говорить, как нужны мне поэтому ваши внимание, понимание и поддержка.

Впрочем, некоторую поддержку я уже нашел – в словах Эйнштейна из того написанного более полувека назад предисловия, которые, как я говорил, не слишком хорошо известны в научном мире. Вот они, полные для нас с вами глубокого смысла: «Никак нельзя мириться с тем, чтобы каждое новое достижение в науке было известно лишь нескольким ученым в этой конкретной области, даже если им удастся вполне оценить его, развить и применить в своей работе. Сузить круг людей, которым доступно знание, до небольшой группы посвященных – значит умертвить философский дух народа, а отсюда прямой путь к духовной нищете».

Другими словами, Альберт Эйнштейн более полувека назад понимал то, о чем мы с вами говорим сегодня: что просвещать простых людей с улицы в научном отношении, держать их в курсе тех усилий, что предпринимаются научным сообществом, есть долг ученого перед обществом, в котором и благодаря которому он живет и предается чистым радостям постижения Истины.

Но в то же время – вслушайтесь, это совсем новая нота в нашей песне – сам процесс изложения результатов своего исследования в доступной неспециалисту форме дает ученому редкую возможность увидеть свои собственные повседневные научные занятия и заботы как бы со стороны или лучше сказать – с высоты, впервые рассмотреть место своей работы в общей картине мировой науки и накопленных людьми на данном этапе развития знаний. И в нашей обычной жизни мы тоже порой ощущаем потребность выговориться – рассказать кому-то о том, что нас волнует. Так мы подсознательно пытаемся обнаружить корни своего беспокойства. Очень похожее происходит и в науке. Не единожды случалось, что, пытаясь объяснить свою работу кому-то другому, ученый неожиданно для себя понимал – быть может, по-настоящему лишь впервые – истинный смысл своих исследований, ранее скрытый от него чередой ежедневных рутинных дел и забот.

И теперь скрытый смысл эшеровских «Рисующих рук» становится вам ясен. Правая рука, стремясь описать себя на листе бумаги, в то же самое время описывается левой, а в результате истинная сущность обеих из них предстает перед нами.

Другими словами… Я так часто использую это словосочетание не потому, что не могу найти какой-нибудь иной синонимический оборот, а потому что перевод с одного языка, связанного с определенным строем мысли, на другой, построенный на отличном от первого способе понимания мира, как раз и есть именно то, чем чаще всего озабочен научный журналист. Это основа его профессии. То есть, другими словами, научная популяризация есть, среди всего прочего, еще и могучее, а часто и уникальное, то есть единственно возможное, средство для понимания скрытого смысла научной деятельности. Мы вернемся и к этой идее, как и к другим, лишь намеченным и оконтуренным здесь, в следующих главах, чтобы проиллюстрировать ее многочисленными примерами из истории науки, потому что человек, разговаривающий сейчас с вами, долгое время был историком науки. Автор также долгие годы, точнее – теперь уже десятилетия, профессионально занимался проблемами популяризации науки, изучая и разрабатывая специальные приемы и методы для того, чтобы сделать эту популяризацию приемлемой как для ученых, с точки зрения точности изложения научной сути, так и для простого человека, с точки зрения понятности, доступности и увлекательности этого рассказа.

Думается, пришло время мне рассказать о себе. Разумеется, автобиографический элемент здесь полностью подчинен нашей теме – научной журналистике.

По образованию я инженер, специалист по автоматическому управлению различными сложными системами. Первые несколько лет после окончания института я был научным сотрудником в одном закрытом заведении, которые в то время назывались «почтовыми ящиками». Я писал свою диссертацию и даже не помышлял о журналистской карьере. Но судьбе было угодно послать меня переводчиком – поскольку за плечами у меня была английская спецшкола – на открывавшийся тогда в Москве I Международный конгресс по автоматическому управлению. На конгресс приехал и Норберт Винер, создатель кибернетики, которую в тот момент – это был 1960 год – отчего-то считали буржуазной лженаукой, направленной на порабощение человека машинами. Все журналисты, работавшие в печати, на радио и телевидении, получили строжайший запрет на беседы с Винером. Но я-то и мой друг Анатолий Меламед, с которым мы вместе работали в нашем «почтовом ящике», об этом ничего не знали и попросили Норберта Винера рассказать о себе и своей работе. Он, безусловно, главный гость конгресса, прославленный ученый, недоумевал, почему никто из журналистов не домогается у него хотя бы краткого интервью, и был, наверное, рад хотя бы двум желторотым юнцам. Так или иначе, но наше интервью с ним появилось в «Литературной газете» буквально на следующий день после того, как мы его туда отнесли. Если кому-нибудь из вас попадется в руки книга «Кибернетические путешествия», то там эта история живописуется во всех красках. Автором книги числится некто Лев Католин – это псевдоним, составленный из обломков наших настоящих имен и фамилий, который мы Анатолием Меламедом взяли для того, чтобы наше начальство не обнаружило, что мы не все наше время и силы отдаем родному «ящику».

Это было началом моей новой жизни. Довольно скоро я почувствовал, что журналист во мне все больше вытесняет ученого. Я забросил свою диссертацию и пошел работать в журнал «Знание – сила», в то время лучшее из научно-популярных изданий, он даже назывался научно-художественным. Я проработал там без перерыва двадцать с лишним счастливых лет. Потом я сколько-то времени был научным обозревателем в журнале «Наука в СССР», затем ответственным секретарем в журнале «Природа», а потом десять лет возглавлял Московское бюро журнала «Nature», что по-английски тоже значит «природа», но от российского издания отличается больше, чем небо от земли. Переход из одной «природы» в другую был, конечно, не случайным. Когда англичане в 2000 году закрыли свой московский корпункт, посчитав, что российская наука не заслуживает специального освещения на страницах журнала, я стал читать лекции по научной журналистике в Калифорнийском университете.

В течение нескольких лет я совмещал журналистскую деятельность с президентствованием в фонде «Дух науки», созданном с для того, чтобы как-то помочь отечественным ученым, оказавшимся в первые годы перестройки в особо бедственном положении, главным образом тем из них, кто работал на границах между различными науками и в силу этого вообще не мог рассчитывать на какую-либо поддержку, поскольку для всех финансирующих организаций был «не по тому министерству». А ведь именно пограничные исследования вести особенно трудно – и особенно перспективно. Так вот, фонд стремился помешать таким исследователям уйти в бизнес или в таксисты, чтобы не дать заглохнуть духу науки – отсюда и его немного странно звучащее название. Кроме того, я параллельно служил обществу на посту председателя московского отделения Международного фонда истории науки.

Как видите, и сама наука, ее прошлое, настоящее и будущее, и те, кто ее делает, делал или собирается делать, никогда не были мне безразличны. Как не оставляли меня попытки сделать мир науки понятным и любимым теми, кто науку не делает. Иными словами, популяризация науки – и моя профессия, и образ жизни. Дюжина с чем-то моих книг и несколько сот статей, очерков и репортажей, из которых большинство научно-популярные, будут моими свидетелями зашиты в Судный день.

Только на очень короткое время отклонился я от главной линии своей жизни, когда согласился работать в благотворительном фонде «Культурная инициатива», учрежденном известным американским миллиардером Джорджем Соросом. Но я не считаю эти годы потраченными впустую. Общение с различными выдающимися во многих отношениях людьми, в первую очередь с такой неординарной личностью, как сам Джордж Сорос, позволило мне накопить некоторый опыт в том, как превращать планы и проекты в реальность, приобрести некий дух прагматизма, дотоле у меня вовсе отсутствовавший.

И вот однажды очень простая и абсолютно естественная мысль, которой я хочу поделиться с вами, пришла мне на ум. Как глупо и непрактично вел я себя всю свою жизнь, думал я, когда изучал все последние достижения науки, исследовал самые тонкие связи между ними – а именно этим я как научный журналист и занимался – и почему-то не использовал все это богатство в своей профессии, чтобы сделать свой труд базирующимся на науке и тем самым более эффективным. Мы стремимся познать законы Природы, но сама Природа постоянно ставит нас в положение морских свинок, делает объектами своих никогда не прекращающихся экспериментов: она подбрасывает людям некие намеки и смотрит, насколько они умны, насколько способны воспользоваться открывающейся возможностью понять нечто новое. Видимо, наступил мой черед. И если я не совсем еще сошел с ума, то самое время мне понять это, и было бы чистым безумием не откликнуться на поданный мне знак и упустить возможность сделать шаг в новом направлении. Ведь что, по сути дела, было нашептано мне в ухо? То, что знания из различных дисциплин, приобретенные во время моей научно-популяризаторской деятельности, суть мой капитал, а его надо пустить в дело, он должен работать. Разве не это есть главный урок, преподанный нам всеми миллионерами и миллиардерами, а не только Соросом?

Чтобы сделать мою мысль более понятной, я могу сформулировать ее слегка по-другому. Чрезвычайно неумно игнорировать методику, результаты и выводы научных исследований в профессиональной популяризации науки. Всякий разумный научный журналист просто обязан использовать известные ему приемы исследовательской работы, чтобы обнаружить алгоритмы оптимального трансформирования знаний, полученных в одной области науки, в другие ее области, или, рассматривая вопрос в более общей перспективе, сделать эти знания достоянием самой широкой аудитории. Это и есть именно то, что составит суть первых глав этой книги.

В то же время не то что неумно – просто абсурдно – было бы считать, будто в человеческой власти управлять человеческим сознательным (а в еще меньшей степени бессознательным) поведением, чтобы наладить перенос такого деликатного продукта, как знание, из одной головы в другие. Вы не найдете никаких четких инструкций – да их и не существует в природе – касательно того, как это можно было бы осуществить, действуя шаг за шагом. Сие означает, что научная популяризация, как и всякое иное искусство, принципиально неалгоритмизуемо. Так вот, ядром второй половины книги, которую вы держите в руках, явятся поиски этих несуществующих в природе алгоритмов.

* * *

Теперь, когда вы знаете, что вас ждет впереди, чтобы более уверенно двигаться дальше, стоит, наверное, подытожить все, что было сказано до сих пор.

Мы начали с обсуждения роли и места ученого в современном нам обществе и в человеческой культуре вообще. Была предложена аналогия «яйцо – курица», которая затем была заменена на сравнение «громкоговоритель – передающая радиостанция». И та, и другая модели предназначались для доказательства почти очевидного положения: ученый есть часть цепи, связывающей прошедшие и грядущие поколения. Хотя утверждение это верно для любого человека, но в случае с ученым оно звучит намного сильнее, чем, скажем, с водителем автобуса или хоккеистом. Конечно, и они тоже используют опыт предшественников и передают кое-что из своих собственных достижений молодой смене, но масштаб заимствования и передачи несравненно меньше.

Поскольку ученый живет и трудится в культуре, созданной другими, у него есть по крайней мере три весомые причины сознательно разделить себя на две части, равные или неравные – это уже другой вопрос. А именно: на исследователя и на того, кого решили называть «научный журналист». Исследователь делает науку, а научный журналист объясняет результаты этой работы простым и понятным языком, без специальной терминологии, формул, таблиц и графиков. Резонов для такого разделения, как я говорил, три:

1. Моральный долг перед обществом.

2. Даже если ученый совершенно аморален, то и тогда ему неплохо жить в обществе, которое интересуется наукой, заботится о ее состоянии, поскольку это означает достойное финансирование научных исследований, высокий социальный статус ученого и прочие радости жизни.

3. Но самое главное – это необходимость объяснять коллегам и самому себе, в чем истинный смысл того, что было сделано, и какие проблемы стоят перед исследованием в данный момент.

Далее мы немного поговорили об одном примере удачной научной популяризации – в этот раз социальных наук, о романе Чернышевского «Что делать?», который при всех своих литературных недостатках оказал огромное влияние на российское общество, потому что очень уж соответствовал требованию момента.

После этого я рассказал вам немного о своей личной журналистской карьере. Я позволил себе обратить ваше внимание на факты моей профессиональной биографии, для того чтобы на примере показать, как ученый сначала разделил себя на исследователя и научного журналиста, как впоследствии журналистская часть его эго росла и вытесняла исследователя, пока не стало казаться, что исследователь окончательно умер. И как потом выяснилось, что он всего лишь впал в летаргический сон и пробудился, чтобы запустить процесс в обратном направлении. То есть журналист осознал, что не только можно, но и необходимо использовать в его профессии научные знания. Это была как бы женитьба после развода, и результатом этого нового союза, по сути дела, и стала эта книга.

Наконец, но не в последнюю очередь, мы осознали скрытый смысл гравюры Эшера «Рисующие руки». Что же касается его работы «Лента единства», то о ней мы еще поговорим, хотя, мне думается, вы уже сформировали на этот счет собственные гипотезы.

Закончим с подведением итогов, то есть с нашим славным прошлым, и перейдем к светлому будущему.

Глава 2

Основная проблема научной журналистики

Природа смотрит на ученого с противоположной стороны микроскопа.

Сергей Мейен

Самое непостижимое в мире то, что он постижим.

Альберт Эйнштейн

«Картинная галерея». Мауриц Эшер

Повторюсь: природа постоянно ставит опыты над всеми нами, давая людям многочисленные возможности познать законы, управляющие Вселенной, и внимательно наблюдая за тем, как люди используют представившиеся им шансы. Как выразился насмешливый Дени Дидро, «природа подобна женщине, которая, показывая из-под своих нарядов то одну часть своего тела, то другую, подает своим настойчивым поклонникам некоторую надежду когда-нибудь узнать ее всю». Обратите внимание на первый словесный эпиграф к этой главе – слова эти были сказаны Сергеем Мейеном, известным геологом, палеонтологом, философом, эволюционистом и вообще большим умницей, рано, к сожалению, ушедшим из жизни. Я горжусь тем, что он был мне другом, и мы не раз говорили с ним о странном, но знакомом каждому ученому ощущении: когда ты изучаешь нечто, это «нечто» как будто исследует твою способность постичь его устройство. Научная работа – это всегда взаимодействие между тобой и «материалом» твоего исследования. В словах, быть может, идея звучит нечетко и расплывчато, но зато на гравюре Эшера «Картинная галерея» все представлено с предельной четкостью. Юноша на гравюре рассматривает некую конструкцию, частью которой является он сам.

Вы приняли решение изучать мир научной популяризации, используя научные методы и подходы? Будьте готовы к тому, что этот сложный мир устроит вам экзамен, протестирует ваши знания и умения и, позвольте добавить, ваше чувство юмора.

Альберт Эйнштейн, чьи слова о важности популяризации науки были процитированы ранее, предварил их несколькими фразами. Вслушайтесь в них внимательно, поскольку они важны для дальнейшего анализа:

«Всякий, кто хоть раз пытался представить какое-либо научное положение в популярной форме, знает, какие огромные трудности стоят на этом пути. Можно преуспеть в доходчивости, уйдя от рассказа о сущности проблемы и ограничившись лишь смутными намеками на нее, и таким образом обмануть читателя, внушив ему иллюзию понимания сути дела. Можно, наоборот, квалифицированно и точно изложить проблему, но так, что неподготовленный читатель скоро потеряет мысль автора и лишится возможности следовать за ней дальше.

Если исключить из сегодняшней научно-популярной литературы эти две категории, то останется на удивление мало. Но зато эти немногие работы поистине неоценимы».

Едва ли Эйнштейн был первым, кто обратил внимание на тот факт, что быть одновременно точным и понятным – задача невероятной трудности при изложении научного материала и что «на удивление мало» научно-популярных работ отвечают сразу этим двум требованиям. Но он выразил свою мысль столь афористично, столь ясно, что слова его дали толчок или послужили намеком для создания гипотезы – осмелюсь сказать, первой научной гипотезы в науке о научной популяризации. А именно: что самый фундаментальный закон Природы – закон сохранения, например, сохранения энергии или массы, каковые никогда не исчезают, а лишь переходят из одной формы в другую, – этот всеобщий закон сохранения верен и для такой сложной области, как научная журналистика.

Стоит лишь облечь слова великого физика в математическую форму, и мы сразу получаем следующее уравнение:

I × A = C = const

или, что то же самое,

I = C/A,

где

I (от английского intelligibility) – понятность, ясность изложения некоего научного положения для неподготовленного читателя;

A (от английского accuracy) – точность данного изложения с научной точки зрения;

C – некая произвольная постоянная величина.

Переходя от зрительных образов – графиков – к словам: чтобы добиться большей понятности, неизбежно приходится жертвовать точностью, и наоборот.

Рис. 2.

На рис. 2 величина C, которая, вообще говоря, может иметь самое произвольное значение от нуля до бесконечности, с целью упрощения вычислений и большей наглядности выбрана равной 16. Но это, повторю, верно для любых С (см. рис. 3, где C = 4, 8, …, 32, 64, …, m).

На графиках ясно видно, что с ростом величины постоянной С можно получить бо́льшую понятность при той же точности или же бо́льшую точность при той же понятности. Какой вывод следует отсюда? Следует стремиться к максимальному значению постоянной С в данных гиперболических зависимостях.

Рис. 3

И вот мы снова оказались в положении, когда известно, что делать, но неясно – как. Как вы догадываетесь, речь об этом пойдет в следующих главах. Сейчас же можно сказать, что главная задача все-таки решена, ибо знать направление, в котором следует двигаться, – это больше половины дела. Кроме того, в наших поисках истины нас ведет полное оптимизма парадоксальное замечание Эйнштейна, предваряющее в качестве одного из словесных эпиграфов эти мои размышления.

Увертюра к главе 3

Образование – замечательная вещь, но время от времени полезно вспоминать, что ничему действительно стоящему научить невозможно.

Оскар Уайльд

«День и ночь». Мауриц Эшер

Сейчас я хочу кратко просуммировать все вышесказанное, при этом взглянув на него под новым углом зрения, который стал нам теперь доступен. Думается, это не будет пустой тратой времени. Казалось бы, мы можем без остановок и проволочек двигаться дальше. И это было бы так, если бы не одно обстоятельство.

Поскольку без возражений был принят тезис о том, что научный журналист не только может, но просто обязан использовать достижения науки в своей профессиональной деятельности, то вы, очевидно, догадались, что в какой-то мере достижения эти уже были использованы научным журналистом, и вы стали тому свидетелями, если угодно – жертвами, хотя лучше сказать – соучастниками. Теперь, повторяя в тезисном, телеграфном стиле то, что было сказано, я собираюсь при этом частично раскрыть карты – объяснить, почему это было сделано так, а не иначе, и какую конечную цель преследовал тот или иной пассаж.

Итак, о чем и как мы говорили?

Сначала были использованы пассы массового гипноза. Разными способами внушалась мысль, что профессия научного журналиста – одна из самых привлекательных, нужных и перспективных, не говоря уж о том, что она расширяет кругозор, вводит в контакт с действительно умными и интересными людьми, дает пищу уму и сердцу. Использовались ностальгические, воздействующие на эмоциональную сферу читателя, воспоминания о былых миллионных тиражах научно-популярных изданий, могучих отделах науки во всех уважающих себя газетах и толстых журналах. Эта часть исполнялась на клавикордах, в лирическом ключе, расслабляя сознание читателя и готовя его к восприятию следующей, на этот раз бравурной мелодии.

Ее вела звучная медь тромбонов оптимизма. Они возвещали благую весть о том, что маятник общественного интереса к науке прошел нижнюю точку – момент безразличия, почти презрения к ней – и неуклонно движется к прежнему почитанию и желанию быть в курсе последних научных веяний и достижений. Вновь приводились различного вида аргументы в пользу этого положения и чисто бытовые, и общефилософского характера, вроде того, что каждое новое открытие в науке лишь расширяет сферу непознанного и тем создает новые рабочие места для научных журналистов. Задачей этой суггестии было внедрить в сознание читателя мысли, что становиться научным журналистом сегодня – дело во всех смыслах стоящее, даже выгодное.

Затем был проведен сеанс психотерапии. Целью его было снять страх перед общением с учеными, побороть комплекс неполноценности, вызванный реальным или кажущимся недостатком знаний о науке у будущих научных журналистов. Обсуждались две схожие между собой модели ученого как части общества, каждая из которых приводила к выводу, что ученый в неменьшей степени заинтересован в помощи журналиста, профессионально пишущего о науке, в его таланте и умении, чем этот журналист заинтересован в информации о сделанном ученым в науке. В нужный момент вступили литавры – прозвучало малоизвестное высказывание Альберта Эйнштейна о решающей роли научно-популярной литературы в прогрессе человечества. Начиная с этого момента никто уже не страшился контактов с учеными и научными проблемами, и на извечный вопрос российской интеллигенции «что делать?» все хором отвечали: «идти – нет, бежать, нестись, мчаться – в научную журналистику».

Тут, следуя Штирлицу, знавшему об открытом психологами и физиологами свойстве памяти фиксировать последнее событие или сообщение, было сказано о еще одной, быть может, наиглавнейшей причине, почему научный журналист – одна из главных фигур прогресса. Ученому, как время от времени и всякому человеку вообще, необходимо оторваться от своих сиюминутных забот и взглянуть на свою жизнь и работу сверху, в более широкой перспективе, увидеть ее связь с другими исследованиями, сопоставить с результатами, полученными в других науках. «И здесь, – вкрадчиво пропела скрипка, – ученому не обойтись без хорошо и всесторонне информированного и умеющего эту информацию изложить на понятном другим языке научного журналиста».

Теперь надо было перейти от общего к частному, подтвердить свои рассуждения примерами, в достоверности которых читатели могли бы легко убедиться. Этого требовала теория восприятия и основы дидактики. Поэтому была предъявлена история вполне реального лица, которое, проработав несколько лет в науке и пристрастившись к писанию научно-популярных вещей, постепенно вырастило в своем сознании и своей душе научного журналиста, вытесняя при этом ученого. Казалось, ученый окончательно умер. Но выяснилось, что он лишь впал в летаргический сон и, проснувшись, родил идею (это стало поворотным моментом), что нелепо изучать все и всяческие науки и взаимодействия между ними и не использовать эти знания в своей профессиональной работе. Иными словами, надо поставить профессию научного журналиста на научную основу.

Тут мы перевели дыхание, а самые проницательные догадались, что принцип этот уже определял все сказанное и продемонстрированное, включая некоторые схемы и зрительные эпиграфы – гравюры Маурица Эшера, памятуя установленный наукой факт, что зрительное восприятие и зрительная память у большинства людей сильнее слуховой, то есть одна картинка стоит тысячи слов.

Затем я прибегнул к доказавшему свою высокую эффективность методическому приему, обычно используемому протестантским пастором, который перед каждой проповедью заранее объявляет своей пастве, о чем он будет говорить, затем сообщает, что писали по данному поводу авторитеты церкви, и в конце – что думает он сам.

Сделать нашу профессию научной – значит найти те приемы и алгоритмы, что позволяют оптимальным образом трансформировать знания, полученные в одной области науки, в иные ее области, даже очень далекие друг от друга, или, рассматривая проблему в более общей перспективе, которые позволяют сделать эти знания достоянием самой широкой аудитории. Эти приемы и алгоритмы реально существуют в природе, научный журналист заимствует их у науки и использует для ее популяризации.

В то же время абсурдно считать, будто в нашей власти управлять человеческим сознательным (а в еще меньшей степени – бессознательным) поведением, чтобы наладить перенос такого деликатного продукта, как знание, из одной головы в другие. (Автор эпиграфа к этой Увертюре, Оскар Уайльд, известен парадоксальностью своих высказываний, но тут он, видимо, сказал впрямую то, что думал.) Инструкций, как делать это, действуя шаг за шагом, вы не найдете нигде – их попросту нет в природе. То есть научная популяризация, даже используя методы и приемы науки, очень сильно от нее отличается. Познавать законы мира и делать результаты таких исследований доступными людям – две очень разные вещи. Сие означает, что научная популяризация, как и всякое искусство вообще, принципиально не алгоритмизуема. Но! Ядром всего последующего разговора явятся поиски этих несуществующих в природе алгоритмов.

Поэтому было положено на музыку математических формул высказывание Эйнштейна, которое приведено в предыдущей главе: Эйнштейн выразил свою мысль столь афористично, столь ясно, что слова его дали толчок (или послужили намеком) для создания гипотезы – осмелюсь сказать, первой научной гипотезы в науке о научной популяризации. А именно, что самый фундаментальный закон Природы – закон сохранения, например, сохранения энергии или массы, каковые никогда не исчезают, а как говаривал Михайло Ломоносов, «если в одном месте что убудет, то в другом присовокупится», – этот всеобщий закон сохранения верен и для такой сложной области как научная журналистика.

Стоит лишь облечь слова великого физика в математическую форму, и мы сразу получаем уравнение

I = C/A

или, что то же самое,

I × A = C = const,

где I – Понятность, A – Точность, C – некая постоянная величина.

В словесном выражении гипотеза звучит так:

Понятность изложения обратно пропорциональна ее Точности, или, что то же самое, произведение Точности изложения на его Понятность есть величина постоянная. То есть чтобы добиться большей Понятности, неизбежно приходится жертвовать Точностью, и наоборот.

И отсюда вывод: следует стремиться к максимальному значению постоянной С в данных гиперболических зависимостях.

И вот мы оказались в положении, когда известно, что делать, но неясно – как. Однако можно сказать, что главная задача все-таки решена, ибо знать направление, в котором следует двигаться, – это больше, чем полдела.

С этого момента мы, оставив позади повторение пройденного и осмысление его с позиций этого самого пройденного, начинаем двигаться дальше. Но прежде взгляните на гравюру Эшера, служащую зрительным эпиграфом к этой Увертюре и попробуйте дать ей свое толкование, то есть объяснение, почему она предваряет всё сказанное в этой главе.

Глава 3

Гипотеза гиперболы, ее смысл и следующие из нее выводы

Нарочитая бессмысленность стала считаться в определенных кругах признаком истинной науки.

Олдос Хаксли

«Небо и вода I». Мауриц Эшер

Мы начнем с иллюстрации, вынесенной в эпиграф.

Гравюра Эшера в зрительной, графической, а потому лучше всего воспринимаемой нашим сознанием форме, показывает, что нам следует выбирать между наиболее полным изображением либо рыбы, либо птицы. Или это рыба научной точности, скрытая в океанических глубинах специальной терминологии, уравнений, формул, графиков, таблиц, сложнейших теорий и гипотез, или же это парящая в чистом воздухе интуиции и эмоций птица ясного, прозрачного и порой даже поэтического, но всегда не совсем точного описания ситуации. Как это вообще очень часто случается в жизни, нельзя получить все и сразу, требуется найти некий компромисс. И наилучшее решение лежит где-то в середине гравюры. Мозаика, составленная из птиц и рыб, позволяет нам видеть обитателей обеих стихий – неба и воды – вполне отчетливо, хотя и не так хорошо, как соответственно вверху и внизу гравюры. В принятых нами терминах это и есть оптимальный способ удовлетворить одновременно требования Точности и Понятности.

Здесь содержится мой первый ответ на вопрос, который вы, без сомнения, давно хотите мне задать: как увеличить величину коэффициента С? Используйте дополнительные средства из арсенала научного журналиста – например, найдите подходящий к случаю зрительный образ.

Бросим еще один взгляд на рис. 3. Гипотеза гиперболы, которую мы обсуждаем, утверждает, что Точность, помноженная на Понятность, есть C, величина постоянная. Чтобы придать нашему анализу истинно научное звучание, станем выражать Точность в экзектонах (от англ. exact, exactness), Понятность – в андерстонах (от англ. understanding). Тогда постоянная

С = AI = [exacton]·[underston] = [gifton].

(Название единицы измерения коэффициента С «гифтон» происходит от англ. gift – дар, талант.)

Таким образом, мера одаренности научного журналиста, 1 гифтон, равен произведению 1 экзетона на 1 андерстон.

Теперь уже даже самый строгий критик не посмеет утверждать, что наша гипотеза лишена научного содержания, а вы с пониманием отнесетесь к этому небольшому розыгрышу.

Вернемся к рис. 3. Из него каждый может легко заключить, что нам следует придерживаться верхней кривой, где С = 64, а не 4. Действительно, пусть Точность А = 8. Тогда на верхней кривой Понятность достигает значения 4, в то время как на нижней оно всего лишь 1/2, что ровно в 8 раз меньше.

Есть несколько путей к этой цели. Но в любом случае добиться успеха можно, лишь умело используя все пять чувств, данных вам Природой, все четыре ведущих колеса вашего воображения, все три измерения пространства, вас окружающего, и обе половины вашего мозга, каждая из которых воспринимает и отражает мир по-своему, чтобы получить один результат – быть понятым другими людьми. В конечном итоге это и есть заветная цель любого разумного существа. Но для научного журналиста это еще и профессиональная обязанность.

У меня больше не припасено методических шуток и розыгрышей, зато я хочу предложить вам цирковой трюк, имеющий прямое отношение к нашему разговору.

Уважаемой аудитории предлагается убедиться, что бывают поверхности, у которых только одна сторона – например лента Мёбиуса. Фокусник на арене держит в руках длинную ленту, затем поворачивает ее вдоль оси на 180° и склеивает концы. К изумлению зрителей оказывается, что теперь ленту можно покрасить только в один цвет.

Можно ли было более наглядно, в еще более понятной и запоминающейся форме рассказать о геометрической идее односторонних поверхностей?

Положительный ответ, при всей его очевидности, неверен.

Остался еще неисчерпаемый ресурс художественного отражения действительности. Перед вами гравюра Эшера, так и названная художником «Лента Мёбиуса». Проследите мысленно путь любого из муравьев, и вы особенно четко представите себе – зрительно, ощутимо, – что такое односторонняя поверхность.

Как вам кажется: есть ли еще пути к дальнейшему повышению коэффициента С, характеризующего профессионализм и талант научного журналиста? Видимо, это конец пути – разве что если бы муравьи на гравюре ожили и мы смогли бы увидеть одностороннюю поверхность, так сказать, в действии.

Этот следующий шаг к вершинам научной популяризации сделан на компьютерном диске «Escher Interactive», в высшей степени интересном, где гравюра эта анимирована. Пытливый читатель сумеет найти нечто подобное и во Всемирной сети.

Еще один путь сделать жизнь научного журналиста легче – добавить к тексту тактильные ощущения и запахи. Единственный пример, известный мне, это представление «Познакомьтесь с Голландией», которое дается несколько раз в день в Амстердаме в помещении, граничащем с музеем Рембрандта. Кресла с вибраторами позволяют вам ощутить воображаемую посадку самолета, мощные вентиляторы, нагнетающие воздух прямо в лицо зрителям, дают испытать чувства человека, мчащегося на моторной лодке, а некоторые специальные добавки в этот воздух напоминают о море, которое вы в этот миг видите на панорамном экране.

«Лента Мёбиуса». Мауриц Эшер

И в заключение – совсем уж экзотичный пример того, как современная наука приходит на помощь научному журналисту, расширяя диапазон его творческих возможностей. Один из самых запоминающихся аттракционов в парижском Диснейленде – это воображаемый «Институт открытий», где лазерная машинерия позволяет «профессору Зеленскому» запускать в зал виртуальные объекты вроде гигантского питона, который самым правдоподобным образом проглатывает тебя, где бы ты ни сидел в зале, устремляясь со сцены прямо к твоей голове и разевая по дороге свою огромную пасть.

Глава 4

Наука, квазинаука, антинаука и их популяризация

Редактор – человек, который отделяет зерна от плевел, чтобы затем публиковать плевела.

Эдлай Стивенсон

«Порядок и хаос». Мауриц Эшер

Гипербола, отражающая связь между Точностью и Понятностью изложения любого достаточно сложного положения и знакомая нам по рис. 2 и 3, фигурирует и на рис. 4.

Обе ветви гиперболы стремятся в бесконечности коснуться своих осей, но им это никогда не удастся. Математик сказал бы, что гиперболическая кривая асимптотически стремится к значениям Аmin и Imin. Эти две прямые, асимптоты, можно назвать «последней надеждой» как для ученых, так и для научных журналистов. И в самом деле, даже если научный текст состоит из одних лишь формул и специальных терминов, как это обычно и бывает в чисто математических работах, все-таки в нем всегда содержится несколько общепонятных слов вроде «отсюда следует, что», «таким образом теорема доказана», «и наоборот» и тому подобные выражения. То есть всегда существует некая минимальная Понятность, соответствующая на рис. 4 Imin. И наоборот, сколь бы поэтичным и далеким от строгого описания научного положения ни был текст, скажем, в книге для детей дошкольного возраста, в нем всегда содержится некий минимум Точности, на рис. 4 обозначенный как Amin.

Точка Х на кривой с координатами Aperm, Iperm напоминает о том главном выводе, к которому мы пришли ранее: научный журналист должен работать вблизи нее, где и Точность, и Понятность находятся в пределах неких разрешенных (по-английски permissible) границ.

Рис. 4.

До сих пор мы полагали, что и Точность, и Понятность – величины всегда положительные, то есть A > 0 и I > 0. С математической точки зрения это ничем не оправданное допущение, и поэтому теперь мы рассмотрим ситуации, когда либо Точность, либо Понятность, либо обе эти величины отрицательны.

На рис. 5 вы видите все четыре квадранта функции I = C/A и, таким образом, все, что мы рассматривали до сих пор, это квадрант I, представляющий собой лишь частный случай. Сначала мы проанализируем квадранты II, III и IV, а затем вернемся к квадранту I.

Квадрант II. Здесь Точность отрицательна, то есть A < 0, а Понятность положительна, то есть I > 0. Это означает, что текст ясен и понятен, но он неточен или неверен с точки зрения науки. Так бывает либо при вульгаризации науки, когда автор сам не понимает того научного материала, о котором пишет, либо же при популяризации квазинауки, когда идеи переданы верно, но сами они не выдерживают научной критики. Примеров вульгаризации науки сколько угодно в газетных и журнальных статьях, на радио и телевидении.

Рис. 5.

Популяризация псевдо– или квазинауки сегодня тоже вещь нередкая – всевозможные астрологические и иные прогнозы, телевизионный сериал «Секретные материалы», который заставил многих доверчивых телезрителей думать, будто все в нем рассказанное – правда.

Квадрант III. Здесь и Точность, и Понятность отрицательны, то есть меньше нуля и A, и I. Это область антинауки в ее наиболее рафинированной и догматической форме.

Я могу привести вам яркий и убедительный пример такой ситуации, с которым вы знакомы, по счастью, лишь по литературе. В советское время долгие годы в обязательном порядке всеми средствами массовой информации популяризировалось учение Трофима Денисовича Лысенко. Он был членом академий, лауреатом всех мыслимых премий, Героем Социалистического Труда, кавалером шести орденов Ленина и т. п. Он утверждал, что генов не существует и что наследственные признаки образуются в течение жизни организма, а потом передаются потомкам. Таким образом, их можно добавлять или исключать простым воздействием окружающих условий. Несколько упрощая его концепцию, образно ее можно представить так: если заставить человека привыкнуть к холодному климату, то и его дети тоже станут холодоустойчивыми. Такой подход очень импонировал Сталину, поскольку работал на его сверхидею – создать советского человека, помещая людей в искусственно созданные сложные социальные и бытовые условия.

Чрезвычайно смешно читать эту страницу истории отечественной науки именно теперь, когда геном человека практически расшифрован, когда споры идут не о возможностях генной инженерии, а о допустимости их с этической точки зрения. Но вот что не смешно и что важно для нас – тот факт, что лысенковские теории постоянно публиковались во всех центральных газетах в полном объеме, хотя никто из читателей не мог понять даже отдельных абзацев – так чудовищно туманно, наукообразно, темно и непонятно теория эта излагалась. У нас будет случай порассуждать, с какой целью это делалось, а сейчас лишь зафиксируем в своей памяти, что отрицательные значения Точности и Понятности ведут к лженауке или к антинауке.

На этом мы временно прощаемся с третьим квадрантом и переходим к четвертому.

Квадрант IV. Это наиболее распространенный случай для так называемой настоящей, или «чистой», науки. Ученые, естественно, заботятся о точности в своих научных публикациях, поэтому в них А всегда положительная величина. Но в большинстве случаев они абсолютно безразличны к тому, будет ли их труд понятен кому-либо, кроме ближайших коллег, не говоря уж о человеке с улицы. Поэтому Понятность таких публикаций становится величиной отрицательной. Это как в средние века, когда вся наука излагалась только на латыни, простым людям непонятной. Или в наше время вся служба в православных храмах идет на церковно-славянском языке, тоже малопонятном верующим.

Бывают, правда, случаи, когда намеренно усложненное изложение, нарочитое злоупотребление специальной терминологией и прочее наукообразие служит во благо. Скажем, декан психологического факультета МГУ Алексей Николаевич Леонтьев, чье столетие отмечалось в 2003 году, именно таким путем умудрился создать своего рода заповедник в советской психологии, где многие выдающиеся ученые могли относительно свободно работать, не страшась нападок со стороны партийного руководства – цензура и чиновники, ответственные за идеологическую чистоту, попросту не могли вникнуть в суть работы этих психологов и просмотрели, что она базировалась на трудах запрещенного в те годы Льва Семеновича Выготского, учителя Леонтьева.

Бросим прощальный взгляд на рис. 5.

В той его четверти, что относится к популяризации науки в наиболее близком нам первом квадранте, как мы установили, чем больше значение постоянной С, тем большая Понятность может быть достигнута при той же Точности, и наоборот, при той же Точности становится доступной большая Понятность. Коэффициент С – это коэффициент профессионализма, мера таланта и умения научного журналиста. Поэтому можно сказать, что в первом квадранте, для нас наиважнейшем, действует принцип: «Чем больше талант, тем больше польза». Имеется в виду, разумеется, польза для общества в целом.

Второй квадрант дает нам другую формулу: «Чем больше талант, тем меньше вред». Естественно, никакой пользы для общества не может быть, когда Точность изложения отрицательна, но талантливый научный журналист может минимизировать те потери, что понесет по его вине читающая публика.

Третий квадрант – худший из всех возможных. Здесь способности автора сыграют против людей, читающих его произведение по своей воле или по принуждению. По счастью, лженаука очень редко влечет к себе гениев пера. Лозунг этой четверти рис. 5, следовательно, таков: «Чем больше талант, тем больше вред».

Ситуация, описываемая последним, четвертым квадрантом, подчиняется правилу: «Чем больше талант, тем меньше польза». Человек, направляющий все свои усилия на то, чтобы результаты научной работы стали доступны лишь ограниченному кругу исследователей только данной области, только элитарному клубу узких специалистов, сводит к минимуму ту пользу, что работа могла бы принести обществу.

Глава 5

Ответственность научного журналиста

И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут.

Евангелие от Луки

«Водопад». Мауриц Эшер

Поговорим об ответственности, которую налагает на научного журналиста его профессия. Смысл словесного эпиграфа к этому серьезному и важному разговору, взятого из Нового Завета, ясен. Вообще Библия – литературный источник, знаменитый как точностью, так и понятностью своих текстов. Если бы нам поручили оценить величину коэффициента С, то есть меру профессионализма и талантливости ее авторов, то мы не ошиблись бы, назвав ее очень большой. Что же касается зрительных эпиграфов, традиционно заимствованных у Маурица Эшера, то по заведенному порядку смысл их станет понятным чуть позже.

Чтобы предельно кратко суммировать все сказанное ранее, достаточно взглянуть на рис. 6. Мы выяснили, что существует «область света», где все произнесенное или написанное прозрачно-ясно и доступно пониманию любого разумного человека, и «область тьмы», в которой смысл скрыт от «человека с улицы», то есть от обычного читателя, слушателя или зрителя. Первая расположена выше оси Точности, вторая – ниже нее. В наших силах также отделить «область добра» от «области зла» по тому, верны или, напротив, ложны с научной точки зрения содержащиеся в них высказывания. Добро, то есть дело правое, как ему и положено, располагается справа от оси Понятности. Зло же, отгороженное этой осью, владеет таким же точно по величине полупространством, где Точность отрицательна.

Рис. 6.

Тому, кто вознамерился рассказать правду о нашем мире и законах, управляющих им, следует, разумеется, не выходить из «области добра», поскольку его главная цель – отсеять ложь от истинного знания. Тот же, кто решил донести эту правду до простых людей, должен, естественно, всегда оставаться в «области света», ибо его первейшая задача – быть понятым. Пересечение этих двух областей и есть сфера нашего интереса.

Другими словами, профессионал, постижение мастерства которого служит нам заветной целью – то есть идеальный научный журналист, – представляет собой комбинацию двух личностей или, точнее, двух способов делать доступными людям тайны Природы – ученого и журналиста. Такое сочетание в одном человеке столь различных качеств и умений – вещь крайне редкая. А уж счастье слияния желаний, жизненного опыта, способностей и сил двух человек до такой степени, чтобы образовать одно целое, настолько маловероятно, что, казалось бы, о нем и говорить не стоит. Тем не менее, как в подобных случаях выражают свое изумление наши англоязычные собратья по разуму, miracles still happen – чудеса все еще случаются.

Возьмите первое издание книги «The Development of Children» («Развитие детей»), многократно переиздававшейся в последние годы, правда, не на русском. На корешке ее фамилии двух авторов, но звучат они одинаково: Cole и Cole. Тайна этого совпадения раскрывается сразу же в предисловии к книге:

«Авторы «Развития детей» – это два человека, которые знали друг друга со времен юности, которых вопросы развития детей занимали с того времени, как оба они подростками работали инструкторами в детских лагерях, и которые вырастили своих собственных детей. У каждого из нас был свой собственный профессиональный интерес в проблеме детского развития. Шила Коул – журналистка, перу которой принадлежат книги о детях и для детей. Майкл Коул – психолог, специализирующийся в изучении проблем обучения детей и их умственного развития. И в личном, и профессиональном плане наш интерес к детям был тесно связан с практической работой, направленной на ускорение их развития».

Эти чрезвычайно благоприятные обстоятельства породили чрезвычайно интересную и полезную книгу. Она пример того, как следует издавать научно-популярную литературу, и сама может служить образцом популяризации науки. Если бы вам случилось прочесть ее, вы намного лучше стали бы понимать причины сложности того или иного возраста, в том числе и вашего собственного, поскольку авторы книги «Развитие детей» считают не без основания, что мы остаемся детьми в любом возрасте. Вы узнали бы также, что ждет вас в этом отношении, то есть в возрастном развитии, в дальнейшем. Что касается меня, то должен сказать вам, что специфические проблемы моего возраста, великодушно названного в книге «поздним повзрослением», изложены в ней удивительно точно и понятно, что свидетельствует о весьма высоком коэффициенте С ее авторов.

Но мало кому из нас повезет так, как авторам книги, которые образовали идеальную пару – ту, что Мауриц Эшер изобразил на гравюре, стоящей эпиграфом ко всей книге. Помните – «Лента единства», символизирующая завидное переплетение идей и мыслей, душ и тел? Наш удел – осваивать науку или искусство (позже мы попытаемся понять, что именно) научной журналистики. Но прежде, поскольку сегодня мы дошли до трети книги, – одно очень важное и необходимое предупреждение. Вообще говоря, с него следовало бы, наверное, начать, но мне не хотелось пугать вас раньше времени.

Способность делать сложные идеи понятными широкой публике, большим массам людей – это очень мощное и порой крайне опасное орудие, может даже стать оружием. Профессиональным боксерам или каратистам, если они используют свое искусство вне пределов спортивных площадок, грозит обвинение в применении оружия. То же может быть отнесено и к нашим с вами профессиональным умениям.

Речь уже шла о романе «Что делать?», успешно популяризировавшем новые социальные идеи и тем изменившем настроения в обществе. Теперь я хочу привести еще более яркий, быть может, самый яркий пример того, как талантливый популяризатор заставил огромные массы людей во всем мире, но в особенности в нашей стране, поверить в то, чего никогда не было на самом деле. Это было почти как на гравюре Эшера «Водопад», с той, однако, разницей, что люди не видели в происходящем вовсе никакого абсурда или несообразности.

Пример, о котором я хочу рассказать, связан с одним из поворотных моментов в новейшей российской истории – с Октябрьской революцией 1917 года, очередную годовщину которой наши левые, ничего не забывшие и ничего не понявшие, ежегодно отмечают с немалой помпой по всей стране.

В 1920 году, через три года после падения династии Романовых и сменившего ее Временного правительства, большевики, захватившие власть в стране, чувствуя себя не совсем уверенно, решили переписать недавнюю историю и создать свой собственный миф о героическом, жертвенном, но победоносном восстании народа против ненавистного царизма – штурме Зимнего дворца Красной гвардией, который должен был стать, по мысли тогдашних историографов, кульминацией Октябрьской революции, с того мига и во веки веков ставшей Великой. В действительности никакого штурма не было.

Охрана Зимнего попросту оставила свои позиции и разошлась по домам, позволив неорганизованной толпе захватить дворец. Несколько революционных солдат и матросов и в самом деле погибли, перепив крепких напитков, захваченных в огромных винных погребах Зимнего дворца, но они были единственными и единичными жертвами переворота. Большевикам такая правда жизни не нравилась, и они пригласили известного в ту пору режиссера театра «Кривое зеркало» (вдумайтесь в название!) Николая Николаевича Евреинова поставить гигантскую и по масштабу действия, и по количеству зрителей, и, главное, по воздействию на сознание этих зрителей пьесу – штурм Зимнего дворца.

Николай Николаевич Евреинов (1879–1953) – хорошо забытый русский драматург, автор многих пьес, пользовавшихся шумным успехом, музыкант (он окончил Санкт-Петербургскую консерваторию, где учился композиции в классе Римского-Корсакова), историк (например, в 1913 году им была написана «История телесных наказаний в России» с знаменитой гравюрой, на которой бьют кнутом по обнаженному телу первую петербургскую красавицу княгиню Наталью Федоровну Лопухину), но главное – теоретик театра, создатель теории театрализации жизни, концепции «театра для себя».

«В жизни каждого из нас, – говорил Евреинов, – есть необходимая крупинка иллюзии, обмана, сказки, которая скрашивает надежды и радости ежедневной серости нашей жизни. Без такой сказки трудно жить и даже трудиться». Евреинов доказывал, что именно театр является главным поставщиком и источником таких иллюзий. И это не столько театр на сцене, но также и театр, заложенный в нас самих, в натуре человека. Театр «внутренний», созданный врожденным «инстинктом театрализации», поскольку все мы немного актеры.

Иллюзия – основной элемент театра. Для театрального представления требуется «картина предмета, а не самый предмет; нужно представление действия, а не само действие». При этом сценический реализм не имеет ничего общего с жизненным: то, что убедительно в жизни, не будет убедительным в театре. На съемках некоего фильма актеру по несчастному стечению обстоятельств действительно, а не понарошку отрубили голову, и эта сцена была заснята, но в фильм не вошла, потому что оказалась… недостаточно кинематографичной. Это нетрудно уяснить, вспомнив, как изображаются драки на экране, и сравнив драки в кино со зрелищем настоящей драки. Судорожное мельтешение ног и рук, короткие возгласы и зачастую невозможность понять, что происходит и кто за кого, не идут ни в какое сравнение с красочными эпизодами, где крупным планом, как бы изнутри вполне связного события, показаны то лица героев, то их эффектные удары.

Представление жизни на сцене требует бутафории, театральной трансформации вещи или действия, и потому огромный картонный меч выглядит эффектней настоящего. Наоборот, исчерпывающе достоверный жизненный реализм декораций будет только мешать действию. В театре правда убедительнее и гипнотичнее, чем в жизни, – тогда как в жизни правда может быть неправдоподобной: так, указывает Евреинов, впервые глядя в микроскоп, поначалу люди не верили, что видимое через его окуляры существует на самом деле, и казалось, что хитрый лабораторный прибор лишь чудесным образом создает иллюзию некоего иначе не видимого мира.

Выбор большевистской интеллектуальной верхушки был точным – Евреинов представлял собой идеальный инструмент для задуманного рукотворного создания нужной страницы истории. Незадолго до того он опубликовал книгу, где речь шла о терапевтическом воздействии театра, о том, что память человека возможно изменить, если сыграть для него то, что он помнит, но по-иному, более убедительно и ярко. Пройдет немного времени и правда искусства возобладает над правдой жизни.

И вот 19 ноября 1920 года в Петрограде, как тогда назывался Санкт-Петербург, состоялся грандиозный спектакль под открытым небом: 8000 участников, одетых в форму матросов и солдат, броневики, аэропланы, оркестр из 500 человек и толпа зрителей, превышающая 100 000 человек. Шесть часов без единого перерыва шло грандиозное действо, которым дирижировал гениальный постановщик Николай Николаевич Евреинов. В результате спустя три года после захвата власти большевики получили основополагающий миф о своей победе.

Фальсификация Евреинова оказалась даже более успешной, чем они надеялись. В 1926 году Сергей Эйзенштейн, снимая свой знаменитый фильм «Октябрь», использовал сценарий, написанный Евреиновым. А позже и вплоть до наших дней Большая Советская энциклопедия и многие книги по истории не только у нас, но и на Западе, представляли фотографии евреиновской постановки как истинные документы эпохи. Эти картинки запомнились всем нам с детства, поскольку они вошли в школьные учебники истории.

Титаническую работу, проделанную Евреиновым, мы безошибочно отнесем ко второму квадранту рис. 5, поскольку это яркий случай популяризации лженауки, в данном случае исторической. Точность была отрицательной, а Понятность – в высшей степени положительной. Талант гениального режиссера сделал ее максимально большой, а все эти аэропланы, броневики, матросы и солдаты свели абсолютную величину Точности, хоть и отрицательной, к минимуму, то есть если бы подобные события на самом деле имели место, они были бы очень похожи на те, что срежиссировал Евреинов.

Но что можно сказать об ответственности перед людьми, которых он сознательно вводил в заблуждение своим спектаклем? Думал ли он, когда ставил свой спектакль-мистификацию о том, что первый по-настоящему впечатляющий миф коммунистического режима, созданный им, мог породить другие? Нам не дано проникнуть в его мысли, но рассказ о нем учит нас думать дважды и трижды, прежде чем начинать писать свои собственные статьи и сценарии. Хотя существует старинная истина: единственный урок, который дает нам история, это тот, что она не дает нам никаких уроков. К сожалению, эти горькие слова справедливы в любую, сколь угодно просвещенную эпоху.

Впрочем, сам бывший главный режиссер театра «Кривое зеркало» кое о чем, видимо, подумал и кое-что, очевидно, понял, и когда весной 1925 года ему разрешили прочесть лекции в Польше, домой он не вернулся, а эмигрировал во Францию. Он много работал там в различных театрах, а перед войной поставил сатиру «Партбилет коммуниста» и написал антисталинскую пьесу «Шаги Немезиды», в которой вывел Каменева, Зиновьева, Рыкова, Бухарина, Ягоду, Ежова и самого Сталина. Он умер в Париже 7 сентября 1953 года, на полгода и два дня пережив Иосифа Виссарионовича, и похоронен на кладбище Сент-Женевьев де Буа, по соседству с белыми эмигрантами, изгнанными Октябрьской революцией, миф о которой он создал собственными руками и талантом. Такова ирония истории, явленная нам в очередной раз.

И этот урок, как и тысячи иных, не пошел впрок. Увы, по сию пору не перевелись журналисты, готовые популяризировать любую лженауку, скажем креационизм или астрологию. И что еще хуже, некоторые из них настолько талантливы, что заставляют верить себе весьма образованных людей и притом самого высокого социального ранга. Мартин Гарднер, один из лучших в мире научных журналистов, который в течение долгих лет вел математическую рубрику в «Scientific American», в своем эссе «Видя звезды», опубликованном в журнале «New York Review of Books» 30 июля 1988 года, писал, что американский президент Рональд Рейган регулярно советовался с астрологами, прежде чем принять важное решение. Кто знает, как повлияло это на внешнюю и внутреннюю политику величайшей мировой державы и как отразилось на других странах? И снова – а что думали при этом те, кто делал недоказанные и непроверенные астрологические гипотезы достоянием массового сознания, возводя их в ранг научной теории? Каково было их чувство ответственности перед людьми?

Допустим, что сами астрологи не думали никого обманывать и свято верили в то, что влияние светил, под которыми мы рождены, определяет всю нашу жизнь. Пусть – хоть это, вообще говоря, большая натяжка – так. Но научный журналист не имеет права слепо следовать чьему-либо убеждению, не подкрепленному научными доказательствами его истинности. Ему нельзя быть таким же доверчивым и невежественным, как человек с улицы – ему много дано, с него много должно и спроситься. Профессия обязывает его знать о множестве фактов, противоречащих утверждениям астрологии. Например, прежде чем что-либо писать о прогнозах по звездам, ему необходимо прочесть знаменитый отрывок из работы Святого Августина «Город Бога», написанной 1600 лет назад:

«Как случилось, что астрологи никогда не могли назвать причину, в силу которой в жизни близнецов, в их действиях, в событиях, связанных с их профессиями, умениями и искусствами, достижениями и иными вещами, относящимися к человеческой жизни, а также в самой их смерти обычно так много различного, что совершенно посторонние люди больше похожи на них, чем они друг на друга, хотя моменты их рождения различаются на малый интервал времени, а к тому же зачаты они в один и тот же миг в едином акте соития?»

И правда, ведь не объяснив хотя бы самому себе этот «пустячок», подмеченный не слишком образованным по нашим сегодняшним меркам монахом шестнадцать веков назад, нельзя браться за продвижение астрологических теорий в беззащитное перед масс-медиа сознание масс.

Иными словами, проблема поиска баланса между Точностью и Понятностью – не единственная, которую научный журналист обречен решать всю свою сознательную жизнь. Его миссия – не только передать людям то, что сказал или написал ученый, в наиболее понятном и точном виде, но еще – и раньше всего! – сравнить новые идеи с теми, что были ему известны ранее, оценить степень их соответствия принятой в данный момент научной парадигме, а затем принять самостоятельное решение: что это – хорошая, настоящая наука, или лженаука, или даже антинаука, и следует ли ее поддерживать, критиковать или игнорировать. Нет никого другого, кто мог бы принять это нелегкое решение за него – научный журналист всегда стоит последним в длинном ряду людей, принимающих такого рода нелегкие решения.

Положение научного журналиста в обществе уникально: он в любом случае «слуга двух господ». А это требует двойного умения и двойного образования, не говоря уж о необходимости быть постоянно в курсе всех последних событий как в мире науки, так и вообще в мире и обществе.

Научные журналисты – Чрезвычайные и Полномочные послы Республики Обыкновенных Людей в Королевстве Научных Знаний, и их отчеты, отправляемые домой, о том, что происходит в незнакомой, но великой и могучей стране, где они аккредитованы, должны быть тщательно продуманы, чтобы не возбудить ложных верований и безосновательных надежд и чтобы удержать народ пославшей их за рубеж страны от неосмотрительных трат ресурсов, всегда, как известно, ограниченных, на предприятия, не имеющие видимых перспектив.

С другой стороны, научные журналисты уполномочены учеными представлять их перед обычными людьми, защищать их интересы в обществе, обеспечивать доступ ученых к общественным ресурсам, без которых наука не может выжить, не говоря уж о том, чтобы развиваться. И на плечах научных журналистов лежит тяжелая ноша – необходимость справляться с дилеммой: новые научные теории должны соответствовать существующей в науке парадигме, но смена парадигм и есть единственный путь, которым может идти наука.

Ту же мысль можно выразить и проще: когда научному журналисту посчастливилось напасть на действительно сенсационное, то есть выбивающееся из ряда обычных, исследование, он должен быть достаточно смелым и достаточно образованным, для того чтобы судить о том, заслуживает ли оно, чтобы вознести его на олимп интеллектуальных достижений человечества, или же того, чтобы бросить его в мусорную корзину исторических заблуждений и ошибок.

И чтобы закончить эту тему, цитата (это слова Макса Перуца, молекулярного биолога, нобелевского лауреата по химии 1962 года, автора очень любопытной книги с провокационным названием «Is Science Necessary?», что можно перевести как «Так ли уж нам необходима наука?»):

«Когда мы смотрим на мир с позиций простого человека, становится видна огромная разница в отношении к нему священника, политика и ученого. Священник убеждает людей принять как должное их нелегкую долю, политик призывает их восстать против существующего положения вещей, а ученый стремится найти способ вообще навсегда избавить людей от сложностей бытия».

К сему следует добавить, что научный журналист, если у него есть основания считать такой способ правильным, то есть согласующимся с данными современной ему науки, делает его, этот найденный ученым способ осчастливливания человечества, известным и понятным простым людям, это человечество составляющим процентов на 80–90, а то и того больше. Согласитесь, что это действительно важная, интересная, интеллектуально привлекательная социальная роль.

Но вернемся к библейскому эпиграфу к этой главе, который задал ей несколько возвышенный тон, и к предупреждению, которое прозвучало в ее начале. Пусть прежде чем ступить на первую ступеньку лестницы, ведущей к столь соблазнительной карьере научного журналиста, каждый задаст сам себе вопрос: не слишком ли тяжело бремя ответственности, которое она накладывает на человека, выбравшего эту стезю? Способны ли преимущества, приобретаемые научным журналистом, уравновесить те обязанности, что он вынужден взять на себя?

Другими словами, стоит ли отправляться в дорогу, сулящую великие радости, но и великие печали? А именно это начертано на кресте, который научный журналист должен нести всю свою профессиональную жизнь. Впрочем, как вы понимаете, это есть слишком хорошо знакомая каждому из нас проблема выбора, решать которую приходится в любой момент жизни, вплоть до самого последнего ее мига.

Но мне не хотелось бы закончить эту главу на такой высокой патетической ноте. Поэтому я расскажу две истории, имеющие прямое отношение к теме, поскольку обе они связаны с двойной природой научного журналиста и с его ответственностью перед людьми и самим собой. Одна из них взята из моего собственного журналистского опыта, другая – из материалов британской военной разведки. Обе они нашли свое отражение в литературе – первая в моих репортажах, появлявшихся в журнале «Знание – сила», где я в те годы работал, вторая в книге «The Man Who Never Was» («Человек, которого не было») Ивена Монтагю и даже в снятом на ее основе фильме с тем же названием.

Первая история началась 40 лет назад. С 1973 года в течение последующих 20 лет я как журналист регулярно посещал научные встречи под общим названием «Математическое моделирование сложных биологических систем». Это были школы для молодых математиков и биологов, которые до того практически не имели никаких профессиональных контактов друг с другом. Проходили они под парадоксальным лозунгом «От ложного знания – к истинному незнанию», устраивались раз в два года, всякий раз в каком-нибудь очень хорошем месте – на берегу реки или озера или в лесу, вдали от цивилизации, так что их участники, люди почти исключительно молодые, старались, как и я, эти встречи не пропускать.

Отцами-основателями школ были известные ученые: Алексей Андреевич Ляпунов, один из создателей первых отечественных вычислительных машин, Игорь Андреевич Полетаев, автор первой отечественной научно-популярной книги о кибернетике, Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, биолог, генетик и герой другой популярной книги о науке – «Зубр» Даниила Гранина, Кирилл Павлович Флоренский, сын знаменитого религиозного философа Павла Флоренского и сам не чуждый философского подхода к жизни вообще и к своей научной специальности, биологии, в частности, а также Станислав Михайлович Разумовский, еще один крупный биолог, к сожалению, скончавшийся в самом начале этого проекта. Идея, их объединившая, состояла в том, чтобы познакомить представителей двух великих наук и при этом показать биологам, сколь велика сила математики, какое могучее орудие они могли бы использовать в своей работе.

Математики рады были поделиться с биологами своим накопленным за несколько столетий научным капиталом, но они пришли на школы с Прометеевым комплексом – с верой, что на них лежит мессианский долг внести свет знаний в темную массу не ведающих дифференциальных уравнений и теории вероятностей биологов. Но биологи вовсе не жаждали изучать тонкости математического анализа ради одного лишь удовольствия иметь общие темы для обсуждения с математиками. Обращение «туземцев» в истинную веру, как и всегда до того, шло с трудом.

Биологи не видели особых преимуществ математического и вообще технического подхода к жизни и науке. «Мы строим стены и крыши, закрываем окна и двери, чтобы в наши дома не проникло солнце, а потом включаем электричество, чтобы были свет и тепло. Это именно то, что несет нам ваша математика! – говорили они. – Вот вам недавний пример, ставший уже классическим. После строительства Асуанской гидроэлектростанции в Египте получаемая электроэнергия в большей своей части идет на производство удобрений, которые позволили бы получать тот же, что и раньше, урожай, поскольку огромная площадь плодороднейших земель вышла из сельскохозяйственного оборота из-за строительства плотины и разлива Нила». Один особо антитехнически настроенный биолог пошел еще дальше и предложил называть искусственно получаемые уДОБРения уЗЛОБлениями. «Нам приходится сегодня переосмысливать очевидные, казалось бы, истины, – говорил он. – Всем известны слова Джонатана Свифта из его «Путешествий Гулливера»: «Человек, который вырастил два колоса там, где прежде был один, заслуживает больше уважения, чем целая свора политиканов». Это высказывание представлялось неподверженным критике – спорить вроде бы не с чем. Но это лишь до самого последнего времени. Теперь же, когда благодаря «зеленой революции» второй колос вырос почти повсеместно, выяснилось, что он – вот ведь дьявольские козни! – пропах нефтью, пропитан губительными для живого веществами и обращает хлеб наш насущный в медленно, но неуклонно действующий яд. И теперь, похоже, «политиканы», то есть разного рода «зеленые», ратующие за то, чтобы колос этот уничтожить, снискали себе куда больше уважения, нежели ученые и хозяйственники, стремящиеся – из самых лучших намерений, разумеется, – облагодетельствовать человечество небывалым урожаем, полученным благодаря гербицидам, инсектицидам и удобрениям, которые правильнее было бы называть узлоблениями».

Математики, несколько ошарашенные полученным афронтом, в один голос отвечали: «Вы, конечно, правы, но отсюда следует, что математическое моделирование биологических систем просто необходимо. Если бы, например, до начала строительства Асуанской ГЭС была «проиграна» даже самая простая экологическая модель, быть может, от очередной «стройки века» решено было бы отказаться и не понадобилось бы производить столько удобрений или, как вы их зовете, узлоблений».

Если вначале устроители школ намеревались убедить биологов в могуществе математики, то уже на третьей или четвертой школе они стали думать прямо противоположным образом: как бы умудриться объяснить им, что истинные возможности математики в моделировании действительно сложных систем весьма ограничены. А любой биологический объект – это самая сложная из всех возможных систем по своей структуре и функционированию, так что построить для него хорошую математическую модель, точно отражающую его свойства, чаще всего практически невозможно. Задача эта была выполнена и даже с перехлестом: биологи почти полностью потеряли интерес к математике, а математики фактически утратили надежду быть понятыми коллегами по естественнонаучному сообществу.

Но тут родилась третья идея, связанная главным образом с именем Николая Владимировича Тимофеева-Ресовского: привить математикам любовь к биологическим объектам и показать им, как на самом деле широк круг проблем, которые они могли бы здесь решать. Однако, как известно, любовь невозможно имплантировать в человеческий организм, она возникает сама по себе или же под действием неизвестных науке сил. Таким образом, и третья идея оказалась нежизнеспособной.

И лишь четвертая попытка построения школ принесла успех. Это была идея «диполя» – конструкции, состоящей из двух людей, из которых один биолог, а другой математик, причем они почему-то симпатичны друг другу до такой степени, что могут длительное время вместе работать над одной проблемой. Не сразу, но такие пары составились и, выражаясь словами бессменного председателя школ Альберта Макарьевича Молчанова, «молнии мысли засверкали между полюсами».

Однако годы шли, счастливо нашедшие друг друга «дипольцы» упивались общением, а решения каких-либо серьезных проблем что-то не появлялось. Математика не создала универсального, пригодного для решения любой задачи метода, не приходилось говорить о математическом ключе, открывающем любой биологический замок. Это положение было осознано всеми «школьниками». И тогда был выдвинут лозунг: «Пора переходить от диполей к кентаврам!». Другими словами, назрела необходимость в появлении ученых, сумевших вместить в себе одном знания обоих «дипольцев». Кентавры – это люди, овладевшие и математикой, и биологией, и потому умеющие говорить на двух языках. Естественно считать, что лошадиная часть их представлена богатым биологическим опытом, а человеческая часть – математическим подходом, умеющим этот опыт обобщить, все поставить в строгом порядке на свое место и отыскать общие корни в самых различных вещах и событиях. «Кентавризоваться» ученый может и со стороны лошади, и со стороны всадника, но второй путь кажется более легким и естественным: про физиков, например, на школе с оттенком зависти говорили, что те и так уже немножечко лошади, поскольку умеют применять математический аппарат ко всяческим природным явлениям. Впрочем, как показала практика последующих лет, и биологи тоже способны найти в себе силы освоить математические премудрости в той мере, в какой они нужны для грамотного моделирования изучаемых ими жизненных ситуаций. Одним из них стал совсем еще юный тогда Алексей Кондрашов, ныне преуспевающий американский исследователь, который построил математическую модель одного частного, но очень важного случая видообразования. По этому поводу его научный руководитель Михаил Валентинович Мина передал в президиум председателю школы Альберту Макарьевичу Молчанову такую записку:

Не вы ль смиряли гром литавров

Во славу биоматкентавров?

Но все ж, наверно, хорошо,

Что стал кентавром Кондрашов:

Со злобой дня сообразуясь,

Куда еще Алешу деть?

Но как ему, кентавризуясь,

Не до конца олошадеть?

Смысл этого стихотворного послания в том, что Молчанов не упускал случая высказаться против восторгов по поводу достижений кентавризации. «Создание кентавров, – говорил он, – процесс длительный и дорогой, производство это принципиально штучное. Поэтому не проще ли готовить хороших профессионалов – и математиков, и биологов, понимая при этом, что термин «хороший профессионал» включает в себя умение проникнуть в смысл работы любого другого хорошего профессионала?»

Остановимся, сделаем паузу, переведем дыхание, и я отвечу на незаданный вами вопрос: зачем я все это рассказываю и как рассказ мой соотносится с темой лекции и курсом вообще? Во-первых, мне хотелось хотя бы немного дать вам почувствовать атмосферу хорошей научной конференции, чтобы вы поняли, почему Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, «Зубр» отечественной генетики, любил повторять: «Наука – баба веселая и паучьей серьезности не терпит». Отсюда и не ахти какой, но все-таки стишок. А во-вторых, не напоминает ли вам что-либо из того, о чем мы уже говорили, история школы, где представители двух видов знания, столь далекие друг от друга по методам работы, языку, стилю мышления, да практически по всему, смогли в конце концов объединиться? И если напоминает, то не забудьте тот сложный, противоречивый процесс, о котором я вам только что рассказал, когда и если станете выращивать в своем сознании незнакомца – научного журналиста. Вспомните о нем и позже, когда это создание подрастет, разовьется, возмужает и сделает научного журналиста из вас самих – мудрых кентавров или соблазнительных русалок, объединяющих в себе два начала. И подумайте об ответственности, которая ляжет на ваши плечи.

Кентаврам, рожденным на биолого-математической школе, нужно было решать – ибо никто другой не мог сделать это вместо них, – была ли верной модель, которую они предлагали для моделирования реальных биологических процессов. Это не было простой задачей. Вот только один пример, ставший классическим в этой области науки. Была предложена математическая модель озера Байкал, самого большого в мире резервуара чистой воды. Она базировалась на многих сотнях уравнений, учитывающих все доступные данные: как влияют на биологические циклы озера температура, сила и направление ветров, магнитные поля и так далее, и так далее, а целью было – понять, каким образом вода в Байкале остается чистой, несмотря на загрязнения озера. Математики упустили из виду лишь один, почти микроскопически малый объект – крохотных рачков по имени «эпишура», которые пропускают через себя весь объем воды, фильтруя ее за неделю-другую. Биологи просто забыли сказать математикам об этом «пустячке». В результате фундаментальная модель, на создание которой ушло много времени и труда, оказалась неверной.

Теперь оцените, сколько мудрости и мужества надо было кентаврам, чтобы не настаивать на популяризации созданной ими модели. Примите при этом во внимание, что они действовали в дружественной атмосфере научного сообщества, имея в любую минуту возможность получить квалифицированный совет или заинтересованную критику коллег. Судьба будущих научных журналистов будет куда тяжелее. Решение о том, стоит ли писать о новом открытии или теории, потребует намного более личного подхода. В большинстве случаев они столкнутся не с поддержкой, а с оппозицией. Коллеги-журналисты станут рассматривать их как соперников в обнаружении сенсации. Коллеги-ученые будут относиться как к лазутчикам, проникшим в их лаборатории. И во всяком случае, научный журналист столкнется с проблемой выбора – как уже сказано, одной из сложнейших в жизни.

А теперь вторая история, также содержащая некую мораль для всех нас. Она как раз и связана с лазутчиками, шпионажем, разведкой и контрразведкой и другими проявлениями социальной двойственности – именно того качества, которым мы, научные журналисты, обязаны обладать. И снова – сначала история, потом следующие из нее выводы и заключения.

На этот раз события происходили еще дальше от нашего времени – в 1942 году. Я кратко расскажу вам об одной из самых блестящих операций британской разведки времен Второй мировой войны, имевшей кодовое название «Mincemeat» («Начинка»). Союзники, американцы и англичане, после того как вытеснили гитлеровцев из Северной Африки, естественным образом собирались двинуться с юга в оккупированную Европу. Прямой путь лежал через Сицилию, и это было так очевидно, что немцы просто обязаны были максимально укрепить остров. В недрах британской военной разведки родилась идея, как сбить их с толку и внушить им мысль, что вторжение намечено совсем в другом месте – через остров Сардиния.

Операция эта описана в книге, принадлежащей перу человека, который ее задумал и осуществил – Ивену Монтагю.

Предисловие к ней написал лорд Исмэй, в 1940–1946 годах начальник штаба Уинстона Черчилля, в те годы министра обороны Великобритании. После войны лорд Исмэй был генеральным секретарем НАТО. Вот что он пишет:

«Успех операции превзошел все наши самые смелые ожидания. То, что немцы ослабили этот участок фронта до такой степени, что даже увели от Сицилии свои военные корабли, было гигантским достижением наших спецслужб. Те, кто высадился на Сицилии, а также их семьи, имеют особые основания быть благодарными нашим сотрудникам.

Нечасто случается, когда секретная операция становится достоянием гласности и при этом широкая публика узнает о ней из уст человека, которому известны все мельчайшие детали. И если для людей военных книга эта явится примером весьма особого искусства боевых действий, то для других она будет «триллером из жизни», что еще раз доказывает, что правда жизни более необычна, чем выдумка».

Нельзя не согласиться с лордом Исмэем. Правдивая история часто кажется подозрительной именно из-за своей простоты. Не Солнце вращается вокруг нашей планеты, а наоборот, Земля совершает бесконечные круги вокруг светила, и в этом легко убедиться, стоит лишь посмотреть на тень, которую Земля оставляет на поверхности Луны. Но объяснение это так просто, что люди не могли сразу поверить в его справедливость.

Уж если англичане проявили такую изобретательность, чтобы обмануть немцев, то как же искусны должны быть мы, когда говорим или пишем правду! Правда не всегда может сама себя отстоять. Нельзя просто сказать: «Это всё правда!» и надеяться, что люди вам поверят. Простота и ясность великих открытий в науке работают против них самих. Люди привыкли думать, что мир вокруг них устроен очень сложно, и потому необходимы бо́льшие время, труд и энергия, чтобы понять новое явление, и что любое объяснение результатов, полученных учеными, находится за пределами понимания простого человека. Другими словами, они не верят, что мы, научные журналисты, умеем делать то, что мы должны делать.

Поэтому каждая деталь материала о науке, предназначенного для широкой публики, обязана попадать в цель, то есть быть основанной на точном знании психологии потенциального читателя, слушателя или зрителя, его привязанностей, предрассудков и тому подобных качеств и свойств.

Позвольте мне небольшое личное отступление, чтобы связать концы нитей, составляющих ткань моего рассказа.

В школьные годы у меня были две мечты касательно моей будущей профессии, сменившие одна другую. Сначала мне хотелось стать разведчиком, опытным и хитроумным шпионом, умеющим одурачить любого врага, проникнуть в его секреты и вернуться домой героем, а если придется, то и погибнуть с честью. Повзрослев, я стал готовить себя к дипломатической карьере. Моей конечной целью было стать чрезвычайным и полномочным послом, исполненным личного достоинства и политической мудрости, способным разрешить любой конфликт, найти выход из любой ситуации. Я видел себя высокообразованным человеком, уважаемым не только подчиненными посольскими работниками, но и иностранными коллегами в стране пребывания. Теперь я уже не грезил о том, чтобы отдать свою жизнь отчизне, и был готов к тому, что лавры героя достанутся кому-то другому.

Как вы знаете, я стал научным журналистом. До самого последнего времени мне не приходило в голову искать какую-либо связь между своими юношескими мечтаниями и реальностью. Теперь же я вижу, что она существует. Ибо моя профессия требует умений собирать информацию – открытую и секретную, устную и письменную, официальную и граничащую с околонаучными сплетнями. Научный журналист должен уметь надевать различные личины, чтобы получить доступ в лаборатории и на конференции, а еще важнее – в души ученых. И он должен любить людей, чьи секреты собирается узнать, иначе ему никогда не проникнуть в их психологию, намерения, настроения, страсти, предпочтения. Всё это редкие качества, характерные для разведчика, лазутчика, шпиона.

Любить объект своего профессионального интереса – это второй закон шпионажа. А первый закон, связанный со вторым, звучит так: «Люби врага своего, но не забывай, на кого ты работаешь». Иначе шпион превращается в двойного агента. А научный журналист, забывший, что его первейший долг – перед простыми людьми, перед обществом в целом, превращается в рупор той или иной тенденции в какой-то области науки. Доля такого человека незавидна: у него есть все шансы быть «элиминированным» одной или другой спецслужбой, а в нашем случае – быть обвиненным в некомпетентности и некорректном поведении (что равносильно профессиональной смерти) как научным сообществом, так и читателями.

О чертах разведчика, необходимых научному журналисту, можно было бы говорить и дальше, и больше. Но, с другой стороны, достоинство и самоуважение дипломата высокого ранга ему тоже необходимо. Равно как и знание происходящих в широкой сфере событий, недоступное шпиону. А также умение так формулировать свои мысли, чтобы избежать упрека в некорректности или же, если обстоятельства того требуют, в провокационной манере, рассчитанной на острую реакцию аудитории, будучи иногда ироничным и даже саркастичным, но никогда – никогда! – грубым или хотя бы невежливым.

Все это придет к научному журналисту, когда он начнет строить свою карьеру и ключевым словом для него будет «ответственность». Ответственность за то, чтобы собрать все, абсолютно все факты, чтобы копать до самой глубины, до дна материала. Ответственность за то, чтобы собранная им информация была оценена с позиций максимально широкой перспективы знаний, чтобы он мог решать, что в ней истинно, а что ложно; что может быть истинным, но опережает время и потому не может явиться предметом сегодняшней популяризации; что может оказаться ложным, но требует дополнительного тщательного анализа.

Тут мы снова сталкиваемся с диалектикой нелегкой профессии научного журналиста, никогда не утихающей борьбой двух противоположных начал: точность – понятность; поиски сенсации – ответственность перед наукой и обществом; разведчик – дипломат; копание вглубь – анализ окружающего мира. И, наконец, как наиболее прозрачное воплощение идеи «ученый-журналист» – это единство противоположностей, составляющее суть нашего ремесла.

По счастью, мать-Природа позаботилась о нас, людях, снабдив каждого совершенно особым устройством – мозгом, составленным из двух половин, двух полушарий, столь похожих и в то же время столь отличных одно от другого. Как это радостное обстоятельство, по-научному называемое полушарной асимметрией, сказывается на нашей профессиональной жизни, мы поговорим позже.

Глава 6

Научная журналистика как проблема языка и коммуникации в самом широком смысле этих терминов

Научное открытие состоит в удобной для нас интерпретации некой системы, которая создавалась безо всякой оглядки на наши с вами удобства.

Норберт Винер

Книга, написанная по-китайски, есть книга, написанная по-английски, но зашифрованная китайским кодом.

Уильям Вивер

«Вавилонская башня». Питер Брейгель

«Вавилонская башня». Мауриц Эшер

«Ученые изменили наш образ жизни несравненно больше, чем все телевизионные звезды, государственные мужи и генералы, вместе взятые, но широкая публика представляет их себе лишь карикатурно, в виде бездушных муравьев, возящихся вокруг заумных проблем, о которых они способны говорить только на невразумительной тарабарщине», – писал уже упоминавшийся Макс Фердинанд Перуц, нобелевский лауреат по химии 1962 года, ученый нынешнего поколения, открывший пространственное строение молекулы гемоглобина и предложивший его модель, в своей книге с провокационном названием «Is Science Necessary?» («Так ли уж нам необходима наука?»), которую я приводил как пример удачной популяризации, когда разбирал подходы к положению простого человека с улицы, свойственные священнослужителю, политическому деятелю и ученому. Это дало нам некоторый ключ к пониманию ответственности, лежащей на научном журналисте, как перед учеными, так и перед читателями и в конечном итоге перед самим собой.

«Невразумительная тарабарщина» – это и есть язык, используемый учеными ради своего удобства, чтобы облегчить общение с ближайшими коллегами. Но в то же время именно она делает почти невозможными их контакты не только с простыми людьми, но также и между самими учеными – например, биологи с трудом могут понять язык, используемый математиками. Вспомните историю отечественных биолого-математических школ, рассказанную в предыдущей главе.

Язык – это социальное творение. Он вбирает в себя опыт многих людей прошлого и настоящего и предназначен прежде всего для того, чтобы обсуждать наши ежедневные нужды и находить способы их удовлетворения. Обычный человеческий язык никоим образом не создавался для обслуживания углубленных исследований и формулирования теоретических концепций. И тем не менее большую часть своей жизни ученые думают, учатся и общаются на обычном языке. Таким образом, наш обычный язык – обязательное орудие, без которого науке не обойтись. Орудие это мощное и универсальное, хотя и весьма несовершенное.

Вот одно высказывание как раз на эту тему: «Одно из несовершенств обычного языка с точки зрения ученых, вероятно, самое очевидное, это его неполнота. Например, нет никаких обычных слов для обозначения большинства важнейших понятий квантовой теории, таких как линейная комбинация волновых функций или описание сложных систем с помощью произведения тензоров. Конечно, мы используем некоторый внутренний жаргон – в данных случаях это слова «суперпозиция» и «запутанность», – но слова эти мало что говорят непосвященным, а их буквальное значение вдобавок способно лишь вызвать недоумение и привести к путанице в умах. Все это создает культурные барьеры и способствует балканизации знания».

Эти слова в статье д-ра Фрэнка Вильчека из Массачусетского технологического института я усмотрел в журнале «Nature» (2001). Статья появилась под новой рубрикой «Слова», введенной в журнале, что само по себе симптоматично и во всяком случае имеет прямое отношение к теме нашего разговора. Мы обсудим эту частность чуть позже, а пока я хочу только, чтобы читатель отметил, что сам д-р Вильчек использовал специальный термин «балканизация знаний», не являющийся широко употребительным, который он с точки зрения ясности изложения без потери его точности вполне мог бы заменить выражениями «обособленность знания» или, скажем, «отгороженность науки».

Теперь я хочу развить мысль Вильчека о внутреннем жаргоне и предложить другой, упрощенный пример.

Физик не может и шагу ступить в своей работе без слова «электрон». Это специальный термин, ясный для всех его коллег и всеми ими одинаково понимаемый. Физику нет нужды каждый раз оговаривать, что «электрон – это наименьшая единица материи, содержащая отрицательный электрический заряд». В противном случае ему пришлось бы добавлять, что «материя – это то, из чего состоят все физические тела», что «отрицательный электрический заряд» возникает на шелке, который потрут о стекло, в то время как «положительный заряд появится на стекле», что «электричество – это форма энергии, которая может быть использована для получения тепла, света, механической силы и химических изменений», что «энергия – это способность производить работу», а работа, в свою очередь – и так далее, практически до бесконечности.

Получается, как видите, что специальные термины и включающие их специальные языки науки – вовсе не каприз, а насущная необходимость для научного сообщества. И это тем более верно, чем глубже проникает в тайны Природы исследователь в своей области знаний.

Предположим, что объект анализа научного журналиста – автомобиль. Тогда практически все термины, которые ему придется употреблять, будут из нашего повседневного лексикона – руль, колеса, скорость, тормоза, цена и так далее. Но если он углубится в детали и станет интересоваться не автомобилем вообще, а только его двигателем, то сразу же столкнется с необходимостью прибегнуть к множеству специальных терминов – двигатель внутреннего сгорания, дизельный, двигатель Ванкеля, электрический двигатель. Еще дальше, если выбрать только дизельный двигатель, то придется иметь дело с соплами, регуляторами низкого давления, системами впрыска топлива. Если же предмет анализа эти самые системы впрыска, то тут уже речь пойдет о специальных типах материалов, из которых они изготавливаются, об их особых свойствах и характеристиках – и все это будут специальные термины, абсолютно ничего не говорящие обычному владельцу автомобиля, не говоря уж о пешеходе.

Однако начав говорить о двух разных языках – науки и обычном, мы чуть забежали вперед. Сначала следовало бы обсудить проблему языка как такового, как особой конструкции, созданной в процессе эволюционного развития человечества, – естественно, лишь с наших узких позиций, только применительно к выбранной теме. Логично предположить, что язык эволюционировал параллельно эволюции людей, которые им пользовались. Но не осталось никаких окаменелостей или следов в янтаре, которые засвидетельствовали бы, как шел этот процесс. Кажется, нет никаких иных путей заглянуть в прошлое и проследить становление языка. В то же время, с тех пор как учение Дарвина приобрело популярность в обществе, не было недостатка в псевдонаучных спекуляциях на тему о «борьбе» и «соревновании» между словами, о проигравших в этой борьбе словах, забытых людьми в результате «внутриязыковой эволюции», о сильных и слабых словах, о выживании грамматических правил и так далее. Поэтому в 1866 году Парижское общество лингвистики запретило все исследования в области эволюции языка как пустое времяпровождение и пустословие. Не исключено, что в самое ближайшее время оно вынуждено будет пересмотреть свое слишком уж категоричное решение. Совсем недавно исследования эти вернули себе былую респектабельность. Раз в два года проводятся международные конференции, появляются статьи и даже книги, посвященные эволюции языка. В результате ученые стали лучше понимать этот феномен – человеческий язык.

«Ничто в мире живого не имеет смысла вне рамок эволюции» – это самый общий закон жизни, и он всегда оказывался справедливым. Ножи эволюции действуют очень эффективно, они никогда не упускают возможность отсечь то, что оказалось несущественным для выживания вида. Поэтому мы вправе утверждать, что и наш человеческий язык, как и все другие людские изобретения, мог возникнуть и впоследствии развиться только при условии, что он служил неким жизненно важным интересам людей, а его изменения служили этим интересам еще лучше. Дело чести для эволюционных биологов дать точное математическое описание того, как естественный отбор вызвал возникновение человеческого языка из общения животных между собой. «Выживание сильнейших» в этом случае превратилось бы в «выживание яснейших», и именно так называлась статья в журнале «Nature», опубликованная 30 марта 2000 года. Она служила популярным изложением напечатанного в том же номере сугубо научного материала (его авторами были американские и английские ученые Мартин Новак, Джошуа Плоткин и Винсент Янсен), названного менее афористично: «Эволюция синтаксической коммуникации». Но это именно и есть тема нашего дальнейшего обсуждения.

Коммуникация в мире животных, то есть их общение между собой, основана на трех основных способах: либо это конечный репертуар сигналов (территориальные сигналы и предупреждение о приближении хищников), либо непрерывный длительный сигнал (танец пчелы), либо серия вариаций на определенную тему, организуемых случайным образом (соловьиное пение). Все эти типы коммуникации несинтаксические, то есть каждый сигнал относится к какой-то одной ситуации. Для каждого понятия, которое животное хочет передать другим, существует свой сигнал. Если нужно передать какие-либо новые понятия, то нужны дополнительные сигналы, а они рано или поздно неизбежно окажутся похожими на один из ранее существовавших, и различать эти два сигнала станет трудно. На каком-то этапе такой язык перестает быть удобным средством общения и становится далеко не «яснейшим».

Этот недостаток языка животных можно преодолеть, если ограничить число сигналов, но соединять их в последовательности так, чтобы каждому понятию соответствовал не отдельный сигнал, а последовательность таких сигналов. Такие последовательности мы называем «словами», а состоят они из «букв», каждая из которых есть звук, сигнал. Число букв ограничено – в русском языке их 33, а в английском, к примеру, 26. Соединение бессмысленных звуков, гласных и согласных, в значащие слова

С+Т+У+Д+Е+Н+Т = СТУДЕНТ

по законам фонетики есть универсальное свойство всех людских языков. Развитие таких языков с большей вероятностью шло в обществах, где людям было много что сказать друг другу, а это как раз и есть обязательное условие для формирования наших с вами разумных предков, которым необходимо было передать окружающим новые сведения, добытые ими, свой дорогой опыт, бесценный для выживания всего племени.

Это, однако, не конец истории (да и не забудем, что феномен языка как такового не есть цель нашего анализа). Нам надо вернуться к проблеме языка науки и языка обыденного. Поэтому продолжим.

Некоторые виды приматов и дельфинов произносят нечто, напоминающее слова. Но слова сами по себе еще не язык. И хотя, как учит Библия, вначале было Слово, человеческий язык не состоит из «слов единых». Уникальность человеческого языка может быть уподоблена разве что особости хобота слона. Наш язык так же отличается от способа общения животных, как слоновий хобот от носов других зверей. Хобот состоит из 6000 отдельных мышц и способен выполнять огромное количество операций. Эволюция снабдила нас не менее мощным орудием, своего рода коммуникационным хоботом, это синтаксис нашего языка, устройство, неведомое даже высшим животным.

Представим себе группу людей, которые передают друг другу сведения о событиях, происходящих в окружающем их мире. События представляют собой комбинации объектов, мест, времен и действий:

СТУДЕНТЫ и ПРЕПОДАВАТЕЛЬ

в АУДИТОРИИ НОМЕР ТАКОЙ-ТО

ВСТРЕЧАЮТСЯ в ТАКОЕ-ТО ВРЕМЯ.

Для упрощения предположим, что каждое событие состоит лишь из одного объекта и одного действия:

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ ГОВОРИТ,

СТУДЕНТЫ СЛУШАЮТ.

При несинтаксической коммуникации слова используются для описания событий, при синтаксической же они служат для описания объектов (это имена существительные) и действий (это глаголы). То есть вместо того, чтобы сопоставлять каждое слово каждому отдельному событию, можно связывать каждое слово с отдельным компонентом этого события, а затем соединять слова таким образом, что роль каждого из них определяется правилами этого связывания. Теперь нам не надо запоминать для каждого события свое слово, и это при большом числе событий чрезвычайно упрощает обучение языку.

Но синтаксис не дается даром, он имеет свою цену: необходимость соблюдать порядок слов (в английском) или пользоваться падежными окончаниями (в русском). «Петя любит Катю» сосем не то же самое, что «Катя любит Петю», и эта разница может стать трагедией всей жизни Пети или Кати. Преимущества, даваемые синтаксисом, перекрывают цену, которую приходится платить за него, только в том случае, если число событий, о которых стоит сообщать друг другу, превышает некоторую граничную величину. Наиболее вероятно, что этот «синтаксический рубеж» будет преодолен в среде, имеющей комбинаторную структуру, то есть где коммуникаторам встречается множество действующих лиц (СТУДЕНТЫ, ПРЕПОДАВАТЕЛИ, ДЕТИ, СОБАКИ, КОШКИ), вступающих во множество взаимодействий (ГОВОРЯТ, СЛУШАЮТ, СПЯТ, ИГРАЮТ, ПИШУТ, ЛЮБЯТ, НЕНАВИДЯТ). В таком мире число слов, которые коммуникаторы должны выучить в случае синтаксического языка, равно сумме действующих лиц, действий, мест, времен, а в несинтаксическом языке оно равно их произведению, то есть величине столь гигантской, что наша память просто не вместила бы такого числа слов.

Иными словами, синтаксис удобен для аналитического разума в комбинаторной среде. Он позволяет использовать преимущества комбинаторики – придает конечному числу средств бесконечные возможности. Без синтаксиса человеческий язык никогда не достиг бы своей нынешней огромной выразительной силы. И потому переход от несинтаксического языка к синтаксическому был гигантским шагом в эволюции человеческого общения. А поскольку математическая модель развития языка показывает, что естественный отбор мог поддержать нововведение – появление синтаксиса – лишь в том случае, когда число требуемых сигналов превышало некую величину, можно понять, почему только люди прибегли к синтаксическому типу коммуникации, стали пользоваться более сложным языком.

На этом заканчивается наша экскурсия в мир лингвистики и математики и их совместных достижений последних лет. Возвращаясь к нашей теме, можно высказать гипотезу: современная наука еще не сумела выработать сложный язык, она все еще находится в начале пути к его совершенствованию или, лучше сказать, на животной, несинтаксической стадии творения своего языка. Наука так и не разработала собрание всех возможных в ней объектов и действий, существительных и глаголов, способных в своей совокупности описать любую ситуацию, могущую встретиться исследователю. Хуже того, различные дисциплины стремятся использовать свой собственный высокоспециализированный язык, а отсутствие энциклопедистов в современном научном сообществе ускоряет этот процесс. Наиболее широко мыслящие и философски настроенные ученые уже давно провозгласили необходимость универсального языка науки или, как сказали бы мы теперь, языка с развитым синтаксисом и сильной грамматикой. (Альберт Эйнштейн всю последнюю половину своей жизни посвятил созданию единой теории поля, правда, все его попытки в этом направлении оказались безрезультатными.)

Использование множества специальных терминов, из которых каждый относится к определенной ситуации, есть свидетельство недоразвития языка. И нам, научным журналистам, следует иметь в виду этот научный факт и никогда не испытывать комплекс неполноценности из-за невозможности с первого знакомства разобраться со всеми терминами и деталями исследования.

У эскимосов есть десятки слов для различных типов снега. Для них он каждый раз – новое явление: вчерашний снег, сегодняшний снег, мокрый снег, тяжелый снег, тающий снег. Очень похоже обстоит дело с учеными. Их язык лишь кажется сложным – на самом деле он примитивен. Задача научного журналиста – внести в него хороший синтаксис. На этом пути надо быть готовым встретить сильное сопротивление. Дефектологи знают, как трудно учить глухих детей словесному языку. Они отказываются постигать его, потому что язык жестов, несравненно менее синтаксический, для них удобнее и легче в усвоении. Они не хотят делать лишние усилия, чтобы освоить более емкий и выразительный словесный язык и довольствуются тем, что имеют. Думаю, мне не следует делать параллель слишком ясной и прозрачной – думаю, намек читателем уже понят.

Мы знаем теперь, что язык – это орудие, созданное человеком, чтобы увеличить свои шансы на выживание под давлением требований эволюции. Это очень походит на возникновение теплокровности в те времена, когда при понижении температуры среды гигантские холоднокровные животные становились совершенно беспомощными неподвижными сонными глыбами. Эволюция всегда поддерживает новые устройства, которые отвечают новым требованиям среды. Сегодняшнее требование – и об этом говорилось в первой главе – это необходимость для широкой публики знать и понимать научные проблемы и достижения, а для самих ученых – быть в курсе работ коллег в смежных и далеких областях науки. Следовательно, всякое движение и усилие, направленные в эту сторону, встретят мощную поддержку на наивысшем возможном – эволюционном – уровне.

«Nature», журнал, с которым я был связан многие годы, старейший и наиболее авторитетный журнал для естественных наук, другими словами, журнал ученых и для ученых, в недавнее время стал весьма сильно интересоваться проблемой «туннельного эффекта». Это снова специальный термин, используемый учеными – теми из них, кто изучает тенденции современной науки, и его не следует путать с термином «туннельный эффект», употребляемым в квантовой физике в совсем ином смысле. Я собираюсь рассказать, что понимается под ним, поскольку обозначаемое им явление тесно связано с темой этой главы.

Несколько десятилетий назад знаменитый английский писатель Бернард Шоу подметил, что «специалист – это человек, который знает все ни о чем». С тех пор процесс специализации в науке развивался с чудовищной скоростью, и сегодня исследователи все больше и больше ограничивают себя все более тесными рамками одного узкого направления в науке и в результате пользуются все более специализированными языками, понятными лишь крайне узкому кругу лиц.

Я специально так часто обращаюсь к журналу «Nature». Он всегда гордился тем, что его читают люди, работающие в точных науках, а потому до самого последнего времени проблемы гуманитарных знаний его практически не волновали. Тем более любопытно проследить за тем, как рассматриваемая проблема – связь языка науки и языка обычных людей – нашла свое отражение на страницах журнала последних лет выпуска.

Вот что было в номере от 3 февраля 2000 года опубликовано в этом журнале в статье доктора Фредерика Сейтца из Рокфеллеровского университета, названной им «Закат энциклопедиста»:

«В течение 70 с лишним лет моей профессиональной жизни я наблюдал постоянно возрастающую степень специализации в главных сферах культурной деятельности <…> процесс разъединения неумолимо развивался в некогда объединенных областях знания. Немногие ученые моложе 50 лет знакомы с исследованиями вне сферы их непосредственных интересов или же высказывают желания ознакомиться с ними. Эта тенденция частично есть результат сложности большинства областей науки. В условиях напряженного соревнования у ученого не остается времени культивировать в себе новые, разнообразные интересы.

Но более важная причина таится в изменившейся политике современных образовательных институтов, поскольку им приходится иметь дело с большим числом студентов с крайне узким кругом интересов.

Большинство студентов не готовы становиться широко образованными и опытными лидерами в высокопрофессиональной области работы. Вместо этого они стремятся найти удобное местечко в окружающей их социоэкономической структуре. Вместе с тем чрезвычайно агрессивная массовая культура пожирает время студентов, которое могло бы при иных обстоятельствах быть посвящено более интеллектуальным целям. В Соединенных Штатах математическое обучение деградировало, как и требования, предъявляемые к знанию языков и «базовых дисциплин», которые существовали во времена моего собственного студенчества и которые оказались важным элементом моего дальнейшего развития».

Это и есть явление, получившее название «туннельный эффект»: сужение научных, говоря шире – культурных интересов, канализирование всей интеллектуальной энергии в чрезвычайно узкий туннель сугубо специальных знаний.

Но действительно ли эта тенденция опасна для общества? Зачем нам вообще нужны сегодня энциклопедисты? Не является ли идеальным ученым тот, кто никогда не отклоняется в своих исследованиях от раз и навсегда выбранного направления и не тратит свое время на что-либо, не связанное непосредственно с его работой?

Прежде чем мы попытаемся найти ответ на этот вопрос, позвольте напомнить вам хрестоматийно известный библейский эпизод – строительство и разрушение Вавилонской башни. История была известна еще за 1000 лет до появления Библии. Когда вы, читатель, следующий раз будете в Лондоне, в Британском музее, обязательно взгляните на хранящиеся там каменные таблички из Древнего Вавилона с остатками клинописи. Общий смысл текста таков: Бог увидел, что жители Вавилона начали строить какое-то очень большое и величественное здание, башню, чтобы добраться до его небесного царства; Бог разозлился и, чтобы остановить строительство башни и сделать невозможным его в будущем, заставил людей говорить на разных языках вместо одного, ранее общего для всех.

Когда вы, читатель, следующий раз будете в Вене, непременно полюбуйтесь «Вавилонской башней» Питера Брейгеля-старшего, или «мужицкого», хранящейся в Венской коллекции. Башня напоминает разъятое человеческое тело. В глубине она окрашена «мясным» красным цветом, но чем ближе к поверхности, тем она становится все более желтой. Эта архитектурная вивисекция производит жуткое впечатление: башня еще не построена, а она уже труп. Наоборот, маленький городок на заднем плане картины абсолютно живой. Башня безумна по сравнению с ним, она представляет собой «нечто для ничего», строительство ради одного только строительства. Трагическое ощущение обреченности исходит от несопоставимости масштабов: кучка людей на переднем плане, возглавляемая царем Нимродом, праправнуком Ноя (построившего знаменитый ковчег, спасший от ниспосланного на людей потопа всякой твари по паре), почти неразличимо мала рядом со строительством. Гордый Нимрод, наслаждающийся своей властью, не может видеть того, что ясно нам, зрителям: строительство башни не может быть закончено, потому что она уже теперь наклонилась назад, и каждый новый этаж неумолимо будет увеличивать этот наклон, пока башня не рухнет.

Невербальный способ передачи своих мыслей и чувств, выбранный гением живописи, позволил ему сказать больше, чем это возможно с помощью слов.

А вот как рассказывает эту историю Библия своим точным и в то же время ясным, а вдобавок еще и поэтическим языком:

«И благословил Бог Ноя и сынов его и сказал им: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю и обладайте ею… На всей земле был один язык и одно наречье. Двинувшись с востока, они нашли в земле Сеннаар равнину и поселились там. И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести. И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес; и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли. И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие. И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать. Сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город [и башню]. Посему дано ему имя: Вавилон; ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле».

Бытие. Стихи 9, 1 и 11, 1–9.

Между прочим, последние открытия, сделанные учеными, изучающими ДНК людей, принадлежащих к различным этническим группам, показали, что гипотеза о том, что все люди происходят от одного корня, может оказаться верной. Это, в свою очередь, может явиться косвенным доказательством того, что и все языки восходят к праязыку, некогда общему для всех. Иными словами, гипотетический пред-вавилонский язык, впоследствии разбившийся на множество разных языков, может статься, есть историческая реальность.

Но что особого в разнообразии языков? Почему так трудно переводить с одного языка на другой, сохраняя при этом полноту смысла, настроения, ритм и другие, почти эфемерные, но очень важные ингредиенты разговорного или даже письменного языка? Потому что язык – это в первую очередь способ мышления, думанья, и только потом средство общения, коммуникативное орудие. Мой родной язык – русский, и я ощущаю себя совсем другим человеком, когда приходится говорить – и думать – на другом языке.

Задачей научной журналистики является транспонирование с языка науки на язык простого человека. Это много сложнее, чем переводить, скажем, с английского на русский, потому что негде взять нужные словари, или учебники грамматики, или даже азбуку.

Но и это не все, что нужно сделать.

Рис. 7.

На рис. 7 в наиболее упрощенной форме показан процесс получения знаний. Для тех, кто знаком с биологической концепцией трофических цепей, схема будет выглядеть знакомой. Продуценты, консументы и редуценты действуют на сцене жизни: заяц ест траву, он поедаем лисой, которую разрывает волк, отходы возвращаются в почву, удобряя ее для получения новой травы.

«Жук ел траву,

жука клевала птица,

хорек пил мозг из птичьей головы»…

(Николай Заболоцкий)

Мы окружены Океаном Истины, состоящим из бесчисленных фактов, событий и бесконечного числа их комбинаций. Это Уровень Первый. Мы можем видеть, слышать, обонять и осязать так много проявлений устройства «Природа», как мы того хотим. Интеллектуальной пищи всегда сколько угодно, но, к сожалению, прав был Эйнштейн, когда заметил, что «Господь Бог изощрен, но не злонамерен». Природа, или Бог, или Высшая Сила, или все что угодно еще по вашему выбору, никак не помогает нам познать тайны Вселенной, но и нисколько не препятствует нам их постигать. Мы словно слышим: «Кушайте на здоровье, все на столе». Но мы не можем есть эту «пищу». Факты слишком часто противоречат друг другу, многие явления кажутся необъяснимыми, а общая картина происходящего вокруг представляется расплывчатой и неясной.

Норберт Винер, основатель кибернетики, был совершенно прав, когда в своей книге «Человеческое использование человеческих существ» написал слова, вынесенные в эпиграф к этой главе. Система, в которой все мы живем, не так уж плоха, но она и в самом деле создавалась не для того, чтобы удовлетворять наши интеллектуальные нужды – никто не позаботился о том, чтобы сделать ее легко и полностью понимаемой нами, детьми человеческими.

И здесь мы возвращаемся к «туннельному эффекту», разговор о котором мы прервали, чтобы накопить новую пищу для мысли и рассуждений.

Особые группы агентов, или устройств, или орудий, называемые «учеными», предназначены трансформировать определенные факты и явления, различные для каждой из групп, в знания. Они – физики, биологи, химики, психологи и так далее, и все они образуют Уровень Второй. Они поглощают Истину, кислород воздуха, зарплату и, как и все другие люди, выделяют углекислый газ, но вдобавок они производят новые сведения, по-прежнему несъедобные для всех, кроме самих ученых, которые их произвели, и их ближайших коллег из той же группы. Эти сведения – своего рода когнитивные аминокислоты – составляют Уровень Третий.

Над ними расположен Уровень Четвертый – это мои собратья, научные журналисты. Они способны переварить то, что производят ученые различных групп, и преобразовать эту интеллектуальную пищу в нечто съедобное для всех ученых, и не только для них, но и для простых людей, составляющих Уровень Пятый.

Все это еще и еще раз демонстрирует, что роль научных журналистов в процессе познания решающе важна. Это именно они объясняют ученым, что сделано их коллегами за соседней дверью и их коллегами в соседней лаборатории, институте и, что еще важнее, в соседней науке. Они не заражены бациллой «туннельного эффекта» – узкой направленности интересов, они выработали и широко применяют в своей работе высокосинтаксический и общепонятный язык, они синтезируют новые знания, производимые всеми группами ученых, и делают его всеобщим достоянием.

В известном смысле популяризация науки – это мета-язык для понимания Природы.

Научные журналисты – энциклопедисты по определению, ибо разносторонность интересов есть основа их профессии. Они – все еще живущие на земле кентавры, соединяющие в себе лошадиную близость к Природе и человеческую способность исследовать ее.

Глава 7

Зрительные образы как инструменты научного журналиста

Одна картинка может сказать больше, чем десять тысяч слов.

Старинная китайская поговорка

«Глубина». Мауриц Эшер

Ранее мы пришли к выводу, что наш обычный словесный язык – это самое мощное орудие, которым когда-либо обладало человечество. Теперь пришла пора включить заднюю передачу. Справедливость старинной китайской поговорки, вынесенной в эпиграф, с почти математической точностью подтверждается современными научными исследованиями. Физиологи установили, что вербальный способ коммуникации, к которому все мы привыкли, позволяет передавать лишь 16 единиц информации (бит) в секунду. То есть слушая чью-либо речь, даже те, кто обладает абсолютным музыкальным слухом, способны воспринимать не более 16 бит в секунду. А вот зрительные сигналы, которые воздействуют на наши органы чувств непосредственно, минуя вторую сигнальную систему, воспринимаются глазом и передают далее в мозг миллионы бит в секунду – в десятки тысяч раз больше, чем позволяет вербальный канал. Таким образом, картина, особенно хорошая, в буквальном смысле говорит нам больше, чем десять тысяч слов.

Синтаксический язык явился одним из крупнейших открытий, сделанных людьми в недавнем – по эволюционным масштабам – прошлом. Но и само слово, даже как элемент до-синтаксического языка, появилось не так уж давно. Задолго до словесного существовал язык жестов и знаков, и был он весьма удобным и легко приспосабливаемым к обстоятельствам жизни наших далеких предков. В доказательство тому всем известный факт: даже теперь слова не могут передать все, что мы хотели бы сказать. Более того, самые важные, тонкие, интимные послания мы передаем улыбкой, выражением глаз, поворотом головы или просто положив свою руку на руку близкого нам человека. Беззвучный язык тела, столь выразительный в общении животных, понятен и нам, людям, если только мы умеем быть небезразличными к чувствам и настроениям других.

Совсем недавно, уже на наших глазах, возникло новое веяние, получившее научное название «мобилография». Это подобное мании стремление передавать друг другу через мобильные телефоны, снабженные фото– и видеокамерами, разного рода картинки и клипы. По сути, это новый постимпрессионизм, культурное явление, вызванное к жизни изменениями, наступившими в самой этой жизни. Поток информации сейчас так возрос, что ограничением служит не емкость технических каналов ее передачи, например, Интернета, а пропускная способность органов восприятия человека. Поэтому все чаще работают не слова и даже не зрительные образы, а настроение, намек. Как у импрессионистов, которые рисовали не пейзаж или портрет, а настроения, ими вызванные. Именно поэтому бессмысленная сама по себе картинка, полученная на экране мобильного телефона от определенного лица, находящегося в определенном месте и обстоятельствах, при этом как раз в данный момент, несет в себе целый мир понятной этим двум коммуникаторам информации, порой вообще не выразимой в словах.

Первая зафиксированная в анналах истории попытка использовать зрительные образы с научной целью – для образования людей и для интерпретации некоторых относительно сложных идей – была сделана три с половиной века назад, в 1658 году, когда известный чешский мыслитель, писатель, один из создателей современной педагогики Ян Амос Коменский выпустил книгу «Видимый мир в картинках». Он исходил из той мысли, что специально подобранная последовательность рисунков есть прямой путь к сознанию обучаемого, и использовал зрительные образы вместо слов как несравненно более мощное средство воздействия на мыслительные процессы ребенка.

В этом смысле не должен вызывать удивления тот факт, что простые и понятные принципы начертательной геометрии, разработанные французским математиком Гаспаром Монжем в XVIII веке, произвели революцию в технике и инженерном деле. Его идея состояла в том, чтобы взглянуть на предмет одновременно с трех сторон, создавая таким образом его расчлененный зрительный образ, что нельзя было сделать при помощи слов. Рассматривая и сопоставляя все три проекции тела, можно «увидеть» трехмерный объект. Заменить такой способ представления пространственных объектов нечем и сегодня. Во всяком случае, слова тут не в помощь ни конструктору, ни рабочему, изготавливающему по его чертежам ту или иную деталь. В мои студенческие годы весь первый курс мы проходили начертательную геометрию как дисциплину, обязательную для будущих инженеров, и я без труда могу изложить вам суть метода Монжа с помощью простейшего рисунка.

Деталь, изображенная ниже на рисунке слева, проецируется на три взаимно перпендикулярные плоскости. Получаются фронтальная, профильная и горизонтальная проекции предмета (невидимые глазом внутренние части рисуются пунктиром) – его фас, профиль и вид сверху. По получившимся чертежам деталь легко изготовить в любой мастерской.

Образы, однако, не правят нашим сознанием в одиночку. Многое значат для него и звуки. В незапамятные времена наши далекие предки общались при помощи криков и возгласов, подобно нашим меньшим братьям. Мы и сегодня широко используем этот первобытный язык – вздох, смех, всхлип, свист, покашливание часто лучше всего выражают наши чувства.

Следующим шагом в этом направлении стала последовательность образов, картинок, сопровождаемая звуками и словами – кино. Оно включает в себя три различных языка, два конкретных и один абстрактный. Образы и звуки, в частности музыкальные, – это элементы конкретных языков, визуального и аудиального. Слова же, которые персонажи фильма говорят, поют или пишут, каждое из которых является абстракцией, обобщением, – это элементы абстрактного языка.

Сергей Михайлович Эйзенштейн в двадцатые годы прошлого века мечтал построить мост между кино и наукой – он хотел объяснить с помощью киноискусства главный труд всей жизни Карла Маркса, его «Капитал». Тогда он не был понят, еще менее желание это отвечает духу сегодняшнего времени. Его фильм «Октябрь», о котором шла речь ранее, был построен на той же идее – использовать зрительные образы, определенным путем организованные и выстроенные, для того чтобы сделать понятными людям сложные положения социальных наук.

Эскимосский язык, о котором тоже уже говорилось, действительно содержит 47 слов для обозначения различных видов снега, но при этом ни одного, означающего просто снег как таковой. Язык эскимосов конкретен, он лишен абстрагирования, и в этом величайшее различие между архаичным и современным мышлением. Например, люди той, прежней (я не тороплюсь назвать ее отсталой) культуры, не воспринимают нашу арифметику – им невдомек, как можно суммировать предметы, складывая животных и людей.

Кино и телевидение разбудили древнее умение, спящее в каждом из нас, мыслить конкретными образами. Ведь невозможно изобразить на экране «снег вообще», только сугубо конкретный – грязный или белый, пушистый или слежавшийся, чистый или пропитавшийся кровью. Кино и телевидение, таким образом, вернули нас к символам, стоящим за словами языка, к их первородному конкретному значению. В своей знаменитой книге «Ответный удар» Герберт Маршалл Маклюэн писал, что триумф кинематографии, ставшей главным искусством наших дней, отбросил человечество на 3000 лет назад к дословесному языку звуковых и зрительных метафор.

«Метафора – это не просто один из тропов, приемов литературного языка, особое риторическое орудие, используемое для общения и убеждения. Напротив, метафора – это универсальное свойство людской ментальности, позволяющее нам постигать самих себя и окружающий мир, перенося знания, полученные в одной области, в другие. Поразительная вездесущность метафор в языке, мышлении, науке, юриспруденции, искусстве, мифологии и культуре убеждает нас, что метафора – непременная составная часть нашей жизни. Очень во многом человеческие познавательные способности и возможности определяются естественным рефлексом думать метафорически», – писал Рэймонд Гиббс в книге «Поэтика мысли».

Если прибегнуть еще к одной метафоре, можно сказать, что текст настоящей главы – это путешествие в прошлое: во всех предыдущих главах в обязательном порядке присутствовали зрительные образы, иллюстрирующие ту или иную мысль. Чаще всего это были гравюры Маурица Эшера. Особый интерес в данный момент представляет собой его работа «День и ночь». Она стала лучшей иллюстрацией – и лучшим объяснением – совершенно новой и весьма продуктивной научной идеи «черно-белой» симметрии, или «антисимметрии», предложенной нашим знаменитым кристаллографом академиком Алексеем Шубниковым. С 1935 года Эшер был знаком со многими кристаллографами, которые не могли не видеть связь между создаваемыми им мозаиками и структурой естественных кристаллов – предмета изучения их науки. Но лишь в 1960 году сын Эшера Джордж, который едва ли случайно увлекся кристаллографией, унаследовав от отца любовь к мозаикам, убедил его выставить эту гравюру на V конгрессе Союза кристаллографов, проходившем в Кембридже. Успех гравюры у делегатов конгресса был гигантским – ученые признавались, что им не под силу было бы выразить смысл новой теории с такой наглядностью, не говоря уж о чисто художественных достоинствах «Дня и ночи».

Вот отрывок из книги его биографа Бруно Эрнста «Волшебное зеркало М. К. Эшера»:

«Задача художника состоит в том, чтобы придать особую, свойственную лишь ему одному форму всему, что оказалось в поле его зрения, так, что вещи, невыразимые для него в словах, описываются языком живописи. У Маурица Эшера это вращалось вокруг правильного разбиения пространства, структуры и того неисчерпаемого восторга, который дает изображение объемных предметов на плоской поверхности листа бумаги или холста картины. Он не был способен выразить в словах эти идеи, но вне всякого сомнения ему удавалось отобразить их в своих гравюрах. Его работы в большой степени рассудочны, ибо они есть зрительное выражение интеллектуального процесса понимания, правда, всегда соединенного с радостью от постижения нового».

Тут самое время напомнить, как удивительно наглядно была продемонстрирована гравюрой Эшера «Лента Мёбиуса» идея односторонней геометрической поверхности, геометрическая идея, чрезвычайно трудная для восприятия, противоречащая здравому смыслу и нашему ежедневному опыту и практически невыразимая словесно.

Корнелиус ван Рузвельт, который подарил свою коллекцию работ Эшера американской Национальной галерее, в семидесятые годы прошлого века был единственным источником эшеровских работ для иллюстрирования моих писаний в журнале «Знание – сила»[1], которые тогда иным путем в Советском Союзе добыть было невозможно. Он более двадцати лет был знаком с художником лично и понимал его лучше многих. Вот что он писал: «Эшер подходит к проблеме зрительной перспективы с необычной позиции: он воображает, будто его глаз способен видеть предмет с нескольких направлений одновременно». Стоит лишь повнимательнее вглядеться в работы Эшера, чтобы увидеть, насколько прав был Рузвельт. А также насколько изобретательно художник использовал в своей работе концепцию начертательной геометрии.

«День и ночь». Мауриц Эшер

«Лента Мёбиуса». Мауриц Эшер

Рузвельт продолжает: «Эшер ощущал точки пересечения науки и искусства. Чарльз Сноу заметил, что искусство XX века усвоило на удивление мало достижений науки XX века. Это наблюдение послужило для него еще одним доказательством того, что наша цивилизация распалась на две различные культуры. Эшер, подобно тому, как до него это делал Леонардо да Винчи, своим творчеством построил мост между этими культурами».

Слова эти могут послужить прологом к еще не обсуждавшейся теме: «Что есть научная журналистика – наука или искусство?» Но они добавляют к нашим рассуждениям новое измерение. Чтобы послужить источником вдохновения для художника, научная теория обязана быть «выпуклой», яркой, удивляющей или, если быть более точным и более близким к нашей тематике, должна быть представлена в таком виде. Зрительные образы, тщательно отобранные и умело используемые научным журналистом, хорошие помощники в этом деле. И тогда рождается надежда, что однажды теория эта, пересказанная научным журналистом на языке, понятном и близком художнику, предстанет перед миром в новом обличье, апеллируя к нашему эстетическому чувству и тяге к прекрасному.

В самом начале компьютерной эры, когда программирование только зарождалось, был провозглашен так называемый KISS-principle, что в переводе звучит как «Принцип поцелуя». Идея состояла в том, что в каждом конкретном случае самая лучшая программа – это самая простая программа. Название принципа происходило от аббревиатуры, расшифровываемой как «Keep It Simple, Stupid» (в переводе нечто вроде «Да относись ты к этому проще, глупышка»). Слово «KISS» превращалось в легко запоминаемый и понимаемый символ, и хотя оно звучало слегка цинично по отношению к романтическим чувствам, являлось абсолютно точным и прямым выражением основного принципа программирования.

Другой пример превращения написанного слова в зрительный символ подарил мне перелет в Америку. Я никогда не спутаю, называлась ли авиакомпания Альфа, Бета, Гамма или Дельта. Она была DELTA – «Don’t Expect Luggage To Arrive» (в переводе «Не надейтесь, что ваш багаж прибудет вместе с вами»).

Не так давно в Германии вышел научный сборник «Культурно-исторический взгляд на природу человека», и в нем была напечатана сугубо специальная статья, написанная профессором Майклом Коулом и мною. В ней, в частности, рассказывается об одном эксперименте, имеющем непосредственное отношение к обсуждаемой теме.

Как известно, наши глаза постоянно совершают маленькие, почти незаметные движения – они называются саккадами. Мы никак ими не управляем и даже не осознаем, что они происходят. Но роль их в нашем зрении чрезвычайно важна: не будь их, мы бы вообще ничего не видели. Когда в лаборатории применяют специальные устройства, использующие зеркальные отражения, способные установить точную координацию между движением глаза и объектом, то объект этот, ставший неподвижным относительно сетчатки глаза, становится невидимым – испытуемый видит лишь однородный серый фон.

Это классический, давно известный опыт, и в нем нам интересна лишь одна деталь, а именно: установлено, что когда образ предмета исчезает из поля зрения, последними пропадают линии, связанные с максимальным контрастом. Например, если это человеческий профиль, то последнее, что видит испытуемый, – это линии носа или граница между лбом и волосами. Но в нашем эксперименте были взяты монограммы, составленные из букв Н и В, в которых правая часть Н и левая часть В совпадали, то есть были представлены одной общей для них вертикальной линией. При исчезновении образа этой монограммы из зрительного поля любая комбинация элементов имела равную вероятность оказаться последней, поскольку все они составлены из линий одинаково высокого контраста. Однако в действительности испытуемые видели лишь те образы, что имели для них культурное значение, а именно 3, или 4, или В, или Н.

Об этом следует всегда помнить, намереваясь писать о науке (да и вообще о чем-либо стоящем) и подбирая зрительные образы для иллюстрирования того или иного положения своего труда. Между прочим, здесь таится объяснение, отчего слова-аббревиатуры так легко запоминаются. Дело в том, что они имеют для нас двойное культурное значение: горизонтальное (само слово) и вертикальное (расшифровка каждой его буквы), как в кроссворде.

Другая работа, относящаяся к рассматриваемому вопросу, это «Ретроспектива теории перспективы», интервью, которое я взял у академика Бориса Викторовича Раушенбаха много лет назад. Я не раз встречался с ним – он был для меня главным источником сведений об искусственных спутниках Земли, о «звездных войнах» и о других событиях в космических программах. Но это интервью было совсем о другом – мы беседовали о книгах по живописи, написанных им, и о тех законах, которым вынужден следовать художник с точки зрения его, Раушенбаха, науки – то есть математики.

Борис Викторович начал с того, что «Союзы», первые космические корабли с человеком на борту, не имели передних иллюминаторов, так что космонавтам приходилось выполнять операции сближения со станцией и стыковки с ней, не видя стыковочного узла, а ориентируясь по перископу и экрану телекамеры. А это значит, что они вынуждены были определять свое местоположение в трехмерном пространстве с помощью двумерных образов на окулярах перископа или мониторе. Это все равно как вести машину в узкий гараж, глядя на экран телевизора, что практически невозможно без специальной подготовки. Поэтому Раушенбах и его коллеги разработали целую систему маркеров и опорных точек, которыми космонавты пользовались при стыковках.

Когда Борис Викторович оставил свой высокий пост в нашей космической программе, у него впервые в жизни оказалось достаточно свободного времени, чтобы заняться тем, чем ему по-настоящему хотелось. Он стал внимательно анализировать работы старых и современных художников, чтобы найти ответ на давно интриговавший его вопрос: каким образом им удается точно отображать перспективу? Первой научной книгой, прочитанной им, где затрагивался этот вопрос, был «Разумный глаз» Ричарда Грегори. Раушенбах не мог не согласиться с точкой зрения автора – действительно, картины представляют собой уникальный класс объектов, видимых в одно и то же время как они сами по себе и как нечто, совершенно отличное от холста с нанесенными на него красками. Любая картина – это парадокс, ибо ни один предмет не может быть одновременно в двух разных местах или же быть сразу и двух– и трехмерным. Но именно так мы и видим любую работу художника. Обладая вполне определенным собственным размером, рисунок в то же время показывает нам истинные размеры человеческого лица, здания или корабля. Однако для того чтобы дать возможность зрителю увидеть истинную перспективу, художник всегда вынужден прибегать к известным искажениям, и Раушенбаху удалось математически рассчитать величину этой необходимой коррекции, учитывающей особенности зрительного восприятия человека.

Вот фотография – это «неразумный» образ: камера воспроизводит тот образ, что отпечатывается на сетчатке глаза, а не тот, что мы «видим» после обработки мозгом. Художник интуитивно вносит в свою картину искажения, чтобы она точно передавала не увиденное глазом, а преобразованное мозгом. Таким образом, у художника всегда есть преимущество перед фотографом. А у скульптора, в свою очередь, есть преимущество перед художником, поскольку ему никогда не приходится решать задачу изображения объемного предмета на плоскости. Ему нет нужды ваять голову большей, чем она есть, а ноги – короче настоящих, для того только чтобы скомпенсировать ошибки зрительного восприятия, возникающие из-за неравного расстояния этих частей изображаемой человеческой фигуры от глаз зрителя. В нашем привычном трехмерном мире такую коррекцию автоматически ежесекундно делает мозг, анализируя «сфотографированные» глазом зрительные образы. Психологи, изучающие это явление, называют его «константностью размера». Например, люди, следящие за танцем балерины с галерки, воспринимают ее не как крохотную фигурку, а как женщину примерно такой же высоты, как и дама в соседнем кресле, хотя образ далекой балерины на сетчатке во много раз меньше образа этой близкой зрительницы.

А есть еще такое понятие, как «константность формы». Например, все круги отражаются на сетчатке нашего глаза как овалы, а все квадраты отпечатываются на ней как ромбы, и лишь предыдущий опыт позволяет в каждом конкретном случае определить, чем в действительности является предмет, на который мы направили свой взор.

Какова же мораль, следующая из этой познавательной истории? Используя зрительные образы для иллюстрации своих работ, научный журналист, то есть человек, не только пишущий о науке, но и умеющий применять ее достижения в своем нелегком труде, обязан учитывать особенности человеческого восприятия. Художники учитывают эти особенности нашего зрительного восприятия подсознательно, они пишут интуитивно правильно и не ведают о тех искажениях, которые сами вносят в свои картины и гравюры. Психологи, изучающие зрительное восприятие человека, знают о нем всё, но им не приходит в голову употребить эти знания на пользу научной журналистики. А математики вообще редко выражают свои идеи словами – их язык состоит из формул, графиков и таблиц. Отсюда этот, быть может, излишне детализированный рассказ. Конечно, если бы мы, журналисты, могли сопровождать наши писания трехмерными скульптурами, это облегчило бы нашу жизнь. К сожалению, такое случается нечасто, хотя компьютерное представление позволяет делать подобные вещи.

Но зрительные образы – оружие обоюдоострое, и обращаться с ними следует продуманно и аккуратно. …24 декабря 2007 года заседание Государственной Думы РФ пятого созыва открывал старейший депутат, нобелевский лауреат Жорес Иванович Алфёров – действительный член Российской академии наук, ее вице-президент, председатель президиума ее Санкт-Петербургского научного центра, директор ее Физико-технического института имени А. Ф. Иоффе. Он вышел на трибуну с бокалом для шампанского и сказал:

«Мои коллеги по научному и мировому сообществу в последнее время прежде всего обсуждают проблемы устойчивого развития нашей планеты, глобального потепления, создания чистых современных энергетических технологий. По этому поводу был проведен специальный симпозиум нобелевских лауреатов в Потсдаме в октябре этого года. А в проблеме устойчивого развития нашей планеты важнейшей является проблема так называемого бокала шампанского. Я впервые услышал этот термин на симпозиуме. Если мы посмотрим на этот бокал, то он отражает распределение доходов между десятью процентами самой богатой группы населения и десятью процентами самой бедной. Вот в верхней части, куда шампанское наливается, 87 процентов доходов в мире принадлежит этой десятипроцентной группе богатых. А вот в тонкой ножке, которая и поддерживает этот бокал, 10 процентов самых бедных – 1,4 процента общих доходов. Эта ситуация отражает на самом деле разрыв между доходами жителей стран «золотого миллиарда», высокоразвитых стран, и глубокой бедности подавляющего большинства населения остального мира. Сегодня, к сожалению, в мировой прессе иногда и Россию относят к развивающимся странам, потому что в России это соотношение 30:1, а может быть, даже больше, а в развитых странах оно не выше 10:1. Замечу, что в Советском Союзе это соотношение было 4,5:1. А, например, в Швеции и Беларуси оно сегодня примерно 5:1. Это сегодня считается самой главной проблемой устойчивого развития нашей планеты. Чтобы решить эту проблему, нужно разбить бокал шампанского. Со стеклянным бокалом это сделать очень легко, но бесконечно трудно сделать в реальной экономике».

С этими словами член фракции КПРФ Алфёров с помощью заранее заготовленной салфетки разрушил бокал до самого основания, а затем открыл заседание Государственной Думы. Большой, настоящий ученый, он за долгие годы работы в науке привык мыслить образами. Начинающий политик в нем не учел, что неточно выстроенная картинка была способна вызвать ассоциации прямо противоположные тем, к которым он стремился.

Глава 8

Журналистика – наука или искусство? Научная журналистика – искусство или наука?

Телеграфный столб – это идеально отредактированная ель.

Фольклор научных журналистов

«Относительность». Мауриц Эшер

Прежде всего чисто прагматический вопрос в американском стиле: какое нам дело до того, является научная журналистика искусством или наукой? На самом деле нам далеко не безразличен ответ на этот вопрос. Если это наука, то должны существовать какие-то очень четкие правила, которым нам, журналистам, надлежит следовать в своей работе, нечто вроде аксиом, теорем и алгоритмов, указывающих, что должно быть сделано, когда и как. Если же перед нами искусство, то в лучшем случае нам удастся понять, чего никогда делать нельзя, хотя, строго говоря, никакие рецепты и инструкции в искусстве вообще не правомерны.

Но сначала выясним, чем отличаются друг от друга понятия «наука» и «искусство» в смысле нашего анализа.

Думаю, вы согласитесь с известным историком науки Гюнтером Стентом, который писал:

«Мое понимание этих терминов основано на той точке зрения, что и искусство, и наука – это виды деятельности, нацеленные на поиск истины, для того чтобы потом сделать результаты этого поиска известными людям.

Художник ведет этот поиск во внутреннем, субъективном мире чувств. Поэтому творения искусства относятся главным образом к отношениям между частными эмоционально значимыми событиями.

Область поиска ученого, наоборот, внешний, объективный мир физических явлений. Его результаты поэтому относятся в основном к взаимосвязям между наиболее общими феноменами.

Таким образом, передача информации и осознание ее смысла лежат в основе как науки, так и искусства. Акт творчества и у художника, и у ученого состоит в формулировании нового осмысленного утверждения о мире вокруг нас в дополнение к тому накопленному человечеством интеллектуальному капиталу, который мы иногда называем нашим культурным наследием».

Отчего же так часто приходится слышать, будто наука и искусство суть две совершенно различные вещи? Не разумнее было бы считать, что творческий процесс, присущий им обоим, объединяет науку и искусство в большей мере, нежели объект исследований их разъединяет? Горячие дебаты в поисках ответа на этот с виду простой вопрос были инициированы в 1959 году знаменитой лекцией «Две культуры и научная революция», прочитанной в Кембридже Чарлзом Перси Сноу. Он был не слишком удачливым физико-химиком и известным литератором, а также экспертом в области научной политики. Но всемирную известность ему принесла именно эта кембриджская лекция, которая с той поры издавалась и переиздавалась бессчетное число раз и до последнего времени входила в список обязательной для ознакомления литературы более чем в полусотне университетов по всему миру.

Сноу утверждал, что необычный способ формирования его личности (что «по образованию он ученый, а по призванию – писатель») дал ему уникальную возможность увидеть истинную картину интеллектуальной жизни в окружающем его мире. С высоты своего особого положения он увидел, что среди образованной части общества нарастает разделение на две взаимно исключающие «культуры» – научную и литературную, которые не взаимодействуют одна с другой. Он назвал это отсутствие понимания между учеными и беллетристами «полярностью» и полагал, что оба полюса имеют весьма сильные заряды – естественно, противоположные. На положительном полюсе находились ученые и инженеры, обладающие прагматическим подходом к миру, которые, как говорил Сноу, «в костях своих несли будущее». На отрицательном полюсе собрались историки, философы, литераторы, все так называемые гуманитарии, а также художники, музыканты, артисты, все, кого Сноу называл интеллектуалами от литературы и обвинял в декадансе, то есть в упадочничестве, смотрении в прошлое и стремлении вести лодку общественной жизни против течения времени.

Как видите, этот «диполь» прямо противоположен тому, что существовал на математико-биологических школах, о которых речь шла в одной из предыдущих глав. Там два полюса, хоть и заряженные противоположно, стремились как можно ближе притянуться друг к другу, а не оттолкнуться по возможности дальше.

Но вернемся к Чарлзу Сноу. Самый известный пассаж из его знаменитой лекции характеризует его «свойственную лишь двоякодышащим амфибиям способность перебираться из физических лабораторий Кембриджа в литературные салоны Челси», как выразился по этому поводу Грэхем Бернетт, еще один, в добавление к упомянутому ранее Гюнтеру Стенту, известный историк науки. Вот эти слова Сноу:

«Множество раз я находился в обществе людей, которые по стандартам традиционной культуры были высокообразованными и которые с немалым удовольствием рассуждали о безграмотности ученых в вопросах литературы и искусства. Раз или два меня спровоцировали задать вопрос всем членам компании: мог ли кто-либо из них изложить второй закон термодинамики. Ответ был весьма холодным, он был также отрицательным. В то же время я спрашивал о том, что было научным эквивалентом вопроса: читали ли вы что-нибудь, написанное Шекспиром?»

Ирония истории – в данном случае это скорее просто ирония жизни – состоит в том, что пример, приведенный Сноу, работает против него. Второй закон термодинамики гласит: при сохранении постоянной величины энергии энтропия, то есть мера беспорядка, в замкнутой вселенной постоянно возрастает. Иными словами, энергия стремится рассеиваться, и в результате с неизбежностью во вселенной наступает максимум энтропии, так называемая тепловая смерть, когда все объекты имеют одну и ту же температуру, а так как их очень много, а энергии мало, то температура эта вынужденно очень низкая. Когда эта новая научная идея была осознана многими грамотными людьми, это явилось ударом для прогрессистов.

«Популярные журналы в словах и рисунках описывали последние часы нашей цивилизации, дрожащей под ледяным дождем остывающей солнечной системы; вопрос, который задавали себе древние – погибнет ли наш мир в огне или в потопе, – был снят научным фактом: он погибнет под толщей льда… То самое упадочничество, что Сноу подметил в моральных фибрах гуманитарной культуры и ставил ей в вину, как оказалось, невозможно полностью понять без обращения к истории его любимого второго закона термодинамики». Это еще одна ремарка Грэхема Бернетта.

Получается, что наука и искусство тесно связаны, хотя кажется, что они противоположны друг другу.

Науки и гуманитарная культура давно танцуют непростое па-де-де, в котором ни один из партнеров не является постоянно ведущим, как сказал еще один умный человек, чье имя я запамятовал.

А еще один человек большого ума, чье имя известно любому биологу, Эрвин Чаргафф, американский биохимик австрийского происхождения, написал в одной из своих многочисленных рецензий на замечательную научно-популярную и автобиографическую книгу «Двойная спираль» Джеймса Ватсона и Фрэнсиса Крика, где они рассказывают о своем открытии структуры ДНК:

«Существует фундаментальная причина, в силу которой научные биографии представляются тривиальными. «Тимон Афинский» не мог бы быть написан, а «Авиньонские девицы» не могли бы быть нарисованы, не будь на свете Шекспира и Пикассо. О многих ли научных достижениях допустимо сказать подобные слова? Мы почти можем утверждать, что, с небольшим числом исключений, не человек творит науку, а наука творит человека. И то, что А делает сегодня, Б, В или Г, безусловно, смогут сделать завтра».

Поскольку я не считаю, что строгая логика в изложении материала есть абсолютное достоинство и единственный способ найти путь к пониманию у читателей, я позволю себе здесь небольшое отклонение от столбовой дороги.

В своей книге «Эйнштейн, Пикассо» Артур Миллер пытается доказать, что Пикассо были известны математические и философские идеи, которые привели Эйнштейна к созданию специальной теории относительности. Более того, что его полотно «Авиньонские девицы», часто называемое историками искусства первым крупным произведением кубизма и вехой в развитии современной живописи, было написано под влиянием этих теорий. Конечно, это не тот Артур Миллер, чье имя связано в общественном сознании с Мэрилин Монро. Он не автор «Смерти коммивояжера», а физик и историк науки, человек, который окончательно развеял миф о том, что будто бы не Альберт Эйнштейн, а Анри Пуанкаре создал специальную теорию относительности. Он, однако, признает, что Пуанкаре разработал математический аппарат для описания хаотических явлений и очень близко подошел к созданию специальной теории относительности. Но, очевидно, Пуанкаре в отличие от Эйнштейна не сумел в достаточной мере вырастить в своем сознании Научного Журналиста, который сумел бы объяснить ему истинный смысл его собственных работ и перспективы, открываемые ими. Любопытно, что Пуанкаре испытал себя на ниве популяризации науки – он опубликовал в 1902 году рассчитанную на широкий круг читателей книгу, в которой были такие слова: «В Природе нет абсолютного пространства… Не существует и абсолютного времени». Но это и есть главная мысль специальной теории относительности, опубликованной в 1905 году Эйнштейном, который, как выяснилось, читал научно-популярную книгу Пуанкаре.

Артур Миллер утверждает, что ту же книгу буквально проглотил и некто Морис Принсет, тогдашний приятель Пабло Пикассо, который и поведал художнику о наиболее волнующих идеях, изложенных в книге Пуанкаре, в то самое время, когда писались «Авиньонские девицы». «Этой своей картиной Пикассо сделал для искусства в 1907 году почти то же самое, что Эйнштейн сделал для физики в 1905-м», – писал один искусствовед, имевший некоторые знания и в области естественных наук. Объяснение, которое дает этому факту автор книги «Эйнштейн, Пикассо», вкратце сводится к простой мысли: оба они, ставшие иконами нынешней культуры, стремились в самой полной мере изучить следствия, вытекающие из новых представлений о времени, пространстве и их измерениях, в то время как люди, начавшие эту работу одновременно с ними, остановились на полпути.

Таким образом, противопоставление науки и искусства начинает казаться слегка искусственным и надуманным. Становится очевидным, что эти оба вида людской деятельности основываются на творчестве и открытости новому. У них много точек пересечения и их интересы во многом совпадают. Прекрасной иллюстрацией тому может служить гравюра Эшера «Относительность», выбранная зрительным эпиграфом к этой главе. Подобно людям на гравюре, идущим по одной и той же лестнице, но по разным сторонам ее ступеней, наука и искусство всегда движутся рядом, в непосредственной близости, несмотря на тот факт, что векторы их «силы тяжести» направлены в разные стороны. Если проанализировать это произведение искусства более глубоко, то гипотеза о том, что специальная теория относительности и кубизм имеют одни корни или, во всяком случае, одни источники, не будет казаться такой уж странной.

«Авиньонские девицы». Пабло Пикассо

На этом мы расстанемся с Пабло Пикассо и его знаменитой картиной, которую Эрвин Чаргафф привел в качестве примера вещи, которая, как и «Тимон Афинский» Вильяма Шекспира, никогда не могла бы появиться на свет, не будь на нем их создателей. Высказанная им мысль чрезвычайно популярна как среди ученых, так и гуманитариев. Это одна из очень немногих позиций, что их объединяет. Многие убеждены, что существует качественное отличие науки от искусства, а именно: любое творение искусства уникально, неповторимо, несет на себе несмываемую временем печать творца, в то время как всякое научное открытие рано или поздно неизбежно должно быть сделано тем или иным ученым.

Но данная точка зрения может быть оспорена. Уже знакомый нам знаменитый историк науки Гюнтер Стент, у которого, между прочим, есть еще и биологическое образование, выдвинул четыре контртезиса к утверждению Эрвина Чаргаффа, знаменитого биолога с задатками историка науки. Каждый из этих контртезисов интересен сам по себе, полон блистательной игры мысли и заслуживает отдельного рассмотрения. Но лишь один из них тесно связан с обсуждаемой темой – научной журналистикой.

Вот что он писал – это длинная цитата, но она заслуживает того, чтобы привести ее целиком:

«И здесь наконец мы действительно видим существенное различие между творениями искусства и науки, а именно – осуществимость парафраза.

Смысловое содержание художественного труда – пьесы, кантаты или картины – самым серьезным образом зависит от способа его представления; то есть чем талантливее работа художника, тем более вероятно, что любое отклонение от оригинала или его упрощение приведет к потерям в содержании работы. Другими словами, перефразировать великое произведение искусства – например, переписать «Тимона»[2] – без потери его художественных свойств требует гениальности, равной таланту творца оригинала. Такой пересказ будет сам по себе поистине великим творением искусства.

Напротив, смысловое содержание выдающейся научной статьи, хотя ее воздействие на общество в момент публикации тоже может решительным образом зависеть от способа изложения, может в дальнейшем быть перефразировано без существенной потери смысла учеными меньшего ранга. Так, простого утверждения «ДНК есть двойная спираль» сегодня достаточно, чтобы изложить суть великого открытия, сделанного Ватсоном и Криком, в то время как фраза «Человек отвечает на удары судьбы тем, что теряет сердечную доброжелательность к людям и обретает страстную ненависть к ним», представляет собой всего-навсего банальность и никак не может служить парафразом «Тимона». Шекспиру потребовалось написать «Короля Лира», чтобы пересказать (и улучшить) «Тимона Афинского», и действительно, эта вторая пьеса вытеснила первую из шекспировского репертуара».

А теперь я спрашиваю читателя, нет ли у него желания, используя материал предыдущих глав книги, в свою очередь оспорить точку зрения Стента, который рискнул оспорить тезис Чаргаффа? Я такое желание самым определенным образом испытываю.

Как, к примеру, перефразировать утверждение «E = mc^2», или «sin^2α + cos^2α = 1», или «квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов»? А с другой стороны, не является ли передача всего труда, проделанного Ватсоном и Криком, одной короткой фразой, подобием черно-белой фотографии картины Пикассо? Это правда, что для пересказа работ Шекспира на русский язык понадобился талант, почти равный гению великого англичанина (если согласиться, что именно Вильям Шекспир автор этих работ). И Пастернак, Лозинский, Маршак, Щепкина-Куперник им обладали. Но ведь то же самое и с великими достижениями науки. Необходим действительно незаурядный талант для того, чтобы перевести их – а не только самую суть их! – на обычный язык, «перефразировать» их смысл, корни, возможные приложения, неизбежные следствия, все еще остающиеся неясные и спорные детали, все то, что является такой же необходимой составляющей работы ученого, как цвет для картины художника.

Но ведь это как раз и есть то, что должен ежедневно и ежечасно делать Научный Журналист.

Глава 9

Что может позаимствовать научный журналист из литературы, музыки, культуры вообще и как глубоко следует ему погружаться в пучину науки

Знать только часть – опаснейший обман. Пей вдосталь истины – иль прочь ступай. Глотнул – и вот ты, полузнайка, пьян. Чтоб снова отрезветь – до дна черпай.

Александр Поп

«Меньше и меньше». Мауриц Эшер

В июне 1936 года читатели журнала «Nature» были приятно удивлены. Фредерик Содди, известнейший английский химик, незадолго до того получивший Нобелевскую премию за открытие изотопов, на этот раз порадовал ученый мир поэмой, состоявшей из трех стансов. Она называлась «The Kiss Precise» (в вольном переводе «Поцелуй по расчету») и первый ее станс звучал в моем представлении и переводе так:

Когда к устам прильнут уста,

Быть может, голова пуста.

Но если вдруг четыре круга

Решат поцеловать друг друга,

То лишь гео́метра расчет

Их к поцелую приведет.

Варьянтов два, любой неплох:

Все три в одном, один средь трех.

Коль три в одном, то изнутри

К гиганту тянутся они.

Но и средь трех он рад вполне:

Три поцелуя – все извне.

В следующем стансе прославленный химик в том же поэтическом стиле сообщает выведенную им формулу: «Удвоенная сумма квадратов обратных радиусов равна квадрату их суммы». Формула пригодна для обоих случаев, просто когда большой круг охватывает три меньших, величину радиуса надо брать со знаком минус – Содди и это сумел зарифмовать в своих математических виршах. А в последней части своего «Поцелуя по расчету» он перешел от кругов к сферам. Выяснилось, что в пространственном целовальном обряде участников уже не четыре, а пять, и чтобы они могли коснуться друг друга, им надо, говоря презренной прозой, подчиниться требованиям формулы: «утроенная сумма квадратов обратных радиусов равна квадрату их суммы».

Неоднократно упоминавшийся журнал «Nature», заложивший начала изучения геометрических поцелуев, всегда был известен своей серьезностью, даже в шутках. Напечатав в июньском номере стансы Содди о целующихся кругах и сферах, редакция посчитала, что вопрос освещен недостаточно фундаментально, и вскоре, в декабре того же 1936 года, опубликовала еще одно стихотворное произведение того же автора, посвященное той же теме – «The Hexlet» («Шестерелье», опять-таки в весьма вольном переводе – в смысле «ожерелье, состоящее из шести частей»).

Фредерик Содди не был ни единственным, ни первым, ни последним ученым, кто пытался изложить свои научные идеи в стихотворной форме. Например, Галилео Галилей писал сонеты одиннадцатисложным стихом, terza rima, как Данте свою «Божественную комедию». Один из них, названный «Загадка», говорит о кометах и его ошибочной гипотезе, что они суть не более чем оптические иллюзии, возникающие в земной атмосфере. Джордано Бруно предварил свой философский трактат «О причине, начале и едином» пятью стихотворениями, а другой своей работе, приведшей его на костер инквизиции, «О бесконечности, вселенной и множественности миров», предпослал три сонета. Михайло Ломоносов тоже многие свои научные труды излагал в стихах – у всех на памяти его строчка из «Письма о пользе стекла»: «Неправо о вещах те думают, Шувалов, которые стекло чтут ниже минералов». Менее известны его поэтические обобщения естественнонаучных теорий того времени «Утреннее размышление о божием величестве» и «Вечернее размышление о божием величестве при случае великого северного сияния». Поэтому тот журналист, кто станет писать свои научно-популярные статьи и книги в стихах, окажется в хорошей компании.

Кроме того, поэтическая форма таких работ сделает их незабываемыми. Жаль только, что мы не говорим и не пишем по-итальянски, на языке, включающем в себя всего семь гласных звуков, так что рифма рождается безо всяких усилий и порой непроизвольно даже в обычной повседневной речи. Впрочем, существует нечто поважнее рифмы, иначе никто не писал бы верлибром – белым стихом. Это ритм фраз – очень короткие или очень длинные предложения, призванные подчеркнуть и выделить особую значимость некоторых частностей или красоту неких мыслей и высказываний. Но отчего мы вообще столь чувствительны к таким эфемерным вещам, как красота и изящество музыки, танца, пения, живописи, скульптуры, ювелирных украшений, цветов и иных проявлений? Не раз уже говорилось, что в конечном итоге все в людском поведении, ощущениях, в том, что мы любим или ненавидим, может быть объяснено с позиций эволюции нашего вида, то есть как некий приспособительный механизм для того, чтобы увеличить шансы на его выживание. Но, как сформулировал свой коварный вопрос один мудрый автор, «романтические подарки не расширяют перспективы выживания женщины в той мере, в какой они опустошают банковский счет мужчины, отчего же тогда мужчина стремится делать их и, в первую очередь, почему женщины так падки на эти подарки?»

Эволюционная теория объясняет этот безусловный факт с помощью второго закона эволюции: не естественным, а половым отбором. В самом общем виде идея звучит так: главное здесь творческие способности людей, то есть способность к непредсказуемому поведению. Такая непредсказуемость была важнейшей для выживания вида чертой еще задолго до появления человека, поскольку только она позволяла уцелеть в игре «хищник – жертва». По-другому невозможно было остаться живым при встрече с хищником или, если смотреть на проблему глазами хищника, добыть пищу, чтобы остаться в живых. Съесть или быть съеденным – такова альтернатива, порождающая естественный отбор, сохраняющий наиболее ловких, хитрых и приспособленных к жизни. Это и есть первый дарвиновский принцип – выживание сильнейших и, следовательно, их потомства, эти черты унаследовавшего.

Но в людском обществе ведущую роль начинает играть другой принцип. В известном смысле удивление, вызванное непредсказуемым поведением, приносит чувство удовольствия, радует, как всякий приятный сюрприз. Удивиться – значит проявить способность к различению ситуации, к пониманию произошедшего и его неожиданности, непохожести на стандартные реакции в схожей ситуации. То есть включить сознательное мышление, заставить работать клетки мозга. А использовать свои недавно развившиеся мозговые клетки было – да и сейчас порой бывает – весьма приятно. И чем изысканнее сюрприз, тем больше творческой энергии (то есть напряженной работы мозга) требуется и для того, чтобы придумать его, и для того, чтобы впоследствии его оценить.

Так, внимание женщин привлекали те мужчины, что способны были удивить их. Но и самим женщинам нужно было развить в себе умственные способности, чтобы суметь уловить изящество и суть сюрприза – то есть, повторюсь, непредсказуемого поведения. Естественно, мужчины уважали способность оценивать их творческие способности – скучная, вялая, не умеющая восхититься авантюризмом и нестандартностью женщина не представляла собой желанную подругу жизни для производства потомства. Это называется «положительная обратная связь» – мы влияем на них в определенном направлении, а вследствие этого они оказывают на нас влияние в том же направлении. Такой процесс взаимного подталкивания и развития вел к увеличению головного мозга – устройства, одновременно порождающего и сюрпризы, и способности к их пониманию и оценке. Доктор Маргарет Воден из Школы познавательных наук Сассекского университета нашла для него афористическую формулировку: «Увеличивающийся размер головного мозга и возрастающая сложность и гибкость поведения сформировали положительную обратную связь в механизме полового отбора; коэволюция мужчин и женщин последовательно наращивала величину коры головного мозга, пока анатомия родового канала не поставила преграду этому процессу».

Упрощая, можно сказать, что большим размером своего головного мозга и своей разумностью мы, гомо сапиенсы, обязаны вовсе не естественному отбору. В самом деле, так ли уж много мозговых клеток нужно для того, чтобы собрать ягоды или поймать буйвола? Наш большой мозг и выдающийся интеллект суть порождения отбора полового. Это означает, что не только толщина шеи или мускулатура ног, не одни лишь несколько лишних сантиметров роста и легкая пружинистая походка заставляют женщину влюбиться в мужчину на пару лет или на полчаса, но также его способность удивлять, другими словами – его умственная, а не физическая сила.

Музыка, танец, пение и многое другое из этой же области потому так ценятся нами, что дарят нам приятное удивление. Но они также одновременно служат еще и индикатором годности. Некто, кому дано в течение нескольких часов исполнять сложные танцевальные движения, не уставая и не сбиваясь с ритма, вне сомнения, обладает физической силой и умением управлять ею, а потому больше других годится быть отцом – или матерью – наших будущих детей. Тут уместно вспомнить павлина, достаточно сильного и терпеливого для того, чтобы отрастить и носить свой огромный хвост.

Или рассмотрим симметрию. Хорошо известно, что симметричные черты лица и симметрия тела воспринимаются как проявление красоты и сексуальной привлекательности. То, что мы ценим симметрию в артефактах культуры – не только в ювелирных изделиях, но и, скажем, в математике, – основано на тех же самых универсальных механизмах восприятия и диктуется теми же самыми соображениями. Симметрия тела представляется нам предпочтительной потому, что она есть индикатор биологической годности – генам приходится хорошо поработать, чтобы сделать наше тело идеально симметричным. И человеку в творениях рук своих достичь симметрии тоже очень непросто. Человек, способный к физическим усилиям и самоконтролю, необходимому, чтобы выточить идеально симметричный каменный топор, в дарвиновском смысле более приспособлен к жизни, чем тот, кто этого не умеет, и потому у него больше шансов найти себе пару. Большой процент этих доисторических орудий труда не только прекрасно отточены, отполированы и симметричны, но – как свидетельствуют данные электронной микроскопии – ни разу не использовались. Спрашивается: для чего же они изготовлялись – ведь на это ушло много времени и сил? Отвечается: они делались ради их способности доставлять удовольствие своей безупречной формой и совершенством работы, что в свою очередь служило показателем пригодности для оставления потомства согласно второму эволюционному принципу – половому отбору.

Таким образом, танец, пение, живопись, стихосложение, искусство вообще, ремесло, создание симметрии, естественная и рукотворная красота, многие другие элементы культуры, а также, разумеется, творения научной журналистики как вершина интеллектуального развития человечества, даже если они не написаны в стихах, все это требует второго принципа эволюции для своего понимания и объяснения. Это значит, что все наиболее яркие достижения искусства или науки, к примеру, моцартовская «Eine Kleine Nacht Musik» или «Yesterday» Битлз, многие гравюры Эшера, равно как известные любому школьнику теорема Пифагора и таблица Менделеева, незабываемы для нас из-за удивления, которое они у нас вызвали, из-за приятного интеллектуального сюрприза, который они нам подарили, и благодаря восхищению, которое мы испытали по отношению к людям, их создавшим.

Примеров интеллектуальных сюрпризов можно привести множество. Оставаясь в рамках эшерианы, вот один из них. Летом 1988 года в различные порты Средиземного и Черного морей заходил теплоход «Лев Толстой», зафрахтованный международной организацией «Форум молодых архитекторов». Несколько сот молодых людей почти из всех европейских стран, а также из Турции и Японии, сходя на берег, искали вдохновения для участия в конкурсе «Круиз», проходившем под девизом «Пространство цивилизации XXI века». И когда судно готово уже было бросить якорь в Варне, конечном пункте путешествия, международное жюри подвело итоги конкурса. Одной из наград была удостоена работа московского архитектора Александра Зосимова «Исправленный Бельведер». Он взял за основу известную гравюру Маурица Эшера «Бельведер», изображающую красивую, но невозможную в нашем трехмерном мире конструкцию, геометрическую несообразность которой демонстрирует ее фрагмент – Человек-на-скамейке с кубоидом, макетом «Бельведера» в руках, – и преобразовал ее в обычную, спокойную, земную архитектурную форму.

«Существует хорошо всем известный мир Эшера с его особым, необычным пространством, – значилось в пояснительной записке, сопровождавшей проект. – Предлагаемая работа – метафора пространства XXI века. Оно, как легко видеть, отличается от пространства, созданного воображением художника». Какое из них «правильное», а какое «искаженное» – этого Зосимов не говорил, но его изобразительная метафора наталкивала на мысль, что в грядущем тысячелетии мир станет более естественным, более близким нашему привычному человеческому способу воспринимать окружающую действительность, в том числе ее пространственные свойства.

Нам, научным журналистам, следует извлечь отсюда урок. Надо стремиться к тому, чтобы любая наша работа явилась сюрпризом для читателей, слушателей или зрителей, содержала в себе элемент неожиданности. Нам нужно растить свою аудиторию и расти вместе с нею до тех пор, пока возможности жанра не положат конец этому процессу. Во всяком случае, всегда помнить ключевые слова – «удивление», «сюрприз». Но прежде всего никогда не забывать, что читатели, слушатели и зрители в первую очередь хотят прочесть, услышать, увидеть и понять ощущения и реакции журналиста. Мы обязаны заразить их своей увлеченностью темой, показать, как мы сами были удивлены новым открытием, теорией, гипотезой, экспериментом или идеей, сделать их сопричастными нашим собственным переживаниям. И никогда не упускать даже самой маленькой возможности внести музыкальную тему или фрагмент пластики, хореографии в свои работы на радио, телевидении или в кино – это не менее важно, чем использование зрительных образов в научно-популярных писаниях.

Рассуждения о музыке речи спровоцировали разговор о том, почему – с эволюционной точки зрения – мы, люди, так неравнодушны к проявлениям красоты и порядка. Этой теме можно было бы посвятить отдельное исследование, но здесь я ограничусь пушкинским: «Из наслаждений жизни одной любви музыка уступает, но и любовь – мелодия». Впрочем, и музыка, в отличие от любви, не первоначальна в нашей жизни. Она родилась, вероятно, из смеха и слез. Это еще одна тема.

В самом деле, как ни важен язык как могучий инструмент журналиста, язык с развитым синтаксисом и богатой грамматикой, задолго до него родились другие средства общения, которые, будучи древними, врожденными, общепонятными для всех людей, имеют особое для нас значение. Сначала были лишь смех и слезы.

«Бельведер». Мауриц Эшер

«Исправленный Бельведер». Александр Зосимов

Человек-на-скамейке с кубоидом в руках – фрагмент «Бельведера»

Известно, что все живые существа в своем индивидуальном развитии, филогенезе, повторяют путь, пройденный в эволюционном развитии, в онтогенезе, тем видом, к которому они принадлежат. Человеческое дитя повторяет в своем индивидуальном развитии в невероятно убыстренном темпе долгий эволюционный путь развития от прачеловека к гомо сапиенсу. На первых шагах своей жизни ребенок имеет лишь одну возможность сказать «мне хорошо, я рад тебе, мне очень нравится, что ты со мной делаешь» – это смех, радостный и заливистый. И мать нарочно щекочет дитя, чтобы еще и еще раз услышать эти забавные и милые звуки. Кстати сказать, не случайно, что щекотание вошло в репертуар любовных игр и ухаживаний всех народов как способ вызвать смех, воспринимаемый обеими сторонами как сигнал «мне хорошо с тобой». Точно так же плач – способ сказать «я так больше не могу, сейчас же перестань, мне так плохо». Плакать над одними и теми же вещами, «лить слезы вдвоем», как сказали бы наши дедушки и бабушки, – это, как и совместный смех, быстро и эффективно сближающий людей фактор. Это два очень важных для человека средства общения, и книги по психиатрии полны разборов больных, которые либо не умеют смеяться и плакать, либо, напротив, не знают, как остановить слезы и дикий хохот. Да и людям с виду вполне нормальным часто не под силу удержать слезы при виде прекрасного ландшафта или даже посредственной кинопродукции.

Вывод: мы, научные журналисты, которым лучше других известен механизм человеческого восприятия и его древние корни, должны использовать эти знания в своей профессиональной работе. Юмор, ирония, сарказм – все, что способно заставить аудиторию хотя бы улыбнуться, а также патетика, соприкосновение с трагическим – могучие инструменты, пренебрегать которыми немудро. Разумеется, важно чувство меры: ни перца, ни сахара не должно быть слишком много ни в каком блюде. Но дать людям возможность смеяться и плакать, хотя бы на миг вернуться к первоосновам самовыражения – это всегда неплохо. Способность плакать считается чисто человеческим свойством, хотя некоторые животные, собаки например, пусть очень редко, но плачут – я сам тому свидетель. Но уж смеяться дано только людям – бипедализм, то есть двуногая походка, прямохождение, дало нам особые преимущества в дыхательной системе, которые не только создали технические предпосылки для возникновения речи, но и сделали нас единственным «смеющимся видом» на земле. И здесь, как и во многих других аспектах человеческой жизни, женщины оказались впереди – они смеются больше, чаще, охотнее, то есть они более люди, чем мы, мужчины. А наша роль – способствовать им в этом. Если вспомнить школьные годы, то обычно признанный в классе шут, способный всех рассмешить, это мальчишка. Да и взрослые клоунессы – большая редкость и в цирке, и в обычной жизни.

Отсюда следует, что нам, научным журналистам, неплохо бы использовать эти знания, адресуясь к различным типам аудиторий. В частности, наши шутки и юмор вообще имеют больше шансов быть понятыми и принятыми женской аудиторией, как, впрочем, и слезы на глазах наших слушателей или читателей тоже будут по преимуществу женскими.

Вывод: особый подход к различным группам читателей, слушателей или зрителей в работе научного журналиста важнее, чем во многих иных журналистских профессиях, поскольку способности и желания понимать сложные научные идеи, даже изложенные наилучшим возможным образом, у людей очень разнятся.

В научной журналистике, в отличие, скажем, от поэзии, невозможно писать о чем-либо, не зная предмета досконально, в деталях, основываясь лишь на интуиции и чувстве прекрасного.

«А поэзия, прости Господи, должна быть глуповатой», – писал Пушкин Вяземскому весной 1826 года. Скажи он сегодня такое нам о научной журналистике, рассчитывать на прощение свыше у него не было бы никаких оснований. Ибо научному журналисту нужно знать о проблеме, про которую он собрался писать, во всяком случае, так же хорошо, как ученые, ею занимающиеся, а желательно – еще лучше. Поэтому на внедрение в тему уходят недели, месяцы и годы, не говоря уж о немалых интеллектуальных усилиях. Мне, например, понадобились шесть лет жизни, чтобы написать книгу о математических рукописях Карла Маркса, она называется «Мы были тогда дерзкими парнями…», и притом у меня был еще очень хороший соавтор[3]. Минимум четыре года на моем письменном столе лежала рукопись «Мимолетного узора», почти столько же – «Геометрическая рапсодия». Да и другие книги написались не вдруг.

Эта сторона ремесла научного журналиста кристально ясна – в тему надо проникать очень глубоко. Не столь очевидно другое утверждение: но все-таки существует граница, дальше которой идти нельзя, своего рода «точка невозврата», как у летчиков. Иначе научный журналист потеряет способность видеть проблему сверху, извне, и писаниям его грозит опасность превратиться из хорошей журналистской работы в плохую научную. Другими словами, научный журналист обязан нырять в океан фактов и их обобщений так глубоко, чтобы увидеть проблему до самого дна, в ее мельчайших деталях, но в то же время суметь потом выплыть наружу и рассказать людям об увиденном – естественно, простым, понятным, красочным, поэтическим и метафорическим языком. «Каждый портрет, написанный с истинным чувством, есть портрет художника, а не натурщика», – писал Оскар Уайльд в «Портрете Дориана Грея». Эти слова не только верны – они для нас инструктивны. Если вы пишете без чувства, то это будет просто отчет о событии, подобный строкам милицейского протокола: «голова потерпевшего находится на проезжей части» – и более ничего. Но как только испытываемые журналистом чувства начинают проявлять себя в его писаниях, читатель начинает любить – а порой, наоборот, ненавидеть – автора. Не ученого, о котором идет речь, не науку, которой занят герой статьи или книги, а человека, который ведет рассказ. Об этом всегда надо помнить научному журналисту – он ни в коем случае не должен становиться «альтер эго» своих героев, он не имеет права слишком глубоко погружаться в их работу или жизнь. Он обязан оставаться самим собой, чтобы представить на людской суд «портрет художника, а не натурщика».

Опасность нырнуть слишком глубоко всегда подстерегает научного журналиста потому, в частности, что люди, о которых он пишет, и дела, которыми они заняты, в огромном большинстве случаев близки ему и, в терминах нашего анализа, дарят ему приятный сюрприз. «Драма идей», быть может, самая увлекательная из всех драм – не только литературных и театральных, но и тех, что случаются с нами в реальной жизни. Ученые принадлежат к тому редкому типу людей, которые становятся тем привлекательнее, чем больше вы узнаете об их делах, мыслях, надеждах, планах, ошибках и находках. Нам, научным журналистам, это приносит и добро и зло. Добро, потому что контакты с ними дают нам вдохновение и будят наше воображение. Зло, потому что контакты эти таят соблазн стать одним из них и таким образом утратить свои профессиональные качества. Но прежде чем что-то утратить, надо это что-то иметь. Вот об этом, в сущности, и шла речь всё время.

Заключение

Разум есть сложный инстинкт, не успевший еще сформироваться. Имеется в виду, что инстинктивная деятельность всегда целесообразна и естественна. Пройдет миллион лет, инстинкт сформируется, и мы перестанем совершать ошибки, которые, вероятно, являются неотъемлемым свойством разума. И тогда, если во Вселенной что-нибудь изменится, мы благополучно вымрем, – опять же именно потому, что разучимся совершать ошибки, то есть пробовать разные, не предусмотренные жесткой программой варианты.

Аркадий и Борис Стругацкие

«Verbum». Мауриц Эшер

Я не вижу никаких причин к тому, чтобы отказаться от традиции предварить это заключение двумя эпиграфами – словесным и зрительным. В качестве словесного – цитата из «Пикника на обочине», произведения, уже хорошо и верно послужившего нашему правому делу. Зрительный, как всегда, – гравюра Маурица Эшера, на этот раз «Verbum» («Слово»). Слово, как вы помните из Библии, было в начале всего. Логично, если мы вспомним об этом в конце этой книги.

Сейчас у нас с вами, читатель, своего рода праздник: мы подводим итоги наших совместных размышлений и пытаемся выяснить, родилось ли за эти недолгие часы то главное, к чему до́лжно стремиться людям – ростки взаимопонимания.

Какое взаимопонимание имеется в виду, иными словами, о чем же шла речь на предыдущих страницах? Главным образом о том, что из всех журналистских специальностей и видов деятельности самая чистая, самая разумная, самая вдохновляющая, самая нужная и самая перспективная – это научная журналистика. О том, что она дает тому, кто решил связать с ней жизнь, и что она от него требует. О ее задачах и целях. Об инструментах и орудиях, которыми она пользуется. О месте научного журналиста в современном обществе. О его ответственности перед этим обществом и перед самим собой.

С самого начала был провозглашен тезис: нелепо научному журналисту изучать все и всяческие научные идеи, гипотезы, открытия и достижения и не использовать весь этот гигантский капитал в своей собственной работе – в ее организации, осмыслении, развитии, совершенствовании. Поэтому мы совершали экскурсы в различные области знания, но всегда с единственной целью – увидеть, как то или иное научное положение может пролить свет на работу научного журналиста, ее технологию, ее эффективность, ее воздействие на аудиторию. Так, мы коснулись лингвистики, теории эволюции, некоторых специальных вещей, связанных с теорией коммуникации, мы не упустили случая извлечь узкопрофессиональную пользу из библейских источников, классической литературы, графики, живописи. Мы смогли сравнить книжную и телевизионную версию одного и того же сюжета, мы, пусть и неполно, проанализировали некоторые наиболее удачные образцы популяризации науки.

Общение не может быть односторонним, оно, используя слова Шолома Алейхема (сказанные, правда, по другому поводу), как любовь или деньги – или они есть, или их нет. Так вот, я тоже не чувствовал себя одиноким, когда писал эту книгу, потому что постоянно ощущал за своими плечами присутствие многих людей, и прежде всего художника, работами которого я решил ее иллюстрировать. Давайте не откажем себе в удовольствии бегло взглянуть на них в том порядке, в каком они появлялись перед вами, читатель, и вспомним, о чем мы тогда рассуждали.

И в завершение еще одна картинка, «Освобождение», которая могла бы стать гербом профессии научного журналиста. Из простых, примитивных, сухих фактов, вроде бездвижных треугольников, лежащих на плоской поверхности гравюры, путем их постепенной и продуманной трансформации рождаются сложные, емкие, трехмерные, ясные и вдохновляющие образы – птицы, улетающие в бескрайнее небо. Так и мы, научные журналисты, обязаны превращать сухие, неинтересные для обычного человека научные отчеты в захватывающие и незабываемые истории, в полные жизни и чувства рассказы.

Вступление к своей книге я начал со слов Майкла Фарадея: «Лекции, которые на самом деле учат, никогда не могут быть популярными; популярные же лекции не могут обеспечить подлинного обучения.

Но, вообще говоря, лекции могут дать много пищи уму».

«Освобождение». Мауриц Эшер

Тогда же я сказал, что моя задача – добиться, чтобы к моменту прощания читатель был готов поспорить с первым абзацем и, напротив, согласиться со вторым. Теперь у вас есть возможность оценить, насколько я преуспел в своих стремлениях, что вы, видимо, и сделаете, когда мы расстанемся.

Что же касается меня, то мне близка французская поговорка:

«Встретиться – значит немного родиться;

расстаться – значит чуть-чуть умереть».

Я рад этой встрече с читателем и надеюсь, что не всё, о чем мы говорили тут, умрет в вашей памяти.

Послесловие

«И тленья избежит…»

Более двадцати лет, с 1966 года, Карл Ефимович Левитин заведовал в журнале «Знание – сила» отделом точных наук и был одним из тех, кто создавал это новое, не похожее ни на одно из отечественных издание. Затем около десяти лет возглавлял московское бюро известнейшего научного журнала «Nature». Он был также президентом благотворительного и научно-просветительского фонда «Дух науки» и председателем московского отделения Международного фонда истории науки.

Из-под пера К. Левитина вышло более сотни статей и десяти научно-художественных книг. Долгие годы он читал курс лекций по научной журналистике, печатную версию которого «Изреченная мысль» подготовил по просьбе нашего журнала в 2009 году. Если вы перечитаете его работы, особенно последние, то почувствуете особую прозрачность и легкость стиля, отличавшие «золотое перо» Карла. И услышите пробивающиеся сквозь строки ностальгические нотки, выдающие неразрывную связь между судьбами журнала и журналиста. Они не отпускали друг друга: хотя уже давно Карл не состоял в штате редакции, все это время он оставался верным ее сподвижником.

Среди тех, для кого наука, точнее, ее популяризация, стала и профессией, и уделом, и общение с кем оказалось бесценной жизненной школой, имя Карла Левитина, чьи статьи и книги вошли в сокровищницу отечественной научно-популярной журналистики, стоит особняком. «Сама наука, ее прошлое, настоящее и будущее, и те, кто ее делает, делал или собирается делать, никогда не были мне безразличны. Как не оставляли меня попытки делать мир науки понятным и любимым теми, кто науку не делает». Эти слова были не только мотивом творчества блистательного журналиста, они заражали и заряжали тех, кто попадал в круг его влияния и интересов, становились и деловыми уроками, и ключами к пониманию той многогранной, необыкновенно расширившей свои границы области человеческой деятельности, что именуется наукой.

Как вспоминал Андрей Ваганов, ответственный редактор приложения «НГ-наука»: «Вообще: как возможно писать о науке? Замечательный научный журналист Карл Левитин формулировал три возможных сценария. О науке можно писать как: 1) о потоке научных результатов; 2) о процессе научной жизни; 3) о научном мышлении. По-моему, это глубоко и точно. Первый вариант напоминает бесконечный репортаж о достижениях в непрерывной разливке стали: поначалу захватывает, но быстро надоедает и «писателю», и читателю. Второй вариант, несомненно, более интересен, так как научная жизнь – как и жизнь человеческая вообще – неисчерпаема в своих проявлениях. Но третий вариант – это, конечно, высший пилотаж научной журналистики. Это взгляд не с высоты журналистского полета, а изнутри процесса добычи научного знания».

Те, кто был чуток к его неподражаемому стилю, ценили, как ясно и просто Карл мог рассказать о сложнейших научных проблемах – как никто другой. Но не только о науке. Вот заключительные строки из его книги «Мимолетный узор» (он раздумывал о том, что остается от завершившего земной путь человека): «Очень хочется верить, что <…> наше «Я» заключено не в нашей бренной телесной оболочке, а рассеяно в окружаемом социуме – в сознании, душе и памяти людей, с которыми мы соприкасались прямо или косвенно, – и, стало быть, переживает нас ровно настолько, насколько мы того заслужили».

Все так, Карл. Все именно так, как ты написал. Твоя вера заслужила нашу память.

А. Леонович, член редколлегии журнала «Знание – сила»

Приложения

Мысль изреченная[4]

Образование – замечательная вещь, но время от времени полезно вспоминать, что ничему действительно стоящему научить невозможно.

Оскар Уайльд

Вынесенная в эпиграф словесная эскапада известнейшего из парадоксалистов на этот раз не выходит за пределы обычной горькой человеческой мудрости. В самом деле, что-либо кардинально важное само по себе не усваивается в рамках образовательных программ – необходимы еще настроенность на постижение именно этих истин, некий социальный вектор, в направлении которого выстраиваются стремления людей. Время должно совпасть с местом, а то и другое – с нашей жизнью. Жизнь же наша во многом изменилась, во всяком случае, многими она еще помнится – не скажу лучшей, но другой.

В связи с переходом во второй класс родители подарили мне книгу, на которой значилось «Хрестоматия для всех». Я сразу же вырезал из сырой картошки печать в виде первой буквы нашей фамилии, окунул ее в чернила и пометил шмуцтитул, а также, на всякий случай, несколько страниц внутри: по тем временам подобная вещь была большой ценностью и редкостью – все 30 тысяч экземпляров ее разлетелись по длинным очередям, стоявшим в книжных магазинах. Неудивительно – речь в книге шла о том, что интересовало всех и каждого: она называлась «Рассказы о науке и ее творцах». Страшная война закончилась всего год назад, еще действовали карточки на продовольствие, но уже открывались (а не закрывались, как в нынешний огорчительный, но не смертельный экономический кризис) новые книжные магазины и библиотеки, и ни те, ни другие никогда не пустовали.

Несмотря на многочисленные переезды и жизненные сложности та книга и сейчас со мной, и я порой перечитываю заключительные строчки предпосланного ей редакционного предисловия «Читателям от издательства»: «Эта книга была задумана еще в 1941 году выдающимся советским ученым и талантливым популяризатором научных знаний для юношества академиком Александром Евгеньевичем Ферсманом. Война помешала быстрому воплощению этой идеи. Тем не менее в суровые годы войны А. Е. Ферсман собрал вокруг себя коллектив популяризаторов и на протяжении почти двух лет, несмотря на тяжелую болезнь, руководил составителями и авторами и довел до конца работу над данной книгой, которую он вместе с издательством считал лишь началом большой работы по созданию для молодежи такого рода книг».

Ко времени моего повзросления такого рода литература выпускалась уже многомиллионными тиражами, и она неизменно находила своего читателя. Это было в порядке вещей, в духе того времени и той системы ценностей и приоритетов. Президент Академии наук на телеэкранах не сидел безмолвно среди руководства страны, но зато активно и недвусмысленно высказывался по поводу важнейших касающихся науки, мировоззрения и образования проблем, и мнение его было важно для всех, поскольку за ним стоял авторитет Науки – наивысший из возможных, как считало в то время огромное большинство людей. Вице-президенты академии вкупе с директорами ведущих научных институтов страны даже в ночном кошмаре не могли бы себе позволить отправиться такой представительной компанией в гости в самодельную лабораторию изобретателя-самоучки загадочного происхождения и там под объективами кинокамер произносить хвалебные речи в его адрес. Что касается докторов и кандидатов наук, а также младших научных сотрудников, инженеров, доцентов и профессоров и тех, кто науку не творил, но писал о ней реалистические репортажи или фантастические повести, то в самых мрачных, заведомо нереальных прогнозах будущего развития страны они не стали бы даже рассматривать возможность такого положения, при котором всем им, чтобы выжить и прокормить семьи, пришлось бы превращаться в таксистов, официантов, грузчиков, торговать пивом или привезенным из далеких азиатских стран низкосортным товаром, а то и вообще покидать места, где они родились и надеялись умереть. Напротив, иметь хотя бы самое малое отношение к науке значило пользоваться уважением и заботой общества, пусть даже не совсем заслуженными.

Наука должна быть самым возвышенным воплощением отечества, ибо из всех народов первым будет всегда тот, который опередит другие в области мысли и умственной деятельности.

Луи Пастер

И в заключение – ложка дегтя… В семи номерах журнала «Знание – сила» 2009 года я всеми доступными мне способами пытался увлечь читателей в естественную для меня среду обитания – мир научной журналистики. С этой целью приводились различные доводы в пользу казавшегося очевидным тезиса: писать о науке – значит играть важную, интересную, интеллектуально привлекательную социальную роль. Но в голову нет-нет да приходила тревожная мысль: а туда ли я зову людей, склонных откликнуться на мои призывы? Наверное, следовало бы с самого начала предложить всякому, кто готов ступить на первую ступеньку лестницы, ведущей к столь соблазнительной карьере, задать самому себе вопрос: не слишком ли тяжело бремя ответственности, которое она накладывает на человека, выбравшего эту стезю? Способны ли преимущества, приобретаемые научным журналистом, уравновесить те обязанности, что он вынужден взять на себя? Другими словами, стоит ли отправлять молодого человека в дорогу, сулящую великие радости, но и великие печали? Не следует забывать, что именно это начертано на кресте, который научный журналист должен нести всю свою профессиональную жизнь…

Инспектор по кадрам[5]

Из цикла «Редакционные истории»

Джули Первой и Джули Второй, что, в сущности, одно и то же.

Мы с Джули вернулись домой полные надежд и планов.

Она энергично проследовала на кухню, я целеустремленно направился в тот угол, который именовался моим рабочим местом.

По давно сложившейся традиции я начал с того, что зафиксировал на бумаге опус, сочиненный, как и всегда, в честь моей постоянной спутницы по утренним прогулкам. На этот раз очередной шедевр получился приблизительно таким:

Мне часто снится: вот я недвижим,

Вот мчит, вместив меня, реанимашка,

А вот уж и увядшая ромашка

Лежит на камне с именем моим.

Едва ль собака видит эту чушь:

Она спешит – ей век отпущен краткий,

И, в чутком сне повизгивая сладко,

Торопится за мной в лесную глушь.

Она и наяву бежит за мной,

Не выбирая собственной дороги, —

Определили ей ее собачьи боги

Мои следы как лучший путь земной.

Конечно, разумного человека сразу же насторожило бы, откуда взялась вся эта заунывность. Но правда и то, что разумный человек не стал бы добрую половину минувшей ночи сидеть в редакции в компании коллег, из которых ни один не состоял в обществе трезвости. Я, однако, быстро нашел в себе силы остановить поток теснившихся в голове рифм и созвучий и приступить наконец к делу, ради которого, собственно, и затевалась вся эта ежеутренняя интеллектуальная разминка. Решительно вставив в пишущую машинку два чистых листа с копиркой между ними и не давая себе растратить накопленную за утреннюю прогулку энергию на пустяки, я всеми десятью пальцами застучал по клавишам:

ЗАЯВКА ОТДЕЛА НА ДЕКАБРЬСКИЙ НОМЕР

ПРОБЛЕМА

Искусственный интеллект – миф или легенда?

ДЕЛАЮЩАЯСЯ НАУКА

Роботы в нашем доме

ИНТЕЛЛИГЕНТНОЕ ЧТИВО

Правда ли, что инопланетя…

Но тут Джули ворвалась в комнату и с диким лаем бросилась куда-то у меня за спиной. Я обернулся. Прислонясь к стене, между книжных полок стоял человек. Первая моя мысль была, конечно, как бы он с перепугу не сделал чего собаке. Но он даже не шевельнулся.

– Ирландский сеттер, – сказал он без восторга, но и без страха.

Я кивнул, подбирая слова, соответствующие моменту. Он шагнул к моему столу.

– Слепой десятипальцевый, – произнес он с тем же странным отсутствием интонации, словно пока только разбегаясь для настоящего разговора.

Я снова кивнул.

– Прекрасная погода, – столь же невыразительно добавил незнакомец и сделал еще один шаг в мою сторону.

– …не правда ли? – подхватил я, подражая Элизе Дулитл и Генри Хиггинсу одновременно. – С кем имею честь?

Мой незваный гость чуть вздрогнул и слегка побледнел.

– Честь… имею… – вполголоса заговорил он сам с собой, – вежды… ланиты… чресла, дабы… зане… понеже, сиречь… опричь… поелику, споспешествовать…

Джули перестала лаять, но шерсть на загривке у нее по-прежнему стояла дыбом. Было очевидно, что она готова, если надо, погибнуть, но не дать меня в обиду. Отчаянная храбрость верной собаки придала мне мужества.

– Бросьте кривляться, – сказал я. – Нечего придурка разыгрывать! Какого черта вам тут надо?

Человек опять слегка вздрогнул, но на этот раз чуть порозовел.

– Я при исполнении, – сказал он вполне нормально. – Заскочил пригласить вас к нам на службу. Ну, поработать на нас малость, – объяснил он, простецки улыбаясь и зачем-то заговорщицки подмигивая.

Я выглянул в окно. У подъезда стоял самосвал, рядом ютился «запорожец», вдалеке виднелась, правда, и «волга», но белая, да и с шашечками на боку. Что он, пешком что ли пришел?

– Куда это «к вам»? – на всякий случай спросил я.

– Да тут недалеко, – ответил он. – И условия хорошие. Он стоял теперь совсем рядом со мной, нас разделяла лишь тихо рычащая Джули. Я мог рассмотреть его подробно. Обычный тип, каких тысячи – плотный, мускулистый, доступный и простой, а чем-то даже привлекательный. Раз надо – заскочил, чего там, да просит-то всего малость, пустяк, в сущности. Машинкой мне его не зашибить, а телефон у него за спиной – не дотянуться.

Наверное, он перехватил мой взгляд, потому что, скрипнув сапогами, повернулся налево-кругом, взял аппарат, валявшийся на кушетке, и протянул его мне, разматывая при этом провод, как телефонист в фильмах о войне. Он смотрел мне в глаза, белобрысый и нагловатый, словно говоря: «Ну звони, звони – что же ты медлишь?»

– Не могли бы вы спокойно и интеллигентно изложить мне суть дела? – сказал я, беря у него из рук аппарат и снова садясь в свое рабочее кресло. «Почему я должен подлаживаться под его фразеологию? – подумал я. – Успею еще».

– Интеллигентно? – сказал он, как мне показалось, с вызовом.

Сапоги на его ногах заменились какими-то немыслимо остроносыми ботинками, волосы на голове одновременно почернели и поседели, симметрично сгруппировавшись вокруг двух славных залысинок. Он придвинул к себе стул, сел на него, слегка развалившись и непринужденно скрестив ноги, и, еле заметно шепелявя и ощутимо грассируя, сказал, глядя на меня сквозь сильные очки:

– Видите ли, голубчик, ситуация достаточно примитивна, хотя и в какой-то мере маргинальна. Позвольте мне перейти ближе к телу, – кажется, так говорил Мопассан в интерпретации Остапа Бендера.

Он очень умеренно хохотнул и, протянув руку куда-то над собой, выудил из воздуха замшелую канцелярскую папку с тесемочками постыдно-голубого цвета.

– Вот ваше досье, – сказал он, раскрывая ее. – Вы позволите мне сделать краткое экспозе из него?

– Полагаю, ваш вопрос чисто риторический, – сказал я, невольно впадая в его псевдоинтеллигентский тон. Куда как лучше было б, если бы он говорил нормальным человеческим языком.

Едва я додумал эту мысль, как незнакомец претерпел еще одну метаморфозу – то есть, правильнее сказать, вновь изменился. Очки исчезли, но появилась бородка. Галстук пропал, зато и шепелявость, грассирование и прочая чушь тоже куда-то делись.

– Дело в том, – сказал он проникновенно, – что у нас кадровой политике в последнее время стали придавать совершенно особое значение. Изменился, знаете ли, сам подход, принципы подбора. Если раньше мы ориентировались в основном на анкетные данные, то теперь…

Он сделал паузу, давая мне возможность догадаться, какого продолжения требует его незаконченная фраза и тем самым принять участие в беседе.

– …на деловые качества, – сорвалось у меня с языка.

– Нет, отчего же, – живо возразил он. – На результаты длительного и всестороннего наблюдения.

– И долго же вы наблюдали за мной, прежде чем делать свое предложение?

– Я лично вел ваше дело два года, прежде чем послал телепатограмму для получения разрешения на вербовку.

– А по телефону вы позвонить не могли? – не удержался я от того, чтобы не съехидничать по мелочам.

– У меня нет права на нуль-связь, – просто ответил он. – Я ведь только инспектор по кадрам.

– Наверное, пришло время нам познакомиться, – сказал я с некоторым напряжением, которое пытался скрыть.

– Простите, это моя вина. Я так давно и все о вас знаю, что мне казалось, будто мы знакомы тысячу лет. Позвольте представиться – Чмовж, планета Тау Кита, Управление внешних кадров, старший инспектор.

Роль он выбрал себе преглупую, но вел ее азартно и не без таланта. Я решил ему подыграть.

– Но что ж, товарищ Чмовж… или, быть может, господин Чмовж? – начал я.

Он засмеялся вполне искренне.

– Зовите меня «майор Чмовж», если вам так уж хочется, – сказал он без всякой злобы.

Мы немного помолчали, потому что мне тоже хотелось прочесть какую-нибудь его мысль.

– Да не трудитесь вы, – сказал он, глядя на меня снисходительно, но дружелюбно. – Этим фокусам мы вас быстро обучим. А кстати, о чтении и заодно уж о мыслях. Объясните мне, чем провинился перед вами австрийский канцлер Клеменс Меттерних-Виннебург? И еще – вы действительно знаете немецкий или же только ругательные выражения? Ну что вы делаете такое удивленное лицо – не я же это сочинил:

Мой пес,

ирландский рыжий сеттер,

тих.

Оброс

как, доннер веттер,

Меттер —

них.

Не успел я подумать, что вряд ли стоит объяснять ему роль аллитераций в стихосложении, как физиономия моего визави приобрела омерзительное выражение, свойственное лишь маститым литературным критикам, случайно оказавшимся в обществе авторов самодеятельной песни.

– Так ведь это в п-о-э-з-и-и, – издевательски нараспев произнес он. – Не считаете же вы, будто ваши вирши имеют к ней какое-либо отношение? Впрочем, одна ваша вещичка мне положительно нравится – помните:

Мой пес и поныне кусал бы меня,

Когда б приучил его к этому я.

Но я его к этому не приучил,

И он меня, следственно, не укусил.

Начальная фраза что-то постоянно мне напоминает, но что, убей бог, не могу понять.

– Да Пушкин это, Пушкин, – сказал я. – «Песнь о вещем Олеге». Ужели не знаете?

– Я знал, но забыл, – быстро сказал он, уставившись в пол прямо перед собой. Потом вдруг поднял голову и, нагловато глядя мне в глаза, сказал тоном, который мне предстояло услышать от своего внука Васи лет тридцать спустя. – Когда мы это проходили, я был на диспансеризации!

Похоже, в его боекомплект входила шпаргалка с правильными ответами на любой из вопросов, а на некоторые так и по два. Получалось, что он выигрывал при любом раскладе.

– Послушайте, да зачем я вам вообще нужен? – сказал я, все еще не теряя надежды. Но она тут же растаяла – так много доверия лично мне было в его ответной улыбке.

– Видите ли, – проговорил он с сердечностью в голосе, – у нас не так уж много свободных мест, как думают некоторые. Поэтому каждый, кто к нам попадает, – тут он зачем-то приложил правую руку к сердцу и коротко поклонился мне с изяществом, которого я в нем не подозревал, – я повторяю, каждый должен представлять собой, как бы это точнее сказать, многогранную личность.

Я, в свою очередь, церемонно наклонил голову. Идиотизм ситуации постепенно начинал увлекать меня. Кроме того, любопытно было бы услышать кое-что о собственной многогранности из уст профессионала столь большой руки.

Он махнул передо мной шляпой с плюмажем какого-то невыразимого словами цвета и небрежно забросил ее в угол, где она немедленно исчезла.

– Я нисколько не преувеличиваю. – Чмовж (или как там его звали по-настоящему) вытянул перед собой руку и стал загибать пальцы. – Ведь вы и рыночный зазывала, и опытный искуситель – иначе как же вам удается регулярно убеждать докторов наук, не говоря уж об академиках и членкорах, писать в ваш журнал? К тому же вы психолог и немного даже гипнотизер – по необходимости, конечно, но зато настоящий, первоклассный, не из тех, кто лишь теоретизирует, а практик, умеющий внушить автору мысль, будто он сам, а не вы, его редактор, придумал тему статьи, нашел нужный поворот, сочинил броский заголовок. А потом вам же приходится быть психотерапевтом, успокаивая несчастного профессора, когда коллеги начинают заклевывать его за то, что он позволил себе «публикацию в несерьезном издании, профанирующую идею», а на самом деле просто казнясь завистью к якобы его стилю и слогу. Я уж не говорю о том, что вам поневоле приходится быть всесторонне образованным – знать все, что делается в науке, и не поверхностно, а достаточно глубоко и профессионально. Таких людей на планете Земля не так уж много.

Чмовж загнул последний палец на правой руке и держал передо мною свой кулак, ритмично помахивая в такт каким-то мыслям или процессам, созревающим в нем. Я глядел на него и отчетливо ощущал, что надо обязательно заказать ему статью – кем бы он, в конце концов, ни работал – о роли и месте научной популяризации в нашем обществе, вступившем в эпоху научно-технической революции. Что-нибудь вроде «Последние энциклопедисты эпохи НТР?», страничек эдак на пятнадцать, с небольшим, но объективным вопросительным знаком в конце. Срок – две недели, максимум месяц, чтобы он не смог забыть свой сегодняшний настрой. И, конечно, пусть подумает об иллюстрациях.

Потенциальный автор погрозил мне кулаком, разжал его и вытянул вперед другую руку.

– А с другой стороны, – сказал он, – не станет вас – никто на Земле не пожалеет. Исчезли – как не было. Материальных ценностей вы не создаете. Это раз. Науку вульгаризируете – только и слышишь об этом со всех сторон. В-третьих, имеете нездоровую тягу к дешевым сенсациям, Академия наук, между прочим, очень этим обеспокоена. Далее. Писания ваши какие-то промежуточные, тоже вроде бы не существующие – и не техника, и не литература, и не научные, и не художественные. И, наконец, тираж ваш резко упал – на тридцать пять тысяч, имею конфиденциальные сведения от «Союзпечати». Так что, сами видите…

Он стоял, покачиваясь с носка на пятку, и с видимым удовольствием наблюдал за моей непроизвольно вытягивающейся физиономией. Да, с информацией дело у них поставлено неплохо… И что хуже всего, прав он. Работаешь тут как трактор, пашешь, корчуешь, окучиваешь, понимаешь ли, а они…

Майор Чмовж застабилизировался в пространстве и нахмурился. В углу комнаты что-то явственно лязгнуло. Джули, свернувшаяся было по привычке у моих ног, вдруг вскочила, по-нехорошему оскалив зубы.

– Трактор?.. – раздумчиво произнес Чмовж. – Сугубо сельскохозяйственная машина?

– Разумеется, – сказал я. – Какая же еще? То гранки, то верстка, то бюро проверки, то вопросы корректора, потом – на рецензию, на визу, на черта и на дьявола. Домой приходишь – пол-литра мало душу прополоскать. Гусеницы заржавели, плуг затупился, мотор дымит… Вы видели когда-нибудь «К-700», требующий ремонта? Это я и есть.

Чмовж глядел на меня глазами, полными ужаса. Он стал белым, как лист мелованной бумаги, и с трудом глотал воздух. Его, видимо, знобило.

– Замечательная метафоричность мышления, – сказал он после долгой мобилизации внутренних сил. – Я уж думал, мне не хватит семантических полей.

Он немного отдышался, пришел в себя.

– Ну теперь я с вами ни за что не расстанусь, – сказал он. – Вы просто обязаны работать у нас.

– Да некогда мне, – сказал я. – Технологический график уж очень жесткий: к двадцатому – заявка на следующий номер, через три дня – обсуждение предварительного плана, проект оформления, а там – рисованный макет, чуть глотнул воздуха – опять под воду: снятие замечаний секретариата, обсуждение в главной редакции. А еще, между прочим, авторы иногда заходят в журнал, а иные из них имеют манеру обсудить свой материал с редактором. А в институтах и лабораториях мне когда бывать, чтобы наметить темы новых публикаций? А всякого рода конференции и симпозиумы, где я ищу новых людей и новые идеи? Сами видите, мне и без того головы поднять некогда, а тут вы еще…

Я говорил мягко, чуть ли не просительно. Спорить мне не хотелось, на неприятности нарываться – тем более. А к тому же Чмовж смотрел на меня с теплотой, которую очень хотелось назвать человеческой.

– Я мог бы многое предложить вам. Разрешение на ношение бластера, например. Или персональные полглайдера через день. Или еще что-нибудь. Неужели вам ничего не надо в жизни? – спросил он.

– Отчего же? – быстро сказал я, стремясь не анализировать, в чем состояла заманчивость его предложений. – Мне вот, например, позарез нужна хорошая машинистка.

Он помолчал, раздумывая. Похоже, я сделал правильный ход – задачка даже для него оказалась нелегкой. Чмовж подошел к стене, свободной от полок, зачем-то погладил рукой обои. «Выигрывает время», – почему-то подумал я, как вдруг стена засветилась изнутри и стала похожа на гигантский телеэкран. Отчего-то потянуло давно забытым запахом паровозной гари. И сразу же раздался колесный перестук, пронзительно засвистело, и в клубах пара посреди комнаты остановилось огнедышащее чудовище – полностью позабытая, казалось бы, «овечка» – маленький смешной паровозик серии «О», который бегал по узкоколейке в крохотном подмосковном Кучино в незапамятные времена детства. Из будки спрыгнула на паркет довольно миловидная девица (Джули, натурально, зашлась в истерике) в черной с блестящими пуговицами МПСовской форме и в малиновом берете на голове.

Я смотрел на нее с изумлением, Чмовж с изумлением смотрел на меня.

– Вот, – сказал он. – Владейте. В полное ваше распоряжение.

Наверное, мне не следовало так дико хохотать, но когда я понял наконец, в каком направлении двигалась его мысль, удержаться было уже невозможно. Он терпеливо наблюдал, как я складывался пополам, падал на Джулин коврик под стол и утирал слезы.

– Решительно не вижу ничего смешного, – холодно сказал Чмовж. – Подумаешь, велика разница! Ну хорошо, на машинке печатать – экая невидаль, – добавил он обиженно, делая шаг в мою сторону.

Джули немедленно бросилась с диким лаем к нему навстречу.

– У кого собака злая,

Тот похож на попугая,

Постоянно повторяя

Про недопустимость лая, —

назидательно произнес Чмовж совершенно моим голосом, приведя тем самым в полную растерянность мою бедную собаку. Поразительно, но на этот раз глумливое цитирование моих поэтических шедевров не вызвало у меня прежнего раздражения.

Девица между тем сбросила с себя железнодорожную форму и осталась в чрезвычайно смелом бикини. Я взглянул на нее, когда она, слегка задев меня бедром, устремилась к столу, и она тотчас немного пополнела, стала чуть выше и стройнее, а волосы у нее и без того были светлее некуда. Она села в кресло и сразу же с пулеметной скоростью застучала по клавишам моей «Оптимы».

– Надеюсь, довольны, – голосом портного, примеряющего клиенту пиджак, произнес Чмовж.

Я промолчал, заинтересованно глядя через его плечо на то, что творилось на моем рабочем месте. Между тем талия у красотки, истязающей мои средства производства, стала совершенно осиной, а бюст…

– Ну это уж вы свои собственные мысли читаете! – с возмущением сказал я майору.

И тут лишь меня осенило. Значит, все эти разговоры о психологическом оружии – не простой треп. Выходит, он стрелял в меня ниже пояса, навылет, да еще разрывными. Стало быть, действительно комиссия академика Ве…

Тут я мысленно прикусил язык – знать его фамилию мне было ни в коем случае не положено. Но ведь и Чмовжу вряд ли разрешено применять против меня тайное оружие, да еще в таких масштабах. Отчего бы мне его слегка не пошантажировать?

– А вам не кажется, майор, что благодаря вам произошла утечка совсекретной информации, и это может кой-кому сильно не понравиться? – спросил я.

– Нисколько! Все, что вы можете сделать – написать какой-нибудь несуразный рассказ, по иронии судьбы называемый фантастическим. Но, заметьте, ни славы, ни гонорара он вам не принесет – правда жизни, знаете ли, куда фантастичнее правды искусства. Вам укажут на полную нереальность придуманной ситуации или там еще на что-нибудь – старик Куйкунский, которому рассказ ваш пошлют на рецензию, найдет что написать понелепее.

– Что-то вы слишком уж много понимаете в наших делах для простого таукитянина.

– А я, между прочим, не такой уж простой. Кроме того, моя двоюродная жена работает в отделе литературных диверсий.

– …А ее троюродный муж служит в секторе научной фантастики, – съязвил я.

– О-о-о! – протянул он уважительно. – Вы сами догадались или имели о том какие-либо сведения?

– Информация – мать интуиции, – стандартно ответил я, чтобы напустить побольше тумана.

– Ну ладно, – в голосе Чмовжа прозвучали стальные нотки. – Вы категорически отказываетесь перейти на работу к нам?

– Категорически.

– Ну и правильно, – сказал он неожиданно мягко. – Ради чего вам трястись в мидимодуле до самого Тау Кита? Что мы можем на самом деле предложить человеку такой квалификации? Право ношения галош по нечетным дням? Допуск к регенерации без ограничения срока? Талоны на облучение в полнолуние? Наверное, у вас на Земле и так все это есть.

– Подумаешь, – сказал я. – Пустяки какие! Да это у нас в детском саду дают на завтрак.

– Глубокий космос! – воскликнул он. – Какое же довольствие в этом случае положено вам?!

Его трясло.

– Сколько, если не секрет, вы тут получаете? – выдавил наконец он из себя с видимым усилием.

– Двести шестьдесят, – сказал я, накинув на всякий случай двадцатку.

– Да ведь это, – прошептал он, привалившись к стене, – почти как водитель автобуса!

– К тому же у меня бывают премии и гонорар, – сказал я, чтобы добить его окончательно.

Он смотрел на меня жалкими завистливыми глазами и медленно уходил в стену.

– А еще мне платят десять процентов за иностранный язык, – крикнул я, но уже в пустой след – пришелец исчез, оставив на обоях лишь четыре загадочных слова: Мене, Мене, Текел, Упрасин.

Полагаю, он сделал это из чисто хулиганских побуждений, а не в рамках служебного задания, как, впрочем, и его лихая «машинисточка», которая припечатала к моей незаконченной заявке на следующий номер такой текстик, что я немедленно разорвал не только его, но и копирку, оставив себе лишь второй экземпляр, предлагаемый ныне вниманию читателей: «Сотрудникам 26-го отдела некоего НИИ в надежде, что они все еще помнят одного из своих бывших коллег».

Лучший путь к человеку[6]

Репортаж из детского дома

Хиггинс: Это самая трудная работа, за какую я когда-либо брался… Но если бы вы знали, как это интересно – взять человека и, научив его говорить иначе, чем он говорил до сих пор, сделать из него совершенно другое, новое существо.

Бернард Шоу. «Пигмалион».

Парадоксы неудержимо влекут человеческую мысль. Не я один, наверное, отдал в юности свое сердце Бернарду Шоу. Но теперь, когда я перелистываю «Пигмалиона», профессор Хиггинс, мой прежний кумир, не кажется более таким уж глубоким, а его друг полковник Пиккеринг – вершиной человечности, да и вся их затея с Элизой Дулитл представляется мне довольно мелкой. Обоих джентльменов вытеснили из моей души новые знакомые – Мещеряков и Ильенков, его давнишний друг, тоже доктор, но не психологических, а философских наук. Вытеснили, хотя у Александра Ивановича так же мало от язвительности, резкости и легкомыслия аристократа-фонетика, как у Эвальда Васильевича – от военной выправки полковника английских колониальных войск.

И все-таки как дань старой и верной любви и одновременно признание в новой – несколько строк из «Пигмалиона»:

Миссис Пирс: …Нам еще придется быть очень щепетильными с этой девушкой в вопросах личной опрятности.

Хиггинс: Безусловно. Вы совершенно правы. Это очень важно.

Миссис Пирс: То есть мы должны приучить ее к тому, что она всегда должна быть аккуратно одета и не должна разбрасывать повсюду свои вещи.

Хиггинс [подходя к ней, озабоченно]: Вот именно. Я как раз хотел специально обратить на это ваше внимание. [Повернувшись к Пиккерингу, которому весь этот разговор доставляет огромное удовольствие.] Должен вам сказать, Пиккеринг, что все эти мелочи чрезвычайно существенны. Берегите пенсы, а уж фунты сами себя сберегут, – эта пословица так же справедлива для формирования личности, как и для накопления капитала.

Мещеряков и Ильенков, вытеснив из моего сердца Хиггинса и Пиккеринга, сделали в то же время многое понятным в словах и поступках двух джентльменов. Профессор Хиггинс, конечно, мог позволить себе, к досаде миссис Пирс, разбрасывать повсюду свои вещи – это давало Бернарду Шоу сюжетный ход с домашними туфлями. Однако тот же Хиггинс понимал, что уличной цветочнице, задумавшей стать герцогиней, позволить этого нельзя. Но для слепоглухонемого ребенка такое «неорганизованное» поведение равносильно гибели – он просто не смог бы стать человеком. Это, наверное, и есть главный вывод, к которому пришел Александр Иванович Мещеряков.

…Эвальд Васильевич Ильенков тоже говорит озабоченно, и разговор доставляет мне огромное удовольствие, но совсем по другим причинам, чем Пиккерингу. Мы сидим втроем у Ильенковых. Для Александра Ивановича беседа, видимо, тривиальна, я же нахожу в ней подтверждение своим мыслям – тем, что пришли в голову после чтения двух огромных томов диссертации Мещерякова, книг и статей, которые он посоветовал мне просмотреть, после всего, что я увидел и услышал в последние месяцы.

[Ильенков: ] – «Что есть мышление?» – этим вопросом философия мучается, по крайней мере, две с половиной тысячи лет, и конца спорам пока, увы, не видно… Может даже показаться, что ответить на него вообще невозможно – одни, мол, гипотезы, равно недоказуемые, ибо равно неопровержимые. А ведь это основной вопрос, основная проблема моей науки. В этой связи я свою встречу с Александром Ивановичем почитаю прямо-таки за счастье. Мы с ним долго не виделись – с тех пор, как окончили МГУ. Учились вместе на философском, но только он специализировался в психологии – отдельного факультета тогда еще не было. Когда он рассказал о своей работе со слепоглухонемыми детьми, я не сразу понял, какая удача мне выпала. Это пришло позже. Любой философ мечтал бы наблюдать процесс мышления от нуля, в таком же чистом виде, в каком химик видит свои реакции в пробирке, в стерильной реторте. А для тех, кто работает в Загорске, это не мечта, а ежедневная служебная обязанность. И что важнее всего, выполнять эту обязанность можно, только имея ясную и верную модель того, что есть мышление, что такое человеческая психика вообще. На основе неточных, тем более ложных представлений вы тут мыслящее существо не вырастите, не создадите, получится только калека, урод. Либо вообще ничего не получится. Настоящий «экспериментум круцис» для теоретических представлений о том, что – мышление, что – мыслящее существо, в чем суть человеческой психики вообще.

Ребенок, лишенный всех способов получить информацию о внешнем мире, – это лишь человеческий материал, который имеет возможность стать человеком. Насколько это удается – зависит от совместной деятельности педагога и ребенка. Им вдвоем надо решить почти неразрешимую задачу – создать человеческую личность. Педагогу в этой работе ничто не мешает, но и не помогает. Если что-то не продумать, упустить какую-нибудь мелочь – это сразу становится очевидным. Самое простое, обычное, чему мы никогда не вздумали бы учить своих детей, – улыбка, мимика лица, выражающая радость, гнев, согласие, протест – сотни разных чувств и состояний. У слепо-глухого ребенка ничего этого нет, и, радуясь, он может вдруг исказить черты своего лица гримасой, похожей на наше выражение боли. По заказу профессора Соколянского было создано более десятка масок, ощупывая которые, его воспитанники постигали язык общепринятой человеческой мимики. И пантомиме их тоже надо специально учить. Помнишь, Саша, ты рассказывал, как обрил бороду и несколько дней изумлялся – насколько невыразительна нижняя часть лица? Помнишь, как тебе вновь пришлось осваивать мимику, восстанавливать забытый язык подбородка? Мелкий вроде эпизод, но как много в нем видно.

А вот случай, который объяснил мне еще больше. В Загорске был очень трудный мальчик: когда его привезли, он лежал в углу и ни на что не реагировал, только ел и спал. Прошли годы, прежде чем удалось научить его одеваться, обслуживать себя, он стал даже говорить. Но никому не приходило в голову внушить мальчику, что в этом мире существует не одно только добро. И вот когда он оказался в коллективе своих сверстников, те стали подшучивать над ним – например, дактилировали ему в руку, то есть «говорили» с помощью специального алфавита, состоящего из комбинаций пальцев, так называемой дактилологии, чтобы он лез в шкаф или снимал ботинки прямо на уроке. Он беспрекословно выполнял все подобные команды, не мог даже вообразить, что окружающие способны на злую насмешку. И в тот миг, когда понял: весь мир совсем не такой, каким виделся раньше, люди, оказывается, могут говорить неправду, нервы его не выдержали. Долго не могли вывести мальчика из глубокого шока.

Упустили очевидную, пожалуй, вещь в воспитании, которая к нормальному ребенку приходит сама собой, и вот какой неожиданный результат… Тысячу раз был прав Даниил Борисович Эльконин, когда, выступая на защите докторской диссертации Мещерякова, уподобил Загорский интернат «психологическому синхрофазотрону». «Загорский детский дом для психологов и педагогов – все равно, что синхрофазотрон для физиков», – сказал он. И это так: наблюдая слепоглухих детей, можно исследовать тончайшие нюансы становления человеческой психики. Я правильно говорю, Саша?

– Правильно, Эвальд. Только, пожалуй, не о главном. Когда человек уже понимает какой-то язык, когда ему можно что-то сказать – жестами, словами, то все становится проще, хотя, с другой стороны, труднее. С мальчиком, о котором ты говоришь, случай действительно тяжелый, но мы исправляем свою педагогическую ошибку. Но когда к нам привозят ребенка, слепого и глухого ко всему на свете, без желаний, без каких бы то ни было мыслей, как установить с ним контакт? Он не интересуется ничем, любой предмет, который вы вложите в его руку, тут же падает на пол.

Раньше все мы были абсолютно уверены, что всякий человек родится с так называемым поисково-ориентировочным рефлексом, что в нем заложено стремление познавать окружающий мир. Но вот раз за разом мы убеждались, что у наших слепоглухих детей рефлекс этот обнаружить не удается.

Нормальный ребенок, едва появившись на свет, сразу попадает в какую-то определенную среду, и она приносит ему пользу либо вред. Свет, тепло, улыбка матери, звук ее голоса – все это проникает в его мозг, и там образуются связи. Они возникают очень быстро – дело это для организма сверхважное, и достаточно одного-двух подкреплений, чтобы такая связь замкнулась: малыш уже ищет что-то, что-то исследует, к чему-то тянется. Полное впечатление, что он с этим и родился. Но на слепоглухонемого ребенка среда таким образом не воздействует, и у него не появляется побуждений к ориентировочной деятельности. Нелегко идти против обстоятельств, но против фактов и вовсе невозможно: они заставляют усомниться в существовании у слепоглухого ребенка безусловного рефлекса, из которого вырастают любознательность и жажда исследовать окружающий мир. Из нашей работы следует, что рефлекса, о котором пишут все учебники, у слепоглухих детей не существует. Ведь ничто не заставит его заинтересоваться предметом, который вы ему дадите, если предмет этот не удовлетворяет какую-либо его потребность.

Что же остается? Как пробиться к его мозгу, который пока еще всего лишь вполне исправный механизм, предназначенный для мышления, но в нем надо соединить между собой многочисленные части, чтобы он смог перерабатывать «сырье» – сигналы окружающего мира? Остаются лишь неустранимые потребности живого организма – в еде, в питье, в тепле. Используя их, мы должны создать условные рефлексы, чтобы вывести слепоглухонемого ребенка из состояния полного безразличия к жизни. Нам надо извлечь максимум возможного из известного факта: хотя такой ребенок с тупым равнодушием роняет или бросает карандаш, коробку спичек, ключ, но если засорится соска, то он станет ее ощупывать.

И вот когда после долгого и упорного труда воспитателя слепой и глухой ребенок, если ему хочется есть, начинает тянуться к ложке, тогда он и делает свой первый шаг на пути к человеку. И потом, когда он так же вынужденно приобретает интерес к сотням и тысячам других предметов нашего быта – учится не бегать нагишом, что кажется ему естественным, а надевать рубашку и ботинки, чтобы не было холодно; не разбрасывать свои вещи повсюду, что легко и просто, а складывать в тумбочку, чтобы всегда найти их там; когда заведенный в человеческом обществе порядок и созданная людьми предметная, бытовая культура становятся ему нужными, а потому понятными, тогда и только тогда появляется возможность научить такого ребенка языку. То есть довершить превращение его в человека.

…Александр Иванович взглядывает на часы и умолкает. Время и в самом деле не раннее. И хотя и Ильенков, и жена его – тоже, кстати сказать, доктор наук – привыкли, наверное, к таким вот ночным собеседованиям, мы с Мещеряковым быстрее допиваем чай и откланиваемся.

Альвин Валентинович Апраушев, директор Загорского детского дома-интерната, обмолвился в разговоре удивительной фразой: «Зрячего глухого, – сказал он, – обучить языку намного труднее, чем слепого и глухого». Не ослышался ли я? И первый мой вопрос в Москве был об этой странной фразе.

«Ничего странного, – ответил Эвальд Васильевич, – глухой, но зрячий человек, как правило, не постигает не только устной речи, но даже письменное слово остается ему недоступным.

Прекрасные станочники, слесари, но не могут написать заявление в местком. А причина? Да просто жестокая необходимость не давит на них. К чему учить слова, грамматику, если можно без труда изъясниться жестами? Конечно, в школе педагог требует изучать дактильный алфавит, пробует даже заставить говорить голосом. Но вот педагог отвернулся, и можно разговаривать с друзьями простым и доступным способом – жестами.

Что вас так уж удивляет? Человек повторяет в своем развитии историю человечества. К чему это нашему предку было слезать с дерева и начинать ходить на задних ногах? Необходимость заставила – кругом враги, пищи нет, надо как-то изворачиваться. Как появился огонь, топор, лук со стрелами? Жизнь взяла за горло».

…Эвальд Васильевич Ильенков сидит на ступеньках лестницы рядом со слепоглухим мальчиком. Они разговаривают, и из руки в руку словно переливается нечто крайне ценное для них обоих. Мещеряков не обнаружил у слепоглухих детей ориентировочного рефлекса, и это очень важно для его науки. Но и Ильенкову именно эти дети, лишенные зрения и слуха, позволили решить для себя давнишний философский спор Дидро с Гельвецием и Спинозы с Декартом о том, что есть душа человека, как она создается. Удивительно ли, что Эвальд Васильевич любую свободную минуту проводит с «ребятками» – как он называет четверых студентов? Пожалуй, никогда еще философ не мог в научном споре ссылаться на свою собственную экспериментальную работу.

«Массу ценного, экспериментально чистого материала дает работа со слепоглухонемыми и в отношении такой проблемы, как формирование образа внешнего мира, – пишет он в одной из своих работ, и это слово – «экспериментальное» – встречается в ней не однажды. – Проблема эта, как известно, имеет первостепенное значение не только для общей теории психологии и для теории познания, для гносеологии, для Логики (с большой буквы), но и для теории отражения. Факты, связанные с особенностью восприятия внешнего мира слепорожденными, не случайно оказались в центре самых ожесточенных дискуссий в философии последних трех столетий. Достаточно сказать, что в дискуссиях по поводу понимания этого рода фактов, а точнее – по поводу их общефилософского значения, ломали копья такие мыслители, как Беркли и Локк, Ламетри и Кондильяк, Дидро и Фейербах».

Эвальд Васильевич тоже вступил в этот спор – и не с пустыми руками. У него было нечто весьма весомое, он мог положить на чашу колеблющихся вот уже не одно столетие весов новые опытные данные. «Развитие слепоглухонемого ребенка, – пишет он, – предоставляет в руки исследователя богатейший материал и для решения конкретных психологических и философско-гносеологических проблем, демонстрируя как бы в чистых лабораторных условиях (их можно совершенно строго зафиксировать) все узловые точки становления человеческой психики – моменты возникновения таких феноменов, как «самосознание», «рефлексия», «воображение» (интуиция), «мышление» (в теоретическом смысле этого слова), «нравственное чувство», «чувство красоты» и т. д. Процесс формирования специфичности человеческой психики здесь растянут во времени, особенно на первых – решающих – стадиях, а поэтому может быть рассмотрен под «лупой времени», как бы с помощью замедленной киносъемки».

Зрение и слух – два важнейших дистантных, то есть действующих на расстоянии, анализатора действительности, казалось, они одни формируют у человека образы предметов окружающего мира. Нет этих рецепторов – органов, воспринимающих свет и звук, – нет и представлений о том уголке Вселенной, который все мы, живя в ней, познаем. Наблюдение за людьми – детьми и взрослыми, талантливыми и бездарными – как будто подтверждало эту точку зрения. Но «нормальный» человек – слишком сложный объект для исследования средствами даже суперсовременной науки. И лишь «при обучении слепоглухонемых мы сталкиваемся не с исключением, а с исключительно удобным для наблюдения и анализа случаем развития нормальной человеческой психики. Именно то обстоятельство, что указанные высшие психические функции удается сформировать и при отсутствии зрения и слуха, показывает их независимость от их анализаторов и, наоборот, их зависимость от других – подлинных – условий и факторов, по отношению к которым зрение и слух играют лишь роль посредников».

Набравшись научной отваги решать вопрос о том, как формируется наша психика, Эвальд Васильевич Ильенков уже, видимо, без всякой робости включился в незаконченный диспут, участниками которого были Беркли, Дидро и многие другие мыслители прошлого. Спор шел тогда вроде бы по частному поводу, но касался по существу основ философии, отсюда и его накал.

Скандально знаменитый епископ Джордж Беркли, умудрившийся напасть чуть ли не на все современные ему передовые научные течения, издал в начале позапрошлого века трактат «Опыт новой теории зрения», в котором предложил всем желающим поспорить по поводу решения старой проблемы – так называемой задачи Молинэ. Формулировалась она внешне невинно: если слепорожденный вдруг прозреет, узнает ли он хорошо известные ему предметы? Сумеет ли отличить круг от квадрата? Беркли утверждал, что «объект осязания» и «объект зрения» – две не связанные друг с другом вещи, лишь по недоразумению да по привычке объединяемые в единый «комплекс». Поэтому, исходя из его философии, прозревший слепой не сможет зрительно различать пусть даже прекрасно известные ему осязательно предметы. И проделанная в то время операция снятия катаракты как будто бы неопровержимо – ибо экспериментально! – подтвердила правильность берклианской системы взглядов.

Но из этой системы следовало, что понятие образа – это фикция, и наши органы чувств отражают никак не соотносящиеся между собой стороны вещей. Материалисту трудно было примириться с такой капитальной утратой, и сорок лет спустя после выхода трактата Джорджа Беркли Дени Дидро попытался спасти понятие образа. В «Письме о слепых в назидание зрячим» он ввел дополнительное условие в задачу Молинэ, с тем чтобы изменить ее решение, данное Беркли. Если прозревший слепой – математик, доказывал Дидро, то он способен узнать знакомые ему по осязанию предметы и сумеет отличить круг от квадрата, ибо математику под силу выявить те общие и неизменные соотношения, которыми представлен один и тот же объект и в зрении, и в осязании. «Образ» восстанавливался в правах, но ценой сложных геометрических умозаключений и логических операций. И потому наглядные, «простые» соображения Беркли еще долго портили кровь философам.

«Коварство аргументации Беркли, доставившей столько хлопот материалистической философии и психологии, заключается по-видимому в том, что психологическая и гносеологическая проблема «образа» была подменена по существу чисто физиологической проблемой, – пишет Ильенков в статье «Психика человека под «лупой времени». – Если же взглянуть на развитие психики слепоглухонемых с точки зрения, охватывающей более широкий круг факторов, нежели физиология, то оно будет иметь значение экспериментального подтверждения материалистической концепции «образа», того самого подтверждения, которого столь не хватало Дидро в его споре с Беркли. А именно: развитые слепоглухонемые имеют абсолютно тот же, вполне тождественный и адекватный, образ «внешних» (причем очень сложных) предметов, что и люди, воспринимающие этот внешний мир преимущественно с помощью зрения. Достаточно пронаблюдать, с какой поразительной точностью слепоглухонемая Юля Виноградова воспроизводит в пластилине формы и пропорции «ощупанного» ею предмета, даже такого сложного, как деревенская изба со всею ее утварью или контуры оврага, по которому она гуляла…»

Подчеркнуть слово «экспериментально» в своей статье Эвальд Васильевич не посчитал нужным, это сделал я с его согласия.

Витязь в собственной шкуре[7]

Научный детектив: раздвоение, слияние и пересечение потоков сознания

Что отдашь – твоим пребудет.

Шота Руставели

Пролог

Все необычные события начинаются самым будничным образом: кто-то стреляет или стреляется, рождается или умирает, влюбляется, ошибается адресом, срывается в пропасть или выигрывает в лотерею. В этот раз все было по-другому: в редакцию пришел незнакомый мне доселе мужчина и принес написанную им самим, по собственной инициативе, статью, которую практически безо всяких «но» можно было посылать в набор. Он не радовал меня телефонными звонками, согласовывая сроки и объем, не пугал многомесячными перерывами между ними, не утешал рассказами о своих заграничных командировках, ставших на пути исполнения наших с ним планов, и не искушал предложениями о соавторстве. Он просто взял да пришел и, не говоря никаких «не посмотрите ли по диагонали», повоевал немного с замком своей папки и положил передо мною страниц десять машинописи.

«Бойся данайцев, дары приносящих». Конечно, я был обязан сразу насторожиться. Но профессиональная бдительность на миг оставила меня. (Теперь, когда истинный смысл случившегося стал мне ясен, я задним числом во всем виню свое правое полушарие, столь неожиданно отключившееся и потому не сумевшее в нужный момент прийти на помощь левому.) И откуда только она берется, эта вечная вера в чудо? Неужели генетически запрограммировано до конца дней своих жить и надеяться, что в самый нужный момент, посреди пустыни Син, вдруг выпадет с неба манна? Что именно в тот день, когда, казалось бы, во всей вселенной нельзя отыскать умного, захватывающего, современного, не без изящества написанного, но в то же время общедоступного и отвечающего изысканным вкусам журнального начальства материала, откроется вдруг дверь и на пороге окажется милый, застенчивый, невысокого роста блондин в запотевших с мороза роговых очках и достанет из папки нечто десятистраничное – не роман, но и не заметку, а шедевр самого дефицитного размера?..

За пятнадцать лет редакторства ничего похожего не случилось ни со мной, ни с кем из коллег, но миф об Идеальном Авторе, созданный моим же собственным воображением, все эти годы гнездился в сердце. Лишь эта гипотеза хоть как-то объясняет мою тогдашнюю размагниченность. Близился конец последнего присутственного часа девятого июля года от Рождества Христова тысяча девятьсот восемьдесят второго. Как известно, в этот день всякий наделенный чувством самосохранения редактор должен сдать на машинку материалы для предпоследнего, а потому особо ответственного (как, впрочем, и последний, и первый, и четвертый, и пятый, и десятый, да и все другие) номера. Чувство самосохранения у меня наличествовало, беда была с материалом. Не имело смысла звонить по друзьям и знакомым: если бы кто из них невзначай написал пару страниц, мы уже не раз успели бы отпраздновать такое событие. Да и что может побудить серьезного ученого (а других мы, естественно, не печатаем) вдруг ни с того ни с сего взяться за статью для научно-популярного журнала?..

Гонорар? Дика сама мысль об этом. Ведь нам нужны красоты стиля: заголовочки, эпиграфы, мыслям – тесно, словам – просторно и прочие свойственные инженерам человеческих душ бесхитростные приемы. Да лучше за те же деньги поллекции в обществе «Знание» прочитать! Реклама? Престиж? Но бабушка надвое сказала, как посмотрят строгие коллеги, воспитанные в академических традициях, на «публикацию в легкомысленном издании». Тяга к самовыражению? Вот, пожалуй, единственная ниточка, за которую можно тянуть. Не устаю поражаться, как удается ежемесячно наматывать из нее солидный клубок…

«Не было, нет и никогда не будет заветной папочки с голубой тесемочкой, что несет перед собой на вытянутых руках застенчивый блондин невысокого роста». Я как раз заканчивал аутогенную тренировку, призванную спасать от отчаяния – в десятый раз мысленно произносил эту убивающую мечту и сказку фразу, когда дверь тихо заскрипела… Нет, она растворилась резко, как от удара, но все равно мое сердце (в который уж раз!) поразила редакторская брадикардия – восторг узнавания Идеального Автора. «Снип, снап, снурре, пурре, базиллюре, – взмолился я. – Ганс Христиан, ну будь ты хоть раз человеком!»

Высокий, молодой, волосы черные, как смоль, глаза, как у кречета, спущенного с руки. Очки даже в новомодной заграничной оправе были бы для них оскорблением, впрочем, они все равно не могли бы запотеть в июльский зной. Я сразу узнал его. Незнакомец дышал часто и глубоко – видимо, сильно торопился успеть ко мне. Не произнеся ни слова, он взглянул зачем-то на часы, сильными пальцами довольно скоро усмирил замок своей синей с золотым тиснением папки и бросил ее, уже пустую, на журнальный столик. «Пропала наша работа», – машинально подумал я, потому что всего полчаса назад мы с Юрой Рексиным собственноручно отциклевали и покрыли лаком этот предмет роскоши в нашей спартанского вида комнате. Но что мебель, что наш с Юрой тяжкий труд – передо мной на столе лежали, без сомнения, неземные страницы, соединенные самой обычной канцелярской скрепкой. Как сомнамбула, я вперил в них свой взор и тоже в молчании стал читать.

Кто-то, видно, услышал мои молитвы, внял стонам и пеням и воздал мне за веру мою: шла уже восьмая страница, а мне все хотелось, чтобы меня ущипнули – не сон ли это в летний день?

«Счастье никогда не бывает полным». Боюсь, не удастся найти источник для бюро проверки, цитирую этот афоризм по памяти. Но за точность ручаюсь: на десятой странице моего блаженства в комнату впорхнуло наше последнее редакционное приобретение, с именем которого я не успел еще освоиться, и голосом, не терпящим возражений, пригласило в секретариат, где меня, оказывается, ждала телефонная трубка. Просьбу попросить перезвонить по моему номеру я адресовал уже удаляющейся проекции, которую в технике принято называть «вид сзади». И откуда столько прыти у нынешних девиц? Я почему-то полагал, что если не должность, то хотя бы преклонные лета позволяли мне надеяться на то, что во дни оны называлось элементарной вежливостью… Но делать нечего – я встал из-за стола, кивнул незнакомцу в том смысле, что через минуту вернусь, и проследовал в секретариатские дебри.

Разговор состоялся какой-то нелепый и бессмысленный. Впрочем, так часто бывает в конце рабочего дня. Приятный женский голос с еле уловимыми восточными интонациями осведомился, назвав мое имя, отчество и фамилию, я ли у телефона. Положительный ответ привел мою собеседницу в восторг. Она заговорила о моей статье в только что вышедшем номере, неумеренно восхищаясь формой, содержанием и, кажется, чем-то еще. «Я ва-ас пра-а-вильно поняла?» – спрашивала она поминутно, но чувствовалось, что вопросы эти чисто риторические. Лесть, даже грубая, всегда приятна, но я в этот момент думал не о своем литературном успехе у растягивающих звук «а» дам, а о ниспосланном мне свыше авторе, и потому минуте на третьей нашел в себе силы вклиниться с предложением перейти к сути дела. Дела, конечно, никакого не оказалось, одно лишь желание лично поговорить с автором такой замеча-а-тельной статьи, и тогда я назвал номер своего телефона и попросил позвонить мне завтра, а лучше в понедельник на той неделе.

– Но ведь мы еще не говорим трех минут, – как-то странно, почти жалобно сказала она.

– А зачем вам нужны эти три минуты? – спросил я, не вкладывая в свои слова ровно никакого смысла и лишь чисто рефлекторно реагируя на необычность словесной конструкции. Но мой вопрос, видимо, смутил ее. «Досвида-а-нья», – произнесла трубка, и короткие гудки отпустили меня восвояси.

Незнакомца в комнате не было. Лишь смазанный синей с золотым тиснением папкой лак на журнальном столике напоминал о его недавнем присутствии. Я бросился к столу, думая о самом страшном. Но рукопись нетронутой покоилась на нем, открытая все на той же последней странице. Успокоившись, я дочитал ее до конца.

И сразу возникла бездна вопросов.

«…дает основание считать предысторию вопроса законченной». Такое завершение статьи предполагает продолжение, но где оно? Планирует ли автор уложиться в две публикации или же на уме у него сериал из бесконечного числа кусков? Тогда все это представляет для меня чисто академический интерес – напечатать сего мы все равно не сможем. И кто он, таинственный благодетель, – доктор, кандидат, эмэнэс или же неизвестный мне представитель нашей пишущей братии? Последнее предположение я отверг сразу: узок круг этих подвижников и каждого из них мы знаем в лицо. Я взглянул в начало статьи. Имя автора там не значилось. Ни на последней странице, ни на ее обороте, ни вообще где бы то ни было не содержалось никаких сведений о человеке, который создал заинтересовавшую меня худпродукцию, – ни его должности, ни места работы, ни адреса, ни телефона. Впервые в жизни я пожалел, что к тексту не приколоты обязательные графоманские многостраничные мемуары, кокетливо называемые «Коротко об авторе».

Оставалось разве что, подобно верной Джули, взять след и пуститься в погоню. Но едва ли я напоминал собой своего тихого ирландского сеттера, когда пронесся по всем редакционным комнатам, не исключая кабинета главного редактора. Незнакомца никто не видел и не слышал. Для разрядки я поскандалил немного с девицами из секретариата, но они, как всегда, настолько погружены были в свою сложную внутреннюю жизнь, что не заметили бы и слона, случайно забредшего в наш подвал.

Я вновь вернулся к себе и стал лихорадочно размышлять. Не для того люди приходят в редакцию и приносят туда плоды своих нелегких трудов, чтобы потом бесследно исчезать. Это раз. А два: всякий более или менее осмысленный набор слов, как известно, несет в себе некоторую информацию о создавшем его авторе, следовательно, остается еще один путь – тщательный текстологический анализ.

Я придвинул к себе лампу, уселся поудобнее и стал под новым углом зрения изучать эти становящиеся все более загадочными страницы.

Пожизненные соавторы «Что значит эта парность?..»

1

…Нет, думаю я о нем без теплоты. И тем более сердечности. Я вообще о нем не думаю.

Вы, кажется, еще о чем-то спросили? Не слышал. Нельзя ли погромче и поотчетливее? Слух, простите, у меня прекрасный. Это у вас все слова сливаются.

…А, снова о нем. Ну он не мне чета. Вот он-то как раз любит поговорить! Хлебом не корми. Начнет – остановиться не может. Опрашивать не надо – сам отвечает. Уж, кажется, шепотом ему что скажешь – расслышит. И притом глух как тетеря. Дождь идет, вода плещется, собака лает, часы бьют – для него это все одно. Плач, смех, кукареканье – просто «шум», «помехи». Помехи – для чего? Для его разглагольствований. Излагает. Словно граммофон. Без интонаций. Без чувства. Без толка. Без расстановки. Как пономарь. И голос какой-то у него гнусавый, носовой. А то вдруг – лающий, отрывистый. И добро бы, коль сам словно заигранная пластинка, так прислушивался бы, как люди говорят. Куда там! Тут включили радио. Что-то она говорит, сначала угрожает, потом умоляет. А в ответ ей он сначала возмущается, но под конец смягчается. Жалеет. Так наш-то все это пропускает мимо ушей. Ему, видите ли, важно попять, о чем идет речь. Подавай, стало быть, смысл слов. А станция попалась какая-то не то афганская, не то таиландская! Так он еще дня два какие-то слоги все сравнивал. Все докапывался до смысла. Мужской голос от женского – поверите? – отличить не сумел. Что ссорятся, что милуются – ему безразлично. А смысл какой-то ищет. Смех и слезы…

О музыке вообще молчу. Ни одной, даже простенькой, мелодии спеть не может. Фальшивит так, что хоть плачь. «Дубинушку» от «Аве Мария» не отличает. Но, конечно, судить берется обо всем. «Это, – говорит, – камерное произведение, а это – старинный романс». И, натурально, пальцем в небо. Молчал бы уж лучше… Только и умеет, что отбивать ритм.

И видит он тоже как-то не по-людски. Скажем, нарисована рыба без хвоста. Спрашиваем: чего ей не хватает? Не знает. И догадаться не может. Думает, думает, губами шевелит… и все без толку. Но зато, помню, проводили с нами такой опыт. Четыре карточки, на двух арабские «5» и «10», на двух римские «V» и «X». Надо разделить их на две группы, чтобы схояше цифры оказались вместе. Тут он и секунды не думал, мгновения не колебался. Раз! – и рядом лежат «5» и «V», а в другой кучке – «10» и «X». Потому, видите ли, что там – пятерки, а тут – десятки. А что не похожи одна на другую, что цифры вовсе разные – ему наплевать. И после этого говорят, что он мыслит логически!

Если это и есть логика, то я как-нибудь без нее обойдусь. Что в ней толку? Стоит наш логик у окна, смотрит на снег и думает: «Какое же теперь время года?» Рассуждает строго научно: «Какой сейчас месяц? – Январь. – Летний это месяц или зимний? – Зимний. – Следовательно, сейчас зима». И года не прошло – сообразил. Интересно, если посадить его в сугроб, быстрее бы он свои выводы из посылок получил?

Память у него, конечно, чудовищная. Всю школьную премудрость помнит, словно вчера вызубрил. Стихотворение прочел – завтра наизусть рассказывает. Но и тут… Беседует с человеком, ест, кажется, его глазами, а к вечеру уже в лицо не узнает.

Ну нет, нет у него этого… как его… образного мышления. Плохо дело. Да и вообще чего хорошего вокруг? Ну почему, спрашивается, должен я всю жизнь ходить в одной упряжке с человеком, который ничего вокруг себя не видит и не слышит? С ходячим арифмометром, с логической машиной. Зачем мне видеть его вечную дурацкую улыбку? К чему мне его зимой и летом хорошее настроение и… забыл слово… оптимизм, кажется? И наконец, что общего у меня с этим мальчишкой? Ведь он моложе меня лет эдак на… Ладно, замнем для ясности.

2

С удивительным человеком свела меня счастливая судьба… Поразительно, необъяснимо: он всегда мрачен, огорчен, эмоционально подавлен – это он-то, умеющий воспринимать жизнь сразу всем своим существом, способный, казалось бы, радоваться, как ребенок, всему вокруг. Он для меня – сплошная загадка, живая алогичность. Там, где я, напрягая умственные силы, тысячу раз проверяя себя, нахожу, наконец, решение, он делает это шутя, в мгновение ока. Выбраться из леса для него – пустяк, он и не рассуждает вовсе, едва ли знает даже, на север или на запад надо идти, он просто смотрит на какие-то деревья, полянки и с уверенностью утверждает, что «тут мы шли».

Порой мне чудится, что он понимает язык птиц и зверей. Это, разумеется, не так, просто ему дан дар слышать те же слова, что и мне, но находить в них иной смысл. Ту же фразу, слово в слово, он воспринимает то как угрозу, то как совет, а то усматривает в ней дружеское приветствие. Честно говоря, он не слишком способен к языкам, да и на своем родном говорит почти что из-под палки. Но вот раз мы вдвоем слушали радиопередачу, в которой я не понял ничего, хотя и сумел выделить пять-шесть знакомых корней, а он, не затрудняясь даже вслушаться в текст, не высказав ни одного предположения о том, к какой группе языков может принадлежать тот, что мы с ним слышали, вдруг без тени сомнения изложил мне общую канву происходящего, причем у него появился диалог, действующие лица – мужчина и женщина – и даже некий довольно сентиментальный сюжет с угрозами и проклятиями в начале и слезами всепрощения в финале. Странное, мистическое проникновение в суть событий – вот чем он поражает меня ежедневно.

Судите сами. В тех бессмысленных, не несущих никакой разумной информации звуках, что всегда можно услышать вокруг, он различает свои «языки»: что-то ему говорят петух и стенные часы, он выделяет из этой какофонии отдельные голоса. Но чуть более сложная фраза на родном языке приводит его в недоумение. Часто он вообще не отвечает, то есть ничего не произносит, а делает несколько движений руками или же ограничивается гримасой. Его ухо, столь чувствительное к различным шумам, становится удивительно грубым инструментом, едва дело доходит до обычной, нормальной человеческой речи. Он едва различает слова, мой почти дикторский голос не кажется ему достаточно отчетливым, да и вообще приходится по нескольку раз обращать его внимание на то, что задан какой-то вопрос, требующий словесного ответа.

Его стихия – музыка. Не ритм, который я улавливаю лучше, чем он, а сама мелодия. Услышал – и она стала его, он не может удержаться, чтобы не напевать ее, до того, впрочем, момента, пока новый музыкальный образ не вытеснит прежний. Но для меня вещь невозможная – и завтра, и послезавтра он легко повторит любую, такт за тактом, соблюдая нужную длительность звуков, их высоту, ритм, тональность. И притом ни малейших догадок о том, что представляет собой данная мелодия – марш или менуэт, отрывок из детской песенки или тему симфонии.

Он руководствуется своей, непонятной мне логикой. Делит, например, цифры по признаку схожести, соединяя вместе все римские и арабские, в его понимании шрифтовое единство важнее смыслового, такой пустяк, как начертание, перевешивает в его сознании содержание!

Есть у него, разумеется, и недостатки, но они, как и у всякого человека, продолжение достоинств. Школа, институт, годы работы, накопления знаний – всего этого словно не было в его жизни. Даже термины не удержались в его памяти, не говоря уж о сложных понятиях и тем более – тут бы он наверняка расхохотался! – о философских категориях. Он помнит березу за окном в первом классе, запах пончиков в школьном буфете и горелой изоляции в институтской лаборатории, но из-за чего она сгорела и что прошло мимо его сознания, пока он впечатывал в свой мозг образ никому не нужной березы – нет уж, увольте, на такие мелочи он не разменивается.

Он намного старше меня и, следовательно, мудрее. Его способ видеть мир и ориентироваться в нем надежней, ибо проверен многократно и в самых суровых испытаниях. И все-таки завидую ли я ему? Нет и еще раз нет. Ведь в конце концов я могу считать, что все его умения и навыки – это лишь фундамент для моего аналитического мышления. Если бы вдруг некто стал выяснять, кто из нас более человек, то не ему, а мне досталось бы это высокое звание.

И тем не менее я рад, что мы вместе, что я всегда могу воспользоваться его интуицией, прозрением, опытом, инсайтом, озарением – одним словом, припасть к тому источнику мистических, не поддающихся осознанию сил, которым он обладает.

Я горжусь им, ценю его и, может быть, люблю, но не имею никаких оснований испытывать комплекс неполноценности, поскольку самый элементарный анализ показывает, что в нашем жизненном соавторстве я сторона, далеко не безвозмездно берущая: несть числа ситуациям, когда он без меня оказался бы беспомощнее ребенка.

3(1+2)

Да, они соавторы. Их совместное творчество ежесекундно создает мое неповторимое «я», делает меня то раздражающе рассудочным, то склонным к неожиданным решениям, вызванным лишь смутными представлениями, позволяет схватить целиком образ или настроение, но дает возможность и разъять на части свои ощущения, и подвергнуть их пристальному изучению. Эти два человека, живущие во мне, их сотрудничество, переходящее в соперничество, их борьба, порожденная взаимопомощью, сформировали мою личность. По сути, я побочный результат их неустанной деятельности, направленной к какой-то непонятной мне цели, я пешка в их странной игре или, скорее, все фигуры вместе с доской, на которой игра эта происходит. Меня как такового, стало быть, нет. Все мои вспышки страстей или приступы самоограничения обязаны не моей воле или безволию, а перипетиям противоборства двух не зависящих от меня людей. Я, свободный человек в свободной стране, на самом деле их интеллектуальный раб, слепо подчиняющийся в каждом душевном движении сложившемуся раскладу сил.

Но если ситуация осознана с такой прозрачной четкостью, то о каком интеллектуальном рабстве может идти речь? Если я почти физически ощущаю эти две живущие во мне индивидуальности и могу вызвать в своем воображении яркий, объемный образ той и другой, то, стало быть, я их господин, владыка, их мать и отец, на худой конец – их сын, но уж никак не безвольный слуга. И чем больше я знаю о них, их силе и слабости, их происхождении, развитии и перспективах, открытых перед ними, об их страхах и влечениях, тем могучее становимся мы все трое: я и…

И кто же? Нет, не плод моей разыгравшейся фантазии, а вполне реальные левое и правое полушария моего мозга. «Левый мозг» и «Правый мозг», как стало принято говорить в последние годы, когда выяснилось, насколько непохожи одна на другую эти две половины нашего «я». Два десятилетия прошли с той поры, как впервые полушарная симметрия стала предметом серьезного научного изучения. Читающая публика так или иначе приобщилась к потоку информации, связанной с этими исследованиями. Тут нет надежды поразить сенсацией – всего лишь сведение воедино ранее известных фактов.

…У истоков, видимо, все-таки Павлов. «Жизнь отчетливо указывает на две категории людей: художников и мыслителей, между ними резкая разница. Одни – художники… захватывают действительность целиком, сплошь, сполна, живую действительность, без всякого дробления… Другие – мыслители, именно дробят ее… делая из нее какой-то временный скелет, и затем только постепенно как бы снова собирают ее части и стараются их таким образом оживить», – сказано им почти полвека назад. Тогда наука о мозге не могла подвести под эту классификацию никаких анатомических обоснований, поскольку ничего еще не знала об истинной роли левого и правого полушарий. Уже тогда было, конечно, известно, что все нервные пути, идущие к мышцам, к глазам, ушам, то есть к «исполнительным органам» и «чувствительным элементам», перекрещиваются в мозгу таким образом, что правое полушарие управляет левой половиной тела, а левое – правой. Но считалось, что к высшим психическим функциям правое полушарие никакого отношения не имеет – речь, память, интеллект сосредоточены только «слева», а морфологически точно такое же правое полушарие – функционально нечто вроде аппендикса: «малое», «немое» и даже «глупое», бесполезное или в лучшем случае подчиненное «большому», «доминантному» левому.

Павловское наблюдение готово было перерасти в догадку. Хорошие, внимательные клиницисты уже тогда знали, что травма правого полушария не проходит бесследно. Что-то неуловимое случается порой с больным: даже если он говорит, все понимает, все видит и слышит… то все равно это уже не он! Вдумчивые анатомы уже тогда задавали себе вопрос: зачем нужно мозгу такое мощное образование, как мозолистое тело – двести миллионов нервных волокон, соединяющих между собой обе его половины. Подобной толщины «кабеля» природа не проложила больше нигде, а это не такой инженер, чтобы сделать что-то просто так, безо всякого смысла. (Знаменитый нейрофизиолог Карл Лэшли вынужден был признать, что единственная очевидная функция, которую можно приписать мозолистому телу, чисто механическая: оно не дает двум полушариям слишком далеко уходить одно от другого.) И наконец, существовали соображения самого общего плана: наше тело симметрично – два глаза, два уха, две руки и две ноги, две почки, два легких, и все нужно, все при деле. Нет причин, чтобы мозг, тоже симметричный, был наполовину тунеядцем. Менее всего другого мозг мог допустить подобную бессмыслицу.

Далее идут эксперименты с животными, но их придется сбросить со счетов. Да, условный рефлекс, выработанный одной половиной мозга, оказывается усвоенным и другой его половиной; да, если перерезано мозолистое тело и все другие пути, соединяющие оба полушария, крыса или обезьяна могут вести себя совершенно различно в зависимости от того, подан сигнал «слева» или «справа» – расщепленный мозг допускает раздельное обучение двух своих половин. Все это так, но условный рефлекс – это еще не тип личности. Впрочем, и меньшие братья могут подарить намек-другой. Удалось установить, что все без исключения – и рыбы, и амфибии, и млекопитающие – лишаются способности точно определять, где находится источник звука, света или запаха, если мозг их располовинен. Лишь совместная работа двух половин мозга, их сложное и тонкое взаимодействие позволяют волку преследовать зайца, а зайцу спасаться от него.

В конце тридцатых годов нейрохирурги впервые разделили и человеческий мозг, разумеется, в чисто медицинских целях: чтобы облегчить страдания людей, пораженных особо острой формой эпилепсии. (Уильям Маккалок, перефразируя слова своего коллеги Карла Лэшли, говорил полушутя-полусерьезно, что единственной известной ему функцией нервной ткани, соединяющей два полушария, является передача импульсов при эпилептическом припадке.) Идея операции зиждилась на довольно простом допущении: если вдвое сократить пути распространения возбуждения из очага, где оно почему-то возникает, то вероятность припадка уменьшится, потому что волны болезненной активности могут затухнуть. И действительно, многие пациенты испытали огромное облегчение, а у некоторых из них эпилепсия исчезла совсем. Но самым удивительным было другое: грубое оперативное вмешательство в жизнь мозга никак не сказывалось на поведении больных! К этому времени стали известны несколько случаев, когда человек рождался без мозолистого тела, и снова отсутствие двухсот миллионов каналов связи мозга не делало его в чем-то ущербным.

Среди многих ученых загадка эта долгие годы волновала американского нейрофизиолога Роджера Сперри. Многолетние опыты на кошках и обезьянах привели его в тупик. Получалось, что мозолистое тело, связывая между собой симметричные точки левого и правого полушарий, лишь усложняет жизнь животным.

«Таким образом, – говорил он на симпозиуме по самоорганизующимся системам в июне 1961 года, – вопрос стоит так: «Какую выгоду с инженерной точки зрения дает обладание этой огромной системой пересекающихся волокон, связывающих идентичные точки в двух полушариях?.. За исключением редких случаев, когда две половины поля зрения и тела являются зеркальными отражениями друг друга, такое взаимодействие, по-видимому, только запутывает дело». Но в том же 1961 году судьба предоставила Сперри возможность исследовать больного, у которого был полностью разделен мозг. Эпилептические припадки необыкновенной жестокости, вызванные осколком, поразившим его мозг во время войны, полностью прекратились. Пациент не только излечился от недуга, он стал заметно лучше, чем до ранения, справляться с жизненными неурядицами, характер его улучшился, некоторые способности обострились. «Но поверхностная нормальность, – вспоминал Сперри спустя многие годы, – казалось, скрывала некоторые удивительные изменения в его внутреннем мире. По сути, у меня не было никаких оснований для такого утверждения, одни лишь подозрения, которые предстояло проверить». И он поручил своему ученику Майклу Газзаниге провести самое тщательное изучение бывшего больного.

Работа эта принесла Сперри и Газзаниге известность, науке – первые важные результаты о роли двух полушарий человеческого мозга, а нам дает основание считать предысторию вопроса законченной.

Этой уже цитированной ранее фразой статья заканчивалась.

Я еще немного помусолил текст, пытаясь отыскать хоть какие-нибудь зацепки. Сама тема не позволяла делать никаких определенных выводов – асимметричный полушарный бум вот-вот должен был перекочевать из научных дискуссий на научно-популярные страницы. Мысль заняться лево-правым мозгом носилась в воздухе, которым дышат редакции, – я сам, говоря по чести, много раз примеривался к этой теме, но все не мог набраться решимости. Литературный ход – вести повествование то от лица левого, то правого полушария, а то и от целого, нерасполовиненного по воле автора мозга – тоже не говорил ни о чем. Идея могла прийти в голову кому угодно. Подзаголовок «Что значит эта парность?..» звучал цитатой, по-моему, из Павлова – подобные строки встречались мне где-то раньше. Но и это не давало никакого ключа к разгадке личности автора статьи. И только имя Роджера Сперри о чем-то напоминало. Сперри… Роджер… Нобелевская премия 1981 года по медицине за исследования полушарной асимметрии… Да, я его безусловно знал.

Воспоминания навалились на меня неожиданные, как опечатка, и неотвратимые, как следующий за нею выговор. Лет десять назад (да, десять лет уж точно прошло с той поры…) я сам писал в этом журнале о Роджере Сперри, точнее, о его выступлении на симпозиуме по самоорганизующимся системам, который проходил в июне 1961 года на вилле Аллертон в 25 милях от Иллинойского университета[8]. Подшивка журнала за те годы в порядке редкостного исключения не потерялась, не была растащена по комнатам или роздана друзьям и знакомым. На всякий случай я счел это добрым предзнаменованием.

Нужная страница нашлась почти сразу: «Нет ни одного специалиста по надежности электронных устройств, – не без любопытства читал я свой собственный текст десятилетней давности, – который бы не говорил с восхищением о том, как безотказно работает наш мозг – из-за того, что все его элементы по многу раз соединены друг с другом. На симпозиуме в Аллертоне дань этим рассуждениям отдал калифорниец Сперри. «Большинству из вас известно, – говорил он, – что когда в мозгу имеется рана или даже когда удалена целая доля полушария, – например, височная или передняя доля, – механизм мозга продолжает работать настолько хорошо, что трудно заподозрить какой-либо дефект… Как резко контрастирует с живучестью мозга ненадежность построенных человеком электронных цепей, где одна-единственная перегоревшая лампочка или сломанная проволочка производит разрушительный эффект!» – патетически восклицает Сперри».

Конец цитаты из трудов одного некогда восторженного автора. Да, мы были тогда дерзкими парнями – разбрасывались восклицательными знаками налево и направо. Но и то сказать, некоторое право к тому имели: о самоорганизации в те годы мало кто говорил, а об аллертонском симпозиуме и вообще только наш журнал рассказал читателям, – главным образом потому, что один из его сотрудников все никак не мог забыть, с чего начиналась его журналистская карьера. А начиналась она, между прочим, с интервью с Норбертом Винером, отцом, к слову сказать, кибернетики, которая, в свою очередь, мать самоорганизации.

…Поток воспоминаний уносил меня дальше, чем это требовалось для дела, а кроме того, я достаточно уже распушил перья, чтобы считать, что получил необходимую для работы положительную эмоцию. Поэтому один из живущих во мне людей – а именно левый, логичный и рациональный – направил мемуарную энергию в иное русло: я вспомнил, как ревниво следил после той публикации, не доберется ли еще кто-нибудь до симпозиума по самоорганизующимся системам, и как доволен был, что опасения мои оказались напрасными.

Ну и что? А то, что таинственный мистер Икс, навестивший меня час назад, либо читал те же, что и я, материалы, либо же следил за моими работами. В обоих случаях вывод отсюда следовал один: между мною и автором «Пожизненных соавторов» существовала какая-то связь, то есть его явление народу в нашем подвале было неслучайным. Пришел, ибо не мог не прийти…

Нельзя сказать, что вся эта пинкертоновщина была мне по душе, но желание жестом фокусника положить на стол начальству вполне сносный опус да вдобавок еще намекнуть на возможное продолжение было столь сильно, что я решил во что бы то ни стало добраться до его автора в исторически кратчайшие сроки.

Но тут в комнату вошли Таня Бунинская и Юра Рексин и с деловым видом направились каждый к своему столу. Теперь весь экипаж был на месте, из чего я справедливо заключил, что рабочий день кончился, и, следовательно, прекратилась редакционная суета и беготня, и наступил момент, когда можно немного поработать. Общность территории, языка, судеб и одной на всех троих пишущей машинки сплотила нас до такой степени, что вторая сигнальная система практически была нам не нужна: мы понимали друг друга, и даже слова не служили тому помехой.

Короткими, рублеными фразами, исключительно правополушарно, я изложил происшедший со мной казус, штрихпунктиром наметил логику своих рассуждений, не скрывая ни намерения поставить случившееся чудо на службу журнальным и собственным интересам, ни некоторых опасений по поводу того, поймет ли читатель всю прелесть нового жанра – статьи-анонимки. Таня схватила суть дела мгновенно.

– А что тебе за дело до настоящей фамилии? – спросила она. – Ставь любую, условную, сдавай материал, а там видно будет. Появится же он когда-нибудь. А нет, обойдемся псевдонимом.

– Напиши: доктор психологических наук Ю. Субботин, – поддержал ее Юра, но, видимо, нечаянно наступил на одну из невидимых миру Таниных мозолей. Она взглянула на него так, словно он разругал на летучке лучший ее материал. Юра медленно снял очки и стал пальцами протирать стекла. Это означало, что удивление его было предельным и, безусловно, искренним – человек не властен над своими рефлексами. Я же проявил эмоциональную тупость и не придал этому нелепому эпизоду ровно никакого значения, отнеся его на счет милых капризов, – явления из области так называемой иррациональной девичьей логики, пытаться постичь которую я категорически запретил себе много лет назад. Да и не мог я в тот момент следить за движениями тонкой женской души (понимать ее мне не дано от роду), ибо голова занята была другим. Как раз в эти дни прежняя журнальная кампания за статьи с продолжением, которые, как известно, особенно привлекают читателей, заставляя их с нетерпением ждать следующего номера и все эти долгие недели чувствовать себя сопричастными к работе редакции, и тем укрепляют их верность ей, сменялась борьбой за лаконичные, умещающиеся на нескольких страницах публикации, – они, как хорошо все знают, только и нужны занятым и не склонным к долгому чтению подписчикам. Массы все больше пронизывала идея, что отсылать читателя к следующему номеру – значит оскорбить его в лучших чувствах, заставить целый месяц злиться на редакцию и, может быть, даже переметнуться к другим изданиям. Я пережил уже несколько подобных крутых перемен курса (их периодичность – три-четыре года) и знал по опыту, что открыто идти против течения в этих случаях – чистейшее донкихотство. И потому скрыл от товарищей по перу, что статья по самой своей структуре требует продолжения, и, стало быть, Танин совет, в любом другом случае безукоризненный, теперь бессмыслен: мне все равно нужен сгинувший автор или, еще лучше, его наследники, сохранившие архив. Что же касается мысли взять псевдоним «Ю. Субботин», то здесь необходимо небольшое отступление.

Юрий Анатольевич Субботин – лицо вполне реальное. В редакции впервые появился около года назад как мой приятель и потенциальный автор. Писаной строчки от него мы не дождались, зато он со всеми перезнакомился и стал в журнале своим человеком. В последние недели зачастил к Тане, и они что-то вдвоем напряженно обсуждали, не посвящая меня в свои игры. Таковы объективные факты. А субъективно дело выглядит вовсе не такой уж идиллией. Редактор, как известно, – существо территориальное: он вынужден охранять пределы своих журнальных интересов и вести неустанную борьбу за авторов и темы с особями своего вида без различия пола и возраста. Поэтому Танино поведение, строго говоря, противоречило профессиональной этике, и я мог бы подвергнуть ее единодушному осуждению. Но стратегически это было бы бессмысленно, далее вредно. Во-первых, я был убежден, что далее ее вкрадчивая и обволакивающая манера обращения с людьми в данном случае не даст результата: ничего, кроме научных статей, Субботин в жизни не создаст. А во-вторых, мне выгодно было приобрести право на сатисфакцию, и я продумывал возможную акцию возмездия, втихомолку приглядываясь к взращенным Таней кадрам. Прямой и бесхитростный Рексин не понимал, очевидно, всей глубины интриги и по-своему заступился за мою якобы попранную честь. Отсюда и Танина болезненная реакция на его внешне невинное предложение. Если, разумеется, законы нормальной человеческой логики применимы к женскому правополушарному мышлению – эту оговорку я теперь никогда не забываю делать.

Состояние душевного комфорта для мыслящего существа – одно из самых опасных: оно впадает в благодушие и теряет широту мышления (если она свойственна ему). Просвещенный анонимным автором, я чувствовал себя мудрым змием, коему ведомо все, что было, есть и будет, и в качестве такового взял злополучную статью, вписал в правом верхнем углу субботинскую фамилию со всеми полагающимися научными титулами и понес ее к главному редактору. В конце концов, говорят же на Востоке: «Послушай женщину и поступи наоборот»…

Так я встал на путь авантюризма и обмана, поддался на провокацию, не разглядел западни, проглотил наживку вместе с крючком и позволил вражескому коню заночевать в своей Трое. Ненужное зачеркнуть.

Завязка

В жизни каждого человека бывает момент, когда работа, которой он занят, вдруг начинает казаться имеющей некоторый особый, сокровенный смысл. Умопомрачение наступает внезапно, причины, вызывающие его, не установлены, можно, стало быть, предполагать и вирусную природу. Известно лишь, что пока где-то в глубинах коры обоих больших полушарий бушует это цунами, случается порой натворить столько глупостей, что на обдумывание их уходит все время до следующего приступа. Ни возраст, ни пол, ни ученое звание, ни вообще любое из человеческих качеств или анкетных данных не могут служить защитой от вспышки комплекса полноценности. Симптомы наблюдаются самые неожиданные, у меня, например, заболевание вылилось в навязчивую идею, будто бы всякая настоящая литература является литературой научно-популярной. Булгаковский «Театральный роман» весь держится на шестеренках и пружинках закулисной жизни, по сути, он – руководство для начинающего драматурга, написанное заботливой и, как всякий хороший «научпоп», талантливой рукой. Чапековские «Как это делается» – опять-таки образец работы популяризатора кинематографического, газетного и театрального производства. Нечего говорить о нашумевших романах Артура Хейли. И «Отель», и «Колеса», и «Окончательиый диагноз», и «Аэропорт» интересны описанием технологии: как устроена гостиница со всеми ее службами; что нужно, чтобы выпустить новый автомобиль; кто, как и почему заботится о нашем здоровье или пренебрегает им в лечебном учреждении; какова сложная механика самолетного мира с его взлетами и посадками, пилотами и стюардессами, диспетчерами и страховыми агентами. Прелесть «Робинзона Крузо» – именно в точности и подробности описаний каждого дня и поступка: строительства дома, устройства огорода, приручения коз. Уберите из «Гамлета» Эльсинор со всеми сложностями его социальной машины, очистите Шекспира от скрупулезного рассказа о деталях и частностях человеческих отношений и взаимосвязей – останутся лишь мятущиеся по сцене фигуры. Что, как и почему – три кита научпопа держат на себе все, что стоит читать и перечитывать.

Так полагал я тем летом, и каждый новый силлогизм дарил мне бодрость и оптимизм. Лили дожди и сияло солнце, упрямилось машбюро и геройствовали художники, главный редактор рубил все подряд и секретариатские девушки стали приносить нам чай прямо на рабочее место – все шло своим чередом, радости сменяли печали, верстки следовали за гранками, и лишь я один выбился из общей колеи. Спокойное, ровное настроение не покидало меня. Как теперь я понимаю, причина всех моих тогдашних бед в том, что левое полушарие полностью возобладало и стало, в частности, строить свои собственные абстрактные теории – о примате научно-популярной литературы, например.

А в то же время именно мне больше, чем кому-либо еще, следовало бы проявить беспокойство. Не ведая подвоха, главный редактор подписал статью лже-Субботина, и она ушла в набор. Более того, санкционировано было продолжение. Таким образом, всего один месяц оставался мне и для выяснения истинного авторства, и для сдачи окончания статьи. День, однако, шел за днем, и петля на моей шее затягивалась все туже. Тогда я решил подстраховаться и, несмотря на все свои и Танины интриги, позвонил Субботину, совершенно пропавшему из поля зрения, и предупредил его, что в одном из номеров журнала, возможно, появится его статья, посвященная полушарной асимметрии. Он стал что-то возражать, задавать какие-то ненужные вопросы, но я, сославшись на страшную занятость, не дослушав, повесил трубку. Самая острая проблема хоть как-то, но была на время решена, а окончание статьи могло еще и подождать.

Разговор этот состоялся в пятницу, а в понедельник мне на стол положили большой конверт, разрезав который, я сразу же увидел, что спасен. К долгожданной второй половине рассказа о левом и правом полушариях приложено было еще и небольшое послание. Отложив его пока в сторону, я стал читать текст статьи – желание узнать, чем же закончил автор свою историю, снедало меня.

«…Как понимать, как представлять себе одновременную деятельность больших полушарий?»

Немного тренировки. Небольшое усилие. И главное, чуть-чуть воображения. Устроим себе мысленно пробу Вада. Разумеется, левостороннюю.

Этот японец днем и ночью представлял себе анатомический атлас. Иначе как бы он додумался, что можно легко и просто выключить одно полушарие? К каждому идет своя артерия, питающая его кровью. Значит, стоит ввести в одну из них снотворное… Так, набираем в шприц барбитурат. Осторожно вонзаем иглу. Нажимаем поршень. Левая половина затихает. Засыпает. Выключается.

И сразу изменяется мир вокруг.

Первое и самое непонятное: вдруг безо всякой причины портится настроение. Приходит раздражительность, недовольство. Будто ранней весной, когда кровь кипит. Все неопределенно. Расплывчато. Речь затрудняется. Сложнее подбирать слова. Особенно глаголы и происшедшие от них существительные. Начинаешь говорить короткими, рублеными фразами. Словно посылаешь телеграммы. Слух остается прежним. Но слова почему-то не удается расслышать. Хотя жужжание мухи, куда более тихое, улавливается прекрасно. Вообще говорить совсем не хочется. Когда обращаются с вопросом, первое время этого даже не замечаешь. Из памяти вдруг исчезают все премудрости, накопленные за годы учебы. Почти невозможным становится запоминать слова. Да они и не нужны. Мир обходится без слов.

Но зато как резко обостряется восприятие обычного, несловесного мира. В пении птиц слышно и понятно каждое коленце. Каждая рулада. Даже автомобильный двигатель заговорил о своих бедах.

Вот стучат клапана. Вот полязгивает цепь. Вот посвистывает где-то около карбюратора воздух. Всякий предмет приобретает свое собственное лицо. У этой чашки чуть расплылся кобальт. У той – рисунок немного другой. Ну а эта и вовсе не гжельская, а просто синяя с белым. Слова, конечно, ускользают из памяти. Да и смысл их не всегда ясен. Но сколь много говорит интонация, с которой они сказаны. Тембр голоса – вот это не забывается никогда. Мир наполняется музыкой. Красками. Деталями. Милыми штрихами. Он ощущается остро и четко. Ты живешь «сейчас» и «здесь».

Идея Вада чисто логическая. Поскольку стоит задача отключить лишь одно из полушарий, то, следовательно, надо определить, в чем они отличаются, чтобы на этой разнице сыграть. Именно так, идя строго аналитическим путем, он вспомнил о двух сонных артериях, а далее решение тривиально. Проба Вада, кстати, совсем не безболезненна, притом усыпление полушария длится всего около минуты – едва ли стоит «устраивать» ее себе, разве что мысленно. Есть ведь и другие способы «прослушать» работу полушарий по отдельности. Например, дихотические тесты. Они тоже основаны на четком понимании строения мозга. Известно, что правое ухо и правое поле зрения связаны более мощными путями с левым полушарием, а левое ухо и левое поле зрения – с правым. Если одновременно предъявить правым и левым органам чувств разный материал, то можно многое сказать о деятельности каждого полушария. Это и есть дихотическая проба. Когда в наушниках одновременно звучат два разных слова, у большинства здоровых людей наблюдается «эффект правого уха»: они воспринимают лишь то, что услышали справа. Но если в тех же условиях конкуренции двух полушарий дается наглядный, а не словесный материал – геометрические фигуры, а не буквы или слова, – то испытуемый демонстрирует «эффект левого глаза»: он распознает лишь то, что экспериментатор размещает в его левом поле зрения.

Есть, однако, еще один чрезвычайно удобный способ заставить большие полушария мозга действовать поодиночке. Точное название его – «односторонний электросудорожный шок». Электрический ток подается на одну половину мозга, и она отключается. Исторически сложилось так, что из осторожности начали с правого полушария, считая его менее важным. Будет логично, если мы не станем нарушать традиции. Приготовились? Включаем ток.

…Четким, прозрачно-ясным становится мир. Следствия вытекают из причин с полной очевидностью, сами просятся на язык точные, чеканные формулировки. Легко и радостно на душе, словно солнечной осенью, ход логических построений не замутнен ничем, в голове хрустальное спокойствие, кровь течет медленно и ровно, быть может, слегка свежо, но это лишь помогает думать. Мозг спешит проникнуть в мысль собеседника, легко схватывает каждое его слово, даже произнесенное шепотом. Единственно, что слегка раздражает, – никому не нужное гримасничание и нелепые жесты, которыми он сопровождает свою речь. Правда, если отвернуться, то нельзя узнать, кто именно говорит с тобой, – старый знакомый или случайный собеседник, мужчина, женщина или ребенок, но какое это имеет значение? Ведь важна сама мысль, а не то, кем или как она высказана.

Память услужливо извлекает из своих кладовых забытые, казалось, сведения, в сознании звучат стихи, заученные в детстве, хоть сейчас готов сдавать экзамен за среднюю школу, а сколько воды утекло с тех пор.

Удивительно ровное, хорошее настроение – не беспокоят даже те бессмысленные звуки, что несутся с улицы. Зачем они, в чем смысл колебаний воздуха, вызвавших их? А, это, кажется, музыка. Да, так и есть – в окне напротив кто-то ставит пластинку на проигрыватель. Так, а это уже другая пластинка или все та же? Не совсем ясно, но и тут нет повода для расстройства: в конце концов главное установлено – одна мелодия или две, но музыка эстрадная.

Любопытно, что это вокруг? Поскольку имел место электрошок, очевидно, что находимся в больнице. Поразительно: в памяти удержался ее номер, имя врача, все, что связано с целью пребывания здесь, но вот сама комната… знакома ли она? увидена ли впервые? Впрочем, не важно, кого могут интересовать мелкие частности?

Однако сколько времени прошло? Всего четверть часа? Что-то просыпается в сознании – смутное, неоформившееся, алогичное, какие-то образы, тени… О, да ведь я во врачебном кабинете, где был уже тысячу раз! Как только мог я раньше не узнавать его?

Да, сеанс окончен. Угнетенное электрошоком правое полушарие включается в работу. Синтетический «левополушарный» человек исчезает. «Синтетический» – потому что он, как и его антипод, человек «правополушарный», синтезирован из наблюдений над многими людьми, прошедшими электрошоковое лечение. Оба они вобрали в себя характерные черты, присущие людям, у которых по той или иной причине деятельность одной половины мозга резко усилена, а другой – столь же резко ослаблена. Строгости ради надо оговориться, что речь все время идет о «правшах», именно у них речью заведует левое полушарие, а правое отвечает за художественное, образное мышление. У «левшей», как правило (но не всегда), все обстоит наоборот: логические, аналитические функции, формирование понятий, смысловая часть речи, ее семантика, заключены «справа», а интонационная и голосовая сторона речи – просодика, а также умение видеть конкретные детали, ориентироваться в реальном мире, отдано левой половине мозга.

Роджер Сперри и Майкл Газзанига лишь начали интереснейший цикл исследований, основная масса данных была получена потом. И все-таки наука о мозге многим обязана 48-летнему ветерану войны, попавшему в 1961 году в Мемориальный медицинский центр имени Уайта в Лос-Анджелесе, которому нейрохирурги Джозеф Боген и Филип Вогель сделали операцию расщепления мозга. Два самостоятельных сознания, две индивидуальности поселились в этом человеке. Спустя почти десятилетие Газзанига, теперь уже известный ученый, писал в своей книге «Рассеченный мозг»: «Больной И. иногда обнаруживал, что он спускает брюки одной рукой и подтягивает их другой. Однажды он схватил левой рукой свою жену и начал ее сильно трясти, а правой рукой он в это же время пытался помочь жене усмирить агрессивную левую руку. В другой раз, когда я играл с больным в серсо на дворе, он случайно схватил левой рукой топор, прислоненный к стене дома. Поскольку было весьма вероятно, что его действия контролируются более агрессивным правым полушарием, я незаметно ушел, не желая стать жертвой».

Поистине, «правая рука не знает, что делает левая». Но когда эти строчки попали мне на глаза, очевидно, сработала не правая, а левая половина моего мозга – внимание зафиксировалось не на библейской ассоциации, а на словах «незаметно ушел». Мне было ясно, как сумел это сделать Газзанига, потому что в Ленинграде я беседовал с Натальей Николаевной Трауготт, сотрудницей Института эволюционной физиологии и биохимии имени И. М. Сеченова, доктором медицинских наук, профессором, одним из тех ученых, чьими трудами движется сегодня наука о полушарной асимметрии.

– …Хотя нейрофизиологи «не доверяли» в свое время правому полушарию никаких психических функций, клиницисты давно подметили, что некоторые странности возникают только при поражении правого полушария, – рассказывала она. – Например, апраксия одевания, когда человек совершенно ясно представляет себе подробный план действия, владеет всеми необходимыми манипуляциями, но одеться самостоятельно почему-то не может. Или же агнозия на лица: больной легко узнает различные предметы, но совсем не различает лица хорошо знакомых ему людей. Самое, пожалуй, любопытное – игнорирование левой половины пространства. Если что-то случается с правым полушарием, то человек не обращает внимания на все, что происходит слева от него, – не слышит, что ему говорят, не замечает ни людей, ни предметы. Изображая симметричные фигуры, он «забывает» про их левую сторону, скажем, рисует ромашку с половиной лепестков. Ему вполне по силам все это исправить, увидеть, заметить, но для этого требуется некоторое усилие. «Вы забыли нарисовать часть лепестков», – говорим мы больному, и он с удовольствием доканчивает свой рисунок.

…Наверное, Газзанига знал об этой особенности «правых» больных и, видимо, осколок поразил именно правую половину головы его пациента. Но ни Газзанига, ни его учитель Сперри, да и никто другой не могли в то время знать, что есть общего в подобных странностях поведения больных, как неизвестно им было и о специфическом вкладе каждого полушария в работу мозга. Все это было выяснено много позже, главным образом благодаря электросудорожному шоку.

Метод этот известен давно, полвека назад психиатры получили возможность излечивать ранее безнадежные, приводящие к хроническому безумию психозы, чаще всего – депрессии. На голову больному накладываются электроды и подают строго дозированный по величине и длительности ток. Больной впадает в шоковое состояние, но скоро, примерно через четверть часа, приходит в сознание. Лечение это надо повторять около десятка раз, и, хотя оно дает порой прямо-таки поразительный эффект, случается, что вызванный искусственно припадок протекает тяжело, вплоть до вывиха челюстей, переломов позвоночника и почти полной остановки сердца. Пытались давать больным миорелаксанты – вещества, снимающие судороги. Но оказалось, что без судорог нет и терапевтического эффекта. Идея применить снотворные оказалась неприемлемой по той же причине. И тогда английский психиатр С. Кэнникотт предложил вызывать электросудорожный шок лишь с одной стороны, наложив электроды только на правое полушарие, менее важное, как думал он. Выяснилось, что результат одностороннего шока почти тот же, но больной переносит его много легче.

– В СССР первым стал применять односторонний электрошок Вадим Львович Деглин в нашей лаборатории, – рассказывала мне Наталья Николаевна Трауготт. – Но главная его заслуга в том, что он сумел увидеть здесь метод изучения функциональной асимметрии мозга.

Из ее слов следовало, что вначале Деглин высказал чисто теоретическое предположение, что электроды, приложенные на одну сторону мозга, только ее и угнетают, оставляя второе полушарие практически незатронутым. Эта его догадка вполне оправдалась: на электроэнцефалограммах, записанных сразу после шоков, отчетливо видно, что одна половина мозга «спит», а другая в это время «бодрствует» – соответственно медленные и быстрые волны электрической активности просматриваются на ленте самописца. Еще важнее, что потом, после искусственно вызванного припадка, деятельность «выключенной» стороны мозга восстанавливается намного медленнее, и в течение некоторого времени, границы которого очертить трудно, но во всяком случае не меньше часа, человек работает преимущественно одним полушарием.

Достоинства этого метода исследования полушарной асимметрии очевидны. Во-первых, в распоряжении экспериментатора десятки минут, а не одна-две, как в пробе Вада. Во-вторых, электросудорожный шок применяется в основном для лечения больных, страдающих маниакально-депрессивным психозом, а болезнь эта кору мозга, как правило, не затрагивает. Человек может страдать ею всю жизнь, но личность его при этом никак не меняется и умственные способности тоже не угасают. Они, собственно, остаются теми же и во время приступа, вся беда состоит лишь в том, что настроение становится то предельно мрачным, то неоправданно радужным. Ученые в лаборатории сеченовского института имеют, таким образом, дело с нормальным, а не с расщепленным, инвалидным мозгом, как те исследователи, что изучают эпилептиков, у которых перерезано мозолистое тело. Ведь эта сложная операция делается только тогда, когда никакое другое лечение не помогает, то есть болезнь всегда бывает запущенной и у такого человека наверняка произошло перераспределение функций между левым и правым полушарием – более здоровое в порядке компенсации взяло на себя дела и заботы пострадавшего.

Кроме того, поскольку медицина пришла к выводу, что вызванные припадки надо обязательно чередовать «справа» и «слева», односторонний шок, выполняя свою прямую лечебную функцию, попутно раскрывает перед учеными особенности работы и одного, и другого полушария.

И наконец, в самое последнее время выявилась еще одна сильная сторона этой методики: электроды стали накладывать на разные участки мозга в пределах одной его половины. Точная дозировка тока позволяет выключить не все полушарие, а отдельные его части.

Наталья Николаевна не случайно так подробно задержалась на перечислении всех плюсов деглинского метода: именно он открыл перед лабораторией неожиданные возможности и именно благодаря ему были добыты новые, во многом неожиданные факты о правом и левом мозге, и оба полушария предстали перед нами в их нынешнем виде.

Нет нужды рассказывать о полученных результатах – после «правых» и «левых» монологов это выглядело бы повторением. Всего лишь несколько слов в порядке подведения итогов.

Итак, собирательный «левополушарный» человек прежде всего активно пользуется речью, захватывает инициативу в разговоре, охотно вступает в беседу, словарь его богат, язык литературен, построение фраз порой сложно. Он даже излишне разговорчив, пожалуй, несколько болтлив. Вдобавок речь его монотонна, интонационно невыразительна, голос неприятный, неестественный. Такой дефект речи называется диспросодией, то есть человек лишен способности окрасить ее интонационно-голосовыми изменениями.

«Левополушарный» человек глух и к просодике чужой речи. Псевдофразы, составленные из бессмысленных слогов, но произносимые с утрированной интонацией – гневной, молящей, восторженной, не воспринимаются им, он не в силах даже отличить один голос от другого, хотя с удивительной точностью готов повторять услышанные «слова». Неречевые звуки для него бессмыслица, музыка не узнается и не различается. Зрительные, звуковые, осязательные образы плохо им воспринимаются и почти вовсе не запоминаются. Все конкретные, частные детали выпадают из поля внимания – скажем, если ему показать знаменитую гжельскую азаровскую вазу, а затем попросить найти ее среди других предметов, то он выделит все вазы, но именно эту, изящную, сине-белую, найти не сможет.

Зато у него усилились все способности, связанные с абстрактно-теоретическим мышлением. Счет, запоминание слов, различение тихой, едва слышной речи – все это достигает неожиданной остроты.

В той же мере, как «левополушарный» человек второсигнален, склонен к схематизации, классификации действительности, его антипод – первосигнален. Он улавливает особенности данного предмета, живет в конкретном, реальном мире вещей, ощущений – цвета, вкуса, запаха. Потому-то повреждение правого полушария и вызывает агнозию на лица: левая половина мозга подсказывает больному, что перед ним объект, относящийся к категории «лицо человеческое», но чье именно, она не знает, потому что схема лица у всех людей одинакова, а деталей левое полушарие «не видит». Так же и с умением одеваться. Здесь не требуется никакой схемы, нужны лишь простые действия, которые словами не опишешь, а без слов левое полушарие мало что может. Елена Павловна Кок, которой принадлежит наблюдение о «разносигнальности» полушарий, описывала ощущение пространства у больных двух разных групп. Если поражена правая половина, то карта или схема читаются легко и быстро, но практически такой человек не может найти даже свою палату в больнице. Если же правое полушарие в порядке, а болезнью затронуто левое, то по каким-то признакам, деталям человек без труда ориентируется на местности, но план города для него – тайна за семью печатями.

Речь у «правополушарного», естественно, не развита, из нее выпали все слова, обозначающие отвлеченные понятия, да и вообще говорить такой человек не любит, ему милее жест, мимика, он предпочитает пользоваться теми возможностями, что дает изменение голоса, интонации, в ущерб словесному разнообразию речи, ее синонимичности, словарю. Он плохо различает чужую речь, но зато несловесные звуки воспринимает с поразительной ясностью: в «двуполушарном» состоянии мало кто узнает записанный на пленку шум прибоя, но стоит выключить левую половину мозга, и из памяти сразу же извлекается правильный ответ. «Правополушарный» человек постоянно напевает, притом очень неплохо, рисует, и тоже вполне сносно, его память хранит массу образов во всем их конкретном разнообразии.

Психика его, конечно, тоже дезорганизована, но совсем не так, как у «левополушарного»: пострадало все, что связано с абстрактным теоретическим мышлением, но усилились мозговые механизмы, на которых держится мышление образное, конкретное. И те образы, что живут в подсознании, окрашенные для человека тем или иным отношением к себе, скажем, образ собаки, любимой хозяином, который вдруг всплывает в его сознании в самые неожиданные, напряженные минуты жизни, – эти образы становятся отчетливее, резче, осознаннее.

Остается добавить, что «левополушарность» всегда связана с хорошим, приподнятым настроением, а «правополушарный» человек становится мрачным пессимистом, – остается добавить это последнее замечание, чтобы иметь право сказать: покончено и с историей вопроса.

Остается сам вопрос.

Да, это был удар. Удар сильный и, главное, неожиданный. Хорошенькое дело – «остается сам вопрос»! Продолжение продолжения уж точно никто не потерпит. И потом, теперь уже ни в чем нельзя быть уверенным: а вдруг это роман в трех томах без конца и начала?

Тут я вспомнил о страничке, написанной от руки, которую поначалу в нетерпении запихнул куда-то в угол стола. Чертыхаясь и разбрасывая рукописи, вечно загромождающие все вокруг, я с трудом извлек ее на свет божий. Кирилл Ефремович Лебедев приносил свои извинения за то, что сразу не представился и заставил меня так долго ждать продолжения статьи, прилагаемой к настоящему письму. Он глубоко сожалеет о причиненных мне беспокойствах, надеется на понимание и дальнейшую благосклонность.

Все это звучало так, будто я успел уже в чем-то его упрекнуть. Далее этот тонкий и деликатный человек, сумевший загнать меня в безысходный тупик, делал мне царское предложение: не сочту ли я для себя интересным поприсутствовать на одной небольшой конференции, скорее даже симпозиуме, посвященной проблемам, родственным затронутым в статье? Место проведения – Гагра, время – зима будущего года, состав участников весьма ограничен и (об этом можно было догадаться по двум-трем элегантным намекам) изыскан. Кроме удовольствия видеть меня, любезнейший Кирилл Ефремович своим приглашением преследует еще и практическую цель: именно там он готов вручить мне следующие десять-двенадцать страниц. Буде я соблазнюсь поездкой, пусть благоволю снестись с его сотоварищами по такому-то телефону, дабы подтвердить согласие. Засим остается и прочее весь мой Лебедев. А в постскриптуме (интеллигентные люди не могут ведь сказать все сразу и тем лишить себя возможности написать эти две латинские буквы) содержалась убедительная просьба не печатать статью под его настоящим именем, а сочинить какой-нибудь псевдоним.

Если это не скрытая наглость, то что же тогда откровенное издевательство? Журнал, да будет сие ведомо, издание ежемесячное, сиречь, любезные авторы повинны материалы свои, имеющие быть продолженными, доставлять в надлежащие сроки, а не то полетят оные в корзину вкупе со всеми политесами и старомодными учтивостями.

Я с удовольствием пометал бы молнии и громы и дальше, но кого, опричь самого себя, было винить? Не поспеши я тогда с этим первым куском, не пришлось бы сегодня ломать голову над всеми последующими. Искусство выжидать – главное (как считает Джули) в любой охоте, в поимке автора – основа основ. Нарушив эту редакторскую заповедь, я вверг и себя, и без того многострадальный печатный орган в пучину технологических бедствий.

Тупик именно тем и хорош, что из него нет выхода: безнадежность ситуации стимулирует мыслительную деятельность – велик соблазн решить заведомо неразрешимую задачу.

Чем больше обдумывал я сложившееся положение, тем отчетливее прорисовывалась программа действий. Самое простое – псевдоним. Пусть остается Субботин. Не хуже любого другого. Но главное, любой ценой требовалось превратить эту бесконечную песнь двуполушарного акына в журнально осмысленный вариант – текст, состоящий всего из двух публикаций, как и предусматривалось ранее. Для этого надо найти доводы, чтобы убедить начальство напечатать все написанное до сих пор моим незваным благодетелем в одном номере. Теоретически это было возможно – суммарный объем обоих кусков не превышал максимально допустимый в журнале, и, слава богу, макет номера еще не был готов, что оставляло возможность перепланировки.

Далее, твердо пообещав представить вторую часть в ближайшие месяцы, следовало перестраховаться на тот случай, если бы Лебедев не сумел, не захотел или же не успел достойно закончить свою статью. То есть оставить другие дела и заботы и засесть самому за право-левую мозговую проблему, покопаться в библиотеке, поразговаривать со знающими людьми. В сущности, мне давно бы уже следовало сделать это: другая, не менее важная заповедь сотрудника научно-популярного журнала гласит, что он всегда должен разбираться в редактируемом материале не хуже, чем автор. Сама тема, честно говоря, успела меня увлечь, и я не имел ничего против того, чтобы несколько подковаться в вопросах полушарной асимметрии. Пусть пустая голова, сумевшая заварить эту кашу, наполнившись новыми знаниями, сочинит «хеппи-энд» для всей истории – напишет резервный вариант окончания.

Я знал, что мое слово в подобных случаях все еще служит достаточной гарантией для журнального руководства, и надеялся, что план может удаться. Но я также ясно видел, что у него есть одно крайне уязвимое место: этика издательского дела. Не могло быть и речи о том, чтобы успеть со своим счастливым концом к декабрьскому номеру. А в то же время, строго говоря, журнал несет перед своими читателями обязательства завершить все начатые публикации в данном году, чтобы человек, по каким-то причинам не захотевший или не сумевший продолжить подписку, не терзался неизвестностью по поводу незаконченных материалов. Но эта точка зрения поддерживается лишь теоретиками-пуристами, на практике же, напротив, журналы сплошь и рядом специально разбивают самые ударные вещи таким образом, чтобы под Новый год читатели засыпали с мыслями о продолжении заинтриговавших их статей, очерков, повестей и романов.

Алгоритм решения проблемы выглядел так. Первый шаг: установить, будет ли сочтено то, что я предлагаю напечатать, ударным материалом. Если нет – впасть в тоску и меланхолию. Если да – перейти ко второму шагу: выяснить, могут ли в данном случае интересы подписки и конкретной пользы возобладать над соображениями абстрактной морали. Если да, возблагодарить судьбу и начальство. Если нет – впасть в тоску и меланхолию.

Жизнь, однако, нашла нужным внести в этот немудрящий алгоритм существенные коррективы, избрав своим слепым (но далеко не безгласным!) орудием Таню Бунинскую. Безучастно кивая головой во время моего оперативного сообщения товарищам по комнате о состоянии дел, принятых мерах и планируемых мероприятиях по операции «мистер Икс», она что-то прикидывала на листке бумаги. Не успел я кончить, как моя визави вскочила с места и, пробормотав на бегу нечто вроде «конечно, конечно, ты, как всегда, прав», умчалась. Вернулась она в необычном умиротворенном настроении, почти мурлыча и облизываясь от удовольствия. И почти сразу же меня вызвали к главному редактору. «После этого – не значит по причине этого». Хотел бы я посмотреть на самого заядлого логика и схоласта после того, как он поработал бы недельку с нашей Татьяной Бунинской…

«Аве, Цезарь, моритури тэ салютант», – мысленно произнес я, входя в кабинет. Но, как совершенно справедливо отмечал еще Квинт Гораций Флакк, «не всегда натягивает лук Аполлон». Инна Сергеевна, наш главный редактор, смотрела на меня скорее с грустью, нежели с гневом. Только что выяснилось, сказала она, что в ноябрьском номере придется снять один материал, соседствующий с моими «Пожизненными соавторами». Не могу ли я срочно предложить какую-нибудь разумную замену, учитывая объем и место в макете?

Все это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой, и во всяком случае требовало от меня мгновенной психологической перестройки. Я не раз слышал в так называемых журналистских кругах ссылку на статистику ЮНЕСКО, согласно которой смертность среди работников печати следует якобы сразу за взрывниками и шахтерами. Хорошенькие девушки в Доме журналистов хлопают импортными ресницами и замирают от страха и предвкушения завтрашних разговоров с подружками. Скорее всего, правда, подобных демографических сведений нет ни в одном справочнике мира, но долю истины эта рисовка и бравада все-таки в себе несет: реакция у пролетариев пера должна быть, как у минера, иначе… Всего несколько мгновений отпущено было мне, чтобы справиться с дилеммой: играть ли намеченную сложную в исполнении и малоприятную мессу «Повинную голову меч не сечет» или же в связи с новыми обстоятельствами переключиться на беззаботный блюз «У нас всегда найдется все, что надо», ласкающий самолюбие и не требующий виртуозной техники.

Чтобы выиграть время, я достал трубку и стал тщательно ее набивать, являя собой глубокую задумчивость и осознание важности момента. Инна Сергеевна не торопила меня, хотя мы работали вместе так долго, что она знала наперед все мои нехитрые уловки. Где-то грозили остановиться ротационные машины, ненасытные линотипы вытаскивали из расплавленного свинца последние буквы, совсем близко, за стеной, надрывалась междугородка – типография требовала немедленных решений, счет, как всегда, шел на минуты. Но здесь, в маленьком уютном кабинете, царили мир и тишина. Островок покоя в бурном море журнальной периодики, созданный на этот миг специально для меня волей моего главного редактора… Рука, потянувшаяся было к соблазнительному саксофону, мягко прошлась по клавишам органа. Да, мне есть что предложить вместо слетевшего материала. Более того, я сам шел с просьбой выручить меня из очень неприятной ситуации, в которую попал по собственной вине. Одним словом, я рассказал Инне Сергеевне правду, только правду, не обременяя ее всей правдой.

Конечно, счастье не в награде за доблесть, а в самой доблести – и этот латинизм, созданный Барухом Спинозой, отражает мудрость, накопленную человечеством. Мне же дополнительно досталось: отпущение грехов, санкция на печатание лебедевского опуса «ин тото», директива немедленно самолично заняться полушарной асимметрией и позволение отправиться в Гагру на симпозиум. Такой день всякий римлянин отметил бы белым камешком. Я тоже подумывал о рюмке коньяка. Так дернул же черт, уходя, полюбопытствовать, чей материал освободил позарез нужное мне место на полосе!

– Танин, конечно, – сказала Инна Сергеевна, посмотрев на меня с таким искренним изумлением, что я не нашел что сказать и покинул ее кабинет в состоянии, которое боксеры именуют словечком «грогги».

«Эррарэ хуманум эст». Дураком я, видно, родился, им и умру. Ничего я в этих женщинах не понимал и понимать не буду. То из-за сущего пустяка тысяча разговоров, а то вдруг вот так, без мысли о последствиях и заботы о настоящем, – на тебе полторы журнальные полосы с собственного плеча! Чувство благодарности переполняло меня, и я понял, что отмечать удачу сегодня вечером у меня нет оснований.

История эта, странно начавшись, получила не менее странное продолжение. Шел уже январь. Я успел довольно капитально подковаться в вопросах полушарной асимметрии, два ящика стола были полностью завалены вырезками и выписками, и, что еще хуже, запас свободных магнитофонных кассет подходил к концу. Подобное всегда случалось и прежде: естественным путем приближался момент, когда тянуть дальше становилось невозможным уже чисто технически, хотя внешне это выглядело так, будто понукания главного редактора заставили меня наконец-то сесть за пишущую машинку.

На этот раз, надо сказать, сама тема стала необычным и странным образом заполнять все мои мысли. Я постоянно прислушивался к работе своих полушарий, стараясь уловить, когда включается одно и когда вступает в игру другое. Я научился даже в какой-то мере управлять ими. Стоило каким-нибудь образом впасть в радостное, спокойное настроение, и сразу левая половина моего мозга с благодарностью начинала решать логические головоломки, которыми изобилует редакционная жизнь. Но и в мрачном, подавленном состоянии духа я тоже видел свои плюсы: в эти, увы, нередкие минуты я умудрялся порой постичь многое, неподвластное логике – истинные мотивы поступков друзей и знакомых, собственные неясные душевные порывы и даже обычно сокрытые от меня мысли верной Джули просветлялись в моем правополушарном сознании. Все, что происходило со мной и с другими, постепенно превращалось в иллюстрации к право-левой теме, а сам я становился «субъектом постигающим», обязательным героем научно-художественной литературы: «что» и «почему» – эти два кита все дальше уплывали от меня в безбрежный океан научпопа, но зато третий упорно загонял ладью моей мысли в бухту проникновения во внутренний механизм происходящего. А попросту мне все интереснее становилось узнать, как работают обе половины мозга и как это можно постичь и понять.

И тут зазвонил телефон.

– Ра-азрешите на-апомнить ва-ам, – произнес приятный и чем-то знакомый женский голос, – что ва-ас ждут в Га-а-агре в эту среду. Рейс 983 до Сухуми. Билеты заака-аза-азаны всем уча-аст-никам центра-ализова-анно. Свой вы можете купить в любой ка-ассе А-а-эрофлота сегодня и за-автра. На ва-аше имя, место «два Боря».

– Спасибо большое, – растерянно произнес я, потому что почти забыл о приглашении таинственного Лебедева, который, кстати сказать, не давал о себе знать все эти месяцы. – Вы не знаете, буду ли я иметь удовольствие видеть на симпозиуме Кирилла Ефремовича?

Но вопрос свой я заканчивал уже под аккомпанемент коротких гудков. Очевидно, в лебедевской конторе девушки ничуть не вежливее наших редакционных. Тем больше оснований преподать им маленький урок.

«Ни дня без строчки» – этот девиз я всегда понимал в том смысле, что надо записывать в настольный дневник все события дня, иначе потом все забудется и перепутается. Полистав его, я нашел номер телефона, по которому месяца четыре назад, следуя лебедевским указаниям, подтвердил свое согласие прибыть в Гагру.

– А-алло, – ответила трубка.

– Вы не могли бы, в порядке исключения, разумеется, уделить мне еще несколько секунд своего драгоценного времени и ответить все-таки на мой вопрос? – Я вкладывал в свои слова максимум ехидства, радуясь при этом, что негодная девчонка нашлась без долгих телефонных розысков.

– Ра-ади бога, простите меня и ни о чем не спра-ашивай-те, – в ее голосе слышалось искреннее огорчение и, похоже, испуг. Она даже оставила свою тягучую манеру произносить некоторые слова. – Я не имела права говорить с вами во второй раз, но это, понимаете, только ра-а-а-ди…

И она заплакала! Натуральным, естественным образом, как и следует получившей щелчок по носу вертихвостке. Я так доволен был своей маленькой победой, что не стал вслушиваться в ее смешные и, конечно, только что придуманные оправдания.

– Успокойтесь, – сказал я, – ничего страшного еще не произошло. Я всего лишь хочу узнать, будет ли Лебедев участвовать в гагрском симпозиуме.

– Но поймите – я ничего не зна-аю, никакого Кирилла Ефремовича.

– И тем не менее вам известно его имя и отчество.

– Пожалуйста, прошу вас, не мучайте меня, – сказала она все еще со слезами в голосе.

Телефон замолчал. Я не знал, что и думать, дикость какая-то: «не имела права», «не мучайте меня»… И вдруг после долгой паузы, будто на что-то решившись, она произнесла совершенно спокойно, в своей прежней манере:

– Я ва-ам все ска-ажу потом, в са-а-молете.

К этому моменту я вынужден был отправить нашу милую беседу в долговременную память (если она есть, о чем идут еще большие споры) для дальнейшего обдумывания, потому что вихрь предкомандировочных забот захватил меня целиком. Одной рукой я держал трубку у уха, а другой уже писал необходимые для поездки бумаги. Времени оставалось в обрез. Подписав у главного редактора все, что положено, я помчался в издательство. Благоволивший нашему журналу отдел кадров вне очереди отпечатал приказ, бухгалтерия скрепя сердце выдала командировочные, и я устремился в кассу Аэрофлота. Мест на Сухуми не было на неделю вперед, но, назвав свою фамилию, я получил забронированный для меня билет.

Это было в понедельник. Вторник у нас день неприсутственный, но я заехал на минуту в редакцию, чтобы взять кое-какие свои выписки и план окончания статьи, которым собирался припугнуть Лебедева. Таня сидела за своим впритык к моему поставленным столом и что-то писала. Конечно, она смутилась, увидев меня: у нас не принято показывать, что ты когда-то над чем-то работаешь!.. Подобно молодому Хемингуэю, мы до седых волос играем в бездельников, редактирующих рукописи в перерывах между рассказыванием анекдотов. Я выгреб из-под нашей общей с ней макулатуры, загромождающей сдвоенное рабочее место, свои листочки и отбыл. Так незамеченным пролетел в рабочих и домашних хлопотах вторник, а в среду утром златокудрый Феб, пролетая над улицей Горького, увидел меня на пути в аэропорт.

Вот еще одно откровение, выстраданное мною за годы сидения на научпоповском стуле: контрасты – это единственное, что способно воздействовать на мысль или чувство, разрушить инерцию повседневности. Солнце после дождя, репортаж после передовицы, смех после слез, нирвана автобусного пассажира после запарки редакционного работника… От резкой перемены погоды голова болит, крутая ломка жизненного режима заставляет ее мыслить. И следовательно, существовать. Обстоятельства давали мне в руки могучее орудие познания мира – оба полушария собственного мозга, вырванные из рутины неотложных ежесекундных обязанностей и готовые на решение любых задач, до повышенной сложности включительно.

Для начала я подкинул им совсем пустяковую проблемку: откуда мне знаком телефонный голос, так странно тянущий гласную «а»? Нервные импульсы проносились по дендритам и аксонам, выделялись медиаторы в синапсах, торможение сменяло возбуждение – память моя отчаянно старалась действовать согласно то информационной, то глиальной, а то даже и голографической гипотезе. Но ничего не получалось. Я сознательно форсировал нарастающее огорчение, и вдруг в сознании совершенно ясно возникла комната нашего секретариата и в ней я сам, ведущий какой-то нескладный разговор с почитательницей своего литературного таланта. Да, это был тот самый голос. На душе сразу полегчало, и тотчас включился механизм логики. Стало быть, в тот первый раз говорить со мной она имела право, позавчера уже не имела. Но все равно говорила. Почему? Теперь так: какое, к дьяволу, нужно право, чтобы позвонить автору журнальной статьи и две-три минуты нести несусветную чушь?.. Кстати, что означала та ее странная фраза: «Но ведь еще не прошло три минуты?» Кому надо было, чтобы они прошли? «Куи боно?» – сказали бы древние. И что в эти неполные три минуты произошло? Я ушел из своей комнаты, оставив там Лебедева, и вернулся, его не застав. Получается… получается, что кому-то нужно было на некоторое время отвлечь мое внимание от Кирилла Ефремовича, чтобы он мог незаметно исчезнуть. Потому-то звонили не по моему номеру, а по секретариатскому: наплели, наверное, какую-нибудь жалостливую историю про последнюю двушку, про сломанные автоматы и прочее, разжалобив наших девиц и устроив трюк с извлечением меня в нужный момент из моего прибежища. Это странное, безусловно, пришедшее «слева» предположение превратилось в почти уверенность, когда я отчетливо увидел перед собой запыхавшегося Лебедева, первый и единственный раз входящего в мою комнату. Первое, что он сделал тогда, – посмотрел на часы. Знал, видимо, что вот-вот меня обманом завлекут для пустой болтовни и наступит время ему скрываться, не оставив ни фамилии, ни адреса, ни номера телефона.

– Но зачем? Кто в наше время играет в такие нелепые игры? – возмутилось мое правое полушарие.

– Прежде всего человек, которому хорошо известна наша редакционная кухня, – резонно ответило ему левое. – Именно в день сдачи материалов подбросить самый лакомый десяти-страничный кусок, уловить наш литературный стиль да еще провернуть фокус с телефонами – для этого нужна большая осведомленность.

– Думаешь, кто-то из знакомых?

– Почти не сомневаюсь в этом. Главный аргумент – сама лебедевская статья. Она написана слишком уж в духе журнала, с учетом всех наших требований, о которых мы говорим на летучках и между собой. Впечатление такое, будто она пришла уже отредактированной кем-то из нас.

– В Гагре, полагаешь, все выяснится? Или надо искать самим?

– Конечно, симпозиум как-то связан с этой историей. Но давай на досуге кое-что поанализируем. Я, как всегда, переберу все возможности одну за другой, а ты попробуй охватить картину в целом.

– Идет! – сказало правое полушарие, и оба они, подобно Шахразаде, вмиг прекратили дозволенные речи не столько потому, что автобус наш подъехал уже к самому трапу, сколько из-за того, что в толпе стоящих у самолета пассажиров я увидел человека, которому меньше всего на свете следовало там быть.

Если быть одинаково справедливым ко всем гражданам СССР, то вероятность, что любой из них окажется в данный момент на летном поле, равнялась примерно одной двухсот-шестидесятимиллионной. Вероятности событий, случающихся одновременно, как известно, перемножаются, поэтому, чтобы именно мне именно здесь увидеть именно Стольника, я должен был бы приезжать в аэропорт к каждому рейсу в течение всего времени существования Вселенной, в том числе в дни нелетной погоды. И тем не менее статистически невозможный Виктор Стольник за окном автобуса вращал во все стороны головой, словно высматривал кого-то – в обычной своей манере.

Говорят, люди становятся похожими на животных, которых поселяют в своем доме. Друзья в те редкие мгновения, когда хотят сказать мне нечто приятное, всегда отмечают, какую еще новую черту я перенял за последнее время у своей Джули. Существует и противоположная точка зрения: мы прикипаем душой лишь к тем зверям, которые чем-то напоминают нас самих. Витя Стольник еще мальчишкой жить не мог без птиц, таких же быстроглазых и непоседливых, как он сам, и стал орнитологом, защитил кандидатскую, потом докторскую – и все на пернатом материале. Таких примеров и контрпримеров можно приводить во множестве, очевидно лишь одно: моя к Стольнику симпатия не имеет ничего общего с природной тягой ирландского сеттера к охотничьей дичи. Наши с ним старинные дружеские отношения не омрачены корыстным расчетом: все, что Стольник опубликовал в нашем журнале, вышло в Таниной, а вовсе не в моей редактуре.

Я выскочил из автобуса. Стольник обрадовался, но почти не удивился встрече: мы привыкли видеться часто и неожиданно то на каких-то ученых собраниях, то в гостях у общих знакомых. В Ленинграде я всегда забегал к нему домой или в институт, в Москве он непременно навещал меня, и между нами длился многолетний разговор без начала, конца, сюжета и цели. И сейчас Стольник начал с полуфразы, продолжая спор трехмесячной давности. Увлеченные беседой, мы поднялись по трапу, вошли в салон и только тут обнаружили, что Аэрофлот, соединив нас, тотчас разлучает: в соседнем со Стольником кресле сидел мужчина пожилых лет в тирольской шляпе, бывшей в моде несколько лет назад. Он крайне недоверчиво отнесся к нашему предложению поменяться местами, но когда Стольник трагическим шепотом сообщил ему, что интересы высшей конспирации требуют, чтобы я летел именно здесь, в тринадцатом ряду, а не там, где мне было положено, сосед его сдался. Смешно топорща короткие рыжие усы, он внимательно изучил мой билет и отправился вместо меня во второй ряд, кресло «Б», что, видимо, и значило на аэрофлотовском языке «два Боря».

Наша нескончаемая беседа журчала ровным ручейком. Я все уже знал о том, как возникла в животном мире теплокровность – еще одна новая гипотеза, последняя из выдуманных Стольником. В ответ ему пришлось выслушать тут же сочиненную логически стройную теорию человеческого хладнокровия, принятую не без критики, но весьма сочувственно. Мы сидели рядышком, уютно пристегнутые поясными ремнями, и услаждали себя прохладительными напитками, предложенными стюардессой. Все шло так хорошо, правильно и законопослушно. Не хотелось ничего выяснять, ничего анализировать на досуге.

– А куда ты, собственно, летишь? – спросил я Стольника.

– Да просто так. Отдохнуть. Хочешь, я с тобой поеду? Кстати, ты-то куда собрался? – сказал он, безмятежно посасывая лимонад.

Я слишком хорошо знал Стольника, чтобы поверить, будто он на самом деле решился поехать в отпуск на курорт. Но, помня его бесчисленные выходки, не сомневался: при желании он вполне мог устроить так, что мы проболтаемся недельку вместе. Он просто не умел жить без мистификаций и, безусловно, был способен специально прилететь из Ленинграда в Москву, а оттуда на край света, не то что в Сухуми, чтобы устроить грандиозный розыгрыш. Но для этого кто-то должен был предупредить его о моей поездке, достать билет именно на этот рейс… Волна подозрительности накатывалась из самых темных глубин моего «я», готовая накрыть с головой. Слишком много совпадений и странностей оказывалось связанными с этой командировкой. За-ага-адочная незнакомка, а тут еще…

Неслышный щелчок внутри черепной коробки выключил мое левое полушарие и ввел в работу правое. Мгновенно улетучилась эйфория нашей со Стольником бессмысленной болтовни, глухое раздражение охватило меня Надо же так заболтаться, чтобы забыть обо всем на свете! Я отстегнул ремень, пеленавший меня, словно малого дитятю, и бросился по проходу между кресел вперед, к своим законным «двум Борям».

Тирольская шляпа не скрывала более от моих взоров почти лысый череп, обрамленный несколькими кустами рыжих волос. Но короткошерстные усы по-прежнему топорщились то вправо, то влево в зависимости от того, к какому из двух своих соседей прислушивался занявший мое место пассажир, поскольку «два Аня» и «два Вася» вели оживленный разговор, склонив друг к другу головы над его суверенной территорией. Подойдя поближе, я установил, что они говорят на неплохом английском, не вызывающем, правда, немедленных ассоциаций ни с Оксфордом, ни с Кембриджем. Речь шла о том, что какой-то опыт срывается и некий Борник будет гневаться. Оставалась, правда, надежда поправить дело по прилете в Сухуми, но времени для обработки объекта будет мало.

Не доверяя сообразительности пассажиров, стюардесса сообщила по радио, что горы, проплывающие за иллюминаторами, – это Большой Кавказский хребет. Еще несколько минут, и самолет пойдет на посадку. Я вынужден был действовать быстро и решительно.

– Извините, что перебиваю вас, – обратился я к «два Вася», – но мое дело не терпит отлагательств.

Эта фраза, включенная в любой англо-русский разговорник, предназначена производить тот же эффект, что рукоятка стоп-крана: разговор сразу же остановился и несколько секунд не мог сдвинуться с места.

– Так случилось, что я должен был сидеть на разделяющем вас кресле, – продолжал я, как на уроке фонетики, тщательно произнося каждый звук и заботясь обо всех нужных повышениях и понижениях интонации. – Быть может, это обстоятельство могло разрушить чьи-либо планы.

Как и положено джентльмену, я представился леди и протянул ей свою визитную карточку. Наконец-то «два Вася» смотрела на меня с проблесками мысли на челе, кстати, очень милом и юном. Ей было на вид года двадцать два или того меньше. Густые ярко-рыжие волосы, большие серые глаза, полные капризные губы… лет десять назад я бы, наверное, пожалел, что поменялся местами с владельцем тирольской шляпы.

– Боже мой, – сказала она, разом перечеркнув мои надежды и дальше упиваться звуками языка Шекспира. – Я та-ак ра-а-ада, что вы на-ашлись!

Ее собеседник с неменьшей сердечностью протянул мне руку. Он был постарше, но еще, если пользоваться калькой с английского, «на светлой стороне своих тридцатых».

Безвестный компоновщик Ту-154 гениально предусмотрел между кабиной экипажа и первым салоном небольшой закуток с тремя откидными стульями. Там мы и выяснили наши отношения.

Прямо и честно глядя мне в глаза, Леночка сообщила, что она только прошлым летом окончила психфак и поступила на работу в лабораторию Бориса Николаевича Гордина (про себя я отметил, что студенческие приписки еще не изжиты ею: покидая свое кресло, она оставила на сиденье мою визитку, чтобы никто, не дай бог, не занял ее место). В один из первых дней работы шеф дал ей прочитать одну из моих статей в журнале. В тот же день к вечеру он попросил ее позвонить автору, то есть мне, и в течение трех минут говорить с ним о чем угодно. Он сказал, что это нужно для какого-то психологического эксперимента. Далее в течение нескольких месяцев ничего не происходило, если не считать самого главного (тут Леночка могла бы потупить глазки, но она этого не сделала), а именно они с присутствующим здесь Костей Каневским, сотрудником той же лаборатории, осознали, что кроме научных их связывают и другие интересы. Эту новость, безусловно сенсационную для Леночкиного мужа и Костиной жены, они им тем не менее не сообщили, поскольку решили, что сначала съездят вдвоем в Гагру, где Костя должен был выступать с первым в своей жизни научным докладом. Шеф, кое о чем, видимо, догадываясь, отстранил молодую сотрудницу от всех дел, связанных с подготовкой симпозиума, специально запретив ей по любому поводу связываться со мной. (Этот странный факт, честно говоря, больше всего заинтересовал меня во всей этой трогательной истории.) Однако Леночка вступила в сговор с Лекой (полное имя Леокадия), подружкой и наперсницей своих тайн, избавила ее от всех организационных забот, но зато получила возможность вместо нее отправиться в Гагру, выхлопотав у доверчивого шефа неделю отпуска.

Изредка перебиваемая моими наводящими вопросами, Леночка четко и почти без запинок продолжала излагать свою версию песни любви золотой, которая нравилась мне все меньше и меньше. Казалось, можно бы позавидовать Каневскому, что ему попалась дама, обладающая такой определенностью в мыслях и желаниях, но я почему-то испытывал к нему чувство, похожее скорее на жалость. Сам же Костя грустно сидел на своем откидном стуле и не произносил ни слова. Он лишь вяло кивал головой: да, они не знают никакого Кирилла Ефремовича; нет, им не знаком высокий молодой брюнет с глазами, как у кречета; да, Борис Николаевич, он же Борник, интересуется в последнее время полушарной асимметрией.

Мой последний вопрос запустил в хорошенькой Леночкиной головке какую-то новую подпрограмму. Она вся подобралась, стала более мягкой и женственной, в ее речи опять появилось долгое «а», почти исчезнувшее было на время ее информационного сообщения. Приблизив свои полные губы на опасно близкое расстояние к моим и даже положив ручку на мое плечо, она от имени пребывающего в безмолвии Кости обратилась ко мне с грома-а-адной просьбой: всего лишь взять его доклад, посвященный, кстати, именно проблемам двух полушарий мозга, и прочесть на симпозиуме, выдавая себя за Каменского, сотрудника гординской лаборатории! Все было продумано заранее: в Гагре никто не знает истинного докладчика, ранее он нигде не выступал. А квартирку, где они смогут свить гнездышко на все время симпозиума, Леночка уже организовала по телефону.

Она так старалась быть неотразимой и обольстительной! Губы ее повлажнели и полураскрылись, зрачки расширились, щеки порозовели… Осознанное ощущение внутренней противоречивости происходящего посетило меня. Ну да, конечно, любовь не знает преград, она смеется над служебной дисциплиной и хохочет над жилищными сложностями, но… не слишком ли много шарма пущено в ход, чтобы соблазнить стареющего сорокапятилетнего мужчину на мальчишеский поступок? А ведь Леночка именно соблазняла меня, не пыталась разжалобить, не призывала пожилого человека способствовать счастью двух юных существ, нет, она использовала все отпущенное ей природой женское обаяние, строя мне глазки в присутствии героя своего внутрилабораторного романа. Интуитивно, правополушарно, мне казалось это неестественным, хотя, впрочем, тайны девичьей психологии… и так далее.

Но время, время, оно никогда не оставляет возможности для анализа собственных ощущений. Радиоголос стюардессы призвал всех пассажиров вновь пристегнуть ремни: самолет шел на посадку. Я прикинул все «про» и «контра» нелепой затеи, в которую меня втягивали. В сущности, забавно было бы участвовать в работе симпозиума инкогнито. Но, с другой стороны, как бы тогда я стал интервьюировать ее участников? И тут я вспомнил о покинутом мною Стольнике. Решение получалось простым и изящным.

– Хорошо, – быстро сказал я. – Согласен. Давайте ваш доклад и командировочное удостоверение, паспорт вам нужен самому. Вернетесь в Москву – позвоните, расскажу, как все прошло. Но позвольте задать вам один вопрос.

Они переглянулись, ожидая подвоха.

– Спрашивайте, – храбро сказала Леночка.

Тысяча вопросов крутилась у меня на языке, но я выбрал самый малозначительный:

– Почему вы говорили между собой по-английски? – спросил я.

Они оба облегченно засмеялись, и я в первый раз услышал Костин голос:

– Да все из-за этого типа! Сначала мы, вы уж извините, приняли его за вас, потому что вы должны были лететь в этом кресле. А потом он прямо в рот нам смотрел, ловил каждое слово – вот мы и законспирировались.

Мы подошли к своим местам. Я заметил, что визитка моя уже не сторожила Леночкино кресло. «Тиролец» спал, закрыв чуть ли не все лицо клетчатым носовым платком. Костя достал из портфеля перевязанный веревочкой бумажный конверт с докладом, вынул из кармана свое командировочное удостоверение.

– Леночка, могу я на прощание попросить вас произнести «два Витя»? – сказал я неожиданно для себя.

– Два Витя, – удивленно промолвила она.

Это были последние осмысленные и добровольно сказанные Леночкины слова, что мне довелось услышать.

Развязка

Виктора Стольника нe пришлось, конечно, долго уговаривать сыграть на симпозиуме представителя прессы, чтобы дать мне возможность выступить в роли начинающего ученого. Маленькая заминка произошла, правда, при регистрации: Константина Каневского в списках участников обнаружили мгновенно, а вот корреспондентов столичных журналов, оказывается, устроители не ждали. Но я очень выручил их, заявив, что успел сдружиться с этим товарищем во время полета и не возражаю, если ко мне в комнату поставят для него раскладушку. Темпераментный сотрудник оргкомитета замахал обеими руками, и нам попросту дали двухместный номер, недостатка в которых не ощущалось.

Роскошный санаторий, в который нечего было и мечтать попасть в другое время, пригрел на неделю межсезонья наш симпозиум. Теннисные корты, огороженный участок пляжа, пальмы и магнолии – все это было временно нашим. Огромный кинозал, отданный под заседания, табунок блистающих черным лаком «волг», в безделье пасущихся на заднем дворе, мягкие ковры, изысканная еда – этот рукотворный земной рай согревался теплым январским солнцем, омывался ласковыми черноморскими волнами, овевался прохладным ветром с начинающихся сразу за оградой гор и не оглашался ни единым тревожащим душу звуком.

Первый день был полностью отведен для устройства и отдыха. После обеда Стольник отправился побродить по берегу и полюбоваться своими птичками в приморском парке. Он, безответственный журналист, мог себе это позволить. Мне же следовало подготовиться к выступлению на симпозиуме. В программе, розданной нам при регистрации, доклад К. Каневского планировался, правда, на последний день, но я знал, что всегда возможны любые перестановки. А кроме того, хотелось узнать, что способен сказать по поводу ставшей мне уже близкой полушарной асимметрии этот молчаливый юноша.

Развернув бумагу, я обнаружил синюю папку с золотым тиснением, которая с первого взгляда показалась мне знакомой. Еще не веря догадке, я перевернул ее: явные следы присохшего лака не оставляли сомнения, что именно в ней Кирилл Ефремович Лебедев приносил в редакцию свой опус. Продуманно созданный вокруг меня мир комфорта и покоя рушился: вновь начиналась чертовщина, связанная почему-то с этой треклятой статьей. Ожидая всего что угодно, я раскрыл папку (замок, разумеется, долго не поддавался) и стал изучать «мой» доклад.

В первом чтении он показался мне любопытным, но каким-то отрывочным, без четкого начала и логического конца, словно передо мной был выхваченный из середины большой работы фрагмент. Потом я обратил внимание на непривычное для научных сообщений название и более чем странное обозначение трех разделов доклада: первый назывался «П», второй – «Л», а для третьего и вовсе придуман был вензель, объединяющий обе буквы. Идея, конечно, ясна: правое полушарие, затем левое и, наконец, их совместная деятельность. Но для простого и честного научного сотрудника слишком уж экстравагантно… И лишь тут я понял, что самая элементарная редактура превращает этот «доклад» в так нужный мне следующий, третий по счету кусок злополучной статьи.

Вот теперь я был взбешен по-настоящему. Холодная, спокойная ярость делала мое мышление строгим и логичным, события последних месяцев стали выстраиваться в осмысленном порядке. Стало быть, вы, Борис Николаевич Гордин, изволите гневаться, если эксперимент сорвется? Объект, считаете вы, надо обязательно обработать вовремя? А что, если «объект» раскусит вашу тонкую игру? Как тогда, глубокоуважаемый Борник? Сначала поймать меня на наживку – подбросить лихую статейку, оборванную на самом интересном месте. Ну а потом, раз коготок увяз – всей птичке конец, полагаете вы? Я обязательно поеду на этот симпозиум в поисках мифического (я был уверен теперь, что он никогда не существовал) Лебедева. По дороге меня, как доверчивого Буратино, берут в оборот ваши лиса Алиса и кот Базилио. В финале я влезаю на кафедру и произношу кем-то составленную речь, на потеху…

Да, на потеху кому? И кем написан «доклад Каневского»? Здесь вновь начинался полный абсурд и алогичность. Сколько я помнил, из лаборатории Гордина не вышло ни одной работы, посвященной полушарной асимметрии. Я не мог бы пропустить во время своих занятий даже одну-единственную публикацию. Значит, не Борник. Но пусть кто угодно, зачем ему нужно отправлять меня в Гагру? Только для того чтобы поставить в нелепое положение? Но тогда он или кто-то иной, втянутый в эту игру, должен присутствовать на симпозиуме, чтобы насладиться моим провалом. Наверное, заготовлены убийственные вопросы, на которые я не смогу ответить, ехидные выступления с места, издевательские аплодисменты и другие прелестные штучки.

Значит, мне надо каждую минуту быть настороже. Любой человек может оказаться участником увлекательного развлечения, в котором мне отведена роль шута горохового. Бывают, однако, случаи, когда дичь превращается в охотника. Главное – хладнокровие, выдержка, анализ всех фактов, даже самых незначительных. Мы еще повоюем, мистер Икс!

«Чтобы успокоиться, надо заняться привычным, хорошо знакомым делом, ритм которого, впитанный за долгие годы, вернет нервную систему в норму», – не раз читал я нечто подобное в своем собственном журнале. Пришел, видно, и мой черед испытать на себе этот совет… Я взял ручку и, беспощадно выбрасывая целые абзацы, вычеркивая одни слова и заменяя их другими, переставляя куски и вписывая новые, стал превращать подсунутый мне квазидоклад в псевдостатью.

«Что рассчитано в ней на замещаемость…»?

«Мы радуемся левым, а печалимся правым полушарием», – говорит Вадим Львович Деглин. Но кто решает, горевать ли нам, испытывать ли минуты счастья? Ведь третьего полушария, судьи над двумя другими, природа человеку не дала.

Лев Семенович Выготский еще в тридцатые годы описывал больного с правосторонним параличом, то есть с поврежденным левым полушарием. Больной этот, «сохранивший возможность повторять произносимые перед ним слова, понимать речь и писать, оказывался не в состоянии повторить фразу: «Я умею хорошо писать моей правой рукой», но всегда заменял в этой фразе слово «правой» словом «левой», потому что он в действительности умел писать теперь только левой рукой, а правой писать не умел. Повторить фразу, которая заключает в себе нечто несоответствующее его состоянию, было для него невозможным». Теперь понятно, почему так получалось – правое полушарие, всегда действующее только в реальном времени, не может вынести ложное утверждение, оно не умеет мыслить «вообще», неконкретно. Но кто нажимает тумблер, переключающий мозг в нужный момент на абстрактное мышление? Ведь мы способны, увы, говорить неправду вполне сознательно.

Что сохраняет нас от того, чтобы, подобно пациенту Сперри и Газзаниги, мы пребывали в вечном конфликте между желаниями и приказами двух половин мозга, как правая наша рука знает, что делает левая?

Или вот еще любопытные факты. Ребенок рождается с совершенно одинаковыми полушариями – они у него оба «правые». До двух лет любое из них может «полеветь» – стать речевым. Может, но далеко не у всех людей так происходит: почти у трети нет четкой специализации полушарий. И тем не менее они прекрасно живут. Спрашивается: может быть, и не нужно никакого разделения функций? Чем враждовать, пусть лучше живут в мире.

Как всегда в таких случаях, остается лишь поскрести по сусекам памяти: что еще стало известно в последнее время, о чем еще не раструбили газеты и журналы? Может быть, новые факты помогут ответить на старые вопросы?

Наталья Николаевна Трауготт перечислила самые последние наблюдения, которые удалось сделать в лаборатории. Правое полушарие оказалось способным выполнять еще одну операцию – выделять сообщение на фоне шума или искажений. Рисунок, затемненный другими линиями, гласные и согласные, забиваемые посторонними звуками или же пропущенные через фильтры, срезающие целый ряд частот, – «правый мозг» читает это с загадочной легкостью. Складывается необъяснимая ситуация. Если речь без помех, то правое полушарие как бы мешает, его полезно отключить, но появились помехи, и оно, наоборот, берет нагрузку на себя.

Ставили и такой опыт. Под гипнозом человек должен повторять слова, которые произносит не сам гипнотизер, а некий человек, участвовавший в эксперименте с самого начала и бывший, таким образом, лишь в частичном контакте с испытуемым. Слово «море» не повторяется, но в ответ слышится: «Вы сказали о чем-то большом, широком». Слово «дом» вызывает другой отклик: «Что-то очень приятное, надежное». Приблизительно так ведет себя и больной после правого шока: слово теряет для него предметную отнесенность, но вызывает широкий круг ассоциаций. Снова неясно: чем гипноз сходен с отключением правого полушария?

Оценкой длительности событий и интервалов между ними, как выяснилось, ведает левое полушарие. Но какой намек скрывается тут? С другой стороны, и с длительностью этой не все так просто. Мысль накладывать электроды при одностороннем шоке на разные части полушария оказалась плодотворной. Обнаружилось поразительное явление. Если электроток угнетает работу лобных долей правого полушария, возникает феномен хроногенного растормаживания: человек начинает сознавать себя как бы перенесенным в свое далекое прошлое и лишь через 10–15 минут постепенно возвращается в свое истинное время. Сегодняшний довольно пожилой инженер чувствует себя студентом, называет свой старый адрес той поры. Через несколько минут он уже дипломник со всеми заботами этого периода – и так далее. Интересно, что это растормаживание касается также патологических состояний мозга. Одна больная, например, «вернувшись» в свои двадцать лет, вернула и свой тяжелейший галлюционоз, которым страдала в молодости, вылеченный впоследствии, казалось бы, без следа.

Ну и что? Нижутся ли все эти факты на единый шампур – говорят они о чем-то одном, определенном, или же представляют собой просто некую интеллектуальную окрошку? Позволяют ли они хоть как-то подобраться к ответу на главные вопросы? Так что же все-таки царит в мозге – диктатура одной его половины или демократия, при которой выбирается более разумное решение, предложенное одной из них? Кто они, два полушария, в повседневной жизни и работе – друзья-помощники или враги-соперники? Да и сама конструкция мозга, состоящего из двух симметричных частей, – излишество это или необходимость? И наконец, два у нас мозга, один или, быть может, вообще ни одного?

Все, что известно сегодня о правом и левом мозге, можно попробовать уложить в рамки весьма простой и естественной концепции. Вовсе не случайно человеческий детеныш приходит в мир «двуправополушарным». Биогенетический закон Геккеля – Мюллера гласит, что индивидуальное развитие любого организма в сжатом виде демонстрирует эволюцию его далеких предков. Последовательное становление функций мозга во время жизни одного человека – в филогенезе – рассказывает о том, что происходило во время развития человечества – в онтогенезе. Получается, что правое полушарие – древнее образование, а левое – сравнительно недавнее приобретение человечества. И сразу многое становится понятным.

Гуление и лепет младенцев умиляют родителей тем, что в них явственно прослушиваются интонации, свойственные взрослым. Исследования Р. Тонковой-Ямпольской показали, что ребенок и в самом деле задолго до того, как научится понимать первое слово, вполне правильно реагирует на интонацию и голос, ему доступна несловесная часть речи, связанная, как известно, с правым полушарием. Высшие животные, ведущие стадный образ жизни, тоже ведь передают друг другу различные сигналы именно с помощью интонационных модуляций, этого древнейшего канала связи.

Новорожденный пищит, хмурится и плачет в первые же мгновения своей жизни, улыбаться он начинает недели спустя. Логично: правое полушарие несет в себе древнюю память о необычайно сложной жизни, требовавшей постоянной напряженности, готовности к мгновенным действиям, о страхе, который вызывало почти любое природное явление. Где тут было предаваться блаженству! О том, что отрицательные эмоции пришли к людям раньше положительных, свидетельствуют и наблюдения Н. Н. Трауготт. Изучая закономерности угнетения и восстановления различных психических функций, она установила общее правило: позже других выключаются и раньше всех вновь вступают в работу наиболее древние виды психической деятельности. Так вот, первыми исчезают положительные эмоции, первыми восстанавливаются отрицательные. Эволюция, получается, кроме всех прочих благ, принесла нам и искусство радоваться бытию.

Трудно сказать, какой эволюционный механизм сработал, чтобы в некий момент одно из полушарий стало отличаться от другого. Быть может, дело тут в том, что предок наш больше работал правой рукой, чем левой – так было удобнее, потому что меньше сбивало ритм сердца. Потом он стал закрывать сердце первобытным щитом, и снова правая рука оказалась более занятой, более умелой – ей доверялось копье и палица. Так или иначе, но управляющее ею левое полушарие несколько обогнало в своем развитии правое. Из-за этого ему суждено было стать «второсигнальным» – когда появились первые слова-крики, предшественники речи, именно оно стало различать их и придумывать новые. Мышление конкретными образами, унаследованное нами от животных, которое есть и у несмышленыша нескольких месяцев от роду, стало теперь для левого полушария неглавным, потому что оно приобрело куда более сложные функции. А известно, что все рудиментарное подавляется эволюционным развитием, так произошло и на этот раз. Но и правое полушарие тоже эволюционировало – совершенствовалась его способность воспринимать конкретный мир. Так (предположительно!) возник «перекос» в работе мозга, так сформировались и поступили на шлифовку эволюции два самостоятельных аппарата мышления.

Такой подход многое позволяет понять. Вот всего два рассуждения, основанные на нем.

Память на конкретные предметы и ситуации есть даже у животных, стоящих на эволюционной лестнице намного ниже млекопитающих. Лягушка прекрасно видит муху на фоне переплетений веток или стебельков растений, рыба устремляется к наживке, да мало ли еще можно привести примеров, объясняющих, почему именно правое полушарие издавна приспособлено отличать сообщение от шума, бороться с искажениями.

Мышление первобытного человека не допускало случайных событий, все происходящее вокруг имело однозначный смысл. Крокодил выходил на берег. Через два дня в селении умер человек. Очевидно, что причиной его смерти был либо сам крокодил, либо тот, кто воздействовал на его «духа». Следовательно, надо выпустить стрелу вверх, куда она, упав на землю, укажет острием, там и живет убийца. Всякое событие говорило на понятном дикарю языке и, разумеется, всегда только правду. Почти полностью «правополушарный», он и сам не умел лгать, а если говорил что-то не соответствующее действительности, то потому, что сам искренне верил в это. Случай с больным, о котором пишет Выготский («Я умею хорошо писать моей левой рукой»), не выглядит в свете этих соображений таким уж загадочным.

Становится не столь уж необычным и то обстоятельство, что подсознательные образы, подавляемые обычно левым полушарием, развившимся позднее, у нашего далекого предка – как и современника-«правополушарника» – живее, отчетливее, доступнее для сознания.

Видимо, и другие странности в работе мозга, о которых стало и станет известно, могут быть уложены в рамки этой философии. Правда, по-прежнему остается загадкой, как координируют полушария свою работу, но тут, наверное, просто не хватает пока новых фактов.

…Вот так они и сосуществуют. Правое полушарие воспринимает факты, ему доступен весь мир в его конкретном богатстве и разнообразии. Но поскольку теоретического мышления у него нет, богатство это не приносит плодов – не удается установить логическую связь между впечатлениями, проанализировать их. Левое полушарие, наоборот, стремится к обобщению и анализу, логические операции – его любимая работа, да только ему-то нечего анализировать и обобщать. «Все здание научной истины, – считал Эйнштейн, – можно возвести из камня ее собственных учений, расположенных в логическом порядке. Но, чтобы осуществить такое построение и понять его, необходимы творческие способности художника». Наверное, великий физик не совсем прав: камни подносит логике воображение, «творческие способности художника» нужны не только в конце, но и в начале труда ученого. И только совместный их труд приведет к успеху.

В одном из писем Чехов позволил себе немного помечтать: «…я подумал, что чутье художника стоит иногда мозгов ученого, что и то, и другое имеют одни цели, одну природу и что, быть может, со временем при совершенстве методов им суждено слиться вместе в гигантскую, чудовищную силу, которую теперь трудно и представить себе». Антон Павлович, безусловно, не имел в виду нашу лево-правую тему, хотя не исключено, что он, врач по образованию и человек редкой наблюдательности по складу натуры, задумывался иногда о роли двух мозговых полушарий. У него, впрочем, они действовали в удивительном балансе.

…Бедный «правополушарник», сколько фактов собрал он, не сумев ни разобраться в них, ни найти ответа на свои вопросы! Ничуть не богаче и его антипод, сумевший эти факты осмыслить, но на вопросы так и не ответивший, потому что новых сведений и наблюдений ему взять негде, да и старые разделить на важные и второстепенные тоже нелегко. Вензель, начинающий эту главку, символ двуединства обеих половин мозга, пусть послужит нам путевым знаком в дальнейших попытках проникнуть в тайны совместной жизни двух столь разных половин нашего единого мозга.

Среди этих тайн есть одна странная на первый взгляд вещь. Установлено, что выключение одного полушария повышает активность другого. Но почему? Понятно, когда они сотрудничают: левое лучше оперирует со словами, правое – с конкретными образами, поэтому, если надо делать что-то, скажем, с фигурами, имеющими название – треугольниками, пирамидами, икосаэдрами, – то совместная работа приносит двойную пользу. Но мешать друг другу! Чем было плохо левому, что правое делало свое дело? Почему без правого собрата оно стало легче различать слова, удачнее находить формулировки, отчетливее вспоминать формулы и правила? И отчего, наоборот, так растормозилось правое полушарие, когда электрошок отключал левое?

Слово названо – растормозилось.

«В нервной системе возбуждению всегда сопутствует торможение. Тормозной процесс препятствует распространению возбуждения на области, которые не должны участвовать в данной деятельности, снижает интенсивность возбуждения, что позволяет точно дозировать его силу, и, наконец, прекращает возбуждение, когда в нем отпадает необходимость. Без тормозного процесса деятельность нервной системы становится хаотичной, неуправляемой, саморазрушительной. Поэтому чем сложнее его функции, тем сложнее построен и его тормозной аппарат. Очевидно, такой аппарат особенно важен для высших отделов мозга. Действительно, каждое полушарие содержит тормозные механизмы в самом себе (цепи специальных тормозящих нейронов), полушария находятся также под влиянием подкорковых ядер, и, наконец, как мы убедились, каждое полушарие испытывает тормозные влияния со стороны своего партнера».

Эта длинная цитата – из статьи Вадима Львовича Деглина, названной предельно четко: «Асимметрия мозга». Наталья Николаевна Трауготт, рассказывая мне о взаимотормозном (она употребляла специальный термин – «реципрокном») влиянии больших полушарий друг на друга, привела сравнение с мышцами-антагонистами. Пример очень «правополушарный»! В самом деле, четкий, наглядный образ: рука идет к плечу – бицепс сжался, трицепс расслабился; распрямляем руку – сработал трицепс, отключился бицепс. И в любом промежуточном положении обе мышцы-антагонисты надежно удерживают нашу руку.

Мозг, однако, не рука. Чтобы суметь вовремя и правильно среагировать на вечно меняющиеся обстоятельства нашей непростой людской жизни, он вынужден порой не искать наилучшего сочетания способностей правого и левого своих полушарий, а максимально использовать все таланты какого-нибудь одного из них. Снова Деглин: «Когда математик оперирует многомерным пространством и мнимыми величинами, у него предельно обострено абстрактное мышление. Но тот же человек за рулем автомобиля в аварийной ситуации может избежать катастрофы, лишь мгновенно охватив вполне реальное пространство, то есть предельно обострив образное восприятие». В том и состоит особая миссия реципрокного взаимодействия полушарий, что оно как бы сдерживает деятельность и того и другого, чтобы в трудную минуту мгновенно освободить резервы, а в минуту обычную тонко и точно балансировать их активность и тем самым всегда добиваться самого выгодного в данный миг соотношения между мышлением абстрактным и образным.

Так согласуют полушария свою работу. Но древо жизни не терпит серого однообразия – баланс не устанавливается обязательно посередине. Сколько людей – столько точек равновесия. Простой и забавный способ узнать, куда оно смещено – вправо или влево, предлагает Джеймс Остин в своей книге «Поиск, случайность и творчество». Попросите вашу жертву смотреть на вас в то время, когда она будет отвечать на вопросы. Вопросы эти должны быть такими, чтобы справиться с ними могло и то и другое полушарие. Остин предлагает два на выбор: «Если бы вы были президентом, как бы вы поступили с Ближним Востоком?» и «В чем смысл пословицы: «Лучше худой мир, чем добрая ссора»?». Если внимательно наблюдать за собеседником, вы увидите, что, продумывая ответ, он переводит свой взгляд (а часто поворачивает и голову) в какую-то сторону. Как правило, люди всегда, в 78–80 процентах случаев, выбирают одно, характерное для них, направление взгляда. И тем самым раскрывают перед вами соотношение между двумя полушариями своего мозга.

Кто бросает быстрый взгляд налево? Те, кто более склонен фокусировать внимание на своем внутреннем субъективном опыте и переживаниях. Эти люди в школе хорошо успевали по всем гуманитарным предметам, у них хорошая образная память, они легко поддаются гипнозу. Это, впрочем, и неудивительно, потому что загипнотизировать можно лишь человека, чей внутренний опыт богат, кто умеет воспринимать импульсы, идущие «изнутри», и обладает развитым воображением. Одним словом, гипнотизер получает в свои руки достаточно материала, чтобы с ним работать – как в опытах, о которых рассказывала Н. Н. Трауготт, и как при правом шоке, когда электрическому току «есть что угнетать».

Люди, переводящие взгляд вправо, прежде чем начать думать над ответом, – это те, кто обычно получал в школе хорошие отметки по математике. Им, правда, легко давался и иностранный язык, да и вообще речь у них была в высшей степени развита. Иными словами, перед нами портрет «левополушарного» человека.

Причем тут, однако, взгляд? Остин считает, что он создает предустановку – физиологическое смещение, благодаря которому одно полушарие запускается в работу на доли секунды раньше другого, берет на себя лидерство в решении задачи и реципрокным образом притормаживает активность противоположной половины мозга. Когда человек сознательно смотрит на яблоко, расположенное слева от него, то увидеть внешний предмет дает ему приказ, пришедший на глазные мышцы из переднего лобного отдела правого полушария. Но если нет никакого предмета, то направление глаза становится случайным, управляемым внутренними событиями жизни мозга. Можно допустить, что человек, который и в этом случае бросает взгляд влево, где ему теперь нечего рассматривать, обладает более активным правым полушарием.

Остин и сам сомневается, что предлагаемый им метод точен. Любопытно, однако, что книга его многое рассказывает о нем самом. Не видя и не зная этого профессора университета Медицинского центра в Колорадо, мы можем почти безошибочно отнести его к «правополушарным» представителям человечества. Вот как заканчивает он раздел, посвященный предшествующему мысли движению глаз: «Хор, составленный из самых разных голосов, постоянно звучит в нашем сознании, он определяет собой самые несвязанные ассоциации во время сна и самое напряженное внимание, когда мы бодрствуем. Обе половины мозга интенсивно обмениваются своим опытом, сводят воедино свои точки зрения и подходы, и в результате этого синтеза в мозгу звучит целая симфония талантов. Мозолистое тело служит рупором, через который левое полушарие говорит – в полном смысле этого слова – с правым, а то отвечает ему, используя весь свой музыкальный репертуар. А поскольку все отделы мозга – височные, затылочные, лобные его доли – представлены в этом оркестре и слева, и справа, мы постоянно слышим сложные, насыщенные произведения в прекрасном исполнении, и при этом тонкое ухо знатока всегда улавливает удары барабана и звон цимбал, которые идут от базовых, примитивных структур мозгового ствола и задают свой ведущий ритм».

…Бросим беглый взгляд – налево или направо, как кому удобнее: нам предстоит ответить еще на кое-какие важные вопросы.

Теперь я намеренно редактировал «доклад» таким образом, чтобы не ставить последней точки. Во-первых, по соображению симметрии: первая, опубликованная в журнале половина статьи состояла из двух кусков, следовательно, и второй половине пристало быть такой же. А во-вторых, не напрасно же я работал все последние месяцы: собранных и продуманных за это время материалов с лихвой хватало на завершение многострадального сериала – в том случае, конечно, если оно не появится само собой каким-нибудь новым загадочным путем.

Я разложил на столе вырезки и выписки, расшифровки интервью и бесед, а также свои глубокомысленные комментарии к ним. Пожалуй, я и сам мог бы прочесть доклад на симпозиуме, во всяком случае обзорный. Хотя, честно говоря, в запасе у меня была и парочка свежеиспеченных собственных гипотез…

По слухам – респектабельным, внутринаучным, но все-таки слухам, поскольку точно тут никто ничего не знает, – спортсмены потому лишь постоянно доводят себя до полного изнеможения, поднимая свои сотни килограммов или пробегая свои сотни метров, что при повышенной физической нагрузке у них раздражается центр удовольствия в коре головного мозга. Бывают, видимо, люди, у которых центр этот любит, чтобы руки перекладывали бумажки, а голова лихорадочно соображала, как скомпоновать эти разрозненные тексты и какие выводы следуют из самых противоположных по духу высказываний. Я был почти счастлив, я даже мурлыкал себе под нос, пока не набрел на листок, написанный явно не моей рукой. Приглядевшись, я узнал характерные Танины завитушки. Значит, уезжая, я в спешке прихватил его с ее стола. Не дай бог что-то важное и срочное, костей мне тогда не собрать. Я пробежал страничку глазами, и вся моя трудовая психотерапия пошла насмарку.

«Юре», – значилось вверху. Далее следовало несколько строк, против части из них стоял крестик, очевидно, в знак того, что обозначенная ими операция выполнена. Опытным глазом, продираясь сквозь небрежности почерка и странные порой аббревиатуры, я с удивлением обнаружил, что первая строчка представляет собой цитату из моих частых разглагольствований на редакционные темы: «Идеал. Автор – блонд, невыс. роста в запотев. очках». Против нее стоял знак плюс. Таким же крестиком была отмечена еще одна абсолютная истина: «День сдачи матер. в секретар. – десятого». Видимо, Таня в своем вечном стремлении кого-то опекать наставляла Рексина на праведный путь: Юра появился в журнале сравнительно недавно и не знал еще ни местного фольклора, ни технологического графика. Воспитательную функцию преследовала, вероятно, и третья строка: «Псевдоним. Ю.С.»; эта директива тоже была реализована, о чем свидетельствовал символ «+». И лишь последняя запись меня несколько озадачила. Это были всего два слова, разделенные запятой. Поскольку буквы «а» и «и» в Таниной скорописи выглядели однояйцовыми близнецами, первое могло читаться как «Минина», но также и «Манина», а второе – «корр.» – скорее всего означало «корректура». Так или иначе, но Бунинской не удалось пока осуществить грандиозные планы, зашифрованные этой строкой: место для плюсика оставалось вакантным. Поэтому я постарался удержать в памяти одну лишь эту, не совсем понятную запись, чтобы напомнить о ней Тане по приезде в Москву, и, не дожидаясь Стольника, лег спать.

Назавтра, в понедельник, мы все собрались в кинозале. Открытие проходило довольно торжественно: хозяева сердечно благодарили собравшихся за то, что они нашли время приехать в этот маленький городок в таком большом составе. С удовлетворением наблюдал я, как Стольник, сидя в самом первом ряду, прилежно записывал в блокнот все выступления, оставив даже свою птичью манеру разглядывать окружающий мир, непрерывно вращая головой. В перерыве между официальной частью и первым докладом я еще видел его с присущей классическому журналисту настырностью пристававшим к разным людям и фиксировавшим их мудрые речи (или номера телефонов?), а потом потерял Виктора из виду. Но в предобеденной кулуарной суматохе он нашелся сам, неожиданно вынырнув из группы конферентов.

– Прошу познакомиться, – кивок в мою сторону. – Видный советский ученый Константин Каневский. И, – изящный наклон головы, – моя коллега Манана, корреспондент местной газеты «Авангард».

А, стало быть, я ошибался. Ну что же, «Манана, корр.», можете ставить на мне свой маленький крестик. Милая, кокетливая брюнетка протягивала мне руку открыто и дружелюбно, словно заговор, в котором она, без сомнения, участвовала, касался вовсе не ее, меня и Тани Бунинской, а, скажем, императора Бокассы Первого или южнокорейского диктатора и начальника его ЦРУ. Она улыбалась мне искренне и просто, ее короткие волнистые волосы трогательно разлохматились, длинные и тоже почти черные глаза излучали тепло, чуть ли не нежность… Мата Хари, принявшая облик царицы Тамары.

– «Книги, – ей ответил витязь, – говорят царям и слугам: из врагов всего опасней враг, прикинувшийся другом», – сказал я, пожимая ее руку.

Манана радостно и охотно засмеялась.

– «Не оценишь радость жизни, не вкусивши горечь бед», – ответила она так, будто мы были друзьями с детства и не раз на пороге родной сакли читали вслух Шоту из Рустави.

Я почувствовал, что мне меньше всего хочется наносить ей удар кинжалом из-за угла или подсыпать в бокал с вином цианистый калий. Манана мне откровенно нравилась, даже тем, как поразительным образом – нараспев – произносила она все шипящие и свистящие звуки. Между тем выяснилось, что сразу после обеда они со Стольником вдвоем идут в приморский парк побродить и обменяться чисто профессиональными соображениями по поводу конференции. Крайне довольный Виктор пропустил мимо ушей мое замечание, что обычно корреспонденты не упускают возможности послушать такие доклады, как те, кои намечены на сегодня на вторую половину дня. Он высказался в том смысле, что долг старшего товарища велит ему не упустить возможности передать свой богатый опыт коллеге, едва вступившей на путь научной журналистики, и стало понятно, что эти выдающиеся доклады мне придется записывать самому.

Я неплохо поработал на вечернем заседании – наметил темы двух-трех статей, которые завтра Стольник от имени журнала должен будет заказать выступавшим. К вечеру он пришел в наш номер, напевая какой-то грустный ориентальный мотивчик. Язык очень чесался поговорить о тонкостях ландшафтной архитектуры, но я находил в себе силы делать вид, будто напряженно изучаю важные бумаги. На самом же деле я вот уже какой час и так и эдак разглядывал один листок – все ту же страничку, что нечаянно прихватил с Таниного стола. Конечно, в женщинах я ничего не понимаю, но ведь Бунинская прежде всего товарищ по работе, испытанный и верный. Что же могло побудить ее затеять против меня такую сложную интригу? И что означают слова «Псевдоним. Ю.С.»? Теперь я ждал подвоха откуда угодно. Ну, скажем, «Ю.» – это «Юра». Но зачем Рексину менять фамилию? А если речь идет вовсе не о нем? Но тогда о ком же?

Неожиданная мысль, пришедшая в голову, показалась мне такой простой и правдоподобной, что я прикусил губу, дабы каким-нибудь диким выкриком не вызвать любопытства Стольника: в свете последних рассуждений известные подозрения падали даже на него.

– Понимаешь, – сказал он, перестав бродить по комнате, – странно все это как-то получается. Сижу я у себя в Ленинграде тихо, смирно, даже примуса не починяю, а тут вдруг звонит ваша Таня Бунинская, говорит что-то невразумительное, очень взволнована: тебе что-то грозит, какой-то эксперимент, страшная тайна, не спрашивай – не скажу. Но хорошо бы, чтоб я полетел с тобой в Гагру и на всякий случай был рядом. На какой всякий, зачем рядом – полный туман. Лететь так лететь, я все равно давно уж собирался в Сухумский заповедник. А тут ты со своей игрой в прятки. Хорошо, пусть я буду ты, так даже лучше, если на самом деле что-то тебе грозит. Но прилетаем – тебя, оказывается, на симпозиуме никто не ждет. Где же тогда эксперимент?

– И ты второй день молчишь? – укоризненно спросил я.

– Таня просила тебя не беспокоить – тут опять какая-то, правда, дикость: не то боится, что ты разволнуешься, не то что опыт этот из-за твоих волнений сорвется, – оправдывался Стольник. – Ну и, честно-то говоря, я все думал, что это ваш розыгрыш в отместку за что-нибудь, и, конечно, хотел догадаться, в чем дело, и самому вас провести.

– Так что же тебя разуверило? Почему заговорил великий немой? – сказал я.

– Из-за истории с Мананой. Понимаешь, подходит ко мне сегодня в кинозале Вахтанг, ну тот, из оргкомитета, который нас вместе поселил, и подводит Манану. Говорит, что она ищет сотрудника такого-то журнала, называет имя, фамилию и отчество. Выходит, тебя все-таки тут ждут. Хорошо. Знакомлю я вас – спокойненько проглатывает «известный советский ученый». Значит, в лицо тебя не знает.

Ладно. Тащит меня, то есть в ее понимании – тебя, в парк. Тысяча вопросов, самых нелепых. Даже по-английски со мной пробовала говорить. Такое впечатление, будто в чем-то она меня – то есть, повторяю, тебя – подозревает. О знаменитом на весь мир ученом Константине Каневском – ни слова. А какая девушка удержалась бы на ее месте полюбопытствовать? Очень направленный интерес – о журнале, работе, где был, чем занимался и проч. И вот, представь, проходим мы мимо беседки, где старики играют в какие-то детские настольные игры. Манана просит на секунду ее извинить, подходит к одному из них, о чем-то они говорят, то и дело посматривая в мою сторону, машут руками, спорят, потом вдруг она возвращается словно подмененная. Теперь я ей стал безразличен, а вот вынь да положь всю информацию о тебе, то есть, стало быть, о Каневском. Ну я сослался на большую государственную тайну. Поверила, нет ли, но расспросы прекратила. А потом сразу куда-то заторопилась и ушла.

– Где же ты был все это время? – спросил я, испытывая какое-то странное облегчение.

– Я смотрел на птиц и думал, – ответил Стольник. – Мне пришла в голову одна идейка насчет связи инстинктов и регуляторных систем.

…Утро следующего дня подарило мне улыбку Мананы прямо у входа в кинозал.

– «Зло не стоит удивленья, горю нечего дивиться. Удивляться нужно счастью, ибо счастье – небылица», – сказала она, протягивая руку. Я успел уже позабыть о фонетическом совершенстве ее речи и вновь поразился, как нежно может звучать «с» или «ч».

– «Счастлив доблестный воитель, победивший супостата», – пришлось мне выстрелить свой предпоследний патрон. В памяти моей хранился еще только один стих из «Витязя в тигровой шкуре», который мне хотелось бы приберечь на черный день.

Как выяснилось, Манана запомнила мою реплику о корреспондентах, не упускающих случая прослушать научный доклад, потому-то она и пришла к самому началу заседания. Она села со мною рядом, и мы вместе любовались Стольником, заказывающим согласно моим заветам статьи для журнала вчерашним докладчикам. Манана о чем-то меня спрашивала, я отшучивался, а потом начались выступления, и я, как и положено серьезному ученому, весь обратился в слух. Бедная девочка терпеливо внимала научной абракадабре, боясь помешать мне постигать Истину, и только заглядывала в блокнот, где я по привычке рисовал свою собаку Джули в разных видах и положениях. По моим левополушарным представлениям, после обеда нас ждала прогулка в парк. Так оно и случилось. Мы шли и мило болтали, и я, поддерживая версию Виктора, уходил от разговоров о своей работе и фактах личной биографии, туманно намекая на некие обстоятельства, мешающие мне быть откровенным. А меж тем беседка, где седовласые мужчины предавались детским забавам, приближалась. Я уже видел доски для игры в нарды, слышал гортанные возгласы, в которых мое ухо, ставшее необычайно чувствительным к фонемам чужой речи, уже могло выделять отдельные звуки. И вдруг Манана бросилась к одному из столиков и сказала что-то односложное щуплому невысокому старику. Я убыстрил шаги, направляясь к ним. Старик взглянул на меня – я успел заметить лишь короткие рыжие усы. Он произнес одно только короткое слово и сразу же, почти полностью закрыв лицо большим клетчатым платком, стал сморкаться и, издавая трубный глас, семенящими шажками уходить и от меня, и от Мананы.

Я подошел совсем уже близко к беседке. Манана повернулась ко мне, взяла под руку и молча повела по дорожке вдоль моря. Теперь, наверное, согласно сценарию ей следовало потерять ко мне всяческий интерес и заторопиться домой.

– Как бы хотелось узнать о вас хоть что-нибудь, – сказала она, заглядывая мне в глаза снизу вверх. – Может быть, я смогла бы помочь…

– Помочь – кому? – спросил я в полном недоумении, но Манана не ответила. Что ж, дивная мечта для девушки ее возраста: молодая журналистка помогает известному ученому сделать важное открытие. Скучный, но неплохой заголовок для заметки в районной газете…

Мы молча шли по широкой асфальтовой дорожке между морем и прекрасно ухоженным парком. Слева чуть ниже нас плескались волны, и я, не глядя на них, как самый правый из «правополушарников» отчетливо узнавал этот звук. Справа кивали ветвями типичные представители субтропической флоры, и я вполне левополушарно извлекал из памяти запавшие в нее за долгие годы редакторства латинские названия – лаурус нобилис, буксус семпервиренс, кверкус илекс, фикус карика… Голова моя мыслила ясно и просто, обе ее половины действовали согласованно, дышалось легко – одним словом, я наслаждался жизнью.

Очередной дельфин с мусорным ведром в зубах вынырнул из-за поворота, и перед нами открылась площадка, украшенная еще одним шедевром архитектуры малых форм. Точнее, их, как и дельфинов, было в изобилии: бесчисленные трехгранные призмы с рекламными изделиями местных виртуозов фотоискусства. «Жанр фотопортрета – один из труднейших не только для любителя, но и для профессионала», – эту цитату из какого-то пособия я частенько слышал в редакции: Виктор Гриль, наш фотокорреспондент, произносил ее в виде самооправдания. А что тут трудного? Ставишь безвинную жертву под пальму в центре кадра и, если удастся, в фокусе объектива – тут тебе и композиция, и техника, и проникновение в суть образа. Ну вот как эта вершина искусства, например. Неизменная пальмовая ветвь перерезала кадр почти пополам. На ее фоне, не мигая, глаза в глаза мне смотрел мужчина пожилого возраста с короткими усами и тирольской шляпе на голове. Он не сморкался в клетчатый носовой платок, но все равно ошибиться было невозможно – глянцевая контрастная номер пять фотобумага несла на себе изображение таинственного Мананиного собеседника, он же «старик, играющий в нарды», он же «пассажир самолета, согнанный со своего места Стольником», он же «два Боря», возможно, известен и под другими именами.

Манана, как и я, завороженно смотрела на поясной портрет работы неизвестного мастера.

– Это он? Отвечайте! – зловещим шепотом приказал я, склонившись к ее уху.

– Значит, правда… – с этими словами Манана почти бегом устремилась в глубь парка.

Я не спеша пошел за ней следом. Видимо, загадочный механизм, заставлявший ее убегать сразу после разговора со стариком, на этот раз просто немного заел, и Манана пробыла со мною несколько лишних минут. Но она убежала недалеко, я обнаружил ее на скамейке под огромным деревом, ветви которого спускались почти до земли. Наверное, это было ее любимым местом, может быть, и вчера, покинув Стольника, Манана укрылась здесь.

Я сел рядом. Манана молчала, а я помнил еще, как это трудно в ее возрасте, и терпеливо ждал исхода внутренней борьбы. И вдруг кто-то спрятавшийся в кустах за скамейкой довольно ощутимо ткнул меня в спину. Пожалуй, эта деталь была уже излишней. Не поворачиваясь, я сказал, постаравшись придать своему голосу теплоту и сердечность: «Так хотелось отдохнуть, посидеть спокойно, а теперь придется ломать кому-то ребра…» За спиной потоптались немного, стукнули друг о друга какими-то не то деревяшками, не то костяшками. Злоба закипала во мне медленно, но, кажется, всерьез. И тут этот идиот решился все-таки и стукнул меня меж лопаток. Я вскочил, резко повернулся к кустам и в первый миг подумал, что схожу с ума. Рядом со скамейкой стояла большая грустная белая птица с огромным клювом. Живой, настоящий пеликан со всеми своими инстинктами и регуляторными системами.

Наверное, я был очень смешон. Манана, уткнувшись в ладони, прямо-таки сотрясалась от приступов хохота. Я тронул ее за плечо и, пытаясь спасти реноме, выпустил свой последний руставелиевский заряд.

– «Лучше смерть, но смерть со славой, чем бесславных дней позор!» – тихо, но с благородным пафосом произнес я слова рыцаря Автандила.

Манана обратила наконец ко мне свой лик. И тут я к полному своему изумлению увидел, что она плачет, совсем по-детски размазывая но лицу слезы.

– Скажи, – сказала она умоляюще, и ее удивительная манера превращать обычные шипящие и свистящие звуки в маленькие музыкальные пьесы достигла паганиниевских высот, – скажи, у тебя есть хоть какие-нибудь смягчающие обстоятельства?

Не сдерживаясь более, Манана уткнулась носом в мою грудь и уже не плакала, а рыдала. Я был, конечно, поражен и даже немного испуган, но не до такой степени, чтобы не заметить этого перехода на «ты». Впрочем, лить слезы вдвоем – это, пожалуй, не меньше, чем выпить на брудершафт.

…Детективная история, которую поведала мне Манана, оказалась одновременно трогательной и смешной, как, впрочем, и она сама.

Тип в тирольской шляпе был известный всей Гагре и ее окрестностям чудак, одержимый редкой в этих краях шпиономанией. Он замучил начальника местной милиции и прочих официальных лиц своими нелепыми подозрениями, его выдумки надоели прокуратуре и горисполкому, редактору газеты лень уже было выслушивать его новые фантазии. Но «тиролец» время от времени жаловался вышестоящему начальству, что его сигналы о повышении бдительности не находят отклика у должностных лиц. Абзац. В этот раз он даже летал в Москву, вручать кому-то какие-то очередные разоблачения. И тут в самолете судьба дала ему возможность посрамить наконец своих недоброжелателей. Стольник – очевидно, связник – проговорился о некоей государственной тайне, из-за которой мне не следовало сидеть в своем кресле «два Боря». «Тиролец» быстро смекнул что к чему, и стал ловить каждое слово своих соседей справа и слева, которые говорили о каких-то экспериментах, планах и, разумеется, диверсиях. Хуже того, они перешли вдруг на иностранный язык, более того, на английский, в чем «тиролец» готов был поклясться, поскольку любил заграничные детективы и знал несколько часто встречающихся в них слов. Абзац. Уже перед самой посадкой к его соседям подошел тот самый человек, скорее всего руководитель группы, которому вначале из-за конспирации быть среди них не следовало, и заговорил на том же языке. Затем все трое ушли куда-то вперед, к пилотской кабине, и долго о чем-то совещались. Однако одну ошибку враги все-таки совершили: на кресле осталась визитная карточка одного из них, которую «тиролец», разумеется, похитил. По прилете в Сухуми диверсанты разделились: двое постарше пошли в ресторан, а молодая пара направилась к автобусу. «Тиролец» последовал за ними, поскольку следить за опытными разведчиками было опасно. Обращаться в милицию, чтобы она задержала иностранных шпионов, на этот раз он не рискнул, в Сухуми его уже знали. Зато «тиролец» проследил двух молодых, но крайне опасных диверсантов до Нового Афона и записал адрес явочной квартиры, где их уже ждали. Вернувшись в Гагру, он сразу бросился в газету, потому что здесь, на Морской, 6, было единственное место, где над ним хотя и посмеивались, но не злобно, а иногда даже и выслушивали. Редактор долго вертел в руках добытое «тирольцем» вещественное доказательство – визитную карточку. Потом, подзуживаемый коллегами, заказал напечатанный на ней номер московского телефона, сказал, что говорят из гагринской газеты «Авангард», и спросил, не посылала ли редакция журнала такого-то своего корреспондента в их город. К его удивлению, выяснилось, что данный сотрудник должен находиться на симпозиуме, открывающемся именно в этот день, то есть в четверг, и именно в этом городе, то есть в Гагре. Тогда главный редактор «Авангарда» успокоил всполошившуюся московскую редакцию, сказав, что упомянутый ее сотрудник, вероятно, жив и, быть может, здоров, и поручил Манане, направленной к ним в газету на стажировку из самого Тбилиси и вот уже неделю слонявшейся без дела, разобраться во всей этой истории.

Продолжение корреспонденции. Абзац. Манана с помощью Вахтанга из оргкомитета находит Стольника. Однако он рассказывает о своей работе в журнале столь непохоже на то, как должно быть согласно прослушанному Мананой курсу «Советская печать», что она начинает проникаться подозрениями. По счастью, план, разработанный ею совместно с «тирольцем», включал проверку личности диверсанта: старик должен был сидеть в беседке, когда Манана пройдет мимо него с принявшим личину советского журналиста злобным врагом. Стольник сразу же выдал себя: визитная карточка принадлежала не ему, и, следовательно, налицо была сознательная ложь. Обманувший в малом – обманывает и в большом. Все сходилось к тому, что раз в жизни, но «тиролец» оказывался прав. Абзац. Манана рассказала неусыпному стражу бдительности о видном советском ученом, по всему судя, хорошем знакомом лже-корреспондента. Словесный портрет совпадал с личностью врага номер один. Назавтра Манана вывела под прицельный огонь «тирольца» и второго диверсанта. И вот… вот… теперь вот… Точка. Конец корреспонденции.

Манана снова плакала, глотая слезы и свои «вот» и «теперь».

– Но как же ты решилась рассказать обо всем мне, шпиону и диверсанту? – спросил я как можно мягче.

– Но ты же во всем признаешься, мы явимся с повинной, тебе дадут пять, самое большое – семь лет. Мне еще не будет тридцати, – сказала она с такой убежденностью, что, будь я Джеймс Бонд, немедленно побежал бы сдаваться первому же постовому милиционеру.

Господи, что за мысли теснились в ее славной головке! Тихо и внятно, словно ведя семинар на факультете журналистики, я рассказал Манане о вживании в образ героя, о проникновении в его «я», о том мощном психологическом приеме, который вульгаризаторски называют «репортер меняет профессию». Она слушала меня, как хорошая студентка любимого лектора, – не сводя глаз, шевеля губами, пытаясь запомнить каждое слово в преддверии неизбежного зачета. Обычно мне удается установить контакт с аудиторией: я видел, что причины, побудившие корреспондента научно-популярного журнала почувствовать себя на время ученым, будут приняты ею с пониманием. Но, продолжал я тем же менторским тоном, жанр репортажа с научной конференции требует изучения мнений ее участников, объективной оценки противоречивых порой высказываний – иными словами, необходим взгляд не изнутри, а извне. Таким образом, если я решил испытать на собственной шкуре ощущения докладчика, то кто-то должен был нацепить на себя мою журналистскую шкуру. Поэтому, естественным образом, моим «альтер эго» стал Виктор Стольник, мой друг и, кстати, действительно видный советский ученый.

Манана была просто прелесть. Она схватила идею на лету. Теперь уже она мне рассказала, что я должен был во время полета проинструктировать Стольника, как ему вести себя на симпозиуме, что именно поэтому мы попросили глупого «тирольца» пересесть на мое место, что потом я нечаянно оказался около того ряда…

Тут она осеклась, с надеждой глядя на меня. Вовсе не нечаянно, сказал я, а потому что хотел сказать старику «спасибо» и посмотреть, хорошо ли ему на моем месте, не испытывает ли он неудобств из-за оказанной нам любезности. Но, вдохновенно сочинительствовал я, оказалось, что он, наоборот, не дает поговорить друг с другом двум молодым людям, которым пришлось перейти на английский, чтобы «тиролец» не встревал в их беседу.

– Ты сразу понял, что им плохо, – сказала Манана, явно гордясь моей сообразительностью.

– Конечно, – сказал я, уцепившись за эту прекрасную мысль, дававшую возможность проскочить самый опасный участок. – Я сразу увидел, что им надо побыть вдвоем, и поэтому позвал их посидеть на пустых стульях около пилотской кабины. Они, понимаешь… – тут я хотел было добавить для правдоподобия немного истинных деталей, но вдруг почувствовал, что история о счастливых влюбленных, бегущих со службы и симпозиума, покажется слишком невероятной – обычное противоречие правды жизни и правды искусства.

– Они любят друг друга? Они муж и жена? – интуиция Мананы показалась мне сверхъестественной. Опять этот поразительный, чисто женский, безусловно правополушарный способ постигать истину вне логики.

– Да, – сказал я, – любят, и больше всего на свете хотели уехать куда-нибудь вдвоем.

– Как хорошо я это понимаю… – произнесла Манана почему-то мечтательно и томно.

– Ну вот и хорошо, что ты это понимаешь, – постарался закрепить я успех. – Но мне зато придется в пятницу выступить с докладом на конференции.

Манана сидела передо мной совершенно счастливая, казалось, она вообще никогда в жизни не знала слез и ее рыдания на моей груди – просто сладостный сон, посещающий иногда мужчину моего возраста. Все для нее было теперь вновь просто и ясно, никаких вопросов не оставалось.

– Я только одного не понимаю, – сказала она. – Почему они купили себе билеты не рядом?

– Умница, – похвалил я ее совершенно искренне. – Ты поняла самое главное в этой истории.

Именно в этот момент мысль, подсознательно вызревавшая во мне все эти дни, превратилась из неясного беспокойства в четкую концепцию.

…Дальнейшие события разворачивались с той быстротой, которая, к сожалению, всегда сопутствует хорошей погоде, приятному обществу и вообще недолгим мгновениям счастливой жизни, отпускаемым смертным жестокими богами. Оргкомитетский Вахтанг бросился ко мне у ворот санатория и вручил срочную телеграмму из Москвы. Перепуганная редакция требовала, чтобы я немедленно связался с ней. Дозвониться с почты оказалось невозможным, и мы с Мананой пошли в ее «Авангард». Сравнив пачку моих визиток с украденным у меня «вещественным доказательством», взглянув на мое служебное удостоверение и выслушав краткий доклад Мананы, главный редактор без всяческих разговоров заказал Москву. Пока междугородка соединяла нас, столичному коллеге были оказаны знаки гостеприимства, которые, увы, немыслимы по нашим скромным московским возможностям. Нечего говорить, что мы стали друзьями навеки. И я, черствый человек, поспешил извлечь из бескорыстного ко мне расположения выгоду: отпросил на все дни работы симпозиума Манану в полное свое распоряжение, заверив, что займусь ее профессиональной учебой.

Наконец в трубке зазвучал Танин голос. Она так радовалась, что я живой, так винила себя за что-то, будто по ее воле я оказался в клетке с тиграми и лишь чудом сумел уцелеть.

– Что ты, дорогая, – сказал я ей, невольно сохраняя интонации прерванного авангардного застолья, – зачем так волнуешься? Я и сам ведь витязь, хоть теперь и в собственной шкуре. Нас, слушай, голыми руками не возьмешь!

Мои новые друзья одобрительно зашумели, но Таня ничего не поняла из моих слов.

– У меня к тебе есть просьба, – продолжал я. – Случайно я утащил с твоего стола бумажку. Только не делай вид, будто ты этого не заметила. Я все в ней понял, кроме последней строчки. Что значит «Манина или Минина запятая корр точка»?

– Ты все понял? – спросила Таня упавшим голосом.

– Все, кроме последней строчки, – повторил я. – И кое-каких мелких частностей. Так что же? «Манана, корреспондент»?

– Да нет, просто «машина, коррозия». Помнишь, он обещал устроить наши с тобой автомобили на станцию техобслуживания, чтобы их чем-то покрыли снизу.

Последний кусочек смальты лег в мозаику. Хотя нет, оставалось еще два незаполненных места.

– Позови, пожалуйста, к телефону Рексина, – сказал я.

Когда Юра взял трубку, я попросил его о двух крайне важных и экстренных делах: завтра же съездить в лабораторию Бориса Николаевича Гордина и узнать, какие совместные работы ведет она с другими институтами, а также разыскать там сотрудницу по имени Леокадия и приватным путем выяснить у нее абсолютно все, что касается Константина Каневского и его знакомой, работающей в той же лаборатории, но в настоящий момент находящейся в отпуске и носящей имя Леночка. Договорились, что он позвонит мне в дружественный «Авангард» завтра в девятнадцать ноль-ноль.

Главным событием следующего дня был отъезд Стольника. Теперь, когда он убедился, что ничто мне не угрожает у этих гостеприимных берегов и что я имею шансы в безопасности дожить остатки недели в окружении друзой, Виктор с чистой душой мог отправляться к своим птицам. Он отдал мне наполовину покрытый каракулями блокнот, и все тот же Вахтанг добыл для него билет в Ленинград и отправил и аэропорт на одной из застоявшихся «Волг».

Мы с Мананой сидели рядышком на всех докладах, и я добросовестно передавал ей свой профессиональный опыт. Самое поразительное, что она, кажется, меня слушала.

В перерыве мы с ней пошли пообедать в «Гагрипш» – один, без дамы я никогда не рискнул бы показаться в этом роскошном, приглашающем к неге и невоздержанностям месте. Но Манана почти ничего не ела.

– Знаешь, – сказала она. – Я ведь выросла в Тбилиси, и для меня дом – это огромный стол, за которым всегда сидят люди, едят и пьют, пьют и едят, одни приходят, другие уходят. Я потому и не хочу возвращаться назад.

На этом краткая биографическая справка была закончена. Я ее ни о чем не расспрашивал, она меня тоже, мы просто болтали. Верный данному слову, я рассказал ей о журнале, о Тане, Юре, Инне Сергеевне, Вите Гриле, о наших летучках и обсуждениях номеров, о других командировках и всяких веселых историях. Одним словом, занимался профессиональным обучением, очень довольный тем, что нашел благодарную аудиторию.

Вечером Рексин позвонил в точно назначенное время. Он читал список лабораторий, с которыми сотрудничал Гордин, и я не перебивал его, пока не услышал нужной фамилии. Тема совместной работы была примерно той, что я и ожидал услышать, – «Резервные возможности человеческой психики. Методика оптимизации брэйнсторминга». Агентурные сведения, полученные от Леокадии, обошлись нашей бухгалтерии в немалую копеечку: Юра передавал их мне по телефону минут этак пятнадцать. Эта девушка, как я и предполагал, оказалась очень неплохо информированной. Надо сказать, что я еще раз поразился женской интуиции Мананы.

Теперь оставалось сделать всего один шаг.

– Как ты думаешь, Манана, – спросил я, – ничего, если завтра прогуляем доклады, а вместо этого съездим с тобой в Новый Афон?

– Посмотрим пещеры? – догадалась она.

– Конечно, – сказал я. – А кстати, ты еще помнишь адреса наших «диверсантов»?

– Конечно, – сказала она.

Завтра, когда мы с ней утром появились на заднем дворе санатория, среди водителей «Волг» чуть не завязалась драка за то, чтобы отвезти нас в Новый Афон и обратно. Подвывая каким-то необычным сигналом, машина обгоняла на пути все, что только можно было обогнать. Молодой, белозубый и черноусый джигит за рулем вписывался в повороты так, будто мы участвовали в ралли «Монте-Карло», но присутствие Мананы заставляло меня делать вид, что это и есть мой любимый стиль езды.

Чтобы попасть в знаменитые новоафонские пещеры, надо было, оказывается, заранее купить билеты. Наш шофер, правда, взялся дружески побеседовать с контролером, но я отговорил его. Солнце так ласково согревало землю, что не хотелось опускаться в ее глубины, тем более что в Новом Афоне нас ждало одно небольшое мероприятие. Мы вкатились прямо во двор скромного двухэтажного дома и, по местному обычаю, вызвали хозяев ревом клаксона, который мог бы поднять и мертвых из могилы. С Костей и Леночкой я держался очень официально, блистающий лак лимузина сильно способствовал этому, а Манана прекрасно мне подыгрывала. Дело, не терпящее отлагательств, сказал я, заставило меня приехать сюда. Не могли бы мы поговорить где-нибудь без посторонних. Слегка испугавшись, «диверсанты» пригласили нас с Мананой в комнату, которую они сняли. Занятие, от которого оторвал их трубный глас нашей «Волги», было слишком уж прозаичным: на столе лежали схемы и таблицы, страницы машинописи, клей, ножницы – судя по всему, дело шло к банкету после защиты диссертации.

– Я вынужден сообщить вам пренеприятнейшее известие, – сказал я. – Ваш муж, Лена, и ваша жена, Костя, все узнали. Вчера вечером я говорил с Москвой в присутствии вот этой девушки, Мананы.

Манана кивнула головой. Выражение на ее лице стало странным. Леночка и Константин сильно смешались, покраснели и беспомощно переглядывались.

– Но у меня нет никакой жены, – забормотал Каневский. – То есть она есть, но…

– Я знаю все ваши «но», – сказал я как можно жестче. – Я знаю абсолютно все, даже в каком – а именно голубом – платье была ваша невеста, и какие цветы – а именно гладиолусы вы ей подарили, и сколько гостей точная цифра тридцать семь – присутствовало на вашей свадьбе, и какую речь произнес на ней Борис Николаевич Гордин. Я хочу узнать лишь одно: когда прилетает сюда Субботин?

– Завтра утром, – сказала потрясенная Леночка. – Но Юрий Анатольевич просил…

– Меня он не просил ни о чем, – сказал я, ведя Манану к двери.

– Скажи, зачем ты сказал, что их муж и жена обо всем узнали? – спросила Манана, когда мы вышли во двор.

– Я пошутил, – сказал я.

– Я еще не всегда понимаю, когда ты говоришь всерьез, – сказала она. Мне очень понравилось это «еще».

…Машина уже подъезжала к Гагре, когда Манана взяла вдруг меня за руку.

– Знаешь, – сказала она, – они не очень любят друг друга. Я бы никогда не сказала, что у меня нет жены…

…С председателем оргкомитета мы договорились сразу к взаимному удовольствию – на последний день всегда накапливается столько незапланированных выступлений, что лишние полчаса оказались подарком.

Как провести вечер, пока Манана была рядом, проблемы не представляло: мы снова побродили вдоль моря, поболтали, порассказывали друг другу историй из своего незабываемого детства, и я отвел ее домой уже за полночь, когда все хорошие девочки давно уже должны спать. Наутро она появилась в санатории сразу после завтрака, и, хотя утреннее заседание уже началось, мы вдвоем стали совершать моцион по дорожкам, не выпуская из виду въездных ворот. И вот наконец на территорию вкатилась машина, посланная на аэродром, и из нее вышел Юрий Анатольевич Субботин собственной персоной.

Конечно, он безумно удивился, увидев меня, и я, разумеется, был крайне поражен, встретив его в это время и в этом месте. Мы так долго и так натурально ахали и охали, что бедная Манана совсем запуталась и чуть было не сорвала мне всю игру. Я познакомил их, и теперь уже втроем мы продолжали медленно ходить кругами вдоль теннисных кортов, потом по параллельной дорожке у самого моря, мимо пальм, магнолий и столовой, поднимаясь снова к кинозалу, но минуя его. Все конференты сидели на заседании, никто не попадался нам на пути, солнце не скупилось на тепловую и световую энергию, но Субботин отчего-то не радовался жизни. Он все больше нервничал, беспокойно поглядывая на часы.

– Ты разве не пойдешь на симпозиум? – не выдержал он наконец.

– Да нет, – безмятежно ответил я. – А ты сходи, сейчас как раз Каневский выступает. Получишь большое удовольствие.

Субботин остановился, нахмурившись. Я стоял напротив него, сама доброжелательность и благодушие. Манана прижалась к моему боку, и я обнял ее за плечи. Мы являли собой прекрасную скульптурную группу: «А разве что-то случилось?» Постепенно морщины на субботинском лбу разгладились, а губы расплылись в известной всем сотрудницам его лаборатории обаятельной улыбке.

– Раскусил, значит! – сказал он.

– Значит, раскусил, – сказал я.

…Мы обедали в «Гагрипше» втроем: о том, чтобы съездить за Леночкой и Костей, ни Субботин, ни Манана не хотели и слышать.

– Видите ли, – рассказывал Юра Манане, – мы ведем работу по изучению тех резервов, что есть у нашей психики. Объем памяти, скорость реакции и все такое. Но среди этих проблем одна особенно интересна – так называемый «брэйн-сторминг» или, по-русски, «мозговой штурм». Вещь известная довольно давно: перед группой специалистов ставят какую-то сложную проблему, и они должны предлагать ее решения – коротко, не критикуя друг друга, в большом темпе выдвигая самые смелые и даже нелепые предложения. При определенных условиях часто генерируются неожиданные и плодотворные идеи, надо лишь ввести группу в соответствующий настрой. В сущности, этой идеей пользовались еще древние скифы. Если надо было решать сложную задачу, они собирались вместе, выпивали достаточное количество неразбавленного вина, и раб-эллин, презирая варваров и их обычаи, записывал все, даже самые дикие высказывания. Поразительным образом среди них всегда находились такие, что потом, на трезвую голову, оказывались достойными внимания. Видимо, алкоголь снимал на время жесткий контроль левого полушария, тормозил взаимное торможение двух половин мозга и возвращал скифов к древнейшим временам коллективного мышления. Современный брэйнсторминг тоже вроде неразбавленного вина для человеческого мозга. И вот мне подумалось: а что, если вместо группы людей взять только одного, но поставить его в необычное положение, возбудить его воображение, сделать так, чтобы он попросту не мог не пытаться решить задачу, включив каждое из своих полушарий на полную мощность. Ясно, что сам человек этот должен быть незаурядным…

– Спасибо, – сказал я.

– …и хоть что-то понимающим в данном вопросе. Я остановил выбор на нашем с вами общем знакомом, уничтожающем в текущий момент всю зелень на столе.

Соображения были такими. Ваша журналистская братия – народ, привыкший к психологическим переключениям. Редактор научно-популярного журнала знает научную терминологию, ему понятен логический стиль мышления, но он же знаком и с образным видением мира. Одним словом, это человек, привыкший работать обоими полушариями. Кроме того, он часто выступает на людях, сыграть роль докладчика на большой конференции для него задача посильная. А весь фокус заключался в том, что после этого доклада, когда он вжился в образ ученого, собран, сосредоточен, но несколько взволнован и расторможен, ему вдруг задают несколько вопросов – таких, на которые в науке четких ответов пока нет. И вот тут может случиться, что «эффект брэйнсторминга» даст себя знать: вдруг испытуемый скажет что-то дельное, парадоксальное, что специалисту, погруженному и свою науку, не по зубам. Конечно, все это хорошо при одном условии: наш подопытный кролик достаточно хорошо эрудирован в проблеме, которую ему придется решать.

– Тут доктору Субботину пришлось идти на большие жертвы, – сказал я. – Впервые в жизни он взялся за перо не для того, чтобы нанизывать друг на друга родительные падежи и собирать вместе все «измы» из словаря иностранных слов. Он, Манана, вынужден был – что, наверное, особенно злило его – писать нормальную, понятную всем грамотным людям статью исключительно для моего личного образования. Играть, как он бы сказал, роль журналиста-популяризатора. Таня Бунинская – я тебе о ней рассказывал – прониклась его сумасбродной идеей и слепо во всем ему способствовала. Она, например, сообщила ему о моих представлениях – ты их тоже теперь знаешь – об Идеальном Авторе, она же выбрала самый лучший день, когда мне следовало подсунуть начало субботинской статьи, чтобы я сразу клюнул на наживку, она же своими бесконечными разговорами о Юрии Анатольевиче спровоцировала Рексина предложить псевдоним «Ю. Субботин», зная, что он и есть истинный автор материала и, подписав текст его именем, мы избавимся от всяких недоразумений. Но и от Тани Субботин скрыл суть эксперимента, и поэтому она страшно волновалась и потому по секрету от всех и в первую очередь от дорогого Юрия Анатольевича попросила нашего общего с ней друга Виктора Стольника на всякий случай быть вместе со мной в Гагре.

– Надо же! – изумился Субботин. – Верь после этого женщинам. А еще собирался помочь ей обработать машину антикоррозионным составом.

– Ты еще не до конца знаешь, как мало им можно доверять, – поддел я его. – Вы с Гординым решили поступать со мной, как Остап Бендер с подпольным миллионером Корейко. Сначала приходит какой-то тип, в это же время звонит некая девица, ни того, ни другой я больше в жизни не должен видеть и от этого обязан прийти в состояние нервного возбуждения. Скажи, разве не так?

– Так, – засмеялся Субботин.

– Ну вот, а ваша с Борником Леночка, хоть вы ей категорически запретили еще раз выходить на связь со мной, выручая свою подружку Леокадию, которая должна была сидеть на телефоне, но в это время амурничала с чьим-то мужем, все-таки вместо нее позвонила в редакцию, и я сразу узнал ее голос.

– Тьфу ты черт, – рассердился Субботин. – Ну я им покажу!

– Но зато так родилась в недрах гординской лаборатории не столь уж глупая версия с побегом счастливых влюбленных, которых я должен был выручить.

…Мы проводили Манану домой.

– Этой ночью может витязь бросить камешек в окошко, – сказала она мне на прощание, показав рукой на два окна второго этажа. Я старался, но не смог вспомнить, какая из героинь великого Руставели и кому именно говорила эти слова.

– А когда ты заподозрил что-то неладное? – спросил Субботин на обратном пути.

– В самолете, когда увидел, что нежные голубки летят врозь. Понимаешь, я все время чувствовал, что их энергия направлена на что-то вовне их, они словно брали нечто в клещи, эти «два Аня» и «два Вася», между которыми затесался «два Боря». Симметрия более чем странная… Но в чем тут дело, понял много позже благодаря Манане.

– Скажи, а эта Манана…

– Знаешь что, – перебил я его, – ответь и ты мне на один вопрос. Что это за выкрики с места, которые я должен был услышать после своего доклада во время вашего, с позволения сказать, психологического эксперимента?

– Пожалуйста, – сказал доктор психологических наук Юрий Анатольевич Субботин, вынимая из кармана пиджака сложенный пополам листок. – Их всего-то три.

Я подошел к фонарю и в неярком его свете прочел: «1. Зачем эволюции нужно было делать два разных мозга в одной голове? Почему не простое дублирование?

2. Пусть человек знает, что у него в распоряжении два разных мозга. Какую практическую выгоду он мог бы сознательно извлечь из этого?

3. Пусть он ничего не знает о работе двух полушарий. Все равно, должен же быть какой-то выигрыш от такого устройства мозга, пусть даже и бессознательный. Но какой?»

Эпилог

Все было кончено. Операция, столь тщательно задуманная, провалилась. Мне очень хотелось стащить с кровати простыню и, завернувшись в нее, произнести знаменитое «Рукоплещите, друзья, комедия э финита». Но Стольник, верный мой друг, улетел, Манану мы отвели домой, да и я был ведь не римским актером, а всего лишь редактором научно-популярного журнала, не сумевшим сыграть роль подопытного кролика. Наступала последняя моя ночь в Гагре. Чтобы избежать искушения потратить ее как-нибудь по-иному, я достал из чемодана свою пишущую машинку.

…В сущности, все оказалось предопределенным заранее. О чем писать, было совершенно ясно: три субботинских вопроса стучали в мое сердце задолго до того, как я увидел их написанными на бумаге. Не возникало и проблем формы: архитектоника последней части статьи, как говорят большие стилисты, была задана. Подзаголовком для нее могли служить лишь заключительные слова павловской цитаты, далее три главки: одна «левая», другая «правая», третья «суммарная». Сама собой конструировалась и последняя, заключительная фраза. И даже условные значки, предваряющие главки последней части статьи, диктовались ее общей символической системой, и я недолго мучился с их выбором, который к тому же определил собой и первые мои слова.

«…И что, какие выгоды и излишки даст постоянная, соединенная деятельность обоих полушарий?»

Если взвешивать роль полушарной асимметрии на весах истории формирования человека, то придется пользоваться самыми большими гирями.

Мы всегда знали, что есть в этом мире создания, чей мозг и крупнее, и тяжелее нашего, но долго утешались мыслью: зато уж относительный вес и размеры нашего мозга вне досягаемости. Но выяснилось, что и тут мы не держим пальму первенства, китообразные обошли нас и по этим показателям. До самого последнего времени можно было жить в сладкой иллюзии, что природа дала нам самую большую поверхность коры мозга, что извилин и нервных клеток в ней больше, чем у кого бы то ни было. Последние исследования показали, что и тут дельфины впереди. Все, что осталось нам сегодня, – гордиться асимметрией своих полушарий. Китообразные, наши главные конкуренты, обладают двумя совершенно одинаковыми половинами мозга, которые включают по очереди. Благодаря этому они могут спать в движении, если же усыпить работающее в данный момент полушарие – это проверено с помощью вживленных электродов и записи биотоков мозга, – то дельфин или кит гибнет из-за неуправляемости дыхания, которое у них организовано несравненно сложнее, чем у нас.

Тонкий слой третичной коры, наросшей поверх больших полушарий в последние сотни тысяч лет эволюции, – вот единственное истинно человеческое образование, отличающее нас от мира животных. Те миллионы клеток, что образовались на левой половине, – достижение уже самых последних тысячелетий. Труд создавал человека из обезьян медленно и мучительно. Яркие, чувственные образы витали в его правополушарном, еще зверином сознании, но он уже слышал в себе ритм, задаваемый не только глубинными структурами мозга, но и нарождающейся «левой» корой – ритм, который сохранил в себе «левополушарный» человек, умеющий лишь его безошибочно определять в музыке, ритм-упорядочивание, ритм-нахождение общего, прообраз грядущего умения анализировать, находить систему, относить к той или иной категории бесконечное разнообразие конкретных образов. «Левая» кора саднила, беспокоила, тревожила – всплывающие из глубин естества прамысли, праобобщения причиняли страдания, несли отрицательные эмоции, которые надо было как-то разрядить. В этом взаимодействии образа и ритма – или, в нашей терминологии, борьбе правого и левого полушарий – рождалось, по мнению известного советского антрополога Якова Яковлевича Рогинского, первобытное искусство. Система символов, соотнесенных друг с другом, сочетающихся в некоторых комбинациях, – это уже было обобщением, поднявшимся над непосредственными индивидуальными явлениями. Это была уже, как теперь говорят, знаковая система, язык, на базе которого только и могло развиться абстрактное мышление.

Эволюция безжалостна ко всему лишнему, заботлива ко всему полезному. Как сохранила и умножила она новообразовавшиеся нервные клетки? Джерри Леви, профессор Пенсильванского университета, и Томас Нагилаки, профессор Висконсинского университета, выдвинули теорию, которая звучит весьма убедительно. Они предположили, что есть специальный ген, от которого зависит, какое полушарие, когда придет срок, станет речевым. Другой ген определяет, какая из рук станет более умелой. (Левша далеко не всегда «правополушарный», как и у правши вовсе не обязательно за речь отвечает левое полушарие. Для того перед операцией на мозге и проводят пробу Вада, чтобы узнать, какая половина мозга более опасна для нейрохирурга. Больному дают называть различные предметы, и если через минуту-другую после введения барбитурата в сонную артерию он делать этого не может, то, стало быть, доминантным по речи у него является то полушарие, что подверглось временному усыплению.) Каждый из этих двух генов может выступать в двух видах – аллелях: быть доминантным или рецессивным. Так получаются различные комбинации врожденных генотипов, каждая с вполне определенными свойствами «рукости» и «полушарности». Например, левши получаются далеко не одинаковыми – некоторых из них легко превратить в правшей, для этого достаточно лишь тренировки, а других их генетическая предрасположенность оставляет левшами на всю жизнь.

Комбинации генотипа представляют собой целый спектр градаций баланса между левым и правым полушарием. Но, кроме того, как показывают исследования Даррела Бока из Чикагского университета и Дональда Колаковски из Коннектикутского университета, специализация полушарий определяется еще вдобавок рецессивным геном, связанным с полом – с Х-хромосомой. Было обследовано большое число людей, принадлежащих к нескольким поколениям – родители, дети, внуки. Бок и Колаковски считают: наблюдавшиеся при этом особенности полушарной асимметрии настолько полно совпадают с рассчитанной на основании их теории картиной, что не остается места для других теорий, связанных с воздействием среды, опыта, обучения или условий развития ребенка.

Спектр вариаций мозговых структур, которые дают одни лишь эти чисто генетические соображения, столь широк, что каждый человеческий мозг получается уникальным – он несравненно более индивидуален, чем, например, выражение лица или отпечатки пальцев. Разнообразие, необходимое эволюции для того, чтобы производить выбор, поставляется одним лишь фактом разной «полушарности» человека в таком обилии, что ради одного этого эволюция должна была бы сохранить такую конструкцию мозга.

…Таким – пусть построенным на сведенных вместе недоказанных пока гипотезах – мне виделся ответ на первый субботинский вопрос.

«Если взвешивать роль полушарной асимметрии на весах истории формирования человека, то придется пользоваться самыми большими гирями». Вот пример фразы, которая звучит и право– и левополушарно. С одной стороны, она заключает в себе метафору, то есть хотя и образ, но созданный работой абстрагирующей мысли. А с другой стороны, сама метафора эта – весы истории – построена на несловесном, образном понятии: весы несут в себе идею «больше – меньше», «выше– ниже», выраженную без помощи слов, в виде наглядного символа. Функциональная асимметрия мозга – это тоже весы, в которых одна чаша, поднимаясь, опускает тем самым другую. Ибо что еще представляет собой реципрокное взаимодействие полушарий?

И сразу возникает вопрос: так ли уж хороша организация мозга, при которой две его половины не могут дублировать друг друга в случае необходимости, вдобавок далеко не всегда помогают друг другу, а часто и просто противоборствуют? Уильям Росс Эшби, один из самых мудрых кибернетиков, на том же симпозиуме по самоорганизации, где Роджер Сперри усомнился в разумности зеркальной симметрии мозга, выдвинул тезис, что системы не бывают «хорошими» или «плохими» – они всегда хороши для чего-то. «Биолог обычно с гордостью указывает на совершенство специализированных органов – кишечника, сердца, кровеносных сосудов, – говорил Эшби. – Разве они не хороши? Хороши или нет, но несомненно, что мы имеем дело с высокой специализацией, ставшей возможной только из-за существования атмосферы на Земле; без нее нас непрерывно бомбардировали бы крошечные метеориты, любой из которых, пробив грудь, мог бы порвать большой кровеносный сосуд и убить нас. В таких условиях формой, наиболее приспособленной к выживанию, явилась бы протоплазма, которая может течь даже через сито, не теряя своих функций».

Устройство мозга хорошо в том смысле, что оно приспособлено к нашему миру. Мир этот реально населен такими вещами, как винтовая лестница, – попробуйте описать ее словами, не прибегая ни к жестам, ни к рисункам! Но в нем же с неменьшей реальностью существуют гений и злодейство, и тут, чтобы объяснить разницу между ними, едва ли достанет языка жестов, музыки или живописи. Раз так разнообразен мир, раз он требует постоянно менять тактику познания, то и механизмы, способные оперировать с разными ипостасями этого мира, разумно поместить отдельно один от другого. Ведь мозг, как говорил знаменитый биолог Альберт Сент-Дьерди, вовсе не предназначен для наслаждения чистым мышлением, он вообще не орган мышления, а орган выживания, как клыки или когти. Адаптация к окружающему миру – вот в чем роль и всего мозга в целом, и каждого его полушария.

Так отчего же мы так часто не даем ему играть эту роль? Зачем мы сплошь и рядом забиваем гвозди ртутным термометром? «Один из выводов, который следует из исследований специализации полушарий, таков: наша система образования и все современное общество в целом, с его очень сильным акцентом на все способы общения и ранним обучением чтению, письму и счету, несправедливо к целой половине человеческого мозга. Я имею в виду, конечно, несловесное, нематематическое полушарие, которое, как мы обнаружили, обладает своими собственными способами восприятия и оценки событий. Однако наша сегодняшняя школа уделяет возможностям этого полушария минимальное внимание по сравнению с тем, что расточается другому – левому, доминантному, речевому». Так пишет нобелевский лауреат Роджер Сперри о хорошо знакомой ему современной западной цивилизации, которая склонна не замечать различия не только между двумя половинами мозга, но вообще стремится относиться к людям как лишенным индивидуальности и потому удобным для машинной обработки элементам общества.

Но люди на самом деле весьма различны между собой.

Англичанка Сандра Уительсон попыталась понять, почему женщины в массе своей более способны к изучению языков, чем мужчины, но уступают им в тех профессиях, где требуется пространственное видение, умение соотнести между собой отдельные части механизмов. Она изучала поведение детей различного возраста, которым предлагалась одна и та же игра: надо в темноте ощупать некий предмет, а потом представить его себе зрительно. Идея эксперимента заключалась в том, что для ощупывания неизвестного предмета дети станут пользоваться той рукой, которая у них больше развита, то есть рукой, связанной с полушарием, контролирующим пространственное видение. Оказалось, что мальчики в значительно более раннем возрасте, чем девочки, начинают пользоваться преимущественно левой рукой. Следовательно, мозг их специализируется значительно раньше, чем мозг девочек: уже к шести годам функции полушарий у будущих мужчин четко разделяются, в то время как их сверстницы до тринадцати лет сохраняют пластичность мозга – оба полушария у них остаются универсальными, во всяком случае пространственным видением у них в равной мере управляют две половины мозга.

Природа и тут распорядилась мудро. Женщины, хранительницы постоянства, защитницы генофонда, и сами защищены лучше – вероятность, что во время детских игр травма головы лишит их речи и других важнейших способностей, уменьшена вдвое, поскольку любое полушарие еще успевает стать доминантным. У мужчин, кстати, чаще, чем у женщин, случаются различные нарушения речи.

Но из этих же исследований следует и другой вывод. Существуют в педагогической практике способы обучения, требующие от учеников усилий разного рода – одни методики базируются на лингвистических способностях, другие используют образные представления. Видимо, эффективнее мальчиков, переваливших через шестилетний рубеж, учить одним способом, а девочек, не достигших возраста Джульетты, – другим. На этом пути школу ждут, наверное, многие «выгоды и излишки».

А как же быть взрослым? Перед ними открывается и вовсе заманчивая перспектива. Академик В. Н. Черниговский, многие годы бывший директором знаменитого Института физиологии имени И. П. Павлова, несколько лет назад опубликовал статью, в предисловии к которой он пишет, что в ней «рассматривается дискуссионная, но, как мне думается, новая проблема». Речь идет о том, чтобы подходить к работе всех внутренних систем организма – кровообращению, дыханию, пищеварению – как к своего рода поведению, которым, как и всяким поведением, можно управлять. Используя естественные колебания в деятельности любой такой системы – а они есть всегда, – можно «вознаграждать» отклонения в одну сторону и «наказывать» изменения в работе системы, направленные в противоположную сторону. Он описывает опыты, проведенные на крысах. Брались два одинаковых животных, и у одного из них усиление какой-либо функции (например, повышение артериального давления или учащение частоты сердцебиений) поощрялось тем, что электрическим путем раздражался центр удовольствия через заранее вживленные в соответствующий отдел мозга электроды, а у другого животного, наоборот, ток в эту точку мозга подавался при ослаблении той же функции. «С помощью этой методики, – пишет В. Н. Черниговский, – удалось научить животное изменять в задуманном экспериментатором направлении частоту сердцебиений, уровень перистальтики или артериального давления, диуреза или просвета сосудов в определенных областях и так далее. …Необходимо подчеркнуть, что в опытах «обучению» подвергались, конечно, не перистальтика кишечника, не частота сердцебиений, не тонус сосудов, не диурез как таковые, а те регулирующие и управляющие механизмы, которые заложены в центральной нервной системе и управляют данными функциями».

В самое последнее время в печати появились сообщения о том, что с помощью подобного рода «биологической обратной связи» удалось научить испытуемых – на этот раз это были люди – управлять корковой активностью попеременно правого и левого полушарий. Роберт Орнстейн и Дэвид Гэлин в Нейропсихологическом институте Сан-Франциско накладывали электроды с токопроводящей пастой на голову добровольцев и убедились, что если испытуемые мысленно воспроизводили процесс письма, то в левом полушарии обнаруживались быстрые волны электрической активности, а правое оставалось расслабленным – энцефалограф улавливал лишь медленные волны, включая и альфаритм. Если же испытуемые получали инструкции также мысленно воспроизвести мелодию или расположение четырехцветных кубиков, только что показанное им, картина электрической активности полушарий менялась на противоположную. Далее оставалось лишь «замкнуть» систему – дать возможность человеку как-то почувствовать, какое полушарие включилось в работу, и постараться научить его фиксировать при этом свое состояние.

Отчего бы не позволить себе шутку? Быть может, пройдет совсем немного времени, и загадочные йоги, умеющие управлять всеми внутренними системами своего организма, будут с завистью смотреть на самых обычных людей, прошедших курс управления наиболее сложной из этих систем – полушариями своего мозга, и легко по собственному желанию поднимающих то ту, то другую чашу самых необычных в мире весов.

…Вот, например, что могло бы чисто практически дать человеку знание о том, что в его распоряжении есть всегда два столь различных между собою мозга, – если иметь в виду второй из предложенных мне вопросов и если едва наметившееся направление работ, о котором шла речь, приведет к успеху.

Всякий, кому случалось работать с соавтором – я знаю это по собственному многолетнему опыту, – испытывал порой почти непереносимое чувство, похожее на борьбу с самим собой. Лучше всего выразил его, наверное, великий шахматист Алехин, когда говорил о партнере как о неизбежном участнике тщательно продуманной комбинации, который может вдруг изуродовать самую лучшую идею, заставив при этом мучительно страдать ее автора. Но, как известно, без партнера нет шахматной игры…

Пожизненные соавторы каждого нашего поступка, каждого хода в жизненной игре, левый и правый мозг, это двуединство, отформованное эволюцией, сегодня лишь едва приоткрыло нам свои тайны.

Что мы знаем наверное? Совсем немногое, остальное – всего только гипотезы. Одна из них привлекательна, пожалуй, тем, что позволяет как будто довольно правдоподобно объяснить сразу несколько лево-правых феноменов. Суть ее в том, что человек в своем развитии повторяет не только биологическую, но любую иную, прежде всего психологическую и социальную, эволюцию своего вида.

Отчего оценкой длительности событий и промежутков между ними ведает левое полушарие? Не оттого ли, что в давние времена извечное удивление перед постоянной сменой времен года и всегдашний суеверный страх, что однажды солнце тем не менее может не взойти из-за горизонта, были перекованы просыпающимся «левым» рационализмом в календарь и часы? Мы «вспоминаем» этот этап развития человечества, когда мозг наш приобретает ярко выраженную двуполушарность, когда, как раньше у неандертальца или, быть может, даже у питекантропа, одна из двух «правых» половин нашего мозга понемногу начинает преобразовываться в левую и место удивления и страха занимают понимание и уверенность в правильности и надежности этого понимания.

Все бессознательное – неосознаваемые порывы, желания, страхи, вожделения, во многом определяющие наше поведение, – тоже связано с правым, более древним полушарием. Рука человека, тоскующего на затянувшемся заседании, машинально, помимо его воли чертит контуры чего-то памятного, близкого, утешающего – собаки, например. Это правое полушарие нашептывает ему свою волю.

Эволюция правого полушария тоже на многое проливает свет. Оно служит нам все так же верно, нет, еще вернее, чем раньше, ибо теперь ему, среди прочего, вменено в обязанность унимать не в меру разошедшуюся левую половину мозга. Не тут ли объяснение странностей хроногенного растормаживания? Левое, вневременное полушарие хранит весь свой архив прошлых радостей и страданий, оно, дай ему волю, превратило бы нашу жизнь в сплошное переживание уже бывшего, но правое, живущее «сейчас» и «здесь», привязывает память к данному моменту и месту, затормаживая все «левые» попытки увести нас в абстрактное бытие вне времени и пространства. Если же верного стража конкретности усыпляют барбитуратом или сбивают с ног электрошоком, то оставшиеся полмозга безнаказанно уводят нас в дебри прошлой жизни. Потому, быть может, так медленно и мучительно менялось первобытное сознание, что прогресс шел за счет левого полушария, а развитие его сдерживало правое.

…Маленький человечек приходит в мир наследником тысяч поколений, оставивших ему свои жизни в виде кратких мгновений, незаметных этапов, которые предстоит, однако, пройти в трудах и борениях. Сперва «двуправый», видящий мир в образах, он в несколько месяцев пробегает всю предысторию человечества, и вот уже генетическая программа достает из сундука полученный в наследство от кроманьонца яркий наряд мысли – просыпается юный артист и поэт, музыкант и ваятель. Еще одна или две свечки добавились к деньрожденьевскому пирогу – и вот уже мыслитель, одолеваемый всеми проблемами мира и одолевающий весь мир своими «почему», морщит лоб под короткой челкой. И все это время идет непрекращающаяся борьба на выживание между миллиардами возможных типов личности, каждая из которых отличается рецептурой коктейля, составляемого всего из двух ингредиентов. Крайние «левые» и крайние «правые» безжалостно отсекаются – кому нужен вечно углубленный в себя микрофилософ или микрохудожник, не внемлющий людскому гласу? Комбинации качеств проходят строгую проверку родительской лаской и суровостью, восхищением и насмешкой товарищей по играм, одобряющим или осуждающим взглядом случайных прохожих. Ежечасно гибнут миллионы возможностей, эволюционная мясорубка работает социальными ножами с той же эффективностью, что и биологическими.

В результате остается некоторый спектр людей, обладающих приемлемыми для общества в целом качествами, и каждый из них отформовался отбором, каждый повторил тот путь, что прошло человечество.

Исключения, как водится, подтверждают правило. Есть мнение, что многие психические расстройства – это несбалансированность полушарий. Шизофрения, например, может объясняться тем, что оба полушария стали из-за чего-то «левыми», речевыми и человек потому произносит массу пустых, ненужных слов, лишенных конкретности и смысла. Наталья Николаевна Трауготт рассказывает о своих наблюдениях над больными инфекционными психозами. Они четко делятся на две диаметрально противоположные группы. Одни приобретают видение ребенка, разучиваются понимать любые условности: кладут намокшую открытку с нарисованной на ней девочкой на печь, «чтобы Маша не простудилась», отказываются понимать перспективу – «домик маленький, этот человек в него не влезет», рисунок в профиль для них «плохой, потому что нет второго глаза». Однако картина, где изображено тридцать предметов, незначительно отличающихся друг от друга, запоминается ими полностью, в то время как нормальный человек способен удержать в памяти лишь небольшую часть фигурок. И в той же мере, как лишена абстрактного мышления эта группа больных, страдает от его избытка другая группа. «Это было сразу после войны, хлеб тогда развешивали, – рассказывала Наталья Николаевна. – Спрашиваю: «Для чего тут у нас весы?» – Слышу в ответ: «Чтобы развешивать тяжести». Не осознает, что не вообще тяжести, а именно хлеб, хотя он в то время был очень значим! Или же перед нами знаменитая картина «Охотники на привале». «Что это?» – «Труд и отдых». – «А кто изображен?» – «Все трудящиеся в СССР имеют право на отдых». – «Но кто именно эти вот трудящиеся?» – «Все используют свой отдых по своей инициативе». А одна больная говорила: «Когда я не хожу по комнате, я не знаю, живу ли я» – настолько она потеряла ощущение реальности, чувство тела, пространства, жизни. Не правда ли, психическая аномалия весьма напоминает перекос в работе обоих полушарий?»

Но природа оказалась и тут мудрой и милостивой. Она оставила нам возможность в трудную минуту призывать себе на помощь неудачников, что ушли в полное, казалось бы, небытие в те роковые мгновения, когда формировалась наша личность. Сдвинув в любую сторону точку баланса, мы вызываем к жизни сотни своих нереализовавшихся «я», мы вновь окунаемся в ту атмосферу слияния индивидуальностей, в тот коллективный разум, которым были сильны наши далекие предки. И этот забытый душевный комфорт, эта способность к рефлексии и как бы коллективным решениям и действиям часто спасают нас в одиночестве, в стрессе, в людской разобщенности. Так велики резервы, заложенные эволюцией в своем избранном чаде, так предусмотрительна ее любовь, так продуманы на тысячи веков и на миллионы возможных случайностей ее решения…

Мы очень мало знаем сегодня о себе, о собственном мозге, о главной, быть может, его тайне – двух половинах, столь схожих и столь различных. Наука делает здесь лишь первые шаги. И вовсе не звучит устаревшим или наивным тот отрывок из размышлений И. П. Павлова, который послужил – в разъятом виде – названиями для главок этой истории:

«Что значит эта парность? Как понимать, как представлять себе одновременную деятельность больших полушарий? Что рассчитано в ней на заменяемость и что, какие выгоды и излишки дает постоянная, соединенная деятельность обоих полушарий?»

…Так я разделался с последним субботинским вопросом, понимая, конечно, что оперирую опять-таки всего лишь гипотезами, а не доказанными теориями.

* * *

Одна из теорий психологии личности утверждает, что в каждом человеке живет Ребенок, Родитель и Взрослый. Первый вносит в общение очарование непосредственности, второй стремится уберечь дитятю от опасностей и запретить ему все, что только можно, а третий вынужден постоянно вмешиваться в их спор между собой. Это голая схема. А передо мной стояла одетая (и вполне недурно, учитывая сложности сезона) прелестная молодая девушка, которая по возрасту могла бы быть – но, к счастью, не была – моей дочерью. Пока мы с Субботиным снимали маскарадные костюмы перед оргкомитетом и приносили свои извинения за несостоявшийся эксперимент, Манана купила мне билет и теперь сама привезла его прямо в аэропорт. В руке у нее был небольшой чемоданчик, на плечи, несмотря на жаркую погоду, наброшено теплое пальто.

– Скажи, – сказала она, и я понял, что мне, пожалуй, будет недоставать этих ни на что в мире не похожих «с» и «ж». – Скажи, тебя кто-нибудь очень ждет в Москве?

– Конечно, – ответил я. – Меня очень ждет Джули.

– Она красивая?

– Да. Рыжая, глаза карие, ноги длинные, хвост…

– Не шути, – сказала Манана строго. – Скажи лучше, она умная от природы или это ты ее такой сделал?

– И от природы, конечно, она очень породистая, ну и я ее многому научил, – сказал я.

Манана на секунду отвернулась. Мне захотелось сказать ей что-нибудь приятное и смешное.

– Знаешь, – сказал я. – Грузия – удивительная страна. Но самое удивительное место и ней – Кобулети. Там по всему городу, на пляже, на базаре, просто по улицам разгуливают ирландские сеттеры, словно обычные дворняжки. Какой-то чудак привез сюда много лет назад двух собак, и вот они дали такое потомство. Понимаешь, как в сказочном сне, как в материализовавшейся мечте, выплывшей из подсознания, из той сферы, которой управляет правое полушарие, – целый город ирландских сеттеров, рыжих, с карими глазами, длинными ногами, а хвосты…

– Ладно, – сказала Манана каким-то совсем другим, решительным голосом. – Идем на посадку. Теперь я уж никогда не научусь понимать, когда ты шутишь.

Строгий милиционер ни за что не хотел пропускать ее к самолету, но Манана заговорила с ним по-грузински, что-то объясняя, поглядывая время от времени на меня. Разговор был довольно темпераментным, но под конец страж порядка сдался.

– Что ты ему сказала? – поинтересовался я.

– Ты же сам говорил мне, – она передразнила мои занудливые интонации. – «Если есть хоть малейшая возможность сказать правду – говори ее».

У самого трапа Манана разорвала и пустила по ветру какую-то бумажку.

– Ты меня тоже многому научил, – сказала она и, повернувшись, бегом бросилась к аэропорту.

…Странное дело: я опять сидел на кресле «два Боря», а «два Аня» рядом со мной пустовало. Забавно, подумал я, если бы в нем сидела сейчас Манана со своим смешным чемоданчиком и мы с ней до самой Москвы о чем-нибудь болтали. Еще и подумал: жаль, что эксперимент сорвался – не такие уж они сложные, эти субботинские вопросы. Но съездил я все-таки не впустую: стал хоть немного разбираться в странной, существующей вне логики женской психологии – как быстро, всего за несколько дней, научились мы с Мананой с полуслова понимать друг друга. И что ни говори, а строгое, дисциплинированное мышление помогло мне разгадать козни друзей-психологов. Да, досталось в этот раз моему левому полушарию…

И вдруг по совершенно непонятной причине мне безумно захотелось, чтобы кто-нибудь приложил электроды именно к этой, вычисляющей все на свете половине моей головы и из простого человеческого милосердия пустил через них ток.

Вариация «И примешь ты смерть от коня своего…»[9]

Микродетектив в письмах и журнальных публикациях

У Владимира Набокова герой его «Защиты Лужина», полностью погрузившись в мир шахмат, изменяет этим законы геометрии и времени в окружающем пространстве.

Из Интернета

Эта вариация – результат архивных поисков, она состоит из отдельных, но связанных между собой документов, имеющих известное отношение к теме этой книги.

Когда проработаешь в одной редакции много лет, покидая ее, находишь в скопившихся в шкафах и ящиках стола бумагах немало полузабытого, хотя по-прежнему не лишенного интереса. Вот, например, эти несколько писем, в которых говорится все о том же любимом мною голландском художнике Маурице Корнелисе Эшере. Не один десяток материалов, прошедших через мои редакторские или авторские руки, был иллюстрирован его гравюрами. В этом я всегда находил поддержку у Александра Михайловича Эстрина, художественного редактора журнала «Знание – сила», где мы вместе работали, героя предлагаемой вниманию читателей переписки.

Что же касается моего корреспондента Корнелиуса Ван Шаак Рузвельта, то его имя уже знакомо читателю этой книги. Я же познакомился с ним – правда, не лично, а только «письменно» – очень давно. Летом 1971 года в редакцию пришло письмо в длинном и узком заграничном конверте.

«Джентльмены! – говорилось в нем. – Я очень бы хотел получить по два экземпляра каждого из следующих четырех номеров «Знание – сила»: 1, 2, 9 и 12 за 1970 год». И далее, после обязательного для делового американца упоминания о чеке, который он посылает в уплату за журналы и их доставку, стояла подпись: «Искренне Ваш К.В.Ш. Рузвельт».

Нельзя сказать, что послание было неожиданным. Скорее наоборот. Я знал, что Корнелиус Ван Шаак Рузвельт – известный коллекционер, собиратель произведений искусства, в частности и в особенности гравюр Маурица Корнелиса Эшера. А именно ими были иллюстрированы мои статьи. И я отправил в Вашингтон, округ Колумбия, 2500 Кью стрит, пакет с номерами журнала – не только теми, о которых просил Рузвельт (он и в самом деле внук знаменитого американского президента Теодора Рузвельта), но и к немалому его удивлению, поскольку в письме ни слова не говорилось о причинах его интереса к нашему журналу, с теми, где вообще когда-либо публиковались работы этого известнейшего голландского графика. А спустя год за океан ушли еще четыре мои статьи, украшенные эшеровскими гравюрами.

У меня с К.В.Ш. Рузвельтом все эти годы продолжалась самая активная переписка: мы посылали друг другу все доступные нам издания, где появлялись работы любимого нами обоими художника. Я не вел строгого учета отправлений и получений, но думаю, что из Москвы ушло по почте не меньше писем и бандеролей, чем из Вашингтона. Но, быть может, наиболее любопытное в этой переписке – те письма, что публикуются ниже, поскольку в них Мауриц Корнелис Эшер проявляется вдруг с еще одной неожиданной стороны. Подарив в том же году, когда отправлено первое из этих писем, свою коллекцию работ художника Вашингтонской национальной галерее, Корнелиус Ван Рузвельт с одной-единственной гравюрой расстаться не смог и оставил ее себе. Это «Метаморфозы».

Вот о ней-то и идет речь в тех старых письмах, которым теперь уже более тридцати лет.

Документ первый

25 сентября 1973 г.

М-ру Карлу Левитину

«Знание – сила»

2-й Волконский переулок, 1

103473 Москва

Дорогой м-р Левитин!

Вместе с этим письмом я посылаю Вам ксерокопии двух материалов из «Журнала Вашингтонской академии наук», касающихся двух «длинных» гравюр М. К. Эшера – «Метаморфозы-II» и «Метаморфозы-III». Если Вы играете в шахматы (а я полагаю, что у Вас в стране все люди хорошие шахматисты), материалы эти могут быть Вам интересны.

Искренне Ваш

К.В.Ш. Рузвельт

Документ второй

23 ноября 1973 г.

М-ру Карлу Левитину

«Знание – сила»

2-й Волконский переулок, 1

103473 Москва

Дорогой м-р Левитин!

Не могу вспомнить, посылал ли я Вам две небольшие статьи, касающиеся одной шахматной позиции, которая изображена на гравюре Эшера «Метаморфозы». На тот случай, если я забыл сделать это, посылаю Вам копию каждой из них. Если Вы шахматист, то они могут Вас заинтересовать.

Искренне Ваш

К.В.Ш. Рузвельт

Документ третий

Из «Журнала Вашингтонской академии наук», 1972, т. 62, № 4, с. 315–316.

Чарлз МИЛЬТОН,

профессор кафедры геологии

Университета Джорджа Вашингтона,

Вашингтон, 20006

ЗАМЕТКИ ПО ПОВОДУ ГРАФИКИ М. К. ЭШЕРА

Резюме

Гравюра «Метаморфозы» М. К. Эшера демонстрирует присущую лишь этому художнику уникальную способность контакта с учеными.

Отсутствие общения между представителями точных наук и гуманитариями отмечалось многими, немало сожалений было высказано по этому поводу. Некоторые ученые-естественники, особенно физики и математики, склонны порой предаваться развлечениям художественного толка, чаще всего музицированию, но художник, имеющий стойкий интерес к науке, – это необычайная редкость. Среди великих мастеров можно назвать всего несколько имен – Леонардо да Винчи, Рембрандт, а в наше время Икинс, которые изучали анатомию как основу своего искусства. Но М. К. Эшер – первый из крупных художников, кто серьезно и систематически интересовался философскими проблемами, которые стоят перед человеческим разумом, вследствие чего его графические работы явились выражением глубокого и точного абстрактного мышления. Благодаря такого рода трудам Эшер сумел установить контакт с учеными, причем такой, что в истории ему, пожалуй, нет равных, о чем свидетельствуют научные книги и статьи, в которых его работы использованы в качестве иллюстраций в тексте, или же для оформления обложки, или же служат темой исследования и обсуждения. Таких работ к 1970 году появилось около 70[10]. Вот лишь некоторые из них: Г. М. Коксетер, «Введение в геометрию»: Нью-Йорк и Лондон, 1969; П. Терпстра и Л. У. Колд, «Кристаллометрия», Лондон, 1961; К. Г. Макгиллаври, «Аспекты симметрии в периодических рисунках М. К. Эшера», Утрехт, 1965.

Этот список отнюдь не ограничивается математическими дисциплинами, но включает в себя труды по ядерной физике, физике твердого тела, химии, межзвездным коммуникациям, оптическим иллюзиям и связанными с ними психологическими проблемами, теории принятия решений, методам обучения, дифракции рентгеновских лучей, офтальмологии. В их число входит даже обложка брошюры, изданной Службой парков США, в которой описывается национальный парк «Эверглэйд», где плывущие рыбы трансформируются в летящих водоплавающих птиц[11] – своего рода символ экологического единства земли и воды Флориды, символ, отличающийся и научной точностью, и эстетическим совершенством. Именно сочетание глубокой интеллектуальности с мастерством странной, западающей в память красоты характерно для творчества Эшера.

Настоящие заметки посвящены, однако, лишь малой частности в трудах Эшера: описанию шахматной партии, изображенной на одной из его гравюр, названной «Метаморфозы». Она представляет собой некую фантазию, в которой одна идея в потоке «свободных ассоциаций» следует за другой, причем всякая тема вытекает из предыдущей и в свою очередь определяет собой последующую. Одна из таких тем – шахматная игра. По словам самого Эшера, «…кубические блоки дают начало городу на берегу моря. Башня, стоящая в воде, является в то же время и шахматной фигурой на доске, которая своими светлыми и темными квадратами вновь возвращает нас к буквам, образующим слово «метаморфозы».

Мой друг м-р Дэвид Флейшнер, специалист в области шахматной игры, указал мне на истинный смысл этой шахматной позиции, имеющий прямое отношение к философскому духу, присущему всем работам Эшера. Стоит отметить, между прочим, что шахматные фигуры на его гравюре – самые обычные, общепринятого простого и строгого «стаунтонского» стиля, столь не похожие на те намеренно вычурные, что используются, как правило, в разного рода рекламных художествах, где они всегда показаны в совершенно бессмысленных и абсурдных позициях.

Эшер же расположил свои шахматные фигуры таким образом, что партия на доске имеет глубокий, можно даже сказать трагический, символизм. М-р Флейшнер замечает (письменное сообщение, 1971 г.): «…Это так называемый спертый мат, известный как «наследство Филидора». Он был известен уже в 1496 году и впервые опубликован неким Лусеной: белые ходят Л:d8 в ответ черные: К:b7. Мат».

Таким образом, белый король с неизбежностью обречен: его собственная ладья в попытке защитить его от вражеского ферзя закрывает собой единственный путь к бегству от атакующего черного коня, который и наносит роковой удар.

Эта тема неизбежной обреченности вновь появляется в гравюре «Предопределение», где «агрессивная прожорливая рыба и нежная ранимая птица являются актерами некой драмы. Столь контрастно различные черты характера неизбежно ведут к развязке… черная сатанинская рыба и белая птица, сама невинность, но, к сожалению, неминуемо обреченная на уничтожение[12]. Тема гравюры «Встреча» – вновь предопределенное заранее соприкосновение белых и черных фигур, добра и зла, хотя здесь уже есть элемент взаимоприемлемости или, во всяком случае, смирения с неизбежным. На гравюре «Предел на круге IV, Небеса и Ад» перед нами еще раз предстает неотвратимая переплетенность белого и черного, доброго и злого, которая с пугающей ясностью проникает в самые глубины нашего естества, но по мере того как наше видение мира расширяется до пределов нашего сознания и понимания, все уменьшается и уменьшается и в конце концов исчезает в неразличимом Ничто.

Документ четвертый

Из «Журнала Вашингтонской академии наук», 1973, т. 63, № 2, с. 91.

Дорогой сэр!

Я пишу по поводу небольшой статьи, опубликованной в «Журнале Вашингтонской академии наук» доктором Чарлзом Мильтоном, названной им «Заметки по поводу графики М. К. Эшера».

В течение почти 20 лет я восхищался необычными работами м-ра Эшера и собирал их в свою коллекцию. Впервые я познакомился с ним по переписке, а позже мы встречались по разным поводам. Одна из таких встреч состоялась в Гааге в июне 1968 года, на праздновании семидесятилетия м-ра Эшера, когда в честь него была проведена выставка-ретроспектива его графики в Гемеенте-музее.

На следующий день после открытия выставки я посетил его в его доме в Баарне, и между нами состоялся большой и долгий разговор. В ходе его он спросил меня, слышал ли я о какой-либо публикации, касающейся объяснения шахматной позиции, изображенной на его гравюре «Метаморфозы».

Я ответил, что мне ничего об этом не известно. Он повторил слова, которые часто говорил другим, о том, что его работы – это «игры, серьезные игры», а после этого стал объяснять мне смысл ситуации, возникшей на шахматной доске. Он просил меня никому не говорить об этом, поскольку ему любопытно было узнать, когда же кто-нибудь заметит игру в игре, которую он изобразил на своей гравюре.

Я обещал ему, что не выдам его тайну, но буду внимательно следить за публикациями и немедленно сообщу ему, как только прочту, что кто-то заметил позицию на шахматной доске и понял, что имел в виду художник.

М-р Эшер умер почти точно ровно год назад, так что я лишен возможности написать ему и сообщить, что д-р Мильтон был первым, насколько мне известно, кто заметил и правильно понял то, что происходит на шахматной доске гравюры «Метаморфозы», созданной м-ром Эшером треть века назад.

Искренне Ваш

К.В.Ш. Рузвельт,

2500 Кью стрит, Норт Уэст,

Вашингтон, 20007

Документ пятый

17 декабря 1973 г.

М-ру Корнелиусу Ван Ш. Рузвельту

2500 Кью стрит, Норт Уэст,

Вашингтон, 20007

Дорогой м-р Рузвельт!

Спасибо за Ваше письмо, датированное 23 ноября, и за присланные в нем материалы (честно говоря, Вы посылаете их мне во второй раз). Быть может, Вас удивят мои слова, но я знаю человека, который сразу же заметил «игру в игре». Это художественный редактор нашего журнала. Его зовут Александр Эстрин, и на следующий день после того, как я показал ему «Метаморфозы», он сообщил мне, что увидел на этой гравюре шахматную позицию, называемую «спертый мат». Поскольку случилось это намного ранее декабря 1972 года,: Эстрин, а не д-р Чарлз Мильтон – первый, кто разгадал замысел Эшера. С Вашего позволения я подарю ему одну из двух присланных Вами копий материалов, в которых речь идет обо всей этой истории.

Ваш искренне Карл Левитин

Документ шестой

20 декабря 1974 г.

М-ру Карлу Левитину

«Знание – сила»

2-й Волконский переулок, 1

103473 Москва

Дорогой м-р Левитин!

Мне было весьма любопытно узнать, что м-р Эстрин, художественный редактор Вашего журнала, обнаружил «спертый мат» на гравюре Эшера «Метаморфозы» до д-ра Мильтона. Все притязания д-ра Мильтона на славу состоят в том, что он первый, кто опубликовал свое небольшое открытие. Как жаль, однако, что Эшер не дожил до того, чтобы узнать о м-ре Эстрине, который разгадал его игру.

Искренне Ваш

К.В.Ш. Рузвельт

Наверное, читатели без труда разгадали мою собственную «игру в игре»: публикация всех этих писем затеяна главным образом для того, чтобы дать возможность некоторому числу знакомых и незнакомых мне людей еще раз полюбоваться гравюрами художника, близкого моему сердцу и уму своим необычным отношением к пространству и геометрии нашего мира, и оценить изящество еще одной связанной с ним забавной истории.

Библиография (в хронологическом порядке)

Книги

• Левитин К., Меламед А. Патент НФВ. Беседы с азербайджанскими учеными. – М.: Знание, 1964.

• Левитин К., Меламед А. Горячий свет. – М.: Знание, 1965.

• Католин Лев. Кибернетические путешествия. – М.: Знание,1967.

• Католин Лев. «Мы были тогда дерзкими парнями…» – М.: Знание, 1973.

• Католин Лев. «Мы были тогда дерзкими парнями…» – М.: Знание, 1979. (Изд. 2-е, перераб. и доп.)

• Левитин К. Е. Всё, наверное, проще… – М.: Знание, 1975.(Сер. «Наука и прогресс».)

• Левитин Карл. Геометрическая рапсодия. – М.: Знание,1976.

• Левитин Карл. Геометрическая рапсодия. – М.: Знание, 1984.(Изд. 2-е, перераб. и доп.)

• Левитин Карл. Геометрическая рапсодия. – М.: ИД «Камерон»,2004. (Изд. 3-е, перераб. и доп.)

• Левитин К. Е. «Я прошла сквозь мрак и бури…» – М.: Всероссийское общество слепых (ВОС), 1976.

• Левитин К. Е. «Я прошла сквозь мрак и бури…» – М.:Всероссийское общество слепых (ВОС), 1981. (Изд. 2-е.)

• Левитин Карл. Мимолетный узор. – М.: Знание, 1978.(Сер. «Прочти, товарищ!»)

• Левитин Карл. Мимолетный узор. – М.: Знание, 1997.(Изд. 2-е, исправ. и доп., с послесловием автора.)

• Левитин К. Е. Горящий светильник. – М.: Знание, 1983.

• Левитин К. Скульптура мысли. В сб. «Пути в Незнаемое» (XIX). – М.: Советский писатель, 1986.

• Левитин К. Е. Прощание с АЛГОЛом. – М.: Знание, 1989.

• Левитин К. Е. Личностью не рождаются. – М.: Наука, 1990.(Сер. «Общество и личность».)

Статьи, опубликованные в журнале «Знание – сила»

• Диалог с машиной. (В соавт. с А. Меламедом.) – 1966, № 9.

• Репортаж из банка. – 1967, № 1.

• Библиографический репортаж из дома Агафона. – 1968, № 2.

• Случайно ли мы живем? – 1969, № 2.

• Геометрическая рапсодия. – 1970, № 1, 2, 9, 12.

• В щупальцах «кальмара». – 1970, № 7.

• Машины, кругом машины. – 1971, № 4.

• Большая наука у Тихого океана. – 1971, № 5.

• И видны в саду даже формулы. – 1971, № 9–11.

• Лучший путь к человеку. – 1972, № 9–10.

• Встреча со старым знакомым. – 1973, № 2.

• Мозг: живой, бодрствующий, работающий. – 1974, № 10.

• История страшного ранения… – 1974, № 12.

• Три вопроса проф. А. Н. Меликову. – 1975, № 4.

• Три вопроса проф. О. Г. Чораяну. – 1975, № 4.

• Почва-память и почва-момент. (В соавт. с Т. Чеховской.) – 1975, № 7.

• Математическая эпология? Ее еще нет. (В соавт. с Т. Чеховской.) – 1975, № 10.

• Сближение идей далековатых. – 1975, № 11.

• «Фрингилла». (В соавт. с Т. Чеховской.) – 1976, № 3, 4.

• Подобные девам живым. – 1976, № 10.

• Все, способные носить оружие… (В соавт. с Т. Чеховской.) —1977, № 8.

• Прекрасный мир подробностей. – 1978, № 8.

• Алмаз по имени «Биосфера». – 1979, № 1.

• Мнемозиум в мертвый сезон. – 1979, № 6.

• Ископаемые концепции. – 1979, № 9.

• Мы по-другому стали смотреть на многие вещи. (В соавт. с Д. Поспеловым.) – 1979, № 10.

• Пожизненные соавторы. – 1979, № 11, 12.

• Вдали от королевства маятников. – 1980, № 5.

• Третий век одного завода. – 1980, № 6.

• Разница в сходном, сходство в различном. – 1980, № 7.

• В степи под Херсоном. – 1981, № 11.

• Без суфлера. – 1982, № 6.

• «…Где начало трав». – 1983, № 2.

• Любопытной Варваре. – 1983, № 7.

• Солдат второй промышленной революции. – 1983, № 9.

• Ускорять и накоплять. – 1984, № 1.

• Культура работы. – 1984, № 3.

• Программа для программ. – 1984, № 4.

• Марафон длиной в 85 веков. – 1986, № 2.

• Космическая сага. – 1986, № 4.

• Масштабы времени. – 1986, № 11.

• Волны на берегу Дуная. – 1987, № 3, 4.

• «Кентавр» выходит на связь. – 1987, № 9.

• Променянный рай. – 1988, № 9.

• Кто разделит судьбу динозавров? – 1989, № 1.

• К истинному незнанию. – 1990, № 4.

• Феномен Лурии. – 2007, № 12.

• Изреченная мысль (Размышления вслух). – 2009, № 1–7.

• Каждый четверг и всю жизнь. – 2009, № 9.

• Мысль изреченная. – 2010, № 9.

• Возвращение из небытия. – 2011, № 1.

Статьи и книги, опубликованные на английском языке

• The Best Path to Man. – Soviet Psychology, Vol. 18, № 1, 1979.

• One Is Not Born a Personality. – Progress Publishers, Moscow, 1982.

• Retrospective View of the Perspective. – Science in the USSR (USSR Academy of Sciences), 1990, № 1, January-February, pp. 98–107.

• A Dissolving Pattern. (Part 1 and Part 2) – Journal of Russian& East European Psychology, Vol. 36, № 5, 6, 1998.

• A Cultural-Historical View of Human Nature. (With Michael Cole.) – Being Human, Neil Roughly (ed.), Walter de Gruyer, 2000.

• A Dialogue with the Making of Mind. (With Michael Cole and Alexander Luria.) – Lawrence Erlbaum Associates, Inc., 2005.

«Три мира» Мауриц Эшер

Примечания

1

Левитин К. И видны в саду даже формулы/ Знание – сила, 1971, № 9, 10, 11.

2

Здесь речь идет о пьесе Шекспира «Тимон Афинский» о легендарном афинском мизантропе. Считается одним из самых сложных произведений Шекспира. – Ред.

3

Книга была написана в соавторстве с Анатолием Меламедом под общим псевдонимом «Лев Католин». – Ред.

4

Печатается (в сокращении) по: ж. «Знание – сила», 2010, № 9.

5

Печатается по: ж. «Знание – сила», 1984, № 4.

6

Из книги «Все, наверное, проще…» (М.: Знание, 1975.)

7

Из книги «Горящий светильник». (М.: Знание, 1983.)

8

Этот симпозиум был организован отделом информационных систем Управления военно-морских исследований США. Обсуждение стенограммы этого симпозиума составило первую часть книги Карла Левитина «Все, наверное, проще…», посвященной самоорганизации и вышедшей в 1975 году в издательстве «Знание». – Ред.

9

Из книги «Геометрическая рапсодия» (М.: ИД «Камерон», 2004.)

10

М-р К.В.Ш. Рузвельт, который любезно разрешил воспроизвести здесь гравюру «Метаморфозы» из своей личной коллекции, сообщил мне, что число подобных публикаций сегодня намного больше. В письме, датированном 22 октября 1972 года, он говорит о 200 названиях на английском, голландском, французском, немецком, шведском, итальянском, датском, русском, польском, венгерском и др. языках. – Ч.М.

11

Имеется в виду гравюра «Небо и вода I». – K.Л.

12

Доктор Чарлз Мильтон вновь цитирует М. К. Эшера. – К.Л.

Content

Карл Левитин
Научная журналистика как составная часть знаний и умений любого ученого

От издателя Последняя загадка Карла Левитина

Вступление

Глава 1 Цели и задачи научной журналистики

Глава 2 Основная проблема научной журналистики

Увертюра к главе 3

Глава 3 Гипотеза гиперболы, ее смысл и следующие из нее выводы

Глава 4 Наука, квазинаука, антинаука и их популяризация

Глава 5 Ответственность научного журналиста

Глава 6 Научная журналистика как проблема языка и коммуникации в самом широком смысле этих терминов

Глава 7 Зрительные образы как инструменты научного журналиста

Глава 8 Журналистика – наука или искусство? Научная журналистика – искусство или наука?

Глава 9 Что может позаимствовать научный журналист из литературы, музыки, культуры вообще и как глубоко следует ему погружаться в пучину науки

Заключение

Послесловие «И тленья избежит…»

Приложения

Мысль изреченная

Инспектор по кадрам Из цикла «Редакционные истории»

Лучший путь к человеку Репортаж из детского дома

Витязь в собственной шкуре Научный детектив: раздвоение, слияние и пересечение потоков сознания

Вариация «И примешь ты смерть от коня своего…» Микродетектив в письмах и журнальных публикациях

Библиография (в хронологическом порядке)

Примечания