Борьба на Юге. Жаркое лето и зима 1918

ГЛАВА 1

Наступил июнь 1918 года и принес с собой летнюю жару на благодатную Донскую землю. А это значит, что я обитаю в этом времени ровно полгода. Юбилей! Господи, как время-то летит… Попал я сюда прямо из 21 века, когда в результате несчастного случая на стрельбах сознание офицера Наркоконтроля угодило прямо в голову полковнику Русской Императорской армии Полякову Ивану Алексеевичу. Этот молодой полковник (33 года), человек с пестрой биографией и вполне определенной репутацией, как раз пробирался через все препоны и рогатки тогда на Дон, чтобы принять живое участие в борьбе с большевизмом. Дело было опасное… Смерть неслась за моими плечами, но я уцелел, тогда, когда многие рядом погибли.

В начале я, зомбированный с самого детства Советской агитацией и пропагандой, подумывал присоединиться к "борцам за народное счастье", но, познакомившись с прелестями большевизма на собственной шкуре, я перешел в стан его убежденных противников. Я сегодня не такой, как вчера! Нет, для процветания, так сказать, в рядах, я достаточно подкован в коммунистической казуистике, и могу пробраться наверх партийной номенклатуры у жутко примитивных и глупых красных партийных бонз, но уж извините, нет никакого желания в разгар карьеры оказаться на Соловках, таежных лагерях или вообще на том свете. Да и мерзко находиться среди подобных выродков. И вот, после небольшого этапа подготовки, я, во имя свободы, принял активное участие в казачьих восстаниях конца марта 1918 года.

Даже вспоминать об этом страшно. Триумфальное шествие Советской власти на Дону это был явный перебор. Соратники и подчиненные Ленина по всей стране охотно ставили к стенке "врагов народа и революции", не понимая своим скудным умишком, что сами большевики и есть главные враги народа. Ленинская тупая попытка построить коммунизм за несколько месяцев разрушила экономику и привела Россию к ужасному голоду. Обычно провалившиеся правительство уходит, уступая место своим более умелым соперникам. Но не в этом случае.

Большевики нашли другой вариант, с примитивной простотой, которая хуже воровства: они изобретали все новых и новых врагов, на которых перекладывали всю вину за собственные неудачи. Теперь расстрел на месте уже грозил: "неприятельским агентам, германским шпионам, контрреволюционным агитаторам, спекулянтам, громилам, хулиганам". Для последних теперь это внесудебное наказание заменяло обычный штраф. За ношение и хранения оружия — расстрел. Для расстрела даже было достаточно… анкетных данных.

Есть фамилия в телефонном справочнике — значит капиталист- эксплуататор. Ленин ввел институт заложничества: детей брали от родителей в заложники, нормальный ум может такое придумать? Едва ли… Страна вступила в эпоху беззакония — в прямом и переносном смысле. Человеческая жизнь в Советской России ничего не стоит. Аресты арестами, высылки высылками, грабежи грабежами, но демонстративная разделка красногвардейцами заживо топорами людей, которым едва ли не половина Донского населения считала себя обязанной жизнью и свободой, взорвала кипящий котел.

Корнилов, Алексеев, Кутепов, Краснов — это вам не классические помещики или капиталисты, все достойные люди, но никто из них не был богат. Богатые убежали за границу еще до Гражданской… Когда все вокруг преклонили колена перед игом новых узурпаторов, Дон не согнулся. Не те это люди! Пытаясь взять ситуацию под контроль, Ростовский Ревком обыденно объявил, что «классовый враг будет беспощадно уничтожен», и рьяно принялся за дело. История, как известно, ломает человека, как хочет, но иногда человек умеет и огрызнуться. Дон восстал! Короче, ура! За свободу!

Об этой войне большевики, всегда любившие вообще-то похвастать успехами "непобедимой и легендарной", потом постараются поскорее забыть. И я их понимаю. Донское восстание ознаменовало собой конец целой эпохи и последний акт гордого неповиновения. Это была, по сути, партизанщина, отчаянная и злобная. Благо организовать и повести за собой недовольных очень даже было кому. Малочисленные отряды восставших казаков, фактически безоружные или вооруженные вилами и косами, лихо взялись за дело, громили до зубов вооруженные большевистские армии, насыщенные бронетехникой и многократно нас превосходящие по численности. А у нас — один воюет, другой ждет, пока его убьют, — иначе останется без винтовки. Начался фильм ужасов. Вернее, сериал в том же жанре. Головы летели, как кегли. В ходе боев выяснилось, что (а) русские драки не боятся, но (б) казаки умеют бить их в соотношении 1 к 10 и даже 1 к 20.

Кроме северных пришельцев, еще и иногородние встали против казаков, а часть казаков «верхних» пошла против «низовых». Разделяй и властвуй — обычная стратегия всех империй, и Советы так же ловко и неизменно ей следовали. А люди часто забывают, что в комплекте с заманчивой морковкой, всегда следует кнут. Все страшно перепуталось, как волосы на голове у эфиопов. Теперь за оружие взялись все, кто до тех пор еще сомневался. При превосходстве 100 к одному красные нас быстро бы задавили и утопили в крови, но тут внезапно вмешалась геополитика. Фарт сам пошел казакам в руки. У красных пацанов нарисовалась серьезная проблема: они сдуру учинили беспредел, "товарищи" рассорились с немцами и несколько отвлеклись от нашего убиения. Слышишь чеканный шаг? Это идут барбудос! Вернее немецкие пожиратели сосисок и тушеной капусты.

Несколько разгромных побед одержанных повстанцами над Красной Гвардией и большевистскими бандами позволили нам взять и удержать Донскую Столицу — Новочеркасск, а затем, воспользовавшись немецким наступлением, проскользнуть и в Ростов. Но не все так просто. При всем внешнем блеске наш успех был с червоточиной. У всякого аверса есть реверс. Хотя с немецким армейским командованием на местах у нас сложились деловые отношения и немцы в знак доброй воли несколько отступили с казачьих земель (а они уже стояли в 12 километрах к югу от Новочеркасска), но местная свора оппозиции, играющая на руку большевикам, в лице свежевылупившегося генерала Сидорина из личных шкурных побуждений рассорило нас с немцами.

А так как немцы контролируют марионеточное правительство Украины, а то имеет к нам множество территориальных претензий (весь Дон, Кубань и далее), то дело дрянь. Из истории я знал, что свой Донецкий округ казаки уже больше назад никогда не получат. Как немцы его оккупировали, так большевики врагам- украинцам и подарили в качестве очередного подарка за предательство. Рыбак рыбака… А там когда-то было просто разрешено малороссийским казакам спасаться от панского террора на гостеприимной Донской земле, впоследствии почему-то ставшей украинской Слобожанщиной и Донбассом.

Кроме того, с юга нам угрожают новые напасти — Добровольческая армия генерала Деникина, "барина из Парижа", отчего-то считающая себя нашим господином, хотя прошло всего несколько месяцев с того момента, как этот нищий "мощный старик, гигант мысли и особа, приблеженная к императору" приехал к нам, переодетый под мелкого разорившегося купчишку. И не надо ля-ля, что сам "Ипполит Матвеевич потвердит мои полномочия." Это мы проходили, знаем. Похоже, что шизофрения у этого субъекта обострилась до самой крайней степени. Беспринципный, амбициозный, жадный до почестей и богатства клоун. Наша посильная помощь союзной Добровольческой армии рассматривается ее верхушкой как обязательная дань и вызывает с их стороны все новые и новые претензии. А так как с большевиками из всех этих сил воюем только мы одни, и в пугающем одиночестве (Донская армия сражается сразу с пятью большевистскими), то наше положение наиболее уязвимо.

Что называется: не по-детски. Там, на севере истерия нагнетается быстро и количество ранее аполитичных люмпенов, готовых, ежели что, в экстазе отдать жизнь за дело Ленина, все росло. Желают попасть в рай без очереди. Многие и попадают. Очень многие. Короче говоря, точь в точь Мулла Омар и его парни. Отнюдь не пацифисты, напротив, те еще агрессоры! Так всегда бывает. Чуя за спиной голодную смерть, даже маленькая пичужка становится ястребом, остановить которого невозможно, и остается только бежать, в свою очередь, расклевывая тех, кто встал на пути, не догадавшись вовремя стронуться с места, тесня живущих дальше. Большевики подобны мышам, которые думают, что чужая пшеница растёт для них. И все это, однако, было лишь полбеды. Настоящую беду «свободным людям» — казакам еще только предстояло перебедовать…

Я с ходу привязал свою судьбу и свой век к острию своей сабли, ибо кто не сопротивляется красному нашествию- тот просто напросто бесславно погибает. Сейчас же, я лично являюсь начальником штаба у недавно выбранного демократическим путем Атамана П. Н. Краснова. Пока присматриваюсь к новому начальнику. Где-то он хорош, а где-то плох и даже невыносим. Державы, как и люди, болеют. Захворав, могут умереть, а если повезет на врача (лидера) — подчас выживают. Однако если этот лидер, обладая всеми возможными достоинствами, при этом напрочь лишен мозгов, кризис неизбежно перерастает в агонию. Элементарная логика мне подсказывала: цепь дураков-начальников просто не может быть бесконечна, и чем она длиннее, тем ярче, в конечном счете, вспыхнут дарования кого-то из новых руководителей. Но, к сожалению, не в этот раз. Увы, Краснов все же не лидер. Вернее, не военный лидер. Атаман довольно умен, обаятелен и умеет очаровывать людей. Писатель, оратор, экономист, дипломат, но это все не то, что сейчас нужно…

К тому же наше прежнее начальство принялась раскачивать лодку и только и ждет ошибок от нового атамана, по клочкам склеивающего Донскую область, чтобы свалить его и вернуть власть себе. Межпартийная борьба по-шекспировски страстна и кровава, хотя чаще вместо крови льется желчь и чернила на пасквилях. Думаю, что большевистская агентура, обильно оснащенная золотом и прочими приятными вещами, типа бриллиантов для диктатуры пролетариата, вовсю играет на противоречиях между нашими доморощенными "князьками", вовсю дергая за ниточки уже купленных, и навеки ушибленных былой роскошью марионеток, умело прикупая еще не купленных и устраняя самых упрямых. Так и живем, все думают только о себе и только я один — за всех.

У меня уже полыхает, время для выполнения моих планов стремительно утекает, но заняться ими я не могу, пока мы не помиримся хотя бы с немцами, чтобы не воевать против всех в одиночку. Один враг за раз. А ждать не хотелось. Хотелось действовать. За работу, товарищи! Нет таких крепостей…

Между тем, суровая реальность диктовала свои законы. Изолированность казачьего войска, его одиночество и безысходность положения, побуждали Донскую власть, не теряя времени, искать себе любую поддержку и союзников вне Дона. Сил было мало. Очень. Даже великому воину не устоять против целого стада. Приходилось искать нетрадиционные варианты. Но кто мог помочь тогда казачьему войску? Будем объективны. Только немцы и Украина. Таково было общее мнение и Донской власти и того фронтового казачества, которое умирало с оружием в руках, отстаивая свои родные казачьи станицы от нашествия пришлых красных банд.

Никто другой, как народные казачьи массы, в лице Круга Спасения Дона, заложили основу и дали тон будущим отношениям между Доном и немцами. Простые казаки, составлявшие названный Круг, лично участвовавшие в восстаниях, видели и ясно сознавали, что Дон (самый маленький осколок былого величия) обезоружен, что голыми руками им не справиться с большевиками, вооруженными до зубов, что для успеха борьбы казачеству необходима помощь, хотя бы оружием и снаряжением. Прекрасно понимая, что наше крохотное «княжество в табакерке» может быть уничтожено в любой момент, и поделать с этим особо ничего нельзя.

Вот эти-то мотивы и заставили оказавшееся на краю гибели казачество смотреть на немцев не как на своих обычных и традиционных врагов, а как на союзников и стремиться приход германцев использовать в целях оказания себе помощи. Вступив в управление краем, Атаман Краснов в этом отношении, идя по тонкому льду, в сущности, только продолжил политику реализма, уже начатую народным Кругом Спасения Дона. Обстановка этого времени безотлагательно требовала принятия решительных и определенных мероприятий.

Деятельность Атамана в отношении установления прочных сношений с Украиной и немцами началась с того, что из Киева срочно была отозвана Донская делегация, посланная туда еще Кругом Спасения Дона. Ее состав, во главе с никудышным человеком и генералом Сидорином не внушал особого доверия Атаману и, кроме того, по нашему мнению, не был в состоянии выполнить свою трудную миссию. Наше недоверие к составу делегации вполне оправдалось. Генерал Сидорин и полковник Гущин, вернувшись из Киева, решительно уклонились от службы в Донской армии и занялись не только вредной, но и совершенно недопустимой предательской деятельностью. На место старой делегации в Киев немедленно была послана "Зимовая станица" в лице генерала-майора Черячукина и генерала-лейтенанта Свечина. Эти лица были облечены полным доверием и Атамана и Донского командования.

С присущей ему неутомимостью, уже 5-го мая П. Н. Краснов отправил с доверенным курьером (это был личный его адъютант есаул Кульгавов) письма Императору Вильгельму и гетману Скоропадскому.

Заявляя о своем избрании Императору Вильгельму, Атаман, проявив себя толковым дипломатом, сообщал, что войско Донское не находится в войне с Германией и просил его впредь до освобождения России от большевиков, признать Дон самостоятельным, а также помочь казачьему войску оружием, предлагая за это установить через Украину правильные торговые сношения. Гетмана Скоропадского П. Н. Краснов заверил в исконной дружбе между Украиной и донскими казаками и настойчиво просил скорее восстановить старые границы земли войска Донского. Немного наивно, ведь сам Ленин, от лица Советской России, подарил эту часть Донских земель Германии.

Результат посылки этих писем сказался скоро. Договорились быстро. Уже 8-го мая генерал фон-Кнерцер, находившийся тогда в Таганроге, прислал к Атаману делегацию, которая заявила, что германцы никаких завоевательных целей не преследуют, что Таганрогский округ они заняли по указанию Украины (???), а часть Донецкого округа, по приглашению самих же казаков. Позвольте! А ничего, что в Таганрогском округе находится моя родная станица Ново-Николаевская, и никакого бреда вечно пьяных украинцев я не желаю знать? С чего это Берлин верит бредням этим придурочных бомжей, совершенно утративших тормоза? Не надо корчить из себя идиотов!

Спор о Таганрогском округе германская депутация предложила решить путем непосредственных сношений Атамана с Гетманом, высказав при этом, что по ее мнению, в интересах самих казаков, чтобы немецкие войска оставались временно на Дону, впредь до установления здесь полного порядка. Вместе с тем, Атаману удалось настоять, что дальше вглубь Дона немцы продвигаться не будут и в Новочеркасске не должны появляться без особого на то разрешения Атамана, ни германские офицеры, ни солдаты, чтобы своим чужеземным видом не раздражать казаков.

Таковы были первые шаги Донской власти по установлению контакта с немцами и с Украиной.

Почти одновременно в Новочеркасск прибыла депутация от Грузинской республики, с которой Атаман также вошел в дружеские сношения, условившись за наш хлеб получать оружие и воинское снаряжение, оставшееся там в изобилии от дезертировавшей Кавказской армии. В эти же дни завязались добрые отношения и с Кубанским Атаманом полковником Филимоновым, проживавшим тогда в г. Новочеркасске.

Имея впереди главную цель — свержение Советской власти путем вооруженной борьбы, Краснов всюду настойчиво искал себе союзников и помощь. Это политика, это политика, господа. Да-с, господа, политика.

Уже через короткий срок стало очевидным, что просьбы Донского Атамана возымели действие.

В скором времени, 5-го июня из Киева от генерала Эйхорна прибыл к нам важный майор Стефани и сообщил Атаману о признании его, как народного избраника, германскими властями. В связи с этим, 14 июня в Новочеркасск приехал немецкий генерал фон-Арним и представился Атаману, а 27 июня в г. Ростов был официально назначен для сношения с Донской властью (типа посла) немецкого генерального штаба майор фон-Кохенхаузен.

Мало-помалу, начала налаживаться деловая работа. Безусловно, за все надо платить, на халяву нам никто не поможет, тем более скуповатые немцы. Белая рыба и черная икра и в эти суровые времена тоже были белой рыбой и черной икрой, так что казачья казна никогда не пустовала. Икорку и балычок все уважают! Был установлен курс германской марки (75 коп.), сделана расценка винтовки и воинского снаряжения, обусловлено получение Доном орудий, аэропланов, снарядов, патронов, автомобилей и прочего военного имущества с украинских складов Русской армии. Лиха беда начало, главное, что процесс пошел. Немцы обязывались прочно охранять западную границу войска (около 550 км) и вскоре на деле выполнили свое обещание, когда быстро, но с большими для себя потерями, ликвидировали отважную попытку буйных большевиков высадить из Керчи и Тамани десант на Таганрогской косе и снова занять город Таганрог.

Сближение Донской власти с германцами имело следствием и то, что они теперь охотно пропускали с Украины офицеров на Дон, зная, однако, что значительное количество их уезжает на пополнение в Добровольческую армию.

Не протестовали немцы и против того, что снаряды и патроны, получаемые для Донской армии, частью переотправляются нами в Добровольческую армию. Сугубые реалисты, они вовсе не собирались бодаться с дубом и готовы были платить нам небольшие отступные за мир, но заложниками чужих, совершенно никакой выгоды не сулящих, напротив, вредных для свободной торговли игр все же становиться не желали.

Всего за первые два месяца (июнь и июль) мы получили от немцев: 11651 винтовку, 46 орудий, 88 пулеметов, свыше 100000 снарядов и около 12 миллионов патронов. Значительная часть этого имущества была Атаманом Красновым, вопреки моим горячим протестам, отчего-то была передана Добровольческой армии и Кубанцам. При этом остались нюансы, на мой взгляд, не вполне ясные, дурно пахнущие. Например: а на фига, собственно, все это затевалось?

Что такое жалкие 11 тысяч винтовок если у меня в одном только фронтовом полку Мамонтова, отбивающегося каждый день от большевиков, ломящих оголтелой вооруженной толпой с севера, жуткий дефицит винтовок в 5 тысяч штук? А в общем по армии? Да тут нам самим не хватает, сражаемся иногда голыми руками. Часто случалось, что мы сами ничего не имели в резерве и наши склады были пусты. Коллизия сложилась уникальная. Какие кубанцы? Какие Добровольцы? Почему мы должны постоянно финансировать марионеток такой сверх богатой страны как Великобритания? Вопиющий дилетантизм и альтруизм! Почему все должны шиковать за наш счет? Может еще на помощь голодающим Африки, будем свои деньги отдавать? Рано или поздно кто-то должен был сказать «стоп». Ибо себе дороже.

Арифметика ситуации вполне очевидна. Дон ограблен большевиками, денег нет, для расчетов у себя мы вынуждены печатать суррогаты, товары для экспорта мы изыскиваем с большим трудом. У нас есть только горстка людей, на которых мы можем всецело положиться. В первую очередь нужно вооружить их. Нам надо оборонять руины наших освобожденных городов, руки наши заняты обороной на фронте и поддержанием порядка, а так же необходимостью накормить уцелевших жителей нашей Области, учитывая, что трудовых ресурсов для проведения сева и жатвы у нас нет. А если вырежут нас… эти «друзья», прежде чем сбежать за границу, холоднокровно отобедают нашими жареными яйцами.

Скоро, в подтверждении моих печальных прогнозов Добровольцы в очередной раз ответили нам черной неблагодарностью. С такими союзниками никаких врагов не надо! Заключили союз овца и волк, вместе траву есть! «Бывшие» всех рангов, генералы, офицеры и чиновный люд, — совсем еще недавно владыки земли и воды, жизни и смерти, — воспринимали (хотя и держа язык за зубами) свой ныне крепко пониженный статус как личное оскорбление, срываясь на друзьях. При царях было совсем не сахар, но этот «не сахар» продолжался из века в век и был, по крайней мере, привычным, — как прадеды жили, так и мы проживем, — а теперь мир изменился, и найти свое место в изменившемся мире удавалось далеко не всем… Руками же работать многие не умели и не желали, так что бесились, все чаще… И с подобным Деникинским сбродом можно говорить только одним языком: ногами по зубам.

О враждебности к ним командования Добровольческой армии немцы отлично знали. Однако, смотрели на это, я бы сказал, сквозь пальцы, уверенные, что те или иные чувства руководителей Добровольческой армии никого не волнуют. Все равно они не могут оказать никакого влияния на ход событий или принудить видоизменить их планы и намерения.

Такое индифферентное отношение немцев к Добровольческой армии продолжалось до тех пор, пока в Екатеринодарских газетах не стали появляться пышущие жаром статьи с открытыми призывами об объявлении войны Украине и необходимости изгнания немцев. Может быть, в провинциальных журналистах просто играл вечный у русской образованщины пиетет перед «заграничным» и желание быть хоть и "британским холуем", но непременно «на международном уровне?» Что, естественно, не могло остаться без ответной реакции. В связи с эти, майор фон-Кохенгаузен просил Атамана путем личных переговоров воздействовать на Екатеринодарскую прессу.

Генерал Краснов обратился с подобной просьбой к нашему хроническому должнику — генералу Деникину — прекратить газетную травлю Гетмана и немцев, прищучить мелких и слишком борзых писак, но его обращение успеха не имело. Оказанные услуги быстро забываются! Это было так привычно и легко вылетало из головы. Тогда немцы, сообразив, что их дурачат как пляжных лохов, решили сами принять необходимые меры. В это же время, у них зародилась вполне здравая мысль сформировать Южную Добровольческую армию без Деникина (сам не раз думал о подобном), которая бы была настроена к ним, если не приятельски, то во всяком случае безразлично.

Вместе с тем, немцы стали чинить препятствия проезду офицеров в Добровольческую армию и потребовали от нас обещание, что получаемое нами снабжение не будет передаваться добровольцам. С целью контроля за выполнением этого условия, они выставили у Батайска особые немецкие заставы. Однако обиделись. Далее, правда, случилось странное. Сделав это, немцы в действительности постоянно закрывали глаза, на то, что минуя их посты в Батайске, наши грузовые автомобили с патронами и снарядами, не понимая, с какими кидалами мы имеем дело, шли на Кущевку или Кагальницкую, а оттуда перегружаясь, отправлялись далее на Тихорецкую к добровольцам.

Вот такая контрабанда наоборот, альтруизм головного мозга. Не мы рискуем и наживаемся на этом, а мы рискуем, и на нас же наживаются. Улетай, крыша! Улетай… Никакой пользы, кроме геморроя. Думаю этот ловкач Деникин (он позволил себе уже намекнуть нескольким близким к нему офицерам, что только счет в лондонском банке делает человека счастливым) уже за наш счет накопил себе несколько миллионов долларов (или фунтов) в Британских банках. В любой стране всегда найдутся люди, готовые помогать грабить собственную страну при условии, что им будет идти твердый процент от награбленного.

Нельзя не отметить и того, что благодаря нахождению в Ростове особых представителей Германского командования во глава с майором Кохенхаузеном, получение Доном всего потребного для войны, было до крайности облегчено. Без шумных и обильных обедов, обычно имевших место, когда в последствии прибудут наши "союзники", а лишь на строго деловой почве, с немецкой педантичностью, скромно вели они работу по снабжению Дона. Если "дорого яичко ко Христову Дню", то своевременное прибытие боевых припасов еще дороже, так как за опоздание их платится человеческой кровью. И могу засвидетельствовать, что всегда точно, всегда заблаговременно, немцы сообщали нам, куда, что и сколько прибудет, ни разу не заставив раскаяться в сделанных расчетах, ни разу не нарушив наших предположений.

Регулярное получение с Украины военного имущества, дало возможность Донскому командованию наладить правильное снабжение действующих войск боевыми припасами. Кроме того, обеспечило ими формируемую Постоянную армию, а главное, вселило уверенность начальникам и казакам в конечный успех борьбы с большевиками. Казаки безропотно переносили лишения боевой жизни и бодро смотрели в будущее. Мы не говорим, не пробуем, мы просто делаем. Шаг за шагом казачьи части продвигались вперед, постепенно освобождая область копьем гнева и мечем расплаты от кровожадных красногвардейских банд. Колесо Фортуны завертелось в обратную сторону. Успех окрылял, и все пошло по накатанному пути.

Но такая идиллия продолжалась недолго, всего недели три или даже четыре. Снабжение нас боевыми припасами шло беспрепятственно вплоть до июня месяца. В конце же этого месяца у немцев произошла какая-то заминка в снабжении нас боевыми припасами, словно на наши с ними взаимоотношения неожиданно набежала черная тучка. Скоро мы выяснили причину этого. Оказалось, кем-то (интересно кем? нетрудно догадаться) были пущены дикие и невероятные слухи, будто бы чехословаки заняли Саратов, Царицын и Астрахань и таким образом на юге образовался "восточный фронт" против немцев.

Все ложь — ближе Самары чехословаки не доходили, а Самара намного ближе к Казани, чем к нам. В мае Троцкий велел разоружить чехословаков. О чем он думал тогда, неизвестно, но сорок тысяч штыков — это Вам не толстые тетки-ударницы у Зимнего дворца, с которыми он раньше имел дело. Чехословаки доказали это глупому красному главкомверху мгновенно. Захвачены западный Транссиб, Урал. К чехословакам примкнули все недовольные — совдепы нажили много врагов. Пала Самара, где мгновенно образовался Комуч, создается Поволжская народная армия. Командует ею энергичный и решительный полковник Каппель. Армия заняла Казань, переправилась через Волгу, захватила Верхний и Нижний Услоны. Это плацдарм в сердце красной России.

Впрочем, нам для беды хватило и этих сплетен. Слухи были подхвачены, муссированы в обществе и в конце концов докатились до своего адресата — до немцев. Естественно наше снабжение сразу же прекратилось, нам перекрыли кислород. Последствия, что и говорить, удручающие. Теперь большевики могут брать нас голыми руками (вернее все наоборот, вооруженными). Это, конечно, был удар под дых лично Атаману Краснову, но до таких мелочей нашим думным оппозиционерам, скооперировшим в свой состав всяких мутных личностей, которые всячески ставили палки в колеса, снисходить было, что называется, западло: главное, что сами они политически правильно ориентированы. Излишне ярко вспыхнувшую звезду Атаманского дарования начинали торопливо гасить.

Чувство уязвленного самолюбия, личная обида, зависть, злоба и месть к главе войска Донского и ближайшему его окружению, явились камнями, положенными в основание этого предательства интересов Дона. Эти эмоции сильно поддерживал и воодушевлял бывший Походный Атаман П. X. Попов, не лишенный мании величия, со своими топающими ногами помощниками, генералами: Сидориным, Семилетовым, и полковниками: Гущиным, А. Бабкиным, Гнилорыбовым, И. Быкадоровым и другими участниками "Степного похода", вылетевшими с занимаемых должностей в связи с полным служебным несоответствием, и теперь рвавшими одеяла на себя. Их действия были подобно медленному яду.

Они считали себя, после расформирования нами партизанских отрядов, так или иначе обойденными или обиженными. Дело в том, что их ставка на генерала П. X. Попова, как будущего Донского Атамана, борющегося за выигрыш высокого звания первого парня на деревне без второго тура, в мае месяце 1918 года оказалась битой и все расчеты нарушенными. Избрание генерала Краснова Донским Атаманом не отвечало их чаяниям и сильно их озлобило. «Тутэйшим» такой расклад, конечно, не нравился, они злобно бурчали, и очень и очень осторожно начинали нам всячески вредить.

Любой, кому хотя бы раз в жизни доводилось работать на производстве, подтвердит: смена менеджмента легко не проходит, даже если новое руководство преисполнено самых лучших побуждений. Так происходило и тут. Работать на скромных постах, в соответствии с их знаниями и способностями, наши оппозиционеры не захотели, капризно требуя сладких печенек. Вместо честного труда, эти люди стали всячески будировать в обществе, мутить казаков и применять всевозможные средства и способы, лишь бы свалить Атамана Краснова, стоявшего на пути к осуществлению ими их корыстных, личных целей. И все они лишь подливали масла в огонь разногласий. Впрочем, в наши дни нож в спину превратился в самый естественный способ для смены власти.

Достаточно назвать хотя бы только двух гнусных донских генералов, лидеров радикалов, Сидорина и Семилетова. Эти генералы достаточно ярко запятнали на Дону свои новенькие генеральские погоны дерьмом. Довольно красноречив тот случай, когда они, проявляя живость своего подленького характера, нагло обманув начальника Донской флотилии, получили от него казенный пароход и с группой офицеров своих единомышленников и бездельников, вместо службы в рядах воюющей Донской армии, совершали своеобразную речную прогулку по Дону. Круиз! Останавливаясь в станицах, диссиденты вели беззастенчивую и опасную для дела агитацию против главы Донской власти — Атамана, генерала Краснова.

Своей демагогией и клеветой они смущали душу рядового казака и сеяли семя внутреннего раздора. К счастью, эта развеселая поездка продолжалась недолго. Затея не выгорела. В одной из ближайших станиц к Новочеркасску, на их выступлении станичники, выслушав из уст предателей предложения о горе пряников, в абсолютном большинстве не купились на щедрые посулы, и встретили генералов-дезертиров с негодованием и даже враждебно. В дело вмешалась местная станичная власть, к авантюрам не склонная и вполне нам лояльная, телеграфно запросившая донское командование, как поступить с самозваными агитаторами, подстрекающими казаков к неповиновению существующей законной Донской власти. Нами было приказано такую дурную инициативу, естественно, пресечь в корне и жестко, буянов немедленно арестовать и доставить в Новочеркасск.

К сожалению, Донской Атаман, против воли Донского командования, счел возможным ограничиться лишь применением к ним лишь дисциплинарного взыскания и в назидание другим — отдачей приказа Войску; в котором деяния этих генералов были классифицированы, как недостойные высокого звания офицера, а тем более генерала. А зря. Тот пес, что укусит хозяина, не должен удивляться, когда нож перережет ему горло. Время слабости не прощало.

Отбыв наказание, названные генералы, в скором времени, сочли за благо упаковать чемоданы и перекочевали в ставку Добровольческой армии. А затем начался сплошной Болливуд! Там их встретили, как героев. К ним проявили особенное внимание и ласку, окружив ореолом мучеников. Восторга было море.

Видимо, с целью еще большей демонстрации против законной Донской власти, и чтобы ярче подчеркнуть, как Добровольческое командование умеет ценить донских дезертиров, им были предоставлены даже какие-то никчемные должности. Генерал Сидорин, состриг свою порцию купонов, заняв при главнокомандующем Добровольческой армии должность вроде генерала для поручений и ближайшего доверенного осведомителя о Доне. Это было столь "престижно", что эта должность быстро стала его прозвищем: "Осведомитель". Неугомонный генерал Семилетов, тупая горилла для которой и чина прапорщика слишком много, начал формировать "Донской партизанский отряд" из охотников донских казаков. И это в то время, когда на Дону было принудительно мобилизовано около 30 возрастов, то есть на фронте воевало почти все мужское население.

Поэтому смешно и совершенно несерьезно было говорить о каких-то "охотниках". Кем же в этом случае мог пополняться Семилетовский отряд? Вне всякого сомнения, исключительно дезертирами из Донской армии. Между тем, дело быстро приняло угрожающий характер: Семилетовские листовки, приглашавшие казаков в отряд, находили все больший и больший сбыт на фронтовых позициях. Призыв подлого донского генерала бросать фронт и идти в его отряд в город Екатеринодар, значит в глубокий тыл, весьма пришелся по вкусу малодушным и уставшим, которых прельщала уже одна перспектива оставить позиции и некоторое время побывать в тылу, где жизни не грозила ежеминутная опасность.

Конечно, очень многим это представлялось сущей синекурой. Сплошной праздник для души. Огромное жалованье, удобная расквартировка "на югах", отличные места на всех цирковых и ярмарочных представлениях и почти никаких шансов угодить в активные боевые действия. А что? Отличная жизнь! И платят хорошо. И заботятся о них. И форма красивая — бабы все оборачиваются, точно-точно. А за них пусть другие на фронте корячатся! В общем, приходим к логичному выводу, что так называемая Добровольческая армия это поголовно сборище беглых трусов и дезертиров.

Число желающих покинуть позиции постепенно росло. Дезертировали и офицеры "степняки" (участники Степного похода с Походным Атаманом П. X. Поповым). Убегали не только сами, но с собой уносили оружие и даже дефицитные пулеметы, причем из Екатеринодара им давались инструкции, как надо незаметно в разобранном виде провозить в Семилетовский отряд пулеметы с боевых позиций. Одна из подобных инструкций попала в руки донской контрразведки и была доставлена мне. Какие же еще большие доказательства надо было иметь, чтобы окончательно убедить нас, что с ведома командования Добровольческой армии, в Деникинском Екатеринодаре проделываются вещи, наносящие огромный вред Дону и пользу большевикам?

Немцы же, не придавая слухам "о восточном фронте" особой веры, ловко воспользовались этим, чтобы проверить обстановку и на всякий случай выяснить реальную позицию Донской власти. С этой целью, закрыв предварительно источник снабжения Дона, немецкая делегация в составе майоров фон-Стефани, фон-Шлейница и фон-Кохенхаузена, 27-го июня явилась к Атаману и в присутствии председателя совета Управляющих генерала А. Богаевского, поставила генералу Краснову несколько прямых и весьма щекотливых вопросов. Делегация заявила, что Германия считает себя союзницей Дона в войне казаков с большевиками, что это она уже доказала всемерно помогая войску в этой борьбе вплоть до вооруженного вмешательства, но что со стороны Донской власти она видит только деловое официальное и даже холодное к себе отношение. Теперь, когда носятся слухи об образовании "восточного фронта", который союзники постараются использовать против Германии, последняя признает нужным знать, какую в этом случае, позицию займет Дон, Кубань и вообще юго-восток. Фактически это был гребанный ультиматум…

Желание немцев выяснить обстановку, конечно, было совершенно естественным и, думается, на их месте, каждый поступил бы так же. Нельзя упускать и того важного обстоятельства, что силою сложившихся обстоятельств германцы были наши враги-победители. Правда, они никогда этого не подчеркивали и наоборот, в отношении Донской власти держались с большим тактом и даже, я бы сказал, с предупредительностью, всегда проявляя особенную внимательность к Атаману и во всем считаясь с его мнением. Большего нельзя было требовать от наших старинных врагов. Командование Донской армии их просило, и справедливость требует отметить, что его просьбы они всегда исполняли.

Совершенно иные чувства и побуждения питали мы к союзникам. Их в отношении России, той самой России, которая своевременными, но колоссальными жертвами на полях Пруссии, приостановила успех Германии, и тем самым оказав довлеющее значение на Западный фронт, быть может, своим самопожертвованием спасла Францию от полного разгрома — их мы считали юридически и морально обязанными помочь тем, кто не признал позорного Брест-Литовского мира и кто борется с властью красного интернационала. И что же? После победы в Мировой войне над немцами они нам показали свое гнилое нутро. Вместо поддержки и действительной помощи Белому движению, в общем, было только много красивых слов, много шума и треску и масса неисполнимых обещаний.

Сделав кой-какие жалкие подачки, наши союзники, прежде всего, бросились изыскивать способы наиболее прибыльной оккупации тех или иных местностей России и бесконтрольного расхищения богатств нашей Родины, в минуту ее немощи. Так обычно, у одинокой, оставленной всеми друзьями, безнадежной больной или умирающей, ее алчные приживалки и сиделки расхищают ее ценности. Какими же терминами следует охарактеризовать эту политику наших союзников, к каким и тупоумный предатель генерал Деникин, позиционирующий себя как правоверный атлантист, и его узкое окружение страдали переизбытком чувств верности. Такого даже «самого близкого друга», на хлеб не намажешь и раком в опочивальне не поставишь.

Я хорошо помню озабоченность П. Н. Краснова, когда он рассказывал мне о своем разговоре с немецкой делегацией. Прямыми их вопросами "в лоб" он был прижат к стене. Нужно иметь в виду, что это было тогда, когда еще и половина нашей области не была освобождена от большевиков, когда казаки были одиноки в своей борьбе, с трудом отбиваясь от наседавших со всех сторон превосходящих сил противника. Какой же ответ должен был дать Атаман? Признаться немцам, что при приближении союзников Дон примкнет к ним и обратит свое оружие против германцев, значило бы бросить Донское казачество снова в объятия красных орд.

Ведь даже при невмешательстве немцев в нашу борьбу с большевиками, но при прекращении ими снабжения Дона, дело борьбы с Советской властью обрекалось на стремительную неудачу. Я не говорю о том, что при желании немцев, им не составляло особого труда задушить в зародыше тогда почти невооруженное войско Донское. Казачья масса от войны и революционных потрясений устала и против германцев воевать не пошла бы. С этими факторами и с психологией казачества этого времени новая донская власть обязана была считаться. Только безответственные политические критики и авантюристы разных оттенков могли утверждать обратное.

Взвесив все и зрело оценив печальную, но реальную обстановку, а также учтя ничтожно малую вероятность возможности образования "восточного фронта", Атаман, скрепя сердце, заявил немцам, что Дон в этом случае останется нейтральным и примет все меры, дабы не сделаться ареной борьбы и не пропустит на свою территорию ничьих враждующих войск.

Однако, сказав «а» и «б», не сказать «в» было уже невозможно… Карта так легла. Ответ удовлетворил немцев, но они настаивали на зафиксировании его в письменной форме, в виде письма Императору Вильгельму. Пришлось согласиться и на это.

2-го июля Совет Управляющих отделами, рассмотрел письмо, составленное Донским Атаманом Императору Вильгельму и после долгих прений и своеобразной критики, его одобрил. Но со скрипом…

Видя, что письмо не нашло полного единодушия в Совете, а некоторые его члены выказали даже явное непонимание переживаемого нами момента, Донской Атаман проявил большое гражданское мужество, сказав присутствовавшим:

— Во всяком случае всю ответственность за это письмо я беру на себя. Независимо от вашего мнения, я отправлю это письмо потому, что в нем вижу спасение Дона и, следовательно, и России, так как судьбы одного тесно связаны с судьбами другой и для меня они неразделимы. Что касается союзников, то в случае их победы, неужели же они не поймут, что наш нейтралитет был вынужденный. И, если не поймут, то пусть судят меня, меня одного…

Высказанным, как нельзя лучше, определяется и политика и вся программа деятельности П. Н. Краснова. Ни "германская", ни "союзническая", ни "самостийническая", а чисто — русская, преследовавшая благополучие Дона и России, неразрывно связанных в его представлении. Как этим Краснов отличался в лучшую сторону от Ленина!

5-го июля герцог Н. Н. Лейхтенбергский повез это письмо в Берлин через Киев, где к нему должен был присоединиться генерал Черячукин.

Не приводя письма целиком (публикации его и так широко известны), я только в главном отмечу его содержание. В начале письма Атаман сообщал о геройстве и успешной борьбе Донских казаков с большевиками, указывал, что Донское войско заключило тесный союз с главами Астраханского и Кубанского войск с тем, чтобы, по очищении земли Астраханского войска и Кубанской области от большевиков, составить прочное государственное образование на началах федерации из Всевеликого войска Донского, Астраханского войска с калмыками, Ставропольской губернии, Кубанского войска, а впоследствии, по мере освобождения и Терского войска, а также народов Северного Кавказа.

Далее перечисляя нужды войска Атаман просил признать права Всевеликого войска Донского на самостоятельное существование, а впоследствии и всей федерации под именем Доно-Кавказского союза; признать Дон в прежних границах и разрешить спор с Украиной в пользу присоединения к Дону, ему принадлежащего Таганрогского округа; содействовать присоединению к Дону по стратегическим соображениям, как "плацдармов агрессии", городов Камышин, Царицын, Воронеж и станций Лиски и Поворино; оказать давление на Советскую власть и принудить ее очистить территорию Дона и весь район, имеющий право войти в Доно-Кавказский союз, помочь войску орудиями, ружьями, боевыми припасами, инженерным имуществом и устроить на Дону орудийный, ружейный, снарядный и патронный заводы. Короче говоря, говорили немцам: аще Бог (то бишь Кайзер) с нами, то кто на нас?

За эти услуги Всевеликое войско Донское обязывалось соблюдать полный нейтралитет во время мировой борьбы народов и не допускать на свою территорию враждебных Германскому народу вооруженных сил, на что изъявили свое согласие и Атаман Астраханского войска и Кубанское правительство, а по присоединению и остальные части Доно-Кавказского союза.

Вместе с этим, германцам предоставлялись права преимущественного вывоза избытков продовольствия и сырья за удовлетворением местных потребностей, а взамен этого ставилось условием доставить на Дон сельскохозяйственные машины, химические продукты и оборудование потребных Дону разнообразных заводов и фабрик.

Наконец, Германии были обещаны особые льготы по помещению капиталов в Донские предприятия промышленные и торговые, в частности по устройству и эксплуатации новых водных и иных путей.

Таково вкратце было содержание этого письма. Мы по-прежнему исходили из того, что проза прозой, а есть вещи, как говорил президент Рейган, более важные, чем мир. Однако, когда это письмо кайзеру стало известно в обществе, то дало обильную пищу для праздных пересудов. "Доброхотами" данное письмо было шустро "выкрадено" из отдела иностранных дел и подпольным путем в искаженном виде и с разными "комментариями и красотами стиля" распространялось среди населения.

Управляющие отделом иностранных дел в то время был упертый генерал Африкан Богаевский, подлый шакал, изображавший из себя личного друга Краснова, но в тайне державшийся ориентации предательских верхов Добровольческой армии, скрытых пособников большевиков. К стенке за такое надо ставить! Предательскую роль генерала Богаевского весьма метко характеризовал мой друг, генерал Денисов, неоднократно предостерегая меня держаться в стороне от Африкана Петровича и не иметь с ним никаких дел, часто повторяя: "Петр Николаевич (Краснов) у себя на груди откармливает змею".

Противники Атамана использовали это вынужденное письмо, как козырь, обвиняя его в измене союзникам и в "немецкой ориентации". Для лиц, недовольных политикой Атамана — причем надо заметить, это недовольство отнюдь не вызывалось принципиальными расхождениями, а объяснялось исключительно побуждениями корыстными и мотивами личного характера — письмо явилось "козырным тузом", каковой с натяжкой и подтасовкой, можно было использовать, чтобы бросить хоть какой-нибудь упрек генералу Краснову. Человек просто сделал выбор, как ему, несомненно, казалось, лучший из возможных в этой ситуации. И, как показало самое ближайшее время, немного ошибся.

В остальном, куда бы ни посмотрели, всюду сказывался его недюжинный организаторский талант. Всюду, во всех отраслях жизни Дона, рельефно выступали достижения его огромного творчества и его неутомимой энергии. Район, очищенный от большевиков, ежедневно увеличивался; действующая армия, переформировываемая постепенно из казачьих ополчений, дружин и партизанских отрядов, в стройную организацию, одерживала успех за успехом, беря тысячи пленных и огромные трофеи; росла и крепла краса и гордость Дона — Постоянная армия и молодые казачата, словно по волшебству, превращались в настоящих дисциплинированных воинов, по духу и выправке совершенно не уступавших солдатам Императорской армии; возросло экономическое состояние Дона; урожай оказался небывало обильным и позже было обеспечено его снятие; работали полным темпом заводы и фабрики, строились новые, обещавшее дать казакам свое донское сукно, свои патроны, винтовки, мыло, стекло и так далее, появились новые деньги, но не обесцененные, а дорогие; цены на все пали и на рынках и в магазинах было полное всего изобилие; прекратился произвол и обыватель мог быть совершенно спокоен за свою жизнь и быть уверенным, что насилия допущено не будет.

В наших «слободах» можно было свободно работать и хорошо зарабатывать, а порядки были достаточно мягкие. В общем, Дон процветал, в отличии от большевистской России. Рай второй свежести! Буквально во всем был достигнут колоссальный и бесспорный успех и, конечно, львиная доля в достижении таких блестящих результатов, должна быть отнесена исключительно к экономическому таланту и большому государственному уму Донского Атамана П. Н. Краснова

Понятно, что при таких условиях популярность генерала Краснова не только в Войске, но и за его пределами росла с каждым днем. и, видимо, именно это кому-то сильно не нравилось.

Появление письма, таинственно распространяемого в населении, в сущности явилось той искрой, раздувая которую враги Атамана всемерно старались вызвать пожар и использовать письмо для обвинения П. Н. Краснова в измене Дону и союзникам. В обществе образовался своеобразный тотализатор: одни играли на союзников, другие на немцев.

Скромный по натуре, застенчивый, невластолюбивый, П. Н. Краснов лично для себя ничего не искал, мишура власти его не пресыщала. Он горячо любил Россию и Дон. Любил так же казаков и от всего сердца желал им блага. Он знал, что казаки хотят мира, войной они уже сыты и горячо жаждут заняться своей обычной мирной работой. И только во имя блага Дона и России, Донской Атаман пошел за сближение с немцами, видя в этом единственную возможность обеспечить казачеству то, что оно и само желало и позволить Дону окрепнуть, а затем помочь России. Когда пожар, то его тушат средствами, находящимися под рукой в этот момент, а не ждут других, быть может лучших, но которые прибудут, когда сгорит уже весь дом.

А на Дону, тогда был пожар. Все было очень зыбко. Союзники были далеко. О них долетали смутные, разноречивые вести. Да и что сделали они для России в тяжелую минуту? Ничего! А немцы были здесь, под боком. Они охотно обещали помочь донцам в их борьбе с большевиками, но, естественно, не даром, а под условием известных компенсаций. Поступи Атаман иначе, двери складов снарядов, оружия и патронов были бы навсегда закрыты для Дона. Боевой успех на фронте всецело зависел от снабжения. Тяжелое временами положение на боевых участках, опасность потерять все завоеванное и ввергнуть безоружных казаков снова во власть большевиков, пылающих желанием просто стереть Дон с лица земли, вынудили Донского Атамана, стать выше своих личных чувств, разумно посмотреть на вещи и брать помощь там, где было возможно.

Приходилось учитывать и то, что на войске Донском лежала якобы "моральная обязанность" помогать снабжением Добровольческой армии. С какого перепугу непонятно. Ее предательское командование (затянувшую бесконечную песню — сами мы нездешние…), как я уже упоминал, успевшие оклематься от шока, успешно поменять обосранные штаны, теперь, не считаясь с условиями обстановки, не только не желало непосредственно сноситься с германскими властями, но и заняло явно враждебную к ним позицию.

А наряду с этим, оно настойчиво просило Дон, получаемым снаряжением и боевыми припасами снабжать и ее армию. Так преступный генерал Деникин и его окружение на всякий случай страховали себя на будущее, сохраняя чистоту "союзнической" ориентации и не пятная ее сношением с германцами. Любопытно то, что немцы об этом хорошо были осведомлены. Знали они отлично и то, что только сила обстоятельств и безысходность положения, а не личные чувства симпатии, побуждают Донского Атамана сближаться с ними.

Вот почему, они были крайне поражены, когда узнали, что поведение Краснова осуждается кругами Добровольческой армии, что его реальная политика вызывает в Екатеринодаре негодование и дает повод к незаслуженным упрекам и обвинениям Атамана, в "измене России", в "продаже Дона немцам", в "германофильстве". Деникин, возмущая наш тыл, как ему казалось, вел «тонкую игру нервов» в полном убеждении, что проигрыш просто невозможен. В конце концов, Атаман Краснов оказался в интересном положении: бывшие и даже некоторые нынешние местные начальники его уже нагло не боялись, что очень вредило авторитету действующей власти.

А между тем, неоспоримо, что "пресловутое" письмо Атамана Императору Вильгельму сыграло для пользы общего дела огромную роль. 29-го июля Украина признала самостоятельность войска Донского, вернула войску Таганрогский округ (промышленный и весьма богатый) с городом Таганрогом, немцы покинули Донецкий округ, оставив небольшие гарнизоны только в городах Ростове и Таганроге, то есть там, где то признавал необходимым Атаман; натиск большевиков на Донскую область несколько ослаб и казаки успешнее продвигались вперед. И складывалось все очень даже неплохо.

Наконец, Дон стал регулярно получать все нужное ему из Украины и Германии (в том числе и тяжелые орудия) для чего в городе Ростове была учреждена особая, смешанная Доно-Германская экспортная комиссия. Германцы (под моим напором) даже предложили нам участие их войск для освобождения Царицына, что Атаман очень глупо их предложение отклонил, ввиду вздорного обещания Добровольческой армии после взятия Екатеринодара, перейти на север для совместного с донцами захвата Царицына. Ага, жди! Дурость несусветная! Слова Деникина — что собачий лай, он их уже не помнит, когда еще звуки вылетают изо рта. А я же, в ответ на вполне резонный вопрос Краснову, типа, что тут, собственно говоря, происходит, услышал, что никто мне, отвечать не обязан.

Все перечисленное, явилось следствием письма Атамана Императору Вильгельму. Однако, на все это недоброжелатели Краснова закрывали глаза и не хотели видеть сути дела, обращая внимание лишь на форму и мелочи, не имевшие никакого существенного значения.

В конечном итоге, надо сказать ни реальная политика Донской власти, ни средства (временная самостоятельность Дона и принятие немецкой помощи для создания на Дону прочной базы для дальнейшей борьбы с Советской властью), применяемые Атаманом для достижения главной, национальной цели — освобождения России от большевиков, не нашли ни сочувствия, ни поддержки в высших добровольческих кругах. Там уже давно вся власть оказалась в руках тупой, мало что в политике понимающей военщины. Краснова не поняли. Даже больше: ему предъявили тягчайшие обвинения, его стали травить. Гнусной клеветой и сплетнями, пускаемыми Добровольческой прессой, предатели России стремились подорвать авторитет Атамана среди казачества.

Трещина, образовавшаяся вначале между Донским и Добровольческим командованием, расширилась, обратившись в пропасть, уничтожить или засыпать каковую уже оказалось невозможным. Этого нам только не хватало для полного счастья! Междоусобной войны за власть между двумя политиками на развалинах мира.

Вопрос взаимоотношений Дона с Добровольческой армией, или, иначе говоря, рознь вождей Белого движения, представляет значительный интерес. Та уродливая форма, которую принял этот вопрос, не могла не оказать отрицательного влияния на общий ход борьбы на юге. В целях полноты и правдивости освещения взаимоотношений между Доном и Добровольческой армией, полагаю уместным коснуться хотя бы вкратце истории их возникновения. А тут повторилась история, описанная в русской народной сказке, — когда лиса, скромно попросившаяся в домик к простодушному зайцу, уговорила его разрешить ей приткнуться где-нибудь в уголке на половичке, а потом хозяина беззастенчиво выжила.

Первые соприкосновения Дона с Добровольческой армией зародились еще при Атамане Каледине, когда в Новочеркасск прибыл генерал Алексеев и Быховские узники, приступившие к созданию противобольшевистской организации, из убегавших оборванцев и молодежи, пышно именуя ее Добровольческой армией. К ним добавлялась горстка скудоумных тощих юнцов, которым можно было доверить оружие, надеясь разве что на то, что они не причинят им вреда ни себе, ни окружающим.

Естественно, все это пиршество предполагалась исключительно за наш счет. А их, ресурсов, имелось не слишком много, самим не хватало. Гости засели себе здесь припеваючи, просиживая свои задницы, когда от их страны осталось только одно смердящее дерьмо. В это время, большевизм в сущности, нигде не встречал серьезного сопротивления и быстро ширился по всей России, триумфально опережая чаяния даже наиболее оптимистически настроенных его вождей. Зараза быстро распространялась по всей империи,

Однако, несмотря на такой ошеломляющий успех, совет народных комиссаров далеко не считал свое положение прочным и потому весьма ревниво относился к тому, что могло бы поколебать его позицию. Вести с Дона уже давно беспокоили Красную Москву. Беспокойство усилилось, когда стало известно о начавшемся формировании Добровольческой армии с целью свергнуть большевистскую власть. Видя в этом серьезную для себя угрозу, большевики энергично стали парировать. Они широко развили на границах Донской земли свою вредную, растлевающую пропаганду, бросили на Дон сотни опытных агитаторов, начали натравливать на казаков солдатскую массу, ехавшую домой через территорию Дона, не пропускали казачьи эшелоны на Дон, подолгу задерживали их в пути и своей клеветой и агитацией совершенно деморализовали казачьи полки, оставшиеся еще верными долгу и присяге.

При таких условиях, формирование Добровольческой армии и, в связи с этим, присутствие на Дону видных русских генералов, расцениваемых революционной демократией и при участии советских агентов, фронтовым казачеством, ярыми "контрреволюционерами", дало повод фронтовикам говорить: "все зло на Дону — от добровольцев, офицеров, буржуев и помещиков, бежавших в Новочеркасск из России; не будь их, большевики не беспокоили бы нас".

Такое упрощенное толкование ставило Калединское правительство в весьма затруднительное положение, особенно если учесть, что среди пресловутого "Паритета" нашлись члены, явно поддерживавшие мнение фронтовиков. Лично Каледин, всецело разделял взгляд генерала Алексеева и Корнилова на безусловную необходимость создания Добровольческой армии, но не мог, однако, как Атаман, не прислушиваться и к громкому голосу простого казачества. Искали выход и нашли его в половинчатом решении, а именно: Добровольческая армия из столицы Новочеркасска ушла в Ростов. Нападки, если не прекратились, то несколько стихли, зато у рядовых добровольцев родилось сознание, будто бы они на Дону не совсем желанные гости. Ну да, все так, их уже не принимали великолепно, не устраивали шикарно, а перспективы беспредельной карьеры потускнели. Хотя денег на содержание наших дорогих гостей отпускали все так же миллионы!

Когда обстановка ухудшилась и большевики стальным кольцом сжали Новочеркасск, взгляды фронтовиков стали находить отражение и в части общества, с трепетом и страхом ждавшего большевистского нашествия. Перспектива уже казалась совершенно безнадежной. Я сам не раз слышал, как опасаясь за свою судьбу, горожане вторили фронтовикам, говоря: "без сомнения, присутствие здесь Добровольческой армии магнитом притягивает большевиков, не будь ее, красные не напирали бы на Дон и позволили бы нам "самоопределиться".

Чем обстановка становилась тревожнее, тем больше муссировалось подобное мнение, достигая Ростова и вызывая в рядах добровольцев естественное недовольство.

Калединский выстрел еще сильнее сгустил атмосферу. По городу ползли зловещие слухи и мрачные предположения, пугавшие обывателя. Соболезнуя Каледину, говорили: "В тяжелую минуту все оставили Алексея Максимовича и даже добровольцы, которых он так любил и которым во всем помогал, заявили ему, что они оставят Донскую землю и куда-то уйдут".

Действительно, через несколько дней после смерти Каледина, не будучи в состоянии удерживать город Ростов от превосходящего в силах и вооружении противника, Добровольческая армия, спасая себя, ушла на Кубань, предоставив города Новочеркасск и Ростов их мизерным собственным силам. Сбежали все, кто мог хоть как-то бежать. Бросая все, вплоть до раненых… Уход в такой критический момент трусливых добровольцев, охладил среди обывателей Донской столицы все симпатии к ним и даже вызвал ропот и недовольство.

Вскоре на Дону воцарилась красная власть. Казачество переживало сложные психологические процессы. О добровольцах лишь временами долетали неясные и разноречивые слухи. В связи с ними, у Новочеркасского обывателя, то зажигалась, то тухла надежда на освобождение их Добровольческой армией от советского гнета. Должен подчеркнуть, что это было то время, когда добровольцев ждали с жгучим нетерпением, ждали как спасителей. Но время шло, а они все не приходили. В душу обывателя заползало сомнение, а надежду сменяло разочарование.

С первыми весенними ласточками Дон словно ожил. И рвануло… На красном фоне белыми пятнами запестрели очаги казачьих восстаний, против Советской власти. Исчезал большевистский угар и казачество постепенно отрезвлялось. И еще тогда, многие жадные взоры, были устремлены в туманную даль, навстречу долгожданной Добровольческой армии. Пиар пошел далеко и круто. Народ ждал от этих чудотворцев чуда, огня, явления ангелов с «длинными мечами, сияющими ярче лучей солнца», — но не дождался. Увы, ожидания опять были напрасны и надежды опять не оправдались.

Уже донцы сами освободили свою столицу. По донским степям ширился казачий сполох, казаки временами одерживали значительные победы над красными и вот тогда, наконец, пришла дорогая весть: Добровольческая армия вернулась в Донскую землю и принесла донцам помощь. Но эта радость была непродолжительна. Лекарство оказалось хуже болезни. «Освободителей», как ни странно, уже никто не ждал. Добровольцы действительно пришли, но никакой помощи они нам не принесли, изнуренные, измученные, голодные, плохо одетые, многие с незажившими еще ранами, слабо вооруженные, без патронов и снарядов. Там все были настолько дохлые от ран и болезней, что они даже в рабы не годились. Дисциплина хромает, личный состав никудышный, а офицеры — еще хуже. В таком состоянии Добровольческая армия без предварительной, основательной реорганизации и пополнения живой и материальной силой, конечно, не была способна к серьезным боевым действиям.

Это подтвердили и ее руководители, заявив нам, что не ранее, как только через 1–2 месяца, армия сможет приступить к боевым действиям, а прежде этого, она должна отдохнуть, укомплектоваться, пополнить свою материальную часть и в этом ей "обязан" прийти на помощь Дон. Опять нам пришлось раскрывать наши тощие кошельки, но благодарностей мы так никогда и не дождемся. И очень быстро всем сразу стало ясно: тенденция прятаться за нашими спинами определилась. Таким образом, расчеты Донского командования на помощь Добровольческой армии в очередной раз не оправдались.

Однако, мы себя утешали, что возвращение Добровольческой армии на Донскую территорию все же имело некоторое моральное значение. Все войско, забыв пережитое, искренно радовалось приходу добровольцев. Те же чувства переживало и Донское командование, так как с приходом Добровольческой армии, у него исчезало чувство одиночества в борьбе с Советской властью, и рождалась уверенность, что совместными, дружными усилиями казаков и добровольцев удастся быстро справиться с большевиками.

Наличие этих данных, казалось, обеспечивало возможность установления самых тесных и дружеских взаимоотношений между Доном и Добровольческой армией. Но несмотря на такие благоприятные условия, достигнуть этого все же не удалось и мне думается, что причина этого лежала с одной стороны в личных качествах тупоумного генерала Деникина и его ближайших помощников, а с другой — в сложном характере командующего Донской армией генерала С. Денисова.

Надо иметь в виду, что когда Добровольческая армия вернулась на Дон, ее вожди гордились сознанием, что им удалось, несмотря на чрезвычайно трудные условия, сохранить остатки армии и вывести их из большевистского кольца, стремившегося задушить добровольцев. Больше того, ни тяжелые испытания Ледяного похода, ни физические и моральные страдания, перенесенные этой кучкой «героев» (беря во внимание дикость этих бедняг), не смогли поколебать у них безграничной любви к Родине и горячей веры в близкое ее возрождение.

Но к сожалению, приходится засвидетельствовать и то, что первое наше общение с доморощенными руководителями Добровольческой армии, обожающими топырить губы, показало нам, что эта, я бы сказал, вполне законная гордость, переходит у наших гостей и просителей в огромную надменность. Уже при первой встрече с Донским Атаманом, генерал Деникин проявил чрезвычайное высокомерие. Хотя сам не имел за душей, ничего, кроме огромных амбиций, крохотной кучки верных нукеров и нескольких дырявых и вонючих кошм, но требовал для себя первоочередной раздачи слонов.

Узурпатор Деникин, зверея от безденежья, говорил с генералом Красновым таким тоном, каковой можно было допустить еще в отношении командира полка ему подчиненного, или же в разговоре с нерадивым слугой, но ни в коем случае не в отношении с избранным Атамана войска Донского, твоим природным хозяином. Нерукопожимаемый генерал Деникин, активно нарывающийся на хорошую оплеуху, видимо, не хотел считаться с тем, что генерал Краснов, прежде всего, не подчинен ему и является представителем многомиллионного населения области, что он законно выборный Атаман, причем эти выборы подтверждены законным актом Круга Спасения Дона.

Грех смеяться над такими вещами, но сам Деникин был лишь очередным самозванцем, которого никто не избирал и никто не признавал. Различные же патенты и грамоты царя или же Далай-ламы можно было уже спокойно сдавать в музей. Даже его коллега, военный атташе в Париже граф Игнатьев признал законной властью в России не Деникина или Колчака, а Советы и передал им все многомиллионные счета России во французских банках. А Деникину так хотелось быть богатым и успешным! Чтобы дворец сиял, как у взрослых, чтобы были шикарные обновки, балы и праздники, лакеи, юнкера и настоящая соколиная охота, и хруст французской булки, чтобы при дворе пели кастраты из Италии, а на парадах блистала настоящая армия, пусть хотя бы небольшая. Урвать под шумок, пока Россия во мгле, что-то и побольше, а там хоть трава не расти, и хрен с ними, с большевиками. Понять, как известно, можно все. Каждому хочется жить в сказке. Но жизнь куда грубее мечты.

Не учитывал недалекий генерал Деникин и того, что за генералом Красновым стояло все Донское войско, частично уже освобожденное от большевиков, имелась территория, средства, а всем имуществом и достоянием населения он мог свободно распоряжаться по праву, предоставленному ему Кругом. А за генералом Деникиным и его окружением — в прошлом — был лишь Ледяной поход, в настоящем — до крайности измученная и утомленная горсточка беглых воинов, ему подчиненных, а в будущем — планы, радужные надежды, широкие перспективы и мечты, мечты.

Большая заслуга генерала Краснова уже состояла в том, что престиж Войскового Круга, сведенный при Каледине и Назарове к нулю, он сумел в короткий срок высоко поднять в глазах казачества, что бесспорно имело огромное значение в деле борьбы с Советской властью. Вместе с тем, он сумел вдохнуть в казачество веру и воодушевить его на борьбу с большевиками. Краснова казаки знали, верили ему и за ним шли.

Генерал Деникин, у которого все козыри были биты, не мог не видеть на Дону всеобщего подъема и воодушевления, и не мог не знать об больших ежедневных успехах казачьего оружия в борьбе с большевиками. А сам Деникин побитой собакой, без особого навара, приплелся ко двору своего хозяина. Если генерал Деникин любил, ценил и гордился Добровольческой армией, совершившей Ледяной поход, то он обязан был знать что и войско Донское имело свою "Добровольческую армию" — Степной отряд, генерала П. Попова. Когда Добровольческий отряд покидал город Ростов, почти одновременно оставил город Новочеркасск и отряд генерала Попова. Оба отряда, спасаясь от большевиков, имели одну и ту же ближайшую цель: выиграть время, выждав оздоровления масс от большевистского угара, сохранить жизнь возможно большему числу участников и с этой целью всемерно уклоняться от боя с большевиками.

Как известно, генерал Корнилов (он явно был не стратегом, а еле-еле тактиком, причем очень хреновым) настаивал на совместном движении отрядов. Генерал Попов не согласился с этим балбесом и пошел самостоятельно, поведя отряд в донские степи. Да и с какой стати? И следует признать, что выбор направления, сделанный Поповым (хотя и тот не являлся гигантом мысли) оказался более удачным, так как генерал Попов достиг ту же цель, но достиг ее с наименьшими потерями. Несколькими днями раньше, чем вернулись добровольцы, он привел свой отряд в район восстания и его отряд, в сущности, без всякого предварительного отдыха, сразу приступил к военным операциям.

ГЛАВА 2

Все перечисленное, как будто бы говорило за то, что у генерала Деникина не было никаких оснований относиться пренебрежительно к войску, и надменно к Атаману и к Донскому командованию: "Типа, ну победили, да что тут такого?" Авторитет последнего стоял на большой высоте и для пользы общего дела необходимо было его поддерживать, а не умалять, тем более, что казаки верили своим избранным вождям и видели, как они неоднократно наравне с ними рисковали своей жизнью. Наконец, сами достигнутые уже результаты, наглядно доказывали целесообразность подобной постановки дела для борьбы с Советской властью.

Однако, с точки зрения бродячего и бездомного генерала Деникина, работающего на большевиков, все было плохо у хозяев на Дону. Все ему не нравилось, все критиковало его клоунское окружение, ерепенясь все сильнее. Казаки ими считались "ничейными" еле-еле быдлом безголовым. Если Донской Атаман, по своему мягкому характеру, мог не придавать особого значения такой оценке со стороны добровольческих кругов и не набил морду Деникину, что тот давно заслуживал, упорно продолжал не обращать серьезного внимания на мерзкое отношение к себе этой безродной скотины, то совершенно иначе реагировал на это беспредельное хамство герой недавних боев с красными, командующий Донской армией — генерал Денисов, обладавший тяжелым характером. Он воспринял такую ситуацию как проверку на вшивость.

Восстание на Дону и всю тяжелую организационную работу в атмосфере царившего тогда хаоса, я провел вместе с генералом Денисовым. Этот маленький, на вид самый обычный человек, обладал, однако, колоссальной энергией, храбростью и неутомимостью. Он умел побеждать, умел подбирать кадры, умел даже наводить порядок в степи. Во время кратких передышек между боями, он не отдыхал, часто забыв об еде и сне, бегал, суетился, кричал, волновался, поверял части, беседовал с казаками, посещал раненых, разносил вялых начальников, ободрял малодушных. Одним словом — он был душой всего дела. А кроме того, был общителен, энергичен, очень неглуп, умел нравиться людям и, что важно, не боялся рисковать.

А во время боя генерал Денисов, тогда еще полковник, всегда был в самом опасном месте, смело смотрел смерти в глаза, всегда личным призером воодушевлял усталых и потерявших сердце. И если еще в начале казаки колебались, то уже в короткий срок, они оценили его, сроднились с ним, искренно его полюбили, беспрекословно ему подчинялись, глубоко веря, что Денисов выведет их победителями и из самого тяжелого положения.

Ведя казаков от победы к победе, Денисов освободил с ними столицу Дона и затем вскоре встал во главе Донской армии. Понемногу ядро обрастало мясом: из станиц, лежащих по пути, к нему бежали добровольцы, кто с кинжалом, кто с дедовской саблей, а кто и просто с мотыгой или дубиной. И здесь не щадя сил и здоровья, не заботясь о личных удобствах жизни, он бескорыстно всецело отдался делу борьбы с большевиками и восстановлению порядка в Донском крае. Так генерал Денисов с женой и двумя детьми ютился в двух комнатах, хотя при желании мог реквизировать для себя любой особняк в городе, что обычно практиковалось в Добровольческой армии лицами, занимавшими несравнимо меньшее положение, чем он.

Работая неустанно сам, Денисов беспощадно карал лентяев и паразитов, нисколько не считаясь с их настоящим положением или заслугами прошлого, чем, конечно, нажил себе множество врагов. Без лукавства и хитрости, даже и в тех случаях, когда безусловно требовалось быть дипломатом — он действовал решительно и прямолинейно и тем самым только увеличивал число своих недоброжелателей. Но Атаман любил Денисова. Он высоко ценил его, как преданного и чрезвычайно полезного помощника.

Попытка вечно обдолбанного генерала Деникина, когда Добровольческая армия только что вернулась на Дон, сдуру подчинить себе войско Донское, вызвала горячий протест со стороны Денисова. Он дико рассердился и резко осуждал такое намерение Добровольческого командования. Действительно, трудно было подыскать мотивы, каковые бы оправдали такую обидную для войска глупую попытку. Это, конечно, мелочь, но она характерна. Короче, общего языка мы не нашли.

Не было и оснований предполагать, что одним из главных мотивов могла быть неуверенность высших кругов Добровольческого командования, что без их "гениальной" помощи и руководства Донская власть не справится с предстоящей задачей и не сможет поднять и организовать казачество на борьбу с большевиками. Необоснованность такого предположения доказали дальнейшие события. Выходило будто бы нам хотели сказать: земля ваша велика и обильна, войско большое, а порядка в нем нет, поэтому мы — безродные бродяги, пришли чтобы царствовать над вами.

Нельзя отрицать общеизвестного факта, что организация Донских сил стояла на большой высоте и могла служить только образцом и примером и для неустроенной Добровольческой армии. Во всяком случае, беспочвенные притязания Добровольческого командования, не отвечавшие ни обстановке, ни психологии казачества этого времени, не нашли никакого сочувствия в Донском правительстве, а в казачьих массах вызвали огромное удивление, граничащее с протестом. Осталось недовольно и Донское командование. Добровольцам было сказано, что о подчинении Дона разговора быть не может, но дружеское, тесное сотрудничество и желательно, и необходимо.

Такой нормальный ответ не удовлетворил глупого генерала Деникина и дал лишь повод к накоплению у него неприязненных чувств к Донской власти. Эти чувства нашли яркое отражение на совещании Донского и Добровольческого командования в станице Манычской 15 мая 1918 года. Скандал там вышел грандиозный.

Как я говорил, ни к какому положительному решению совещание не пришло. Участники разъехались раздраженными, каждый дав волю своим чувствам и каждый сетуя один на другого. Надменность, проявленная здесь генералом А. Деникиным, обидела донцов. Равняясь на своего тупого генерала, тот же резкий тон усвоило и его тупое окружение, что конечно, еще больше обострило и без того натянутые отношения. А это и трагифарс и трагедия. Урок, однако, впрок не пошел.

Диаметрально противоположными оказались и взгляды на немцев, что опять лишь усилило охлаждение между Доном и Добровольческой армией.

Политика Атамана в отношении германцев, раздражала высшие круги Добровольческой армии и все они в резкой форме осуждали генерала Краснова. Для нас не составляло сомнения, что сущность и значение наших сношений с немцами, вожди Добровольческой армии умышленно не желают понять. Мероприятия Донского Атамана не нашли сочувствия и у генерала Алексеева, организатора февральского переворота 1917 года, чьих печальных последствий он отчего-то не сумел предусмотреть, о чем свидетельствуют его письма к генералу Деникину от 26 и 30 июня 1918 года. В них нашкодивший генерал Алексеев дает крайне отрицательную оценку деятельности генерала Краснова, что лишний раз доказывает, что истинные побуждения и намерения Донского Атамана, не были правильно поняты убогим генералом Алексеевым.

Если у добровольцев был кумир — предательство и "союзники", которых они боготворили, то идол Донского Атамана была Родина. Не веря в искренность ни союзников, ни немцев, Краснов горячо желал скорее освободить Дон от иностранной опеки, сделать его независимым от кого бы то ни было и тем самым создать прочный плацдарм для дальнейшего освобождения России.

Чтобы не быть голословным, укажу хотя бы на то, что наше стремление присоединить к Дону, и, конечно, только временно, ближайшие пограничные города, являвшиеся тогда скоплением большевистских полчищ и служившие им базами при наступлении на область, и с той же целью несколько узловых станций, облегчавших красным переброску войск, тупоумный и трусливый генерал Алексеев трактует так: "воспользоваться случаем и округлить границы будущего "государства" за счет Великороссии, присоединением пунктов на которые "Всевеликое" отнюдь претендовать не может". Ах, ах, какой слог! Вот Вы верите, что этот генерал, происходящий из семьи еврея-выкреста, и уже стоящий одной ногой в эмиграции, искренне озабочен судьбой Единой и Неделимой России? Я нет! Притворяется, Иуда! Причем, неудачно. Хоть новый роман пиши с этого сатирического персонажа: " Старик и горе". Пень остается пнем, хоть кувалдой по нему стучи, хоть молитве учи! А хоть генеральские погоны на него цепляй, все бес толку.

Прежде всего, никто и никому, даже этим бродячим молодчикам-паразитам, патента на спасение России не давал. А я тем более. Каждый к своей цели шел своей дорогой, используя обстановку и применяя те средства, какие ему казались наиболее целесообразными. А вот Атаман Краснов совсем распустил Добровольческих вшей, сосущих казачью кровь, и это было за пределами всякого разума, в том числе моего личного. Однако, союз — вещь хорошая, но деньги все-таки всем нужны. В общем, по любому, наши люди нервничали. Они «устали ждать» реальной помощи от Добровольцев. Пора их брать на цугундер.

Помимо чисто стратегических соображений, которые я выставлял Атаману о желательности присоединения пограничных пунктов к Дону, Атаман подготовлял казачье сознание к необходимости выхода за пределы области. Из совокупности донесений с фронта, я имел все основания предполагать, что за черту границы казаки не пойдут, что вскоре и оправдалось. Даже при длительной обработке казачьего сознания и применения разных искусственных мер, донцы, как известно, весьма неохотно, выходили из пределов своей области.

Таким образом, желанию Атамана упрочить положение Дона и создать здесь надежную базу для будущих действий по освобождению России, слабоумный клоун- генерал Алексеев, никогда не делающий выводов из своих провалов, придает совершенно иной смысл. Национальные стремления генерал Краснова, он с добавкой глупой иронии, окрашивает в "самостийный" цвет, что бесспорно лишь усилило взаимное непонимание и недоверие между генералами Красновым и Деникиным. Ты же явный идиот имперского масштаба и имперских же амбиций, куда тебе рассуждать о подобных материях, тебе можно поручить только сортиры драить!

Далее: вынужденное обстоятельствами заявление Донской власти — держать вооруженный нейтралитет и не допускать никакой вражеской силы на территорию Дона, — весьма обеспокоило генерала Алексеева и сообщая об этом своему подельнику генералу Деникину, он советует Добровольческой армии обратить на это особое внимание. В конце же письма генерал Алексеев, опускаясь до предательства, говорит: "Должен откровенно сказать, что обостренность отношений между генералами Красновым и командованием Добровольческой армией, достигшая крайних пределов и основанная меньше на сути дела, чем на характере сношений, на тонне бумаг и телеграмм, парализует совершенно всякую работу". Какую работу? Марш сортиры чистить, тупица! А то воевать ему видите ли скучно, душа просится в полет!

Но, скажу я, прояви хоть каплю здравого смысла вожди Добровольческой армии к генералу Краснову (что совершенно из области фантастики), окажи доверие, отбрось они предвзятые мысли и обидные для него сомнения, откажись от своих необоснованных притязаний к Дону и попроси Атамана искренно изложить им его заветные мечты и цели — отношения несомненно были бы иные. Они увидели бы перед собой, прежде всего, большого русского патриота, горячо и бесконечно любящего Родину и готового за нее отдать все, вплоть до жизни. Поняли бы они и его лукавую, гибкую политику в отношении немцев — все только им обещать, использовать все средства и возможности, втянуть в борьбу с красными все новые государственные образования, лишь бы избавить Россию от большевиков, а дальнейшее уже не дело Атамана, а дело всей России. Совсем другой коленкор, а? Но этого, однако, им от Бога дано не было.

В истории государств можно найти неоднократные подтверждения тому, что чем политика была вероломнее, лукавее, эгоистичнее и, быть может беспринципнее, тем чаще она давала государству максимум благополучия и благоденствия, (Англия). Лица, проводившие ее с точки зрения национальной идеи своего государства, обычно расценивались большими патриотами и благодарное потомство воздвигало им памятники. Не стремясь выдумывать велосипед, можно было воспользовался английским опытом. Человек многогранен, он может быть подлецом и одновременно большим государственным деятелем.

Положив в основу своей политики благо Дона, неразрывно связанное с благом России, здесь Краснов выказал большую гибкость и нужную изворотливость и, как опытный кормчий, крепко держал руль, ведя свое судно к намеченной цели. Его донельзя простую, по существу политику, упорно не хотел уяснить генерал Деникин, считавших себя пупом земли. Политику Краснова он называет "слишком хитрой" или "слишком беспринципной" и осуждая ее, приводит ряд, по его мнению, ярких противоречий, как например:

"Немцам — бичует глаголом и сотрясает воздух слабоумный генерал Деникин, амбициозный неудачник, по сути, нуль без палочки — он (Краснов) говорил о своей и "Союза" преданности… союзникам, — что "Дон" никогда не отпадал от них и что германофильство (Дона) вынужденное… Добровольцев звал идти вместе с Донскими казаками на север на соединение с чехо-словаками… донским казакам говорил, что за пределы войска они не пойдут…, наконец, большевикам писал о мире…"

Дюма отдыхает… А по теории лютого идиота генерала Деникина очевидно надо было поступить так: немцам сказать, что они враги и даже " чтобы немчура не зазнавалась" тут же объявить им войну, имея при этом 10 пушек и те без снарядов, 3–5 тыс. винтовок, почти без патронов, армию численностью в 5–6 тыс. человек, в образе неорганизованной толпы и плюс к этому несколько тысяч раненых и больных, главным образом добровольцев, переданных беспечным генералом Деникиным, будущим политэмигрантом, на иждивение Дона; когда пришли союзники им заявить, что Дон не признает их, от помощи их отказывается и начать петь дифирамбы немцам; Добровольцам говорить — оставайтесь, живите за наш счет и размножайтесь спокойно на Кавказских курортах под защитой Дона, а войско казаков одно будет выдерживать натиск многомиллионной массы русского народа, вооружаемого и натравливаемого Советской властью против казачества. Ясен пень, именно так и надо поступать! Как вообще с такими убогими мозгами Деникин стал генералом? Это великая тайна мироздания! Хотя, может при царском режиме, он для этого интенсивно работал своей задницей…

Далее: упрек о не выводе казаков за пределы области также неоснователен. Всеми правдами и неправдами, мы тянули казаков за пределы Войска, о чем свидетельствуют наши многочисленные приказы. Но мобилизуя старшие возрасты, мы вынуждены были им сказать, что они за пределы области выведены не будут, а призываются лишь для борьбы внутри Дона. Таким образом, фраза, выдернутая генералом Деникиным из приказа, относится не ко всему служилому элементу, а только к известному возрасту. Нельзя было с горячим сердцем строить иллюзию и одновременно холодным рассудком сознавать, что освобождать Россию мы сможем двинуть 4–8 молодых возрастов и всех добровольцев-казаков, но не более того. Мечтать, чтобы войско, поголовно выступившее на защиту своих станиц, также поголовно пойдет за пределы области, было бы не только наивно, но и для дела опасно.

Наконец, добиваясь мира с большевиками, мы стремились получить временную, крайне нужную передышку, использовав ее в целях создания армии, богато снабженной технически и прекрасно обученной, а также поднять расшатанное экономическое состояние Края, столь необходимое для успешной борьбы с Советской властью. Страна остро нуждалась в передышке. Или хотя бы в раздроблении сил противника. Конечно, об этом мы на каждом перекрестке не кричали и своих планов большевикам не открывали. Но заслуживает ли это, спрошу я Вас, обвинения?

Была разница и в сущности самой борьбы. На Дону борьба с большевиками была чисто народной, национальной, в то время, как в Добровольческой армии этой борьбе термином "добровольчество" и наличием частей, состоявших исключительно из офицеров, до известной степени, придавался характер классовый, интеллигентский, что, конечно, не могло сулить никакого конечного успеха.

В общем итоге, политика Добровольческой армии, которой без рабов был полный зарез, не притянула, а оттолкнула от себя новые образования и все дело закономерно кончилось крахом, чего Деникин втайне и добивался.

Несмотря на выяснившиеся принципиальные расхождения с командованием Добровольческой армии, жизнь шла своим чередом, события быстро развивались, и мне приходилось ежедневно сноситься со штабом этой армии. А Добровольцы нагло сели нам на голову. Дальнейшее грустно и смешно.

Приняв к себе раненых и больных добровольцев и допустив устройство в больших центрах — Ростове и Новочеркасске вербовочных добровольческих бюро, войско Донское, тем самым обратило эти города в тыл Добровольческой армии. В силу этого, создалось много точек соприкосновения, дававших часто повод для мелких столкновений. При взаимном уважении и доверии, подобные шероховатости и недоразумения, надо полагать, проходили бы незаметно и безболезненно, но при имевшем теперь место, обоюдном недоверии заинтересованных сторон, картина получалась совсем иная.

Бесспорно то, что тыловая атмосфера, как магнит, тянет к себе все трусливое, малодушное, темное, жадное до личной наживы и внешнего

блеска, создавая позади фронта, беспорядочную торопливую, полную интриг и сплетен жизнь. Злостная спекуляция, тунеядство, выслуживание с "черных ходов" и лихорадочная поспешность в короткий срок использовать всю сумму всевозможных благ и удовольствий, — обычные спутники тыловой жизни. Необходимо было неустанно бороться, чтобы уменьшить эти вредные стороны тыла до минимума и не дать им пышно расцвести и своим ядовитым запахом не только одурманить, но и отравить все прекрасное, героическое — боевое.

Добровольческая армия тогда переживала свою весну. Все жили радостным чувством, опьяненные верой в светлое будущее и мало кто замечал, как в неокрепшем еще организме армии, зарождались все видимые признаки ужасных гибельных болезней. Со всех сторон к Добровольческой армии тянулись грязные руки, оставляя на ее, прежде белоснежной одежде, подозрительные пятна; пухли штабы, как грибы вырастали новые и новые учреждения, а шкурники, авантюристы и спекулянты, оседая в тылу, постепенно вытесняли прежних спартанцев. Каждый "белый город" жил сейчас своей особенной жизнью, темп и колорит которой зависел от многих причин и главное от совокупности мер, принятых военным командованием для поддержания порядка. Короче говоря, вода была мутнее некуда, и в этой мути рыбку, желательно золотую, но, на худой конец, и вяленую, ловили все, по принципу: кто смел, тот и съел.

Но и Новочеркасск, столица славного Дона, в это время тоже не жил своей нормальной жизнью. На площадях, на перекрестках улиц, не видно было праздных сборищ, злобной толпы, по тротуарам не шатались шинели с оборванными погонами, не услышать среди собравшейся кучек людей выкриков революции, не слышно тут бесшабашной стрельбы из ружей по ночам. Все было по-военному сурово… Проходят полки в их старой казенной форме, гремят колесами по мостовой тяжелые орудия и зарядные ящики, на площадях идет обучение новобранцев и каждый день видно, как они упражняются в ружейных приемах, ложатся в цепях, перебегают и строятся в ряды. Новочеркасск весь стал огромным военным лагерем.

Горячее желание Донского командования оградить столицу Дона от тлетворного влияния тыла, побудили его ввести строгие правила для всего жизненного обихода и сурово карать всех нарушителей порядка и спокойствия. Крайняя необходимость таких мер обусловливалась и тем, что общий моральный упадок в значительной степени коснулся и нашего офицерства, особенно младшего, среди которого часто наблюдались признаки явной недисциплинированности.

Почти ежедневно в тылу происходили разные инциденты и неприятные происшествия. Нередко здесь действующими лицами являлись и офицеры Добровольческой армии, горячие джигиты, приехавшие "с фронта" отдохнуть и покутить. Число последних лавинообразно росло с каждым днем. Отдыхающие пошли косяками. Туда, где не звучали пушки. Туда, где можно сделать деньги и произвести впечатление на девушек. Здесь необходимо указать на одно весьма важное обстоятельство.

Дело в том, что пренебрежение окружения вечного халявщика- генерала А. Деникина к Донской власти, мало-помалу сверху перешло и на рядовое офицерство. Многие офицеры — добровольцы, в сущности, вульгарные криминалы, находясь на территории Войска, Христа ради, оставаясь быдлом, вели себя дерзко и вызывающе, умышленно игнорируя существующие распоряжения Донского командования и часто даже бравируя этим. Оснований для тревоги хватало. Денег у них не было, закона для них не было, зато при Атаманском дворе на Донские дотации они веселились вовсю. Гонор так и пер из наших гостей во все стороны: "Фанфары, пафос, отстоим Русь-Матушку"! Эти псы в лучшем случае развращены. Я в жизни не видел такую свору женоподобных красавчиков и бездельников. Все такие хорошенькие, наглаженные и начищенные, всё блестит и сияет, а сами-то — сплошное дерьмо. Ни единого настоящего солдата среди них. А я видал более приличных ребят, настоящих солдат, да только они все сидят теперь у церквей на паперти и просят милостыню.

Жалобы на поведение тыловых "героев" обычно направлялись ко мне. В очень редких случаях я придавал им какое-либо особое значение, считая все происходящее нормальным тыловым явлением. Выпороть слабоумного идиота ногайкой по заднице для порядка и пусть катится на фронт. Гораздо было хуже, если что-либо подобное докатывалось до сведения вспыльчивого командующего Донской армией. Всякая мелочь раздражала генерала Денисова. Он сильно горячился и зачастую перекладывал вину на высшее командование Добровольческой армии. Разубедить его в обратном было крайне трудно, несмотря на то, что обычно все мои проекты по ведению военных операций, организации армии, устройства тыла, а также и другие предложения, генерал Денисов, очень толковый мужик, эффективный менеджер с амбициями, принимал всегда почти без всяких коррективов.

Я никакого особого различия между донскими и добровольческими офицерами не делал и за безобразия карал почти одинаково, как одних, так и других. Но, к сожалению, совершенно иного взгляда держался представитель Добровольческой армии при нашем командовании генерал Эльснер. В отделе снабжения старшие начальники кувыркались от одного движения бровей генерала Эльснера, но в то же время, за постыднейшие, прямо преступные распоряжения и поступки, люди, пригревшиеся около этого болвана-генерала — не подвергались ровно никакому взысканию… Всем в отделе распоряжались, в сущности, полдюжины окружавших генерала Эльснера, его приближенных, вкладывавших в его тупую башку все, что им было нужно и приятно.

И вот на этого слабоумного генерала, по словам генерала Деникина (вот кто назначил этого дегенерата, явно не я), была возложена ответственная миссия: сглаживать трения между Новочеркасском и ставкой Добровольческой армии. Насколько генерал Эльснер, кося кровавым глазом, с точки зрения командования Добровольческой армии оправдывал свое назначение, — я не знаю, но могу утверждать, что нахождение его в Новочеркасске отнюдь не способствовало улучшению взаимоотношений между Доном и Добровольческой армией. Свою миссию генерал Эльснер, сто раз солдафон, напоминавший генерала не более, чем озорная кошка мотоцикл, выполнял чрезвычайно своеобразно, то есть совсем наоборот.

Порой дело доходило до курьезов. Так например: если я или кто-либо из донских начальников (начальник гарнизона, комендант города) подвергал наказанию офицера Добровольческой армии за явно антидисциплинарный поступок — он это рассматривал, как личную ему обиду и как умаление авторитета придурочного Добровольческого командования. При этом браться за ум он не собирался. Но это уже не его вина. Его так учили.

С Добровольческой точки зрения наш союз был чем-то типа кооперации правильных пацанов с честными лохами. На многое серьезное генерал Эльснер умышленно закрывал глаза, а одновременно какой-либо несущественной мелочи, придавал несоответствующее значение. Всё, чего он хотел — это вести безопасную и прибыльную войну в тучном Новочеркасске. Не выказал этот слабоумный генерал себя и сторонником поддержания строгих правил дисциплины и воинского обихода, что естественно способствовало взрывному росту печальных тыловых происшествий.

А вместе с тем, я не мог допустить, чтобы бродячие офицеры Добровольческой армии пользовались особого рода привилегией и тогда, как донские офицеры за совершенные бесчинства, подвергались бы суровым взысканиям, первым все сходило бы безнаказанно. Несколько раз я лично обращался к тупорылому генералу Эльснеру, пытаясь урегулировать этот больной вопрос, но все было безуспешно. Ноль мозгов! Тупая обезьяна, пороть его что ли, как животное? Иначе никак не получается.

Сочувствия я никогда не встречал, и все мои начинания обычно разбивались о непонятное тупое упорство генерала Эльснера. Приезжать ко мне в штаб генерал Эльснер всячески избегал, очевидно считая, что посещением меня, он умалит или свое личное достоинство бездомного бродяжки или престиж такой же Добровольческой армии. Да очень мне нужно с ним встречаться, запах изо рта от него, как из помойки, такую нечисть надо просто спалить за погостом! Он просто ни на что не годный трусливый пердун. Это ж в каком говне мне теперь приходится бултыхаться… В итоге, наладить дружескую с ним работу мне не удалось, а в то же время жалобы на поведение добровольцев в тылу участились. Впрочем, что толку об этом думать? Дел и без того невпроворот.

Крутые меры принятые нами для прекращения подобных безобразий, вызывали со стороны генерала Эльснера дикий протест и раздражали его воспаленное самолюбие. В Добровольческую ставку сыпались на нас бесконечные жалобы. Нас обвиняли в умышленном притеснении офицеров Добровольческой армии, что абсолютно не отвечало истине.

Вместе с этими жалобами в ставку Добровольческой армии шло большое количество донесений, сообщений и просто доносов от многочисленных добровольческих агентов, осевших в разных учреждениях тыла и особенно в городах Новочеркасске и Ростове. Эти добровольческие соглядатаи, как шпионы, неотступно следили за каждым шагом лиц, занимавших ответственные посты на Дону. Они интересовались даже частной жизнью, не говоря уже о каких-либо наших планах, секретных совещаниях или распоряжениях. Никакую мелочь они не упускали, даже слово, сказанное в обществе, в интимном кругу, среди родных и приятелей.

Не жалея ни бумаги, ни чернил, не стесняясь в выражениях, они слали свои клеветнические информации, производя огромный эффект в Екатеринодаре (где теперь обосновались эти шалопаи) и выливая ушаты клеветы и помоев на славное Донское казачество, командование и на главу войска — Атамана. "Очерки Русской смуты", загрустившего от итогов собственных деяний генерала Деникина, у которого за бойким пером скрывалась коварная душонка мошенника, в части касающейся Дона пестрят многочисленными выписками вроде: донесение, доклад балабола и наушника офицера, сообщение, отчет о разговоре и так далее и тому подобное. Не пощадила агентура Добровольческой армии и героя Галиции генерала Н. И. Иванова, в чем неумно сам признается генерал Деникин. Его обвинили в "тяжком" преступлении — в сношении представителями германского командования.

Без опасения можно сказать, что густая сеть добровольческих разведчиков, отчего- то раскинутая исключительно по безопасной Донской территории (хотя резоннее было бы отправить их в тыл к большевикам) и, совершенно ненужная и даже, я утверждаю, вредная, принесла огромное зло в деле поддержания и раздувания вражды между Донским и Добровольческим командованиями. И закрутилось… На нас выливали целые реки помоев… По-советски данное явление станет называться: «Клевета на существующий строй».

Нельзя было не возмущаться и не негодовать, сознавая, что нас судят не по героическим поступкам и нашим славным действиям, а по вызывавшим неприятный осадок отзывам тухлой разведки, значительный процент которой составляли трусливые молодые люди, всячески избегающие фронта, часто с подозрительным прошлым и далеко не безупречной репутацией в настоящем. Эти молодые люди жадно и суетливо ловили всякий вздорный и нелепый слух, искажали его по-своему и придавали ему совершенно ненужное и вредное значение. Получалось у них плохо. Истине это не соответствовало ни в какой мере, но мнение было.

И Донская контрразведка, уклоняясь от своего прямого назначения — следить за большевиками, пыталась вначале составлять целые объемистые доклады о деяниях добровольческих агентов и уделять многие страницы описанию событий происходящих в ставке Добровольческой армии. Но такая ее не только бесполезная, но и вредная для дела деятельность была сразу в корне пресечена, тем паче, что работы было по горло. Ни одного агента, мы не держали на территории Добровольческой армии еще и потому, что количество таковых в распоряжении Донского командования было крайне ограничено, и они все были используемы исключительно по своему прямому назначению.

Едва ли надо доказывать, что такое положение дел было диким и ненормальным. Представителей при моем штабе было несколько, и не мог я, как начальник штаба, тратить свое драгоценное время на посещение всех этих дутых бездомных идиотов, бродяжек, пригретых Красновым из милосердия, страдающих от безделья. Обычно последние сами приезжали ко мне в штаб, и возникшие вопросы решались по взаимному соглашению.

Кроме того, мы считали слежку за вождями родной нам по крови армии, преследовавшей одну с нами цель, оскорбительной и совершенно излишней. Наш официальный представитель при Добровольческой армии генерал Смагин, был лишь только — представитель Донской армии. Никаких специальных функций на него возложено не было. Скажу больше: нам было доподлинно известно, что генерал Смагин в известной степени склоняется к "добровольческой ориентации" и отчего-то питает личные симпатии к тупоумному генералу Деникину.

Последнее обстоятельство, в сущности и послужило одной из главных причин назначения этого безобидного пенсионера на данный пост. Мы надеялись, что своим благожелательным отношением к вождям Добровольческой армии, своим тактом и большим житейским опытом, генерал Смагин будет сглаживать все неровности и укреплять дружбу союзных армий. Были приняты во внимание и его преклонный возраст и очень большое старшинство в офицерских чинах, что, по моему мнению, должно было служить ему гарантией от резких выпадов, как странного командующего Добровольческой армией, так и его слабоумного окружения.

Очень скоро извлеченный из нафталина генерал Смагин вошел в свою роль, будучи часто единственным связующим звеном между армиями, и постоянным ходатаем о бесконечных нуждах Добровольческой армии. Он живо напоминал мне такого персонажа как Паниковский с его постоянными просьбами: "Дай миллион, дай миллион". Я должен засвидетельствовать, что эту неблагодарную и тяжелую работу на ниве попрошайничества генерал Смагин выполнял с большим тактом, скромно и весьма продуктивно.

Приезжая в Новочеркасск сам, или посылая своего секретаря Н. Жеребкова, генерал Смагин, посещая меня, никогда не поднимал разговора об возмутительном отношении к нам командования Добровольческой армии, никогда не занимался передачей каких-либо сплетен и никогда не чернил ставку Добровольческой армии. Хорошо помню, как в каждый свой приезд, он засыпал меня многочисленными житейскими просьбами: то заменить ему представительский автомобиль, то увеличить содержание и суммы на представительство, то дать ему в штат очередного офицера или писаря для канцелярской работы, то еще что-нибудь. Хорошо хоть любовницы- содержанки дедушку уже давно не интересовали.

Все деликатные и щепетильные вопросы, которые могли разжечь вражду между армиями, старик тактично замалчивал, хотя не было сомнения, что находясь в Екатеринодаре, ему часто приходилось болеть душой за злобные нападки на Дон.

А в то же время, сколько нелестных отзывов, сколько совершенно ненужных донесений, основанных скорее на базарных сплетнях, чем на реальных данных, было послано слабоумным генералом Эльснером в Екатеринодар, что, конечно, не умиротворяло, а только разжигало кипящие страсти. В "Очерках Русской смуты" вспененный генерал Деникин пишет: "10-го августа генерал Алексеев, находившийся тогда в Екатеринодаре, под влиянием донесений из Новочеркасска, телеграфировал Краснову: "негласно до меня доходят сведения, что предполагаются обыски и аресты моего политического отдела. Если это правда, то такой акт, ничем не вызванный, будет означать в высокой мере враждебное отношение к Добровольческой армии. Разве кровь армии, пролитая за Дон, позволяет такой унизительный шаг?" Ну что же, по крайней мере красиво излагает, собака, как выразился бы Жорж Милославский… Шизофреничность всех этих выдумок станет особенной, если уточнить: "Какая такая сказочная "кровь армии", если мы всегда за Вас воевали от звонка до звонка, а Вы всегда только трусливо прятались за нашими спинами?" Тут уж впору сообразить что к чему, кликнуть санитаров, скрутить и отвезти дедушку, куда давно следовало…

А в сущности, это была очередная клевета, о наших "зловещих замыслах", посланная из Новочеркасска в Екатеринодар и резко опровергнутая нашим Атаманом. Но важно то, что в Екатеринодар доносилось обо всем, вплоть до сплетен и вздорных выдумок, а там всему этому дерьму, от безделья, придавалось серьезное значение. Совсем русская элита в начале 20 века выродилась. Сравните блестящих деятелей века девятнадцатого, министров при монархах: Нессельроде, Горчакова и Победоносцева с политиками века двадцатого, кумирами (или же вынужденными марионетками)… ох ты, да не побоимся этого слова, черни. Сравнение будет безусловно не в пользу двадцатого столетия. А что еще нас ждет впереди!

Неоспорима и стара простая истина, что жизнь соткана из мелочей. Самые незначительные пустяки, повторяясь ежедневно, уже составляют явление, не заметить которое часто просто невозможно. Так было и в наших отношениях с добровольцами, постоянно пытающимися подложить нам большую свинью. Повседневная жизнь вызывала в тылу много мелких трений, которые, будучи однородными, своим следствием имели создание тех или иных настроений. Тылы наших армий между собой враждовали. Для ссоры был достаточен самый ничтожный повод. Всякое незначительное, само по себе происшествие, обычно разбавлялось, видоизменялось и в искаженном виде превращалось в целое, страшное событие. Катясь дальше, оно достигало центральных штабов и часто способствовало тому или иному настроению "в верхах".

Об ежедневных столкновениях в тылу добровольцев с донцами, я мог бы написать целую книгу, но это не входит в мою задачу. Полагаю достаточным привести лишь несколько наиболее ярких примеров, запечатлевшихся в моей памяти, — поведения наших незваных гостей — добровольцев на территории Дона. Из них, я полагаю, читатель сможет увидеть, что главная вина, быть может, не была столько в рядовом офицерстве, сколько в той атмосфере, которая окружала Добровольческую армию или в несостоятельности ее недалеких вождей видоизменить психологию своего офицерского состава и поставить его на правильный путь.

События развивались, словно фейерверк-шоу, захватывающе пестро. Как-то однажды, в конце мая или в начале июня, я, после обеда, пешком возвращался в штаб. В городских садах наливался соком плоды абрикоса. В самом центре города, мое внимание было неожиданно привлечено неестественно громким пением. Подойдя ближе, я мог уже разобрать исполнение гимна "Боже Царя храни" неуверенными и определенно нетрезвыми голосами. Кто так бурно веселился в помещении "Центральной гостиницы", да еще при открытых окнах, мне известно не было. Официально спиртные напитки были под запретом, но с тем же успехом Донское правительство могло запретить дышать.

Лохматая дворняга яростно облаивала певунов-недоумков. Перед зданием уже собралась большая толпа любопытных. Среди нее, я заметил и команду только что мобилизованных казаков, шедших на сборный пункт, чтобы отправится на фронт. Пение (или блеянье) очень заинтересовало станичников. Сбросив свои мешки на землю, они разместились на тротуаре и, почесывая затылки, громко обменивались впечатлением. И по адресу певших, и по адресу нашей Донской власти, допускающей подобные оргии, от них раздавались более чем нелестные отзывы и злобные критические замечания. Добела раскаленные казачки с большой бодростью хотели размяться. Начистить парочку пьяных рыл… Запахло хорошей дракой… Полная… картина маслом "Разложение белогвардейцев перед утром Стрелецкой казни".

Поспешив в штаб, я срочно вызвал начальника гарнизона генерала Родионова и приказал ему немедленно прекратить неуместное пение, а если он найдет нужным, то и прикрыть всю пьянку. Мол, наши бравые парни уже на взводе и, ежели взбесятся, то порвут всех на фиг. Как вскоре выяснилось, в очередной раз кутили офицеры одного из полков Добровольческой армии, стоявшего в Новочеркасске на отдыхе. А отдых у Добровольцев никогда не прекращался, пока другим они предоставляли почетное право воевать за них и умирать. Вмешательство начальника гарнизона пировавшие встретили, выражаясь мягко, с большим протестом. Очевидно, они не могли осознать всю неуместность своего поведения в такое для нас критическое время, когда казаки только что поднимались против Советской власти и когда подобные эпизоды могли иметь роковые последствия.

Только ссылка начальника гарнизона на мое приказание, побудила их, в конечном результате, покориться данному распоряжению. Но зато, на следующий день, во все стороны на меня летели кляузы, жалобы и протесты. В них обвиняли начальника штаба Войска Донского и в "левизне", и несправедливом отношении к офицерам Добровольческой армии, и в умышленном их притеснении. Подобных обвинений во всех смертных грехах я еще не слышал. Причем обвиняли меня в едином порыве как генералы, так и «прогрессивная» общественность, сливаясь, так сказать, в экстазе. Каста, блин… Вешалки для мундиров! Единственное, на что эти господа были способны при настоящем раскладе, — это гадить. Причем мелко. И долгое время этот случай вызывал в обществе разнообразные комментарии и страстные споры, пока я, изведенный вечным о нем напоминанием, довольно грубо не сказал:

— Да, да, пусть все знают, что я не был, не есть и никогда не буду тем лживым монархистом, который свою принадлежность к монархической идее, доказывает исключительно пением национального гимна в пьяном виде в тылу, а на фронте постоянно отсутствует из-за собственной хронической трусости. А если кто-то еще хочет попеть песенки, вообразив себя звездой варьете, то вставленная в задницу раскаленная кочерга превосходно развязывает язык и дает силу голосу. Если кто хочет, можно попробовать.

Ничего, утрутся, мне же не выставлять свою кандидатуру на выборах!

Рестораны мы закрыли, но все равно приезжие находили какие-то возможности напиться и забыться. В завершения этого случая добавлю, что когда я почитал список этих "певунов", то схватился за голову — вот уж насквозь гнилая элита элит. Против большинства фамилий стояли такие, примерно, примечания: "злоупотребил казенными деньгами", "умышленно оставил полк во время боя", "неспособен к службе из-за контузии", "отчислен от командования за нерадение к службе" и так далее и тому подобное.

В гражданскую войну, в силу ненормальных условий, а также и в силу общего падения морали и дисциплины, вопрос о дезертирстве приобретал весьма важное значение. Наличие нескольких противобольшевистских фронтов открывало широкие пути для перехода офицеров из одной Белой армии в другую, даже и в тех случаях, когда им были совершены антидисциплинарные поступки или еще более тяжкие преступления. Некоторые офицеры сделали из этого своеобразный промысел или занятие. Отрицая Советскую власть, они записывались в одну из Белых армий, а затем, чтобы не участвовать в боях, под всякими благовидными предлогами, просили разрешения о переводе в другую армию, обычно отстоявшую от первой на десятки тысяч километров.

Получив таковое, они, уже на законном основании, освобождались от участия в борьбе, бесконечно долго "собирались в дорогу", а затем длинными месяцами совершали свой переезд. Когда они прибывали в другую армию, они заблаговременно уничтожали свои командировочные документы и поступали в армию уже как добровольцы, с тем, чтобы в ближайшее время вновь проделать ту же комбинацию в отношении какого-либо другого отдаленного фронта. Позже, в 1919 году, находясь уже за границей, я встретил много офицеров на пароходе Добровольного флота "Могилев". Они ехали из Англии и Франции (где же еще бороться с большевиками, не на фронте же) в Сибирь к адмиралу Колчаку. Некоторые из них с веселыми шутками и прибаутками чистосердечно рассказали мне свою одиссею.

Это явление у нас на Юге могло принять весьма большие размеры, если иметь в виду, что армии соприкасались и, следовательно, переход из одной в другую не представлял никаких затруднений. Верхи армий враждовали, что у многих могло породить сознание безнаказанности за свои прежние неблаговидные деяния, в случае перехода их в другую армию. При таких условиях непринятие в этом отношении нужных мер, подрывало бы дисциплину и наносило вред общему делу борьбы. Надо ли говорить, что Добровольцы в таких условиях быстро превратились в отстойник помоев и отбросов. А у нас — все не так. Не желая давать в своей армии приют добровольческим дезертирам, стремившимся, быть может, лишь избегнуть заслуженной там кары, мы отдали распоряжение, категорически воспрещавшее прием в Донскую армию лиц, состоявших в рядах Добровольческой армии. Но, однако, они не считали себя обязанными и в отношении нас поступать так же.

Еще большего внимания заслуживает следующее, чрезвычайно интересное явление. Некоторые офицеры — добровольцы определенно усвоили вздорную мысль, что Дон — источник, откуда можно и даже нужно все черпать для Добровольческой армии дозволенными и недозволенными средствами, включительно до применения вооруженной силы. Рвали под шумок все, что плохо лежало, и даже, что хорошо. Едва ли можно предполагать, что такое дикое явление, как воровать у своих, могло бы иметь место, если бы оно как-то не поощрялось свыше. "Вольтерьянство" приняло крайне причудливые формы.

Говорю так потому, что подобный взгляд проводился и у нас в отношении Украины. Но Украина борьбы с большевиками не вела. Все ее склады были под ключом у немцев и потому, если кому-либо удавалось "стащить" что-то нужное для Дона и доставить в область, — его расценивали, как героя, наделяли особым вниманием и благодарностью. Подобным, например, способом мои ребята "выкрали" и обманным путем доставили в Новочеркасск несколько десятков аэропланов с запасными частями и подвижными мастерскими, — то есть многомиллионное имущество.

Бог с ней с Украиной, но положение Дона было совершенно иное. Ведя напряженную и кровавую борьбу с большевиками, мы сами во всем отчаянно нуждались. Связь Донского штаба со ставкой Добровольческой армии была отлично налажена, при штабах постоянно находились представители командований и, следовательно, каждый вопрос можно было разрешить путем переговоров и взаимных уступок. Однако, Добровольческая тенденция была совершенно иная (воровать), быть может, как остаток неизжитой еще партизанщины.

Я уже не говорю о тех случаях, когда Добровольческая армия, будучи в районе станицы Великокняжеской, освободила от местных большевиков несколько населенных пунктов и до чиста их обобрала, ограбив до нитки, лучше всяких большевиков — скрепя сердце, спишем это на то, что такова уж обычная судьба освобождаемых. Хотя "освободители", любители гашиша, выносили самовары, посуду, кружки, стулья, даже веники… Вели себя они, почти все недавно еще бегавшие и искавшие приюта на этих землях, соответственно, — как победители в доме лютого, наконец-то побежденного врага. Подчистую выгребали запасы еды даже из сиротских домов и богаделен. Населению новые реалии нравились, ясен пень, мало. Однако против лома приема нет. Народ безмолвствовал.

Гораздо хуже, когда из глубокого тыла шли жалобы на самоуправство воров и уголовников офицеров — добровольцев, об отбирании и увозе ими казачьего разного военного имущества. Сначала я просто не верил, что реально могло быть что-либо подобное и чаще всего мой гнев несправедливо обрушивался на того, кто доносил мне о таком самоуправстве, а сам не принял нужных мер, чтобы решительно прекратить подобное безобразие. И только тогда я лично убедился, что самоуправство наших вороватых "гостей" переходит всякие границы, когда нечто подобное произошло в самом Новочеркасске, то есть под боком у моего штаба. Чего и следовало ждать: доходы от грабежа стали минимальны, а красиво жить добровольческим офицерам, бедолагам, хотелось не меньше, чем раньше. В один из обычных вечерних докладов начальник военных инженеров полковник Ковалев весьма взволнованно доложил мне следующий случай.

По его словам, в этот день, во время обеденного перерыва, к нашему центральному гаражу подъехала группа мошенников, естественно офицеров-добровольцев, да почернеют в обоих мирах их лица. Заявив дневальному, что они имеют нужное разрешение, офицеры вошли в гараж и стали там хозяйничать. Они отобрали часть запасных автомобильных частей, отвинтив в том числе и несколько магнето, взяли некоторый инструмент и погрузили все в свой автомобиль. Электрооборудование сейчас — шестивольтовое, а зажигание — от магнето. А вместо стартера — заводная ручка, острословы в России называют ее «кривым стартером».

Когда же дневальный, чувствуя, что творится что-то неладное, пробовал протестовать, офицеры убедили его не беспокоиться, а затем, сев в автомобиль, укатили неизвестно куда. Оставить такой безобразный поступок без расследования, значило бы, в будущем лишь поощрить подобные мерзкие деяния. Я негодовал. Не понравилось мне и поведение нашего дневального, не употребившего оружия для защиты вверенного ему имущества, на что он имел полное право.

Я сделал замечание начальнику инженеров за непорядок у него в гараже, приказал дневального примерно наказать, а затем решил, с помощью коменданта города, тщательно расследовать этот случай, чтобы отыскать виновных. Тут уже дело, не глядя на все Красновские «милостыни», пахло плахами и петлями. Сообщив об этом генералу Эльснеру, я сказал ему, что впредь такие действия офицеров-добровольцев, будут рассматриваться мной как мародерство, и виновные будут предаваться военно-полевому суду. Поставлю к стенке этих воров. Вместе с тем, мной было отдано решительное приказание всеми мерами, вплоть до применения вооруженной силы, прекращать в будущем подобные самоуправства и виновных арестовывать. Или же в случае оказания сопротивления — кончать на месте.

Об этом нашем распоряжении я поставил в известность и главного вора и возмутителя спокойствия — генерала Эльснера. Естественно, начался крик и ор. Последний горячился, протестовал и по обыкновению перекладывал все на наше пристрастие к офицерам-добровольцам. Он категорически отрицал возможность участия в этом происшествии офицеров Добровольческой армии, упорно считая, что все было проделано "переодетыми большевиками".

И очень зря. Лепить горбатого будешь кому-нибудь на стороне. Плаксивый кретин, он не понял, что теперь и я могу всегда говорить так же. Время сейчас военное, тут ни прокурора, ни адвоката тебе не будет… Убью гаденыша! И почему идиоты всегда считают остальных людей глупее себя? Это что, первый отличительный признак любого идиота? Но и при таком предположении, казалось бы, генерал Эльснер, косивший под психа, должен был только приветствовать все строгие меры, вводимые нами. В конечном результате в этот раз отыскать виновников нападения на гараж нам не удалось, но расследование определенно установило, что они, когда дельце выгорело, своевременно успели перейти Кубанскую границу и скрыться в районе действий Добровольческой армии. Повезло. Обидно, ага. Но не все коту масленица!

Приведу еще один замечательный случай, ярко рисующий тыловые нравы этого времени. Равняясь на главу войска — Атамана, его ближайшие помощники жили чрезвычайно скромно. Сам П. Н. Краснов занимал в атаманском дворце только три комнаты, а четвертую обратил в склад для сбора пожертвований для армии, где обычно целый день работала его супруга Лидия Федоровна, заботливо разбирая вещи, сортируя их, пакуя и отправляя частям на фронт. Во дворце жил и председатель совета Управляющих генерал А. Богаевский, бывший одновременно и Управляющим отделом иностранных дел. Его Петр Николаевич приютил у себя как своего старого друга. Читатель уже видит подлую игру Африкана Петровича Богаевского и знает как он, мерзко отплатил Краснову за это радушие и гостеприимство.

Надо иметь в виду, что Новочеркасск жил тогда далеко не нормальной жизнью. Все квартиры были переполнены. Мир в яму проваливается, мы выживаем чёрт знает каким способом, и чёрт знает где… Исконные жители Донской столицы жались и продолжали сжиматься все дальше и дальше, впуская к себе все новых пришельцев, чуждых Дону, огромными толпами бежавших сюда из Советской России. Разнообразные дельцы, банкиры, промышленники, чиновники, общественные деятели, члены Государственной Думы, предводители уездного дворянства, купцы, артисты, журналисты, торговые спекулянты, словом чрезвычайно пестрый элемент просачивался ежедневно и оседал в Новочеркасске, который непрестанно разбухал. То же самое было и в Ростове. В частности, спешно образованный "Донской Сенат" был составлен из одних только сенаторов Всероссийского Сената.

Пользы от этих беглецов никакой не было, только один вред. Так, нами, в числе других лиц, из Новочеркасска за вредную агитацию был выслан председатель Государственной Думы М. Родзянко (еще один из числа наших самозваных хозяев, с довольно-таки бабьей комплекции, обладатель сиплого голоса и тяжкого запаха перегара). А если коротко — то просто болтливая затычка в жопе. Пока над нашими городами висела опасность возвращения большевиков, подобная гнилая интеллигенция таилась по подвалам и погребам, мечтая лишь, чтобы было мясо, хлеб, сахар, чтобы не слышно было стрельбы, а главное, чтобы большевики больше не вернулись.

Но, подобный животный страх быстро прошел, когда окончательно исчезла опасность нового нашествия красных. Тогда интеллигенция, особенно пришлая, уклоняясь от непосредственного участия в борьбе с большевиками, мало-помалу, стала повышать голос и претендовать на правящую роль, которую она когда-то играла в Царской России. Удовлетворить всех желающих Дон, конечно, не мог, — это ему было не по силам. Они же упорно пытались убедить нас в том, что все казаки созданы исключительно для того, чтобы кормить гордую русскую элиту. Ну вроде большой такой отары овец, хоть стриги их, хоть на жижиг-галныш пускай. Дерьмо людишки, не люблю таких. Ведь по лезвию бритвы ходили, радуйтесь, что живыми остались, забудьте про шкурные интересы, ан нет, едва ожили, сразу густая вонь от них пошла. Даже, со стороны никого не надо, сами себя сожрут.

Атаман многим отказывал и решительно пресекал непрошеное вмешательство в дела управления Краем (тут поневоле станешь самостийником). Это постепенно создавало ему личных врагов. Некоторые не захотели простить отказа и занялись вредной политической пропагандой, стремясь взбудоражить общественное мнение и всплыть на мутной воде. Для парализования подобной деятельности Донская власть приняла оградительные меры и стала применять высылку бунтарей из пределов Донской области. Большинство высылаемых оставалось в Екатеринодаре. Я безуспешно настаивал, чтобы весь этот сброд обратно высылался в Советскую Россию, а не на юг, к добровольцам, где, оседая, они лишь увеличивали ряды нашей "оппозиции". Тщетно. Только лишь осенью 1918 г. первая высылка к большевикам (по желанию высылаемого) была применена к еврейке-студентке за агитацию среди студентов Ростовского Университета и за призывы к забастовке.

Так вот. Вернемся к квартирному вопросу, что испортит москвичей. А сейчас мы находимся в их шкуре. Командующий Донской армией генерал С. Денисов довольствовался двумя небольшими комнатами в доме своей сестры. Что касается меня, то я, как "подпольный миллионер" ютился в двух комнатушках, нанимая их в частном доме и платя очень дорого. Генерал С. Денисов считал это ненормальным явлением. Он несколько раз убеждал меня переехать в другое помещение, более соответствующее моему статусу и положению. После долгих колебаний, я, наконец, согласился.

Вопросом расквартирования в городе у нас ведал начальник военных инженеров. Вызвав его к себе, я поручил ему найти для меня квартиру. Тотчас же, заработали телефоны, забегали посыльные и квартирные агенты, засуетилось инженерное управление. Уже вечером начальник инженеров доложил мне, что в центре города для меня найдена очень хорошая квартира. Это помещение, как он мне сказал, предназначалось вначале для канцелярии санитарного управления Донской армии, но что данному управлению он отведет другую квартиру. Из дальнейшего с ним разговора, я выяснил, что он лично еще не видел этого помещения, а потому я предложил ему осмотреть квартиру на следующий день и результат доложить мне.

Утром полковник пришел ко мне очень расстроенный. Оказалось, что приехав осмотреть квартиру, он к своему великому удивлению, нашел в ней несколько нелегальных офицеров-добровольцев, уже хозяйничавших там. На его вопрос, — почему они здесь и как проникли в это помещение, когда оно было заперто — офицеры нагло ответили, что отделу управления бродячего генерала Эльснера требовалось помещение и так как эта квартира была пустая, то они ее без особых раздумий взломали дверь и ее заняли!!!

Разъяснив им недопустимость подобного самоуправства, полковник Ковалев добавил, что это помещение предназначено для квартиры начальника штаба Войска Донского и потому они обязаны немедленно его очистить. Приказы не обсуждают, но в ответ на это, старший из присутствовавших там макак-офицеров, довольно тупо и развязно заявил, что они исполняют приказания только самозваного генерала Эльснера и потому никого сюда не впустят. Прыткий молодчик изо всех сил рвался под уголовную статью. Все ясно, уголовник, шарлатан и «подстрекатель».

Не желая вступать с ними в дальнейшую перебранку, начальник инженеров сказал им, что он тотчас же едет к начальнику штаба Войска с докладом. Полковник Ковалев был невысоким, пухлым и добродушным человеком, чьи таланты заключались в том, чтобы делать деньги и потешаться над слабостями других. Не боец. Но его доклад сильно меня поразил. Это уже за гранью добра и зла!

— Что это за бессмертные поцы у нас тут завелись? — задался я актуальным вопросом.

Я был сильно возмущен. Я такого хамства не потерплю, считай это быдло уже трупы! Взяв с собой коменданта штаба, я немедленно отправился в указанный дом, но к счастью для подлых офицеров и к моему глубокому сожалению, там уже никого не застал. Очевидно, эти офицеры сочли за лучшее, помятую мою суровую репутацию, не встречаться со мной лично и своевременно скрылись.

Это помещение я нашел для жилья неудобным и вскоре переселился в другую квартиру, предоставленную мне одним моим знакомым. Но эту дерзость добровольцев, я долгое время не мог забыть. Бунт против действующей власти налицо! Нарушение ими основных правил порядка и явное неподчинение законному представителю Донского командования, да еще при исполнении последним служебных обязанностей, побуждало меня не оставлять этот случай без последствий. Разыскать виновных было не так уж трудно, так как одного из этих придурков узнал начальник инженеров. Остальных фигурантов так же быстро установили.

Я мог арестовать их и предать суду или держать несколько месяцев на гауптвахте, а затем выслать из пределов Дона. Однако, я знал, что такая мера, хотя и оправдываемая обстоятельствами, вызовет новый дикий протест безумного Добровольческого командования и еще больше усилит нападки на Донскую власть. В силу этих соображений, я ограничился лишь тем, что сначала обо всем поставил в известность генерала Эльснера и просил его строго наказать виновных за самоуправство и превышение власти, а о наложенных на них взысканиях, меня сразу уведомить. Время качать права прошло, и лучше решить дело добром, не то хуже будет. Но, главное, необходимо наложить 101 удар кнутом, каждому бунтовщику. Иными словами, смерть. Нечего миндальничать. Так что я ему довольно резко посоветовали делать свое дело и не рыпаться.

Ответа на это, естественно, не последовало. А когда этот тупой придурок по своему обыкновению нагло проигнорировал мой прямой приказ начальника, без намека даже на попытку помяукать, то в темноте ночи я самолично наведался к каждому офицерику из этой веселой компании и не пожалел для каждого по пуле в затылок из своего Маузера с глушителем. Зачем козыря, если на руках джокер? Потом тоже все свалил на большевиков. Я тоже могу так веселится! Для этого ума много не надо, это вам не с большевиками воевать! В общем, так или иначе, называя вещи своими именами, в конечном итоге все наиболее причастные получили по заслугам. Не в отвлеченном смысле, а в самом что ни на есть земном. Восторжествовал закон. А если честно, большего и не надо…Мелочь, а приятно, а?

Этот случай и последовавшая за ним моя резкая пикировка со штабом Добровольческой армии еще больше обострила наши взаимоотношения. Но она имела и хорошую сторону: "деникинские молодчики" резко стали несколько сдержаннее, а у меня окрепла мысль, что на смирении с добровольцами далеко не уедешь и надо не забывать законы Моисея. Человек старался, не зря же он их писал?

Все это, конечно, пустяки, мелочи, но именно из них то и складывается вся жизнь, явления и создавались настроения.

Если жизнь хозяев, — донских офицеров, регулировалась строгими правилами, то тем более, казалось, наши "гости" обязаны были предельно пунктуально соблюдать их, и ни в коем случае не злоупотреблять предоставленным им гостеприимством. Это очень деликатный момент. Но, к сожалению, убедить в этом слабоумного представителя Добровольческого командования генерала Эльснера (хотя текущие условия не способствовали его выпендрежу) было просто невозможно из-за полного отсутствия мозгов у этого животного. И хотя виновные почти всегда нами были наказаны, но сами подобные факты сильно действовали на нервы.

Центром, где сплетались все интриги и рождались злободневные слухи, где весьма часто происходили столкновения, ссоры и скандалы, где, наконец, за небольшую плату можно было получить хороший обед и ужин, — служило донское гарнизонное собрание в Новочеркасске. Его охотно посещали и щеголеватые офицеры-добровольцы, чьи тщательно завитые усы, чрезмерно пропитывались ароматным лосьоном, причем, нередко, такие скромные ужины кончались бурной попойкой.

Винные пары развязывали языки и бывали случаи, когда бродячими офицериками — идиотами, пьяницами и скандалистами, уже позабывшими как живется на большевистских территориях и как там запросто ставят их к стенке, по адресу войска Донского отпускались нелестные замечания. Войско эти резвые "доморощенные юмористы", до синего звона заточенных на своем нелепом кредо, называли "самостийным", считая его вредной глупостью, вместо "Всевеликое" говорили "всевеселое", высмеивали Донской флаг, издевались над Донским гимном, оскорбляя этим молодое национальное чувство казаков. В общем, без массовых расстрелов (которые Краснов почему-то в данном случае запретил) эта сволочь оперилась и забылась, на кого она бочку катит.

Такие обидные отзывы о Войске задевали донских офицеров и они, не оставаясь в долгу, отвечали резкой бранью по адресу трусливой Добровольческой армии. В результате происходили горячие споры и опасные столкновения, грозившие порой окончиться свалкой с употреблением даже оружия. Как известно, у корриды свои законы. Бывает, что бык матадора, но, как правило, все же матадор быка. Я каждый раз старался спускать дело об убийстве нахалов свирепыми казаками на тормозах, бомж есть бомж, одним больше, одним меньше, никого это не волнует кроме разных идиотов, типа Деникина. Убить значит убить. Ранить значит ранить. А вот простой спонтанный мордобой, мной не поощрялся.

Особенную страстность вызывал вопрос "ориентации". Каждая сторона, отстаивала свою точку зрения, не стеснялась подбором выражений, часто весьма оскорбительных. Взаимные обвинения усилились, когда стало известно, что как-то в частном доме, командующий Донскими армиями генерал С. Денисов, доказывая, что войско Донское силой обстоятельств вынуждено было принять немецкую помощь, сказал, что Донская армия, будучи связана территорией и народом, никуда не может уйти, как Добровольческая армия, напоминающая ему в этом случае "странствующих музыкантов". Слова "странствующие музыканты" с большими комментариями тотчас же стали известны в Екатеринодаре и там, нарываясь на ссору, войско Донское прозвали проституткой, продающей себя тому, кто ей больше заплатит.

Это само по себе было вопиющей наглостью! А наша глубинка была взвинчена донельзя, тем паче что щадить национальные чувства гордого и, в общем, достаточно политизированного казачьего народа Добровольцы даже не думали. Реалии были столь ясны, что даже некоторые лидеры добровольцев и генералы из числа не до конца отмороженных на всю голову, высказались в том смысле, что не худо бы притормозить с подобным юмором. Генерал Денисов снова не остался в долгу и ответил: "Если Войско Донское проститутка, то трусливая Добровольческая армия есть помойный кот, пользующийся ее заработком и живущий у нее на содержании".

Эти правдивые слова создали генералу Денисову репутацию злейшего врага Добровольческой армии и слабоумный генерал Деникин, так и не уяснивший, наконец, что все шутки давно закончились, никогда не мог простить ему их.

В общем, из-за каждого пустяка, страсти разгорались и разлад между армиями ширился с каждым днем. Теперь котел был перегрет так, что было ясно и ежику — оставалось только одно: срочно искать принципиально новое решение. Скажем прямо, положение сложилось пиковое. А раз так, то следует делать то, что велят жизненный опыт и здравый смысл. Задачка была та еще. Хотя…

ГЛАВА 3

Все это я так подробно рассказываю, чтобы всем и сразу стало ясно — Белое Движение обречено. Из гнилого плода обратно не получится свежий и ароматный персик. Во-первых, ясен пень, к нам на юг из центральной России сбежала в первую очередь "новая аристократия": сыновья лавочников и буфетчиков, парикмахеры и "кухаркины дети", элемент паразитический и бесполезный, но полагающий себя венцом творения и пупом земли. Такой вот «национально-освободительный» контингент. Не приходится удивляться, что вся эта свора, в России смиренно бегавшая на побегушках, здесь, «на периферии Азии», мнила себя Иван-Иванычами, норовя и капиталец сколотить, и отыграться за все пережитые унижения.

Добрая половина из них ничего общего с военным делом не имела: кандидаты на должности будущих губернаторов или градоначальников новой России, статские советники, акцизные чиновники, исправники, дамы и девицы, сестры милосердия, никогда не видевшие раненых и больных, разнообразные председатели бывших еще в проекте многочисленных организаций и "акционерных компаний", командиры несуществующих бригад и полков, священнослужители разных рангов и так далее. Одним словом чрезвычайно разношерстный элемент, малопригодный к военной службе и к тому же настроенный весьма панически. "Союз Меча и Орала" в своем сатирическом проявлении!

Мировая война потребовало множество новых офицеров и офицерский корпус необычайно разбух и достиг 300 тысяч человек. Причем люди дельные, умеющие работать головой или руками к нам не побежали. Такие, как "Русский Форд" Алексей Мещерский или авиаконструктор Игорь Сикорский. Зачем? Ленин отдал свежеиспеченной Финляндии территории вплоть до питерских дач, а пройти по льду неохраняемого Финского залива за границу было по силам даже дряхлым старикам, женщинам и малым детям. Так что ценные люди могли найти себя в жизни и без нас.

Даже большинство дельных офицеров, умеющих воевать, сейчас могут спокойно пойти к большевикам и иметь стабильный паек за свою "работу". Люди, имеющие хорошие боевые навыки, были Кремлем сочтены полезными. И пошли такие в свежую Красную Армию, таких было целых 55 тысяч человек. Намного больше чем у белых. А к нам "под крыло" сбежали люди не умеющие работать ни головой, ни руками, да и воевать отчаянно трусившие. И таких почти 10 тысяч никчемных офицериков, до крайней степени испуганных и нервозных, сбежалось под декоративные знамена клоуна Деникина.

Единственная стратегия выживания у них, принесенных ветром, была сесть к нам на шею и жить за наш счет. Так как шиковать и роскошествовать более было не на что. Рабы на севере закончились. Теперь только необходимо стать нашими господами и хозяевами, считая текущее положение вещей неким досадным нонсенсом. Если же казаки не хотели обслуживать все их "хотелки," то эти" чудо-богатыри" немало ни стесняясь упрекали нас в "измене". Экономика, господа мои, экономика! Она всему голова. Проблема, однако, заключалась в том, что рыбка задом не плывет. Деникинцы хотели иметь нас в батраках, и притом ничего не платить! Мы же, конечно, не пошли бы в бесплатные батраки… Так не бывает. Какие бы "сказки" нам ни преподносили. Причем, если нашу "гуманитарную помощь" нищенствующие Добровольцы считали недостаточной, то единственное до чего они могли додуматься своей дурной головой — грабить. Нас же. Добром подобное кончиться не могло.

Сколько я не упрашивал Атамана Краснова (это бабье сердце), по примеру большевиков жестко подчинить буйные деникинские банды моему централизованному руководству — все как об стенку горохом. Легче себя за подбородок укусить, чем дурака в споре одолеть. Ты ему про звезду, он тебе про собачий хвост. Как выразилась однажды, правда, по другому поводу, Екатерина Вторая — «Вольно ж ему, взбесяся, бегать…»

— Господин Атаман, Вы же понимаете, что человек, пригревший на груди ядовитую змею, рано или поздно будет поражен ее ядом — горячась, убеждал я Краснова. — Наши действия неслыханны даже для Европы! Там подобный беглый сброд быстро определят в чернорабочие! Не будем же вязать бесполезных гирь на ноги нашим казакам, кому и без того предстоит тяжелый путь в борьбе с большевизмом.

Все просто! Просто без шума и пыли, прекрати текущее финансирование и эти «лучшие люди» будут выть, ползать на коленях, умолять допустить к ручке или ножке… Так как, согласитесь, одно дело — сильным и богатым возвращаться к себе домой, к обедневшей и ослабевшей родне, и совсем другое — проситься в батраки к новым хозяевам, чужим и не имеющим никаких оснований тебе доверять. Опять же, в случае с Деникином — рабство отменили, но в Библии сказано про рабов, а не про какие-то отмены. А Деникин внук раба, и в душе раб, так что казачья плетка будет для подобного гнилого субъекта самый лучший и понятный довод.

— Голубчик, мы не большевики и идем другим путем. К тому же, всем надо же чем-то жертвовать, — делая невинным свое властное, красивое, даже скорее породистое лицо, не понимал элементарных вещей Атаман Краснов, одетый в нарядный мундир, явно не знакомый с почерневшими следами пороха или кровавыми пятнами. — Сила толп и пушек без разумного и образованного общества — ничто… Сильный победит двоих, храбрый — десятерых, знающий — тысячи.

Как вам перл? Это песня! Бесит! Бред собачий. Тут заранее прошу прощения за толику вульгарности, за нотки цинизма, за неприличную лексику и за стремление называть вещи своими именами, и за «поверхностную залихватскость»…

— Прекрасно, вот пусть Деникин и его камарилья и жертвуют, — оборачивал я коварные атаманские аргументы против него же самого и легкая улыбка возникла на моих губах. — Я не могу молчать, оттого, что, считая нас обязанными помогать Добровольческой армии, ее командование эту обязанность отнюдь не распространяет на себя. К примеру, возьмем тот примечательный случай, когда добровольцами было захвачено несколько мощных радиостанций, каких у нас не было. Мы просили одну передать нам. После длительной переписки мне пришел наглый ответ: одну станцию уступить нам могут, но только за 300 тысяч рублей!!! А мы, запасами Дона и тем, что захватываем у большевиков, делимся с добровольцами всегда безвозмездно.

Но этот болван, пунцовый от важности, был слишком одержим своей тупоголовой философией, чтобы меня услышать. Это не излечимо. Или же только виселицей. Сам мифический Прокруст, услышав Атамана, удавился бы от зависти, осознав мелкотравчатость своей жалкой личности. Все бес толку. Хотели как лучше… Женская логика, чего уж. Краснов все время пребывал в плену фантастических иллюзий, к примеру, он верил, что рано или поздно русский народ сам по себе сбросит этот красный налет. Не при этой жизни! Но что-то от этого пути в страну фантазий результата никакого. У красных все старорежимные офицеры соблюдают дисциплину, выполняют приказы и держат свои мысли при себе, а у нас — все в точности наоборот. Да и европейцы быстро укажут этой "элите" ее законное место — место грузчиков и чернорабочих, и лишь один Атаман Краснов упорно старался продлить для них "сладкую жизнь" за наш счет, оказывая помимо военной помощи Добровольцам еще и щедрую финансовую.

Но как допечь высокопоставленного балбеса, не переходя на доступный ему матерный язык? Говорят толковому — намек, бестолковому палка. Так злоба вызывает ответную злобу, матерная брань- ответную брань. Поэтому сказано: " С глупцом не спорь!". Спорить с неразумным все равно, что свечу на солнце жечь.

Так что, оставаясь внутри системы, я был связан по рукам и ногам. Обречен жечь дефицитные свечи при свете белого дня. А между тем умным людям, не обремененным условностями официозных доктрин, многое было ясно. Дело было плохо. Казаков было слишком мало, чтобы победить, но слишком много, чтобы красные нас оставили в покое. А геройствовать на фронте, при тотальной мобилизации всего мужского населения, зная что за твоими плечами куча никчемных пришельцев сидит в родных станицах, ест и пьянствует за твой счет, на фронт и глаз не кажет, и вдобавок еще и грабит родные хаты…

Служивые были в бешенстве, и тут не понять их трудно. Нервы были напряжены до предела, население чужакам не верило ни капельки. Что-то мне подсказывает, что при подобном положении дел казаки скоро снова помирятся с красными и уже в союзе с ними обрушаться на трусливых грабителей Деникинцев. Согласованный удар с фронта и с тыла — для красных это будет самое то, решающее всех проблем одним махом. Во всяком случае большевики подобное положение у нас в тылу знают прекрасно от своих шпионов и казаков всячески агитируют. Пока неуспешно (как доносили доброхоты), но лиха беда начало…

Так что ничего хорошего ждать не приходилось. Свои большевики даже в Новочеркасске, конечно, водились, этого добра в эти годы везде наскрести не составляло особого труда. Короче говоря, ничем хорошим вся эта порнография кончиться не могла. Для казачества деникинцы — враг. Явный, очевидный и безусловный. Население, и без того не очень довольное реальностью, зверело. Иначе говоря, перефразируя Шукшина, народ по всей степи был для разврата готов. Дело, короче, шло к взрыву. Ибо — вспомним Японию — не стоит почивать на старых увядших лаврах, имея в пассиве десятки тысяч самураев (в нашем случае казаков, профи-воинов типа "викинг"), имеющих мечи, очень хорошо ими владеющих и не боящихся смерти. Выводы пусть каждый делает сам.

Так что, хочет Краснов, ишак упрямый, быть расстрелянным, но меня он с собой не потянет. Тут понятие «пленные» уже давно исчезло вместе со всеми остальными правилами «культурной» войны. Не самые вдохновляющие перспективы, господа. Если тебе белые чужаки роднее своих станичников, ты не можешь быть руководителем Донских казаков. А поскольку пока казаки в Краснове еще не разочаровались и он имеет народную поддержку, то мне пора выходить в самостоятельное плавание. И вообще, иметь дело с идиотами я не намерен.

Обратной дороги нет. Я не смогу оседлать обеих лошадей, не смогу служить и своей стране, и Краснову. Ждать было нечего и некого. Войну нельзя вести, не вкладывая душу. В бою убью столько врагов, сколько рука рубить не устанет, продемонстрирую величие самурайского духа, и если выживу под пулями и снарядами, то уйду в отставку, на вольные хлеба. "Есть пули в нагане и надо успеть, сразится с врагами и песню допеть…" А то все равно меня никто не ценит. Хотя сам Краснов при случае любил похвастаться, говоря: "Штаб Донской армии, богато снабженный и блестяще оборудованный, щеголяет точностью донесений, красотой исполнения схем, аккуратностью работы, чего нельзя было сказать про штаб Добровольческой армии (генерала Романовского)". Интересно, чьими стараниями все это делается? А я пока даже не генерал, в отличии от многих прочих. Если уж сам Атаман затенял мои заслуги, то, что уж говорить обо всех остальных?

Несколько раз я получал угрожающие анонимные письма от "группы Донских штаб и обер офицеров". В них гневно требовали моего ухода с поста и предоставления места другим, оставшимся не у дел. В случае неисполнения этого требования, не заморачиваясь хлопотами, мне обещали из-за угла послать пулю или бомбу. Кто были авторы и вдохновители таких посланий, я не сомневался.

Меня больше интересовало другое: наряду с указанными, точно такие же по стилю письма постоянно слали мне и большевики, приговорившие меня к смерти. Последние особенно негодовали на меня за облавы в больших населенных пунктах, как, например, в Новочеркасске, обычно дававшие блестящие результаты. И бывало в короткие летние вечера, после 14–18 часовой работы, я сравнивал полученные послания и откровенно должен сказать, что в моем сознании авторы как одних, так и других, — отождествлялись. Дело даже дошло до того, что кто-то ухитрился забросить ночью, когда я, как обычно, был в штабе, в окно моей спальни дохлую собаку с веревкой на шее, с отрезанными ушами и запиской, гласившей, что меня давно следует повесить, как этого паршивого пса… Ясно было одно: необходимо быть начеку и высматривать любые признаки опасности.

Ладно, это все лирика! А пока сработаем оригинально и изящно — как точный неожиданный выпад искусного фехтовальщика.

Хотя план прост. Люди и деньги. Деньги у меня были, соответственно, были и люди. Так как я занимаю должность начальника штаба и весь тыл подчиняется мне, в моем ведении разведка и контрразведка а так же солидные бюджеты, то все очень просто. Все оставшееся золото Атаман Краснов все равно бездарно профукает, так что его необходимо предварительно аккуратно изъять, у меня оно целее будет.

Как могут рухнуть бумажные деньги, я знал. А золото так и останется в цене, сейчас тройская унция стоит 21 доллар США. А то уйдут ценности разным Добровольцам и прочим мошенникам, а остаток грабанут беженцы поляки. Небось они уже прикидывают как его лучше присвоить из Ростовских банков. К тому же, если раньше, например, лицо присвоившее казенные деньги, подвергалось вполне понятной обструкции — от него сторонились, избегали принимать в обществе, клеймили преступником и мошенником, то теперь в нашей многочисленной "оппозиции" на такого вороватого субъекта смотрели только как на очередного "героя" и невинную жертву произвола Донской власти.

Хотел я Краснова убедить, но не получается, лучше позаимствую средства так, а потом, если жив останусь, с процентами деньги в валюте верну, но только уже генералу Денисову. У него целее будет. Добровольцы у него для своих нужд гроша ломаного не выцарапают.

Естественно, задача стояла намного проще, чем в первый раз: пришли и изъяли. И я же буду расследовать это дело. Свалю все на Добровольцев и большевиков. А потом на штурм Царицына и на Урал за платиной. Дело моей жизни — это поступать правильно, вот и всё.

Так что после некоторой подготовки колесо закрутилось по нарастающей. Китайскую расстрельную команду в 30 человек, под командованием Шэн Сю-Чена я до сих пор держу при себе. Но теперь, так как я с Красновым не договорился и не могу являться бессребреником среди множества растратчиков казенных денег, то ее я оплачивал из Донского бюджета. Своего старого знакомого Джа-Батыра с его калмыками я тоже отозвал с фронта в Новочеркасск, под свое крыло и поставил тоже на госдовольствие. А это еще 45 голов.

Плюс к этой толпе еще и русские: мой старый приятель и попутчик капитан Терентьев, которого я сманил скорой зарубежной командировкой, с последующим путешествием во Владивосток, искать семью, пулеметчик-хорунжий Гульнов, подхорунжий Татаринов (мои сальские знакомые), мой личный водитель Ефим, два его товарища шофера (пойдут на грузовики), мой личный помощник еще по первому взятию Новочеркасска есаул Уваров, атаман станицы Заплавской, мой старый знакомый по "Заплавскому Сиденью". В общем, людей у меня хватает, кому-то раздал обещания, кто-то будет работать за деньги, кого- то буду использовать в темную. Я уже стал умелым игроком, великолепно владевшим всеми градациями не только кнута, но и пряника. Что умеет сейчас молодой человек, мобилизованный в армию после школы? Ничего, кроме как стрелять или рыть окопы. А за мной не пропадет, мне верные люди нужны. Были они у меня теперь за помощников, телохранителей и кого угодно.

Я тут рассказал про нужных и полезных людей. А ко мне еще дополнительно пытаются прибиться и ненужные. Так, к примеру, на днях к нам заявился мой бывший начальник, командующий 9-й армии Румынского фронта "революционный генерал" А. Келчевский. Ума не приложу, куда мне этого генерала пристроить!

Первое, что я ему сказал, в тщетной надежде сплавить куда подальше, было:

— Но ведь ты, вероятно, зачислен в резерв Добровольческой армии и обязан пройти там через "чистилище" — "реабилитационную комиссию" (учреждение чрезвычайно уродливое), в этом случае тебе надо для поступления к нам запастись разрешением генерала Романовского.

— Ничего подобного, — бодро ответил он мне. — В Екатеринодаре я несколько дней ожидал аудиенции, пока, наконец, Антон Иванович не соблаговолил принять меня, а приняв, с царские величием "обласкал" меня за мое пребывание на Украине, определенно дав мне понять, что я им неугоден и могу убираться на все четыре стороны. Я выбрал одну и приехал к тебе.

Ладно, по старой памяти оставим его при штабе, в наследство Краснову! Как говорил гораздо позже глава абвера адмирал Канарис: отбросов нет, есть кадры. Забегая немного вперед, скажу, что данный генерал у нас прижился и в последствии стал начальником штаба северо-восточного (Царицынского фронта). Для не казака это немалое достижение.

Добытые же деньги я вложу в оборот и использую потом для создания условий русским беженцам. Вернее лучшей из них части. Черт, нам нужны герои, но некоторым все же придется дожить до конца войны и создать новый дом. Иначе коммунисты оприходуют наших жен, а мы будем просто гнить в могилах.

А человеческого материала для выбора будет достаточно. Русские, выдавленные из своей страны тремя волнами эмиграции, окажутся рассеяны по всему свету. В Европе больше всего приняла Франция — 200 тысяч, в Азии — Турция, 300 тысяч, Китай — 76 тысяч, большинство в Харбине и Нанкине, еще в Югославии, Чехии, Болгарии, Греции по 30–40 тысяч. А были еще и в США, Финляндии, да кто их тогда считал? В 1934 г. бывшие офицеры белой гвардии, в немалом количестве осевшие в Парагвае, как раз и обеспечили победу в парагвайско-боливийской войне (иначе именуемой по составу участников еще русско-германской), командуя дивизиями, полками и ротами. Впоследствии, когда чуть ли не вся рыбоперерабатывающая промышленность и сейнерный флот Парагвая оказались в руках русских, в самые мрачные времена диктатора Стресснера действовал его секретный приказ: членам русской общины пустых дел не «шить»! Наказывать только за реальные преступления.

Конкуренция будет велика. А народ можно отобрать отличный, в Европах таких нет. Не случись октябрьского переворота, Россия и дальше бы успешно развивалась. В 1914 году Россия занимала пятое место в мире по ВВП, с 7,4 % процента от мирового. По подсчетам экономистов, не случись революции, Россия к 1940 году заняла бы второе место, уступив только США. И без всяких сталинских репрессий. Так что нагло лгут те, кто утверждает, что Сталин принял страну с сохой, а оставил с атомной бомбой. Маховик репрессий сработал впустую.

Впрочем, трудности трудностями, а Большая Игра на фронте шла своим лишенным эмоций чередом. Сезон смертей был открыт. Ленин с такой новацией, как независимость Дона, конечно, не согласился, но гордые казаки, уже потеряв много и многих, в конечном итоге находили достаточно убедительные аргументы в защиту своей позиции, записывая концом сабли свои подвиги на полях битв. А если мы начали сражаться с красной Москвой, то сражаться придется до конца. Борьба продолжается и мы не сдаемся!

Пришло тепло. Это была лучшая погода для войны, и по всей Донской земле люди подымались, острили дедовское оружие, готовили лошадей. Ягнята блеяли среди могильных курганов предков, поля распахивались. Очередной задачей Донского командования в борьбе с красной гвардией, после овладения 28 апреля городом Александровск Грушевским (Шахты), было очищение от большевистских банд центра Области, то есть восточной части Донецкого и 2-го Донского округов. Пришло время покинуть наши укрытия и пуститься в открытую степь, чтобы направить наши пики на врагов.

Осевшая здесь большая группа противника, состоявшая частью из остатков наших же III и V казачьих армий, пока зараженных бациллами большевизма и отошедших сюда с запада под давлением немцев, частью же из красногвардейцев местного происхождения (этот район изобиловал неказачьим населением) совершенно отрезала и парализовала весь север Дона от юга и до самого сердца Области — Новочеркасска.

Между 15 и 19 мая концентрированным наступлением донских войск, объединенных под командой генерала Фицхелаурова (около 9 тысяч пехоты и конницы при 11 орудиях и 36 пулеметах) отряд центральной группы противника, под начальством некого прыткого хохла Щаденко, после жарких боев, был нами выбит из Донецкого округа. Казаки косили красных захватчиков без труда и пощады. Но недолго музыка играла. Пасьянс сложился очень интересно. У серьезных невзгод есть привычка подкрадываться бесшумно, на мягких лапках.

Бежавшие от немцев украинские большевики, мня себя наследниками «древних протоукров», с запада буквально своими огромными ордами захлестнули Донскую область. Тут-то гром и грянул. Насыпались "камрады", словно зерно из распоротого мешка, понеслись быстрым аллюром. Вот какие соседи были у нас. Прут огромной лавиной! Принцип «война все спишет» явил себя во всей красе. Наверняка в России не состоялось бы гражданской войны, не пройди миллионы людей фронты Первой мировой.

Они вдоволь насмотрелись там смерти и крови и стали, прямо скажем, явно пренебрежительно относиться к чужой жизни, да сплошь и рядом к своей тоже. А оружия с фронта, в отличии от нас, эти люди домой привезли порядочно. Целые горы, да еще и с пригорком. Ясно, что новоукраинские "товарищи" были сильно огорчены заключенным Брестским миром, но если прапорщик сказал «люминий», значит, «люминий» и есть, поэтому обид своим Московским покровителям они высказывать не стали, а обратили свои жадные взоры в сторону Дона.

В украинском «мозговом штабе», пребывавшем в эйфории от стремительных успехов Советской власти, уже успевшем привыкнуть к нежным персикам и рахат-лукуму, с какого-то хрена родилась идея блестящей комбинации — образования Новой Советской Украины на Донской и Кубанской земле. Вы что-то поняли? Я нет. Потому что глупо. Как любил говорить по подобным поводам дорогой Владимир Ильич, по форме может оно и правильно, а по сути — издевательство.

В общем, этот сюжет за версту вонял гнилой провокацией. Шизофрения реяла стягом. Но, в таких вопросах и в такие моменты прав только победитель. Он получает все! А они хотят нашу землю. Они хотят нашу реку. Они хотят наши припасы. Разумеется, в рамках борьбы за свободу, права человека и демократию. Благо вся высокая политика в эти революционные времена сводилась к одному незатейливому тезису: у кого войско сильнее, тот и прав. Что ты сумел ухватить первым и удержать, то и твое.

А 70 тысяч украинских штыков были весомым аргументом в споре двух наций, так как усилить 9 тысячный отряд Фицхелаурова местными дружинами мы могли не более, чем 4 тысячами дополнительных бойцов. Сейчас нам отчаянно не хватало тех десятков тысяч храбрецов, что в пустую погибли за Россию на фронтах Первой Мировой войны. Сражаться на фронт тогда ушло почти все мужское казачье население, а вернулись с той войны очень немногие. Словно по заказу большевиков! Недаром же Ленин так искренне радовался началу этой Мировой бойни! Природа не терпит пустоты и теперь Дон, словно вакуум, всасывал в себя армии различных завоевателей.

Опираясь на железную дорогу, торжествующие Красные Армии огромной силой с запада начали свое вторжение на Донскую землю. Территории зачищались от коренного населения, хутора и фермы сжигались, тех, кого найдут, красные преступники убивали. Урожай горел на корню, скот беспощадно забивали, мужчин и женщин предавали огню и мечу.

Поговаривали, что насилие достигло таких масштабов, что Ворошилову и его командирам (тем еще головорезам) даже пришлось расстрелять нескольких собственных людей, поскольку совершенные ими преступления оказались слишком жестокими и не могли оставаться незамеченными. Жители, словно переживая новое Батыево нашествие, спасая свои жизни бежали от безумия войны в дальние степи, оставляя на горизонте свои горящие дома и церкви, школы, поля, сады и пастбища. В степи беглецы становились таборами, не рискуя приближаться к ж/д путям ближе чем на 35 километров. Эта ужасная полоса, шириной в 70 километров, лежала в прахе и пепле, затянутая дымом пожаров, которые никто не тушил. Положение критическое, господа.

Но, все же, начиная подобную порнографию, следовало бы, мать его за ногу, прикинуть возможные последствия. Полное впечатление, что у одержимых спесью "красных украинцев", товарищей Хрущёва и Ворошилова начисто отключился инстинкт самосохранения. Добром такое "переселение народов" кончиться никак не могло. Казакам было просто наплевать на все эти бредни о "величии протоукров". Они просто защищали свой дом и убивали врагов, ступивших на его порог.

Когда в твой дом приходят грабители, ты не интересуешься их национальностью, ты просто защищаешь себя и своих родных. И плевать, что бандиты — бывшие соотечественники. Коса нашла на камень, так как наши вчерашние партизаны знали толк в беспределе, жестко указав красным пришельцам, кто в этом доме хозяин. К тому же драться донцы умели и любили. Они вовсе не собирались поднимать руки перед первым попавшимся завоевателем, вынырнувшим неведомо откуда, как чертик из коробочки.

Я преподам этой армии вторжения урок, который они никогда не забудут. Наши силы были несоизмеримы, но мы тщательно подготовили для наступающего противника смертельную ловушку на безымянном полустанке. Пара цистерн со спиртом, маня соответствующими надписями, послужили прекрасной приманкой. Первое правило войны — всегда заставляй врага сражаться на твоих условиях. Сильно укрыться там было негде, хотя мы и сумели окопаться, что грозило нам нешуточными неприятностями, если красноармейцы вышлют впереди лазутчиков, которые могут засечь наши части и поднять тревогу. И тогда все пропало. Дерзко. Следовало ли идти на такой риск? Но, альтернативы пока нет, так как предстоящее сражение для нас уже превратилось в отчаянную борьбу за выживание. Нельзя оставаться и ждать, когда враги придут в наши дома. Слишком велики ставки. Мы должны действовать. Немедленно. Оставалось лишь одно: биться здесь и сейчас. А на поле боя нет никаких правил: убей или убьют тебя!

К счастью, потерявшие всякий страх "красные" в эту ловушку бодро вляпались всеми четырьмя лапами, без всякой разведки, так как были пьяны от пролитой крови. Обычный порок правящей большевистской верхушки! К тому же, дым многочисленных пожарищ прекрасно замаскировал скрывающиеся до поры до времени донские войска. Кое-что, под эту сурдинку здесь мы подожгли сами, чтобы дымило в нужный момент. Помимо всего прочего, жаркое южное солнце светило от наших скрытых позиций прямо в глаза украинским захватчикам, мешая им нормально целится. Профаны!

Большой начальник Клим Ворошилов решил выпендриться, не просчитав все возможности, и его солдаты дружно вляпались в дерьмо с ним вместе. Человек, попавшийся на такую простую уловку, опасен для себя самого и, что еще хуже, для тех, кем он командует. Прежний плохой слесарь теперь явно мнил себя настоящим вундеркиндом-полководцем. Его пустая голова была забита мечтами о «славной победе», которая принесет ему великие почести. А что не так? Сейчас, в Советская времена, каждая кухарка стремиться управлять государством, а каждый истопник — армиями. Всегда найдется невежда, который считает себя самым умным и не хочет учиться. А сам тупой, как остывшая каша. Нам же лучше. Сейчас это кстати. Как нельзя кстати. Мы быстро захлопнули капкан! Теперь дело стало за отвагой и артиллерией с пулеметами!

— Огонь!

Первый наш залп разметал в клочья передовую линию красноармейцев, и пули пронзали воинов с такой силой, что те буквально отлетали назад, сбивая с ног своих товарищей. Тут же дружно вступили орудия и пулеметы. Красные валились оземь целыми рядами и шеренгами, словно под взмахами невидимой косы Смерти. Местами складывалось впечатление, что огромные звери оставили широкие просеки в рядах завоевателей, беспощадно убивая большевистских солдат одного за другим.

Секунду Ворошилов и его люди, отказываясь верить собственным глазам, были слишком ошеломлены, чтобы сделать хоть одно движение. У них на лицах застыло поражённое и изумлённое выражение, в глазах застыла растерянность. Такое оцепенение обычно бывает у барана за миг до того, как ловкая рука мясника перережет ему горло. Но потом это ошеломление быстро прошло и бывалые солдаты поспешили вжаться в землю. Но не так быстро, как хотелось бы. На беду красноармейцев не все сообразили укрыться сразу, тут было немало бывших штатских. Отнюдь не бедных овечек, а буйных выходцев из заводских трущоб, где человек либо быстро обучается разговаривать с помощью кулаков, либо его в первой же драке буквально вбивают в землю и выбрасывают в сточную канаву.

Метким попаданием цистерны со спиртом загорелись и огненный вал стал широко распространятся по земле, открывая врата ада. Воздух содрогнулся от жуткого вопля горящих заживо людей, распространявших вокруг тошнотворную вонь горелой человеческой плоти. Свинцовый ливень все усиливался, смертельно жаля красноармейцев, словно огромный рой разъяренных пчел. В оборонительных порядках вражеских полков, попавших под перекрестный обстрел, моментально возникли огромные бреши, одни мужчины были ранены, другие убиты, третьи попросту бросали винтовки и падали на землю в надежде укрыться от смертельного урагана выстрелов. На месте передних шеренг врагов уже просто штабелями лежали тела — некоторые еще дергались, — и потери от удачной стрельбы Донской Армии все продолжали расти. Наши артиллеристы, состоящие исключительно из опытных офицеров, с закрытых позиций с отменной меткостью посылали снаряд за снарядом в расположение вражеских войск, молотили их, как снопы пшеницы, начиная страшную увертюру сражения. Густая россыпь взрывов перепахивала позиции противника из конца в конец. Внезапно пушки замолчали, экономя скудный боезапас.

— В атаку!

Теперь, воспользовавшись запланированной паузой, в атаку на оборонительные порядки проклятых "красных дьяволов", которые больше не напоминали ощетинившихся иглами штыков дикобразов, а превратились в поднимающуюся с земли беспорядочную толпу перепуганных воинов, устремились наши грозные всадники.

— За Дон!

Вся эффективность конной атаки основана на точном математическом расчете. Необходимо тщательно держать строй, после чего броситься всей массой вперед, но вместе с тем наращивать скорость так, чтобы вре́заться во врага на полном ходу и нанести мощный, сокрушительный удар. Всадники скакали на застигнутого врасплох и не успевшего сомкнуть ряды врага, плотной прямой линией, почти соприкасаясь друг с другом лодыжками.

— Сомкнитесь каждый с товарищем! Защищайте друг друга, — зазвучали поспешные крики красных командиров. — Стреляйте!

В результате ответный залп получился довольно хилым. Неудержимые, подобно лавине камней, сорвавшейся с вершины горы, барс степей, Фицхелауров со своими бойцами, высекая искры копытами коней, рьяно бросился во фланг вражеского войска и расколол его, пройдя насквозь, как нож сквозь масло, и нагромоздив целый вал трупов. Мы пришли сражаться за свою Родину! Красным резко поплохело…

Пушки и пулеметы большевиков не успели вступить в дело. Ломовые лошади, запряженные в десятки повозок, разгружающие эшелоны, груженые оружием, ящиками, мешками и бочками, испуганно ржали, и возницы встали на облучках, стараясь укротить их. Несколько вагонов, разбитых казачьей артиллерией, так же загорелись, огонь распространялся, и солдаты из них посыпались как горох во все стороны, чтобы не сгореть заживо.

Все шло не по-детски. Равнина содрогнулся от сладкого ужаса слитного кавалерийского удара казачьей лавы. Столкнулись в приливе ярости, с сокрушительной силой! Пики разлетались в щепы, лошади вставали на дыбы и пятились назад, всадники вылетали из седел, но и упертые пехотинцы, решившие стоять насмерть, отлетали назад как мячики, их ряды рушились. Казаки, в остервенении боя сея смерть и разрушение, пробивали вражеские ряды, как молот — стекло, без устали рубили и кололи, выискивая все новые и новые бреши в обороне противника. Их ждали победа и слава — или поражение и смерть.

Размахивая клинками, они ревели, как раненые звери, вгоняя себя в боевое безумие. Схватка была жестокой. Неистовый натиск был беспощаден. От молний сабель черепа раскалывались с мокрым треском, как переспевшие арбузы.

Пешие казаки, унаследовавшие от прадедов первобытную ярость в битвах, так же пошли в стремительную атаку и теперь бойцы безжалостно осыпали друг друга ударами, сойдясь в рукопашную; они валили врагов на землю, с размаху наступая им на пальцы, круша челюсти прикладами и втыкая короткие штыки в горло, под ребра, или в живот, разрезая кишки врага на ленты. В тесноте битвы хорошая подготовка профессионального солдата много значила. Все решали резкие, отчаянные удары штыками, прикладами, руками, ногами и головой.

Станичники, сердца которых клокотали яростью, довольно бодро продвигались вперёд, шаг за шагом, вгрызаясь в массу красноармейцев. Это была чисто мясорубка. Летели брызги, сабли разили плоть, разрубая мышцы и кости, распарывая хрящи и связки, смертоносные штыки со звоном высекали искры, сталкиваясь друг с другом. Некоторые воины в азарте схватки бросили оружие и сражались голыми руками, пытаясь задушить противника или выдавить ему глаза. Размышлять о дикости и ужасе было некогда. Вперед! Сбивать с ног все новых врагов. Наносить один удар за другим. Сломить их волю!

— Мы побеждаем, станичники! — закричал разгоряченный сотник, убивая врагов, которые пытались оказать ему сопротивление. — Ублюдки дрогнули! Бейте их!

Выражение его лица напоминало застывшую маску ненависти и ярости.

— Тесните, сминайте их, не давайте опомниться, рубите гадов! — отозвался с хищным азартом сражающийся донской генерал, пытающийся пробиться к Ворошилову, чтобы убить его. — Момент внезапности, равно как и стремительность броска, не будут длиться вечно! Ломи их, братцы! Круши!

Время отдавать приказы истекло — сейчас он был таким же бойцом, как и остальные казаки. Говорили, что в сражении он начинал побеждать уже одним взглядом, а заканчивал силой рук. Пена с морды его могучего коня, бесстрашно рвущегося к красному командарму, отлетала обороняющимся прямо в лицо. Вокруг бурным морем расстилалось бурно кипящее, орущее скопище пехоты и конников. Повсюду лилась кровь, и люди и лошади кричали от испуга и боли. Режь! Коли! Накал битвы сразу достиг своего предела. Отряд Фицхелаурова, состоявший из людей злобных и яростных как волки, действовал решительно, но зловещие красноармейцы значительно превосходили их числом. Сейчас наступил тот самый момент, когда исход схватки балансировал на кончике меча. К счастью, большевики, не привыкшие храбро воевать, быстро сломались. Слишком большие потери они уже понесли. Желание воевать покидало красных, сливаясь, словно моча в канализацию. И хотя нападавших казаков было не слишком много, но их отчаянная отвага не оставляла никаких сомнений в исходе боя. Сражение быстро превратившись в кровавую бойню.

Черепа раскалывались на куски, кровь лилась рекой, плоть разверзалась страшными ранами, лопаясь на куски, когда пули и острия пик насквозь пронзали тела солдат, смерть, как продажная девка, без разбора увлекала в свои темные объятия и безусых юнцов, и ветеранов многих битв. Под копытами лошадей возникла кровавая каша, вместо глухих ударов звучало мокрое чавканье — это ломались руки, ноги и позвоночники. Головы лежащих превращались в кровавое месиво. На исход битвы еще можно было повлиять, время шло на минуты, но Ворошилов, этот лживый шлюхин сын, как-то сумел утратить последнее подобие командования над своими огромными войсками, в ужасе разбегающимися перед наступающим свирепым противником. Крики раненых, орущих от боли и ужаса, сливались в жалобный и протяжный вой. Из сочных алых ран так и хлестала кровь. Поражение красных, оборонявшихся довольно бездарно, каждый за себя, было сокрушительное. Ни дать ни взять свиньи на убое. Повсюду зазвучали крики:

— Отходим! Отходим!

Сам Ворошилов со своей свитой возглавил поспешное отступление, больше похожее на паническое бегство, вздымая клубы пыли. Он уже понимал, что сражение проиграно и оставил свою Великую армию из рабочих и крестьян умирать. Единственная надежда для этих людей заключалась или в том, чтобы спастись бегством, или умереть быстрой и легкой смертью. Страх оказался заразителен. Кругом царила страшная паника, распространявшаяся по плотной толпе как степной пожар жарким летом и красная пехота, перед лицом поражения и смерти, резво бежала по степи, иногда даже обгоняя конницу. Лишь только запахнет жареным, как большевики готовы бежать прочь, как куры безголовые, только бы свои жалкие жизни спасти.

Тех бегущих, кого казакам удавалось настигнуть, попросту безжалостно изрубали на куски, одного за другим. Слишком поздно они поняли, что обрекли себя на верную смерть. Впору тут воскликнуть: «Какое страшное самоубийство!» Теперь задачей донских повстанцев, ревущих от ярости было добить противника, истребив всех, вплоть до последнего человека. Несколько раскочегаренных эшелонов на всех парах уносили свои побитые пулями и осколками вагоны вперед, под прикрытие действующего где-то в авангарде эрзац-бронепоезда. Красные знамена, объединившие против нас целую нацию, охваченные ужасом беглецы просто во множестве побросали на землю. Потери колоссальные. Похоже, Бог в этот страшный день оказался на нашей стороне. Это был день скорби и печали для Советской Украины. История, казалось, поворачивалась на 360 градусов. Одним могучим ударом генерал Фицхелауров уничтожил большую часть армии этого новейшего государства и его лидеров. Поставил им детский мат в два хода.

Уцелевшим кровавые остаткам великих армий большевиков, этим мерзким клубкам пороков, совсем еще недавно реявшим на пике могущества, а теперь подобным дворняжкам с консервной банкой на хвосте, все же удалось с боями пробиться дальше на восток, сметая все, что осмелилось преградить им дорогу, на соединение с Морозовским отрядом красных, что поставило северные партизанские войска генерала Мамонтова в весьма критическое положение, вынудив их отбиваться сразу на две стороны. Хотя Мамонтов волк еще тот, самыми отмороженными у нас считались "лорды Пограничья" — а генерал был как раз из тех мест.

Но дело обстояло там неважно. Помрачневшие большевики, оправившись от разгрома, мечтали о реванше. И шанс у них был неплохой. Мобилизовав все мужское население до 55 лет включительно, донские партизаны, солдаты до мозга костей, сумели собрать для обороны западных станиц всего 4 тысячи человек. Маленький отряд смертников! Спартанцы на Фермопилах! Нам нужен каждый, кто сумеет держать в руках оружие. Лишь тысяча из них было вооружена огнестрельным оружием: винтовками, охотничьими ружьями и дробовиками.

Остальные брали в руки все, что придется: топоры, вилы и лопаты. Почти половина бойцов была вооружена дрекольем — древками пик без наконечников. Плохое вооружение казаков совершенно не смущало и они не собирались отступать. По сути дела, им вообще некуда бежать, так как они были окружены. Они могут лишь стоять и обороняться на одном месте и умирать там. Естественно, что против многочисленных бронепоездов, броневиков, аэропланов и артиллерии большевиков они бы не выстояли. У красных после разгромного поражения на западе области еще оставалось под ружьем около 36 тысяч человек, включая местные подкрепления и гарнизоны. А побитый пес может больно укусить.

Чтобы спасти отчаянное положение, было приказано храброму генералу Фицхелаурову во что бы то ни стало разбить эту группу противника. Основное ядро казачьих войск составили закаленные в боях части, взявшие г. Алексадровск- Грушевский. Кроме того, к ним были присоединены отряды: 1-го Донского округа Войскового старшины Старикова, полковника Шиплова и есаула Веденеева и Донецкого округа: подъесаула Попова и Войскового старшины Конькова. Эту задачу Фицхелауров блестяще выполнил, сбив с заранее укрепленных позиций после семидневного упорного боя, когда орудия громыхали от рассвета до заката, а подкреплений больше не осталось — ни одного человека, Морозовский отряд красных. Тот, ежась от злости и уничтожая склады, отступил дальше на восток, в район станции Суворино, на железнодорожной линии Лихая-Царицын. Целые составы, состоящие из пригнанных на Дон с северных и западных станций вагонов, теперь отступающие враги поджигали. Слава богу, что не все.

Кстати сказать, эти победы не всегда легко давались казакам. Здесь ситуацией владели красногвардейцы, и они не собирались сдаваться. В материальном обеспечении же они просто купались. Численностью нас превосходили в разы. Грохотала артиллерия, трещали винтовки. Канониры большевиков хорошо знали свое дело, целясь картечью чуть впереди атакующих казаков, так чтобы все осколки отскакивали им прямо в лицо. У нас людей и оружия не хватало катастрофически. Красные временами оказывали необычайно упорное сопротивление, особенно если они, успев основательно похозяйничать, уже награбили достаточно имущества, которое держали при себе. В таких случаях, не желая расстаться с награбленным, красногвардейцы проявляли большую стойкость и иногда встречали конные атаки донцов даже штыками.

Отличное вооружение, богатая техника, включительно до броневых автомобилей и поездов, большие запасы огнестрельных припасов и, наконец, владение железными дорогами — сильно облегчали красным оккупантам условия для продолжения борьбы. Красным завоевателям сильно помогали «большевизированные» части кадровой российской армии, расквартированные на юге страны. Добро сражалось со Злом всерьез, без комплексов.

Среди отбитой добычи в красногвардейских поездах нередко можно было найти абсолютно все, начиная от богатой домашней обстановки, огромных роялей (интересно кто на них собирался музицировать?), колясок и кончая дамской парфюмерией и бельем, а так же дорогими винами, вплоть до шампанского. Так как эти мерзкие "товарищи", направляясь с фронта домой, попутно в больших городах совершали набеги и без разбора грабили все, что им попадалось, набивая этим добром свои эшелоны.

Первое время захваченную у врагов добычу казаки дружин и полков считали собственностью своей части. Оружие давали казакам, которые еще его не имели, снаряды и патроны оставляли себе, а все остальное слали в станицу, как подарок женам или в общую станичную казну. К пленным пришлым большевикам казаки относились, в общем, свысока, пренебрежительно и чаще безразлично. Без суда не расстреливали. Пленных использовали, главным образом, на черных работах у себя, или с той же целью отсылали их в глубокий тыл. Зато пленным "красным казакам" пощады не давали. Градус ненависти зашкаливал. Глубина конфликта между Доном и большевистскими захватчиками не оставляла сомнений насчет того, какая судьба ждет тех несчастных, которые попадут в плен к врагу. Один лишь Ленин знают, зачем "красный император" так сильно возжелал добавить наши вольные степи к Советской империи. Были многочисленные случаи, когда отец сына или брат брата приговаривали к смертной казни.

Характерна здесь судьба бывшего всесильного диктатора Донской Советской Республики Подтелкова, того, что пользовался самой скверной репутацией мошенника, палача и фальсификатора, и его людей. Когда начались казачьи восстания, то Подтелков с отрядом в 75 человек (все казаки), резко "утомился и стал нуждаться в отдыхе". Предатели резво бежали из Ростова в родные станицы, чтобы там спокойно отсидеться, пока обстановка не прояснится. У хутора Пономарева красный диктатор был захвачен, вместе с двумя своими помощниками и 73 казаками его конвоя. По получении об этом донесения, было решено не доставлять его в Новочеркасск, а судить за предательство прямо на месте. Полевой народный суд, состоявший исключительно из рядовых казаков, приговорил Подтелкова и его двух помощников к повешению, а 73 казака к расстрелу.

Казнь была приведена в исполнение немедленно в присутствии всех хуторян. Характерно, что среди выбранных народом судей были казаки, чьи сыновья находились в конвое Подтелкова. Сердце у судий не дрогнуло. Они уже наслушались звуков плетей и насмотрелись на кровь, понаблюдали за детьми, которых насиловали их "любимые деточки". Воистину нет более страшного врага, чем свои же, сражающиеся на другой стороне. Любопытно, что при этом редактора революционной газеты "Донревком" еврея Френкеля, как не участвующего самолично в расправах и убийствах, казаки мирно отпустили восвояси.

В городах и поселениях за северной границей Донского края, название Морозовск стало синонимом скорби и, стоило кому-нибудь упомянуть его, как все — и мужчины, и женщины — шептали молитвы или ругательства. Сражение при Морозовске стало очередной катастрофой для красного Севера, не только из-за потерь, которые были незначительными по сравнению с кровавыми событиями, последовавшими после него, и не из-за стратегических последствий этой битвы, которые были минимальны, а скорее по причине того, что Совнарком под влиянием этой катастрофы создал Объединенный Комитет по ведению войны на Дону, который, скармливая Ленину свои фантазии о мощи донских повстанцев, своими неэффективными приказами и нелепыми телодвижениями положил в могилы еще более огромное количество людей. Военные поражения никогда не воодушевляли чернь и вольный Дон надолго стал для Кремля символом всех несчастий! Тем не менее, не вызывает сомнения тот факт, что в эти месяцы Красный Север потерял свой самый лучший шанс в начале войны нанести серьёзный удар по Донскому восстанию, используя для этого выведенные с территории Украины Красные Армии и большевизированные части кадровой армии.

1-го июня войска генерала Фицхелаурова, в лице которого казачий Юг нашел одного из величайших военных деятелей всех времен, продолжая свое наступление совместно с героическими частями генерала Мамонтова, овладели станцией Суворино, принудив противника, бывшего здесь, отступить дальше к Царицыну, за реку Лиску, в район станицы Чир.

При выполнении указанных операций, Донскому командованию пришлось столкнуться с весьма прискорбным явлением, а именно — нежеланием казаков далеко отрываться от своих родных станиц или выходить за пределы своего округа и лезть в пекло. Стали появляться признаки сепаратизма отдельных округов, грозившие иногда большими осложнениями. Станичники утверждали, что лишь защищают свои округа против внешнего агрессора, и многие сомневались в своем праве переносить войну через границу.

Только беспощадными репрессиями и широким применением полевых судов, а также примером отдельных полков, вышедших из пределов своего округа, Донскому командованию, в конечном итоге, удалось сломить этот узкий казачий патриотизм и повести казаков на освобождение всей Области.

В течение всего мая и особенно между 20 и 26 числами войска генерала Мамонтова, оперировавшие в районе Нижне-Чирской станицы, выдержали сильнейший напор нашего жестокого противника с северо-запада и юга и только ценой непомерного их упорства, все бешеные атаки краснобрюхих были отбиты. Казаки, загнанные в угол, стиснув зубы держались без надежды на помощь, имея на руках дрянные карты. Им, собственно, ничего иного и не оставалось, хотя с каждым днем ситуация становилась все хуже. Казачьи части, частью безоружные, из-за хронического недостатка патронов, под шквальным огнем артиллерии понесли большие потери.

Шуму не было ни конца, ни края, лишь долгий ужас раскалывал небеса, заполнив воздух свистящим свинцом. Раненые ковыляли в тыл, но у станичников не было лишних людей, чтобы отнести их к врачам. Раненые партизаны просто истекали кровью до смерти, или ползли назад на четвереньках, под оглушающим шумом огромных пушек. Но когда красногвардейцы пошли вперед, думая, что уже перемешали восставших в кровавый фарш вперемешку с грязью, к их огромному удивлению из мертвых вдруг восстала хрупкая шеренга казаков.

Застигнутые врасплох хмурые большевики, казалось, остановились в недоумении. Пришел их черед узреть, как возрождаются мертвецы. Казалось, ряды станичников охватило чудовищное безумие. Они уже готовились отступить, но теперь дружно бросились в атаку, вместо того чтобы удирать, и в яростной схватке отбросили красногвардейцев. Враг шел в атаку трижды, и трижды его отбрасывали. Сражение превратилось в уличную драку, ярость против ярости, солдаты бились отчаянно и умирали на превратившемся в царство смерти пшеничном поле. Это было воистину солдатское сражение, ибо дрались обычные солдаты, безо всяких приказов, и дрались они с небывалым мужеством.

Общее число понесенных Мамонтовым потерь составило более пятнадцати процентов, что для Донского края, испытывающей нехватку в солдатах, явилось угрожающим количеством. Все они были хорошими бойцами, слишком ценными, чтобы рисковать их жизнью, но выбора не оставалось. Станичники дали отпор, несмотря на свою малочисленность, с такой энергией, что противники опять отступили. Долгие годы тренировок сделали свое дело, даже с плохим вооружением наши бойцы были на порядок лучше. Бо́льшая часть врагов были новобранцами — шахтеры, крестьяне и рабочие, не прошедшие обучения искусству войны, — и теперь в рукопашных схватках они платили очень высокую цену за то, что решились воевать с казаками. Хотя, расстреливать безоружных издалека из пушек и пулеметов они уже очень хорошо научились.

Разгромленный враг — не повод для долгой радости. Одновременно с развитием боевых действий в центре Области, на севере группа Хоперцев, объединившись вокруг Зотовской станицы, с 14 мая также начала активную борьбу с красными бандами. Рядом боев и особо одного из них, весьма упорного 29 мая под станицей Урюпинской, хоперцы разбили превосходящего противника и 31 мая с боем заняли свою окружную станицу.

В конце апреля и начале мая на северо-востоке Области в Усть-Медведицком округе, бывшем до того пока пассивным, почти сразу между станичниками возник консенсус: драться. И хрен с ним, что враги с броней. В бою у мужчины, по крайней мере, был выбор — как сражаться и как погибнуть. И дрались. Слабых людей испытания ломают, сильных — закаляют. Эти люди были партизанами, жителями северных округов Дона, фермерами днем и солдатами ночью, только в эти горячие дни они решили отложить свое фермерство, чтобы посмотреть, что можно сделать с незваными оккупантами. Их ненависть к большевикам питалась частыми набегами красных сил на их земли.

Их грабили, оскорбляли и обрекли на нищенское существование, и теперь они искали отмщения с яростью голодной собаки, которая набрасывается на мертвечину. Это были жилистые люди с суровыми лицами, пахнущие махоркой, навозом, лошадьми и кожей. Они непрерывно и неустанно вели борьбу с врагами партизанскими методами, в которых были большим мастерами. Вспоминать подробно вылазки, безнадежные атаки, беспорядочные перестрелки, в которые постоянно ввязывался этот непобедимый партизанский легион — это значит начать славную, но бесконечную повесть. Сообщу лишь, что произошло несколько стычек, преимущественно, казаков-партизан, которым удалось изгнать красных из Усть-Медведицы, и оттеснить их с линии железной дороги Поворино-Царицын.

Результатом изгнания центральной группы противника, явилось объединение казаков южных округов с казаками Верхне-Донского, Донецкого и 2-го Донского и установление контакта с северной частью Области. Освободилась обширная, густо населенная территория для пополнения рядов армии, отпала угроза в самом центре Области и, наконец, развязались руки для дальнейшей борьбы по очистке от врага тех частей Донской земли, которые еще оставались под игом красного террора.

Воспользовавшись отвлечением основных сил генерала Мамонтова на Суворинское направление, могущественные большевики, в начале мая, собрав огромные силы ударили нам прямо в центр, как тараном вонзились, и заполонили всю богато населенную левобережную полосу Дона: от станицы Потемкинской до Каргальской. Вот так всегда. Только уладишь одно дело, как на его месте возникает в шесть раз больше… Наш грозный враг не дремлет и не почивает на лаврах. Красным главкомверхам, как азартным игрокам, предложили шанс на победу, и теперь они с нехарактерным проворством прыгнули, чтобы ее ухватить. "Коварство — доблесть подлеца".

Против восставших станичников здесь были брошены регулярные части новенькой РККА и отряды карателей из мадьяр. Они набросились на нас, как бездомные псы на кость. Апофеоз войны. Холокост по-русски. Вот тут-то белая полоса кончилась. Если наступления северных большевистских орд, любимцев дьявола, успешно продолжатся, тогда отряды казаков будут уничтожены, одно за другим, схватка за схваткой, окружение за окружением, станица за станицей — так завершится эта героическая история. Уже сейчас, занимая указанную территорию, красные лишали нас возможности пользоваться рекой Дон, как коммуникацией для питания весьма важного северного Чирского фронта и, следовательно, отдаляли на неопределенное время окончание операции по очистке Области в главнейших районах.

Сверх того, частые восстания донцов в тылу противника и, как результат этого, постоянные неудачи красных, чрезвычайно их озлобляли. Всю свою месть и злобу безумные красногвардейцы, обссыкаясь от злости, изливали в грабежах, издевательствах и жестоких глумлениях над мирным населением. Они массово насиловали девушек, зверски пытали священников и уважаемых в станицах стариков. Чтобы показать, что будет с теми, кто осмелится вновь помышлять о мятеже!

Были случаи, когда они привязывали свои жертвы к крыльям ветряных мельниц и пускали их в ход, или живыми закапывали в землю. Веселые люди, ничего не скажешь… Подробно описывать не стану, что такое ужасы "красного террора" — каждый, в принципе, может представить и сам. Да и нельзя! Нет таких слов! Это надо видеть самому! Резали не щадя никого, не различая старых и малых, мужчин и женщин. Ежедневно десятки невинных человеческих жизней приносилось в жертву дикому безумию красных ублюдков. Над Доном потянулись запахи смерти и дыма. Что значит эти частности («кровавые и без пощады») на фоне мировой Революции… Это была ужасающая расовая война. Геноцид в чистом виде.

Казачество стонало, но будучи разоружено, не могло противодействовать красным насильникам. Жизнь спасал только тот, кто успевал удрать подальше. Одним словом, обстановка сложилась — горшок на огне. Или пороховой бочонок ждущий искры?

Учитывая это обстоятельство, Донское командование решило в кратчайший срок ликвидировать осевшие здесь большевистские банды, страдающие шизофренией в самой тяжелой форме. Не на тех людей красные псы напали, это я Вам прямо скажу! Возникшее ожесточение к большевикам казаки носили в себе, поближе к сердцу, и оно, закаленное в огне страдания и тоски, постепенно превращалось в холодную решимость. Операция по окружению противника и очистке прибрежной полосы среднего течения Дона, чтобы выиграть войну и отомстить за своих, возложены были на особый экспедиционный отряд из боевой флотилии и десанта под общим командованием полковника Дубовского. Нами предусматривалась одновременная атака со всех сторон, десант с воды и единовременное восстание местных казаков."… Дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь". Как сказано в Библии, в Послании к Римлянам.

5-го июня названный отряд, при содействии казаков Камышенцев, озверевших от увиденного, после яростной атаки и сверхчеловеческой отваги, выбил противника из станицы Каргальской, а к утру 6-го занял и станицу Романовскую. Одновременно местные казачьи отряды, возникшие здесь по собственному почину, поднялись все как один, с отчаянной яростью ринулись в кошмар сражения, за Дон и к 7 июня весь левый берег Дона был очищен от красных. Донцы прошли сквозь скопище врагов и шквальный огонь как смерч. Зарвавшиеся армии большевиков были фактически размазаны в пыль. Все эти огромные силы оказались сметены впустую, как ненужный хлам.

Они перестали быть солдатами, они превратились в толпу баранов, готовые обратиться в паническое бегство. Их оборона распалась и сломалась. Небольшие группы удирали на восток, некоторые бросили все пожитки, чтобы бежать быстрее, а другие, раненые или мертвые, остались лежать на истоптанной траве, пока победоносные казаки прокатились по захваченным позициям. Кто-то призывал мать, жалобно завывая, пока удар штыком не успокоил его. Погибли почти восемь тысячи врагов, всего лишь за три дня. Иначе как бойней назвать это нельзя. Пусть это станет хорошим уроком бешеным псам. Правда, некоторую часть у противника составляли совершенно небоевые потери — неизвестное в точности число умерших от вспыхнувшей эпидемии дизентерии (от обжорства) и просто с перепою. Но "красные" непременно вернутся, чтобы закончить то, что начали. И мы должны быть готовы снова устроить им достойную встречу.

Как бы продолжением этой операции явилось изгнание противника из юго-восточной области Сальского округа. С половины апреля до середины июня борьба здесь велась довольно вяло. Даже захваченный мной Сальск белым пришлось оставить. В значительной степени, это объяснялось наличием в этом районе больших неказачьих слобод, большевистски настроенных, которые приютили у себя красных и во всем им помогали. Короче говоря, местный укоренившийся мужик, почуяв благой запах большевистского сапога, буром попер вперед к успеху и таки пришел, а вслед за ним гурьбой кинулся и весь туземный политикум.

Более энергичные здесь действия донцов начались в связи с повторным взятием Добровольческой армией станции Торговой, разъединившей этим красных, действовавших по ж/д линии Царицын- Тихорецкая. Казачьи отряды Задонского района полковника Быкадорова, вместе с частями Добровольческой армии, овладели Великокняжеской окружной станицей Сальского округа, а затем уже самостоятельно преследовали наложивших в штаны красных на северо-восток.

Кавалерия устремилась в атаку на неровные ряды большевиков, пики с флажками опустились в смертоносном наклоне. Казаки опрокинули врага, порвали на тряпки и гнали дальше. Кучка канониров "товарищей" пыталась спасти свои пушки, но они опоздали. Остатки красной армии вторжения уныло поплелись в свой северный фатерланд. Ни одна из задач экспедиции не была выполнена. Трофеев не было. Пайщики-акционеры, как легко догадаться, поголовно понесли убытки — сам Ленин, по некоторым данным, на этом деле просрал несколько миллионов долларов. Он резво отбил их тем, что его убогие книги, были спешно изданы большими тиражами, распределялись в приказном порядке, и принесли ему этим немалую прибыль. Теперь Ленин чувствовал за спиной немалую силу, уже не играл в отца народа, прекратил ораторствовать на Московских майданах и в изощренной демократии больше не видел нужды. Препустой был человечек, хотя и остался в Большой Истории как один из фаворитов Госпожи Фортуны. Тут бы этим дуракам, видя, что дело пахнет керосином, уняться и сидеть смирненько — но не таковы были наши "красные герои". Их кредо: "Слабоумие и отвага!"

Таким образом, за две недели с 5-го по 22 июня, усилиями Донской армии на юго-востоке Области были достигнуты существенные результаты: восстановлена коммуникация Чирского района по реке Дон, захвачена часть железной дороги Торговая-Царицын, освобождено на юге 22 станицы, казаками которых пополнились ряды нашей храброй армии и, кроме того, явилась возможность на огромной территории снять покосы и убрать озимые поля, избавив их от уничтожения красными. Домашнее хозяйство без рабочих рук гибло и разваливалось. Все было очень непросто… Пришлось в ущерб делу, нам уволить из армии наиболее старых казаков для реализации урожая. Не сделать этого было нельзя, Дону грозила бы голодная смерть.

А потом, как оно, впрочем, и водится (госпожа Удача сильных и смелых людей любит и одна не ходит), пошла длинная белая полоса. В конце июня и начале июля центр боевых действий перенесся на противоположные концы Области — север и юг.

В течение второй половины июня красные, проверяя свою отвагу, повели настойчивые атаки на юге Области на Кагальницко-Егорлыцкий участок, при этом проявляя недюжинную храбрость — но она была насквозь дурацкая. Естественно, реальной пользы от этого не было никакой. Но внушало… Под яркими красными знаменами на Дон надвигалась целая орда. Смерть в сером, тысячи бойцов, влекомое барабанами полчище со штыками на винтовках. Наивысшего напряжения жестокие бои достигли 28-го июня, когда Кагальницкой и Мечетинской станицам грозило окружение. Никакого плена быть не может!

Комиссары и их воины жаждали крови, они мечтали о славе, хотели рассказывать своим внукам, и писать хвастливые мемуары о том, какую роль они сыграли в уничтожении Донской армии. Но казаки сомкнули ряды, образовав непреодолимый барьер, на который красноармейцы накатывались, как волны на скалы, разбивались и отступали назад. Как разгорающийся лесной пожар, сражение охватило несколько километров полей, из одного места приходили хорошие новости, а из другого ужасные, а смысла не было ни в тех, ни в других.

Казавшееся близким поражение внезапно обернулось чередой ослепительных побед и ошеломляющих контратак. "Товарищи" настолько падали духом и утратили мужество, что часто бросали принадлежавшие им оружие и дезертировали, не обращая внимания на грозные приказы комиссаров, словно побитые измученные собаки. Дружной контратакой донские и отдыхающие там добровольческие части нарушили планы большевиков, набросились на них, как волки на овечье стадо, и далеко отбросили красных от этих станиц. После этого Добровольческая армия направилась на юг к станице Тихорецкой, куда вышла к 1 июля.

Почти одновременно Батайский отряд донцов нанес противнику короткий удар в районе станции Злодейской на линии железной дороги Ростов-Торговая. Боясь за свой тыл, ввиду угрозы ему Добровольческой армией, красные 8-го июля начали спешный отход от Батайска на юг, преследуемые донскими частями и к 13 июля остатки разгромленного и унасекомленного противника были выброшены нами за пределы Области.

Это был нокаут. Этой операцией был освобожден от большевиков юг Области то есть части Ростовского и Черкасского округов, отпала угроза Новочеркасску с юга и, вместе с тем, донское командование могло, за счет этого района, усилить другие направления, а с прибывающими подкреплениями перейти к более решительным действиям.

Одновременно, вместе с атакой на Кагальницко-Егорлыцкий участок наш противник, продолжая сеять смерть своим " корпусом вторжения", предпринял очередное огромное наступление на широком фронте на севере и северо-востоке Области, в Хоперском и Усть-Медведицком округах, в расчете еще раз попытать счастье и сыграть на неустойчивости станичников этих районов. И, надо признать, что большевистские главковерхи были отчасти правы, особенно в отношении Усть-Медведицкого округа. Этот округ упорно предпочитал выжидать, в то время, когда в других округах реками лилась казачья кровь на защиту родного края.

Видную роль в истории освободительного движения этого округа сыграл донской казак — большевик, Войсковой старшина (подполковник, но война наплодила уйму подполковников) Миронов, создатель знаменитой Второй Конной Армии сумевший совратить местных казаков и посеять раздор в дружной казачьей семье. В благодарность за это после победы красных на юге, он был сразу же ими расстрелян за ненадобностью. Все казаки вспоминают имя Миронова с омерзением, как синоним подлеца и предателя, продавшего за коврижки все, что только можно было продать. Скоро в его постель даже свиньи не лягут и весь народ будет плевать на его останки.

В результате, когда красногвардейцы, занимавшие железную дорогу Поворино — Царицын, 28-го июня относительно небольшими силами повели наступление от станции Серебряково на Усть-Медведицу, неустойчивые казачьи партизанские отряды, не оказав врагу должного сопротивления, откатились на правый берег Дона, а часть казаков даже перешла на сторону победителя- изменника Миронова.

Сейчас каждый смекнув, что к чему, становился на ту сторону, с которой был крепко связан. Но, не родственной кровью, не речью единой — сходной думкой, сердечной склонностью. Склонность эта зависела от желания грабить и убивать тех, кто слабее тебя. Грянула буря- вся нечисть всплыла! Словно навоз в половодье! Наглец Миронов (эта помесь Каина и Иуды-предателя) пока с презрением насмехался над беспомощностью белоказаков. Укорота ему не дали. Местные же казаки распластались ковриком под большевистский сапог мгновенно, самозабвенно и так безусловно, что аж сами красные вздрогнули, на некое время заподозрив неладное. Впрочем, выбор у местных на северо-востоке был невелик, или идти в большевики, или же, ограбленными до нитки, спиваться в нищете.

Стало ясно, что войска Усть-Медведицкого округа неспособны даже защищать свои родные очаги. Тогда было решено для восстановления положения в этом округе прибегнуть к помощи войск из другого района. В Усть-Медведицкий округ был направлен победоносный отряд храброго генерала Фицхелаурова (4 пеших и 2 конных полка при 10 орудиях), имеющий большой опыт сражений и снятый с Чирского района. Поражений эти ребята не знали.

Посылку в указанный округ войск прославленного победами генерала Фицхелаурова следует объяснить не только твердой уверенностью Донского командования, что именно эти части, будучи достаточно втянуты в борьбу, успешно выполнят тяжелую задачу и не перейдут на сторону Миронова, но еще и тем, что генералы Фицхелауров к Мамонтов, оба очень популярные среди казаков, оба ими любимые, оба лично храбрые, прекрасно разбиравшиеся в казачьей психологии — не ладили друг с другом. Став под Царицыном соседями они продолжали враждовать, что крайне вредно отражалось на деле. То и дело приходилось на ходу улаживать между ними споры, буквально стукая спорщиков башками, когда распри угрожали затормозить общий ход наступления.

Надо было во что то бы то ни стало разъединить их и надо было, в силу требований текущей обстановки, за счет войск генерала Фицхелаурова усилить группу генерала Мамонтова, отличного полководца, заставившим северян провести немало бессонных ночей и беспокойных дней и даже самого Сталина лично явится в Царицын. После долгих переговоров по аппарату, применяя хитрость и лесть, мне, в конце концов, удалось убедить генерала Фицхелаурова передать большую часть своих войск генералу Мамонтову и лишь с отборными полками двинуться в опасный Усть-Медведицкий округ. Я рисовал ему привлекательность и выгоду такой задачи, когда он, выгнав Миронова из Усть-Медведицкого округа, станет самостоятельным командующим нового северо-восточного фронта и мобилизацией в нем казаков сможет с избытком пополнить и свои части и даже сформировать себе новые полки. Нужно отметить одно несомненное достоинство Фицхеларова — верность.

Только заручившись предварительно его согласием, я отдал соответствующее приказание. И вновь очень удачно. Призыв был услышан.

Выступив 4-го июля и быстро проделав со своим отрядом 110-километровый марш-маневр по летней духоте с безумием страсти, генерал Фицхелауров энергично двинулся против Мироновских банд, состоявших почти исключительно из казаков. Впереди простиралась щедрая и спокойная местность, греясь в теплых лучах летнего солнца. Господь был в небесах, и в мире всё казалось прекрасным, а армия донского генерала упрямо шла на север.

В небе ни облачка, солнце жарило так, что буквально нечем было дышать. На генерале Фицхелаурове, храбрейшем из храбрых, шагавшего в рядах своих бойцов, была белая чистая рубашка — знак того, что он собирается драться. Дни стояли жаркие, палящие и превратили марш в настоящий ад, который, однако, являл собой ничто по сравнению с адом, ожидавшим казаков в конце. Атакуй Миронов сутками раньше, повстанческая армия была бы, без сомнения, уничтожена, а ведь на тот момент в распоряжении марширующего Фицхелаурова было меньше войск, чем когда-либо. Тут мужество и чувство долга храброго генерала Фицхелаурова и его солдат подверглись такому испытанию, как никогда прежде. Его бойцы, губы у которых почернели от жажды, после двух месяцев непрерывных боев, походили скорее на толпу бродяг, чем на армию. И всё же эти бродяги исполнили всё, что от них требовала родной край. И даже больше…

Они ослабили и уничтожили недавнюю попытку большевиков захватить Север Области, а сейчас вытесняли с Донской земли превосходящую армию северян. Упорными боями наш противник, получив несколько ощутимых пендюлей, был смят и начал поспешный отход, побросав своих раненых и отдав в руки донцов железную дорогу Поворино-Царицын на протяжении 150 километров. Войска северян в районе реки Медведицы численно превосходили Фицхелаурова, но он марш-броском сначала окружил их, а затем преподал предателям жестокий, кровавый урок. Наши бравые парни, обезумевшие от крови, словно охотничьи псы, разили насмерть, наслаждаясь жесткой музыкой убийства: удар, вхождение в тело, потяг, проскальзывание. Военный успех, и без того очевидный, рванул в галоп. Преследуя разбитого противника, войска генерала Фицхелаурова уже к 20 июля вышли к границе Саратовской губернии.

В совершенно иных условиях протекала борьба на крайнем севере Области, в Хоперском округе. Здесь рассвирепевшие красные, сосредоточили в железный кулак превосходящие силы (более 10 тысяч штыков и сабель, при 20 орудиях и 5 броневых машинах плюс два бронепоезда) с 15 июня повели наступление в южном направлении. По этим временам и местам — огромная сила. Железным потоком на нас шли всякие янссоны, Петерсы, Карлсоны, Бронштейны и прочие маннергеймы. Кровожадные фанатики, больше никто, — вот кто они такие. Большевики активно применяли даже химическое оружие. Гнали цунами, ковали железо, пока горячо. И ковали довольно успешно. Казаки пятились, их уверенность съёжилась, как воинский строй, искромсанный артиллерийским огнем. Комиссары хвастливо заявляли на митингах, что "армия трудящихся" уже лицезрела последний отчаянный натиск армии мятежников, и что скоро, очень скоро, они поведут их в самое сердце отступников казаков, где полностью их разгромят.

Проявив сначала слабость духа, под густыми пчелиными роями пуль, хоперцы вскоре оправились. Однако, уступая значительному численному превосходству противника, не имея никаких козырей, столкнувшись с тысячами людей в колышущейся цепи атакующих, идущих вперед под своими яркими красными знаменами, казаки вынуждены были еще отойти несколько назад.

Далее, как всегда, большевики заболевают головокружением от успехов (как будто уже добились великой победы), пошли расстрелы (по разным данным, от 200 до 500 человек), порки шомполами всех подряд и настолько жесткий зажим всего, что шевелится, что народ опять поднялся. Хоперцы сократили фронт, приняли более сосредоточенное положение и 8-го июля, поддержанные Верхне-Донцами, сами перешли в решительную контратаку.

Теперь уже мы не были беззащитны перед броневыми поездами. А ну-ка, посмотрим, насколько гадам придутся по вкусу их же уловки! "Скоммунизденная" нами на Украине эскадрилья аэропланов «Сопвичей» очень в этом помогла. Казачьи соколы выслеживали бронированных монстров, длинные блиндированные эшелоны с торчащими жерлами орудий крупного калибра, по следам от паровозного дыма, а потом закидывали их с воздуха канистрами с самодельным напалмом. Потом все быстро поджигалось и запертые в бронированных коробочках "ревматы" испытывали всю гамму острых ощущений, особенно когда детонировали боеприпасы.

Битва Света и Тьмы затянулась, но в трехдневном жарком бою части РККА были наголову разбиты и далеко отброшены на восток, 10-го и 17-го июля, после упорного сопротивления подошедших к противнику подкреплений, донцы овладели частью железной дороги Поворино-Царицын и 22-го июля, преследуя отступающих красных, растоптанных в пыль, совершенно выгнали их за пределы Донской Области. Лихие хоперцы перехватили инициативу настолько успешно, что через два месяца о великом вторжении северян остались лишь слабые воспоминания.

А это значит, что пора и мне брать Царицын и заканчивать здесь все свои дела.

ГЛАВА 4

И, наконец, наступил тот момент, когда уже нельзя было бездействовать. Час мести пробил. Довольно ждать. Если всему есть свое время, значит, мое уже настало. За пару дней я управился. Трудностей не возникло, так как я был фактически главный начальник в тылу. Это было так же просто, как стащить из сельской церкви коробку с милостыней. Здесь моя земля — и только я тут решаю, что законно и незаконно. Привыкаю, черствею, начинаю воспринимать творящийся вокруг кошмар как обычную теперь жизнь. Да так оно и есть, собственно говоря, выбора у меня никакого, так что себя лишний раз переживаниями терзать? Никакой практической пользы от этого. Раз уж выпал нам выбор жить, то жить надо нормально, насколько это теперь возможно. Хотя мне и пришлось вырабатывать новую тактику, формировать боевые группы, правильно подбирать транспорт. Для подготовки мы просто приобрели еще пяток Маузеров, к ним глушители и нарезали резьбу на стволах в железнодорожных мастерских. Дюжина термитных шашек, уже хорошо себя зарекомендовавших, так же была приготовлена.

В назначенный день я, питая коварные замыслы, заменил воинскую охрану банков на своих людей. Кроме того, в Госбанк и в здание Первого Ростовского общества взаимного кредита, ближе к вечеру были отправлены две команды на грузовиках (с бойцами в основном из калмыков) официально по бумагам получать ценности. Далее погрузив необходимое, мои бойцы сунув к носу банковским клеркам револьверы, связали их и заперли в хранилище, а сами "разделали под орех" все сейфы. Там было всё, что когда-нибудь могло понадобиться в этой жизни. Потом все ценности погрузили на грузовики «Руссо-Балты» и увезли. Теперь полякам ничего не достанется и будущая Польша будет нищенствовать!

Одновременно, мои китайцы осуществляли операцию прикрытия. Для этой цели нам подошел слабоумный генерал Эльснер и четверо его подельников из числа офицеров Добровольцев. Как выяснилось почти сразу после обмена приветствиями, всё же тыловиков из Добровольческих войск недостаточно хорошо готовят к скоротечным огневым контактам на таких дистанциях боя, особенно если стрелять начинают в тушку или затылок и именно те, кто гарантировал на Дону их безопасность. Как планировали, так и получилось, китайцы тихо пришли, пустили по пуле в лоб или грудь из Маузеров с глушителем, и тихо ушли. Известные казнокрады получил по заслугам… Награда нашла героев! А то совсем нюх потеряли.

Что же, не хлопнув по щеке и комара не убьешь! В сущности этим мы только немного ускорили бег истории. Многие Добровольцы были убиты в первую очередь в междоусобной борьбе и погибли от рук своих же. Тут можно вспомнить судьбу моего коллеги, начальника штаба Добровольческой армии — генерала Романовского. Почему-то именно его, а не Деникина называли "черным гением" Добровольческой армии, связывая с его именем все несчастья и невзгоды, выпавшие на долю Добровольцев. Погиб генерал Романовский в Константинополе от руки убийц в форме русских офицеров, оставшихся не разысканными. Так что, убить одним из них больше, одним меньше — разницы это не сделает. Высокая политика, да.

В качестве добычи мои китайцы прихватили с собой печати и бланки Добровольческой армии. Затем золото грузовики выгрузили на подворье одного из убитых добровольческих офицеров, и там оставили убойный компромат из пары смятых бланков (а выписанные мной документы в банках изъяли) и нескольких мешков из под денег и ценностей. Грузовики ушли в гараж. А мы на других машинах есаула Уварова и Ефима увезли все ценности в станицу Заплавскую, под крылышко местного атамана. Почти всех своих людей за исключением китайцев, Уварова и Ефима я отправил туда же. Чтобы не мелькали в городе, а заодно охраняли добычу. При этом уровень собственного величия в собственных же глазах вырос у молодых калмыков до неба. А на десерт для организации паники еще мои китайцы устроили пожар на квартире генерала Эльснера.

Конечно все это было шито белыми нитками, но я же по долгу службы и расследовал все эти дела. «Что разрешено Юпитеру, не дозволено быку». Только теперь я выступаю в роли Юпитера! Естественно, я постарался создать крепкую версию, подкрепленную фактами и свидетельскими показаниями, что во всем виноваты или большевики, переодетые под Добровольцев, или же Добровольцы, которые в душе симпатизируют большевизму. Что пнем по сове, что сову об пень — разница не велика. Когда же я стал на этом примере всех вокруг горячо убеждать, что Деникин и сам главный законспирированный агент большевиков на юге, то Краснов и его окружения стали испытывать горячее желание заткнуть мне рот.

Мне официально заявили, что я заблуждаюсь, что это — плод моей фантазии и больного воображения, выдумки и необоснованные поклепы на Добровольческое командование. А мне только этого и надо было. Мне надоело чувствовать себя идиотом. Пусть идиотами чувствуют себя другие… Сделав вид что оскорблен до глубины души подобным недоверием родного командования, я попросил освободить меня от обязанностей начальника штаба Донской армии и отправить на Царицынский фронт, к генералу Мамонтову. В качестве представителя ставки, с правом решающего голоса. В обмен на это, я обещал взять Царицын — эту мрачную цитадель большевизма. Мою просьбу удовлетворили, так как потери у донцов в офицерском составе были огромны. Всё верно, такие теперь времена, мать их ити.

Так что еще через пару дней я передал свои дела дежурному генералу Донской армии генералу Бондареву и своему заместителю Кислову и стал готовится к отъезду. Пришлось немало потрудится, чтобы после моего ухода у этих господ не осталось бы оснований обвинить меня хоть в чем-то серьезном. Нет, в том, что такое желание у них появится, я даже не сомневался. Но для того чтобы это желание воплотилось в опасных для меня действиях, им придется очень и очень постараться.

В банках на этот раз мы помимо бумаги и серебра забрали чуть больше тонны золота. Кроме того, калмыцкий старейшина Убаши согласился проинвестировать в мою операцию еще 100 кг драгоценного металла (я обещал вернуть ему 150 кг). Кроме того, мной было накоплено и извлечено из захоронок почти 230 кг золота, из личных запасов. В Сальских степях сиротливо оставалась лежать в земле всего одна закладка на черный день из 10 кг золота с первосортными камешками. Каждый грамм добытого золота у меня в голове уже давно был расписан и будет потрачен на благо России и немножко для моего. Калмыцкая и моя доля уже давно и заблаговременно были доставлены, и хранилась в Заплавах. Этот ценный груз и охранявших его бойцов мой поезд, отправляющийся на север, должен был подобрать на ж/д станции Персиановка. Там сейчас кипит коловращение жизни из-за развернутого лагеря подготовки солдат Постоянной Армии. Люди постоянно приезжают и убывают. С собой я забираю всех своих людей, даже китайцев, мне верные люди под Царицыном пригодятся.

Скорым поездом (курьерских пока на Дону нет) мы поедем на север до станции Лихой, а потом будем пересаживаться на Царицынскую ветку. Хватит задницу просиживать. Наконец, с формальностями было покончено. Так что я бодро стою на Новочеркасском ж/д вокзале и немного переживаю. Начинается новый этап моей жизни, в котором я уже буду действовать самостоятельно, без всякой поддержки. На вокзале было много народу, больше военных. Медленно подошел поезд, пора. "Вот стою, держу весло, через миг отчалю, Сердце бедное свело, грустью и печалью…"

Погрузили вещи и с есаулом Уваровым сели в двухместное купе в синем вагончике. Тут надобно заметить, что классность вагонов в Российской империи можно легко определить по цвету вагона. Вагоны 1-го класса окрашиваются в синий цвет, 2-го класса — в жёлтый или светло-коричневый, 3-го класса — в зелёный, 4-го класса — в серый. Поехали! Поезд пополз вперед, сцепки с лязгом дернулись, гармошкой передавая это движение по всему длинному составу, а потом он вновь остановился. Затем еще раз тронулся, радостно свистя, и наше путешествие на север, на Урал, в тыл к большевикам, началось!

Пока продвигались штатно. Подхватили в Персиановке свой груз с людьми и в скором времени, обливаясь потом в душных вагонах, прибыли на станцию Лихая. Оттуда запросив эшелон и нагрузив его боеприпасами и пополнением, двинулись к генералу Мамонтову. И покатил эшелон на фронт. На войну.

В нашем тылу, в трех лагерях — Персиановском, Власовском и Каменском, уже была сформирована численностью около 25 тыс. бойцов Постоянная (Молодая) армия из молодых казаков и солдат, которые должны были сменить партизанские дружины. Она состояла из 2 пехотных бригад, 3-х конных дивизий, саперного батальона, технических частей, легкой и тяжелой артиллерии. Все части были Российского штата военного времени, имели казенное обмундирование, снаряжение и штатный обоз.

Новобранцам предстояли упражнения по строевой подготовке, по владению оружием, на силу и выносливость — муштра до пота, до изнеможения. Это были стойкие молодые люди, решительные и верные, но еще не испытанные в битве, похожие на жидкий металл в форме для отливки меча. Сплошной огонь и жар, но присутствие строгой структуры, равно как и закалки, превращало всех их в холодную сталь. В это время ни Кубанцы, ни Добровольцы не сумели создать у себя, что-либо подобное нашей Постоянной армии, и всю гражданскую войну лишь ограничивались формированиями, я бы сказал, порядка импровизационно-партизанского.

На Царицынском направлении к этому времени боевая обстановка сложилась следующим образом: с 21-го июля генерал Мамонтов со своей главной группой войск, чтобы не ставить себя в трудное положение обороняющегося перед превосходными силами красных, намеревавшихся бить казачьи отряды по частям, сам перешел в решительное наступление. В течение десятидневного, кровопролитного боя, донцы, на плечах отступающего противника, прорвали ряд укрепленных позиций и прошли в глубь расположения красных более чем на два перехода, 31-го июля, преследуя противника, казачьи части подошли к восточной границе Области. Войска генерала Мамонтова дружным натиском вдоль железнодорожных магистралей, ведущих к Царицыну, подошли уже почти вплотную к этому городу, обложив его с трех сторон.

В других направлений вести нас так же продолжали радовать. Для обеспечения безопасности северо-западной границы Дона, утром 27-го июля после жаркого боя, полковник Алферов особым отрядом занял город Богучар Воронежской губернии, что было для нас чрезвычайно важным событием, как первый переход границы Области.

Таким образом, главная задача усилиями Донской армии, была выполнена, вся Донская земля, после 3-х месячной борьбы, была очищена от банд Красной армии; вся Область, кроме пяти калмыцких станиц Сальского округа, теперь могла иметь своих представителей на Большом Войсковом Круге — Державном хозяине Донской земли. К этому времени действующая Донская армия, составленная из казаков от 21 до 45 лет, где сын шел в бой вместе с отцом, насчитывала в своих рядах около 39 тыс. бойцов при 93 орудиях, 281 пулеметах, нескольких аэропланах и бронеавтомобилях, преимущественно отбитых у противника.

Донцы были горды, что они сами, своими силами, выгнали противника за пределы Края, очистили свои родные очаги от красной нечисти, восстановили храмы православные и радостно загудели колокола церковные на Донской земле, освобожденной казаками. Но, с моим уходом обстановка резко начала накаляться. Прорвало нарыв на внутреннем фронте, который до того момента мной тщательно курировался, попустительство никогда до добра не доводит. На 15 августа под давлением "оппозиции" назначили очередное заседание Донского парламента, опять началась бесконечная агитация партий и политических течений.

По городам и станицам пошла злобная пропаганда. В политической игре сантиментам не место. Происходила тесная смычка донской "оппозиции", Добровольцев и большевиков. Фабриковались ложные, нелепые слухи, волновавшие не только население, но достигавшие и до боевой линии. Были использованы все возможности, чтобы заронить в казачьи души искру сомнения и вызвать недовольство Донской властью. В общем, шла интенсивная работа на разрушение, умело прикрываемая как лозунгом — горячей любовью к Дону. "Мертвая зыбь" непрекращающихся политических заседаний утомляла, отнимала время, убивала веру в победу. Мелькали фамилии оппозиционеров: Агеев, Назаров, Дудаков. Харламов, Сидорин, Уланов, Скачков, Семилетов, Бабкин, Семенов, Гнилорыбов и несколько других. Одни из них впоследствии остались на службе у большевиков, другие, раскаявшись, вернулись в Совдепию уже из эмиграции.

Многие утверждают, что нет на свете более разумных и одаренных людей, чем русские. Взятые отдельно, они удивительно толковы и симпатичны. Соединенные вместе под чьим-нибудь умным и честным предводительством, они способны на большие дела и даже чудеса. Но, если те же русские соберутся самостоятельно для решения больших государственных или же просто своих маленьких дел, то часто они обращаются в беспастушное стадо.

Мгновенно появляется чрезвычайная важность, крикливая самоуверенность, граничащая с невежеством, тупое упрямство, месть по личным счетам, пренебрежение к чужому мнению, придирки к каждому ошибочному слову и предвзятое решение, дать скорее провалиться всему делу, чем согласиться с правотой своего противника. Достаточно вспомнить памятный 1917 год — расцвет всяческих "уговариваний", митингов, потоков праздных слов и бесконечного количества самых невероятно бессмысленных резолюций.

Не было исключением, что ораторы, высказывавшие диаметрально противоположные мнения — награждались аплодисментами совершенно в одинаковой степени. Случались и более курьезные эпизоды. На одном собрании был проголосован какой-то вопрос, принятый всеми присутствовавшими единогласно. Минут через десять, председатель поставил тот же вопрос, но в обратном смысле и… результат получился поразительный — он также был принят всеми единогласно. Когда же все разъяснилось, то вышел большой конфуз. Так что демократия творит на русской земле чудеса! Люди беспринципные, хитрые, ловкие, сознательно играющие на демагогии, метко подмечают эти стороны народовластия и, действуя на них, обращают всякое собрание в слепое и послушное орудие для своих достижений.

Что-то подобное творилось и сейчас. Самозваные демократические комиссии, не получая должного отпора, бродили по разным военным учреждениям, громко требуя ревизии дел и предоставления всевозможных документов и вообще всюду совали свой нос (даже в дела штаба) без всякого толку. Когда же им предоставляли текущие дела, то они смотрели на них оторопело, как гуси на молнию. Все у них валится из рук, и они просто не знают, за что взяться. Штаб будто сложное механическое устройство, какие любят мастерить умельцы. Сложное сочетание частей, работающих вместе. Моя работа и обязанность состояла в том, чтобы этот механизм работал настолько гладко, насколько это возможно.

Пользуясь наступившей неразберихой в наших штабах немцы в очередной раз заняли выжидательную позицию и прекратили снабжение Дона оружием, снарядами и патронами. Они, надо полагать, опасались, что в случае, если политические партии, настроенные союзнически и антигермански одержат на Круге победу, то оружие, выданное ими, может быть, если не пущено в действие против них, то обращено в их сторону. Для казаков это решение немцев было крайне тяжелым ударом

Замечательно то, что тогда еще тайно в Ростове существовал нелегально красный "ревком" (Ростово-Нахичеванский комитет РКП(б)), раскрытый нами позже. В своих прокламациях он также призывал свергнуть Правительство и передать власть трудовому казачеству. Словно под копирку списано с требований наших "оппозиционеров!" Все они деспоты и единственная разница между ними в том, что одни дерутся за то, чтобы завладеть властью, а другие — чтобы её сохранить.

Страсти разгорелись еще сильнее, когда в предвыборной кампании приняли участие и Российские политические партии, обжившиеся за казачьей спиной. Они повели свою обычную узко-партийную борьбу за первенство и торжество политической программы своей партии.

Но об этом до меня пока только долетали отдаленные слухи. Поезд резво катил вперед, за окном в горячем ветре дрожали голубые дали донских степей. Дождя не было уже много дней. Врывающиеся в вагон порывы ветра пахли полынью. 31 июля я, наконец таки, прибыл в штаб-квартиру прославленного генерала Мамонтова и мог всласть полюбоваться на его знаменитые усы. Да, наш геройский генерал вызывал уважение, причем не только своим умом и волей, но и авторитетным внешним видом.

Жарко. Жара была липкой, как патока, так что даже дышать было тяжело. Сражение будет кровавым. Как там у Киплинга? " Битвы, стычки, стон и пламень, А в конце надгробный камень. Надпись высек молоток — Приговор печальный, скорый;«Здесь лежит глупец, который Покорить хотел Восток»." Не хотелось бы для себя подобной судьбы… Летучие казачьи отряды, вселяя страх в сердца врагов, маячили на рыжих буграх, окружающих город, истребляли вырвавшиеся вперед группки неприятелей и после этого мгновенно пропадали в тучах желтой пыли. Все наши бойцы — суровые мужчины, не выпускающие из рук оружия ни в зной, ни в стужу, люди на закаленных в сражениях конях. Молодежь мы отправили в учебки. Вдали расстилаются ровные поля, темными массивами виднеются сады, далее лежали городские окраины. Но надо было торопиться. Наше наступление застопорилось, с прибытием Сталина, действующие против нас войска Советской республики к этому времени совершенно изменились. Теперь к огромной численности у красных добавлялось еще и неплохое качество.

Разбивши за Волгой чехословаков, большевики направили лучшие свои полки для борьбы против Дона, с целью, во что бы то ни стало, в самый короткий срок покончить с восставшим Донским Войском. Уже в конце июля Советское правительство было весьма обеспокоено событиями, происходившими на Дону. Целый ряд неудач, постигших красноармейские войска в боях с Донской армией и работа Донского Правительства, направленная к воссозданию жизни в Области на началах народовластия, законности и правопорядка, убедительно свидетельствовали, что большевики имеют дело не с бунтом и вспышкой непокорной кучки "контрреволюционеров", офицеров, помещиков и, вообще, "буржуев", а с доподлинно всенародным освободительным движением, направленным на борьбу с Советской властью.

Так что до подхода новых элитных красных полков приходилось отчаянно спешить. Микроскопическое "окно возможностей" стремительно сжималось. К счастью у меня уже было почти все готово, на тропе войны за мной не заржавеет. Все на мази. Еще когда я был начальником штаба, то вся разведка была в моих руках, в том числе и Царицынское направление. Были у меня и свои агенты в городе, была и связь с местным белым подпольем. Более того, оказалось, что за банальную взятку из красных тюрем можно было выкупить любых нужных мне людей. Подполье лихорадочно собирало в городе взрывчатку, оружие и информацию.

В том числе, мне удалось выйти на служащий Советской власти "интернациональный" китайский отряд Вэй Линя (по прозвищу Лесник). Этот выходец из северной провинции Ганьсу, мало того, что был земляком моего Шэн Сю-Чена, но вдобавок и его хорошим знакомым еще по постреволюционному Китаю. А тридцать человек новых наемников для меня оплатить не проблема. 1 августа Шэн Сю-Чен навестил своего земляка, они покурили опиум из трубки, переходящей из рук в руки, и обо всем прекрасно договорились. 2 августа к царицынским белогвардейцам через посты Вэй Линя проследовали несколько подвод с взрывчаткой (в основном удобрения — мешки с селитрой), оружием и несколько моих людей для связи с подпольем.

Кроме общих задач, я решал вдобавок еще и частные. Так мной была поставлена задача заблаговременно найти подходящие, небольшие, но относительно новые и быстрые суда, среди находящихся в Царицынском порту, подобрать для меня умелого и надежного капитана, штурмана и моториста. Оплата намного выше рынка, но языком сильно болтать нельзя. Предусмотрен был и захват ближайших складов запчастей для паровых судов. Наше путешествие предполагалось длительное, через всю страну — по Волге и по Каме до Перми, а оттуда на реку Чусовую до Первоуральска. Все по красным тылам, так что необходима была автономия и возможность ремонта по ходу дела. Один из отрядов местных белогвардейцев, под предводительством карлика-звонаря из церкви, должен был при нашем наступлении захватить нужные мне пароходы в порту и не дать им уйти.

Царицын защищали многочисленные, но разномастные воинские части. Некоторые красногвардейцы были обвешены оружием до такой степени, что в буквальном смысле не могли: "ни вздохнуть, ни пернуть". Представьте себе типичный портрет подобного "красного героя революции": на поясе у него сразу две кобуры с револьверами. Но этого ему показалась мало, и он, вдобавок, навешал туда же несколько тяжелых гранат. Туловище у него густо обмотано пулеметными лентами, не знаю зачем они ему понадобились. Кроме этого, за спиной висит винтовка, а то и сразу две.

Вид таких людей в городе никого не удивлял, когда в тоже время рядом соседняя красная часть испытывала жуткий дефицит оружия, и из бойцов половина никогда до этого винтовки в руках не держали. На предложения поделится винтовками, командиры обвешанных оружием с головы до пят "орлов", как правило, отвечали: «Лишние винтовки, конечно же, есть, но они понадобятся нам, большевикам, чтобы расправляться с партией жидов-коммунистов». Вообще, тут люди слабо разбирались в политике и на вопрос: "за что они воюют?" Могли запросто ответить: "за власть Советов", "за народ" или "за Интернационал". Добавлю, что даже бандитские атаманы Махно или Григорьев, зачастую своими отрядами входили в Красную Армию, а потом так же легко из нее выходили.

Наше наступление мы назначили на 3 августа на 12–00. Раскинувшийся длинной полосой вдоль реки Волги Царицын был крайне уязвим для нападения в любой своей части, если бы не громадное количество красных бойцов, защищавших этот город. Атакуя в лоб, нам бы пришлось умыться кровью. Поэтому мне пришлось пойти на хитрость, применяя приемы из арсенала знаменитого батьки Махно. Нестор Махно безусловно был весьма незаурядной личностью этой многострадальной эпохи. Боевая тактика Махно могла родиться именно в период Гражданской войны. Смекалка крестьянского вождя озадачивала даже опытных кадровых военных. Конечно ему в этом помогало огромное количество самого современного оружия и боеприпасов, захваченных его людьми на украинских складах.

Махновские отряды, пользуясь пулеметными тачанками, громили полки и дивизии, которыми командовали опытные военные специалисты. Партизаны русско-французской войны 1812 года были часто вооружены вилами и топорами, но и отлично вооруженные махновские отряды тоже вели свою партизанскую войну в условиях куда более сложных. Махно как личность, махновщина как социально-политическое явление, тактика боевых действий махновских отрядов требуют серьезного внимания. Вот я и воспользовался некоторыми наработками "батьки".

К назначенному нами сроку к главным оплотам советской власти Царицына: ревкому, красногвардейским казармам и ж/д вокзалу мои агенты подогнали подводы с взрывчаткой. Мой чудо-порошок при высыхании, а сейчас летом это было делом получаса, становился неустойчивым и само детонирует от любого колебания, даже от полета мухи. Но мы этого не допустим! Спрятанные в подводах фаянсовые тарелки с порошком детонатором были снабжены карманными часами с заводом, которые должны были пробить в полдень, вибрировать на тарелке и тем самым взорвать взрывчатку

Кроме того, в город уже просочились большие отряды калмыков Джа- Батыра, под видом краснокитайцев, около 500 человек. Каждый из них хотел заполучить шанс убить пару-другую красных ублюдков. Калмыки люто ненавидели большевиков, за резню устраиваемую в кочевьях иногородними. А мускулы у степных витязей были железными, буграми перекатывались по спине, широкой груди и сильным рукам. Но и это было еще не все.

Накануне в город въехало много повозок, высоко загруженных сеном. Под сеном были спрятаны пулеметы и пулеметчики консультируемые хорунжим Гульновым, отвечающим за эту часть моего плана. Эти повозки рассредоточились по всему городу, поближе к местам размещения частей Красной армии. Кроме того, к фронтовым заставам под видом крестьянских свадеб или похорон, в соответствующих процессиях мы перебросили множество наших переодетых людей, в изобилии проникших в районы расположения большевистских войск и частей. На чердаках стратегически расположенных домов белыми подпольщиками были оборудованы пулеметные гнезда и стрелковые позиции. Приблизительно таким образом Нестор Махно взял огромный Днепропетровск. Или еще возьмёт…

Теперь мы раздавим "товарищей", как яйцо. И тогда многие племена и орды "красных дикарей" крепко задумаются, стоит ли им продолжать выступать против нас.

Все запланированное прошло как по маслу. Это красные — ленивые ублюдки из той породы, которая не видит дальше донышка своей кружки с самогоном. В полдень, при первых взрывах со всех сторон на большой скорости с оглушающим гиком в город ринулись знаменитые тачанки, в которые были впряжены упитанные и красивые кони и Мамонтовские кавалерийские отряды. Одновременно, по всему городу, бешено, на расплав стволов, задолбили пулемёты, спрятанные под стогами сена и зазвучали выстрелы наших краснокитайцев из калмыков и китайских наемников.

После серии взрывов, нанесших красноармейцам большие потери и посеявшие панику (а испуганный враг уже наполовину разбит), заработала казачья артиллерия и пошли в бой пехотные полки. Для красных, испугавшихся подобно зайцам, это стало катастрофой. Это был не бой, а бойня. То был Судный день огня и страданий. Паника быстро перешла в полный разгром, красные части всюду терпели поражение. Стреляли как снаружи, так и изнутри, отовсюду раздавались громкие возгласы о предательстве. На улице раздавался топот лошадей, слышны были пулеметные очереди, гул пушек и одиночные винтовочные выстрелы.

Армия генерала Мамонтова обстреливала с высот город, а наши диверсанты подавляли с тыла артиллерию противника. Бронепоезда большевиков не вышли из депо, а броневые автомобили в своем большинстве не покинули гаражей. Снаряды попадали в магазины, в частные дома и вызывали пожары. Началась кутерьма, беготня, суматоха… Город, атакованный с десяти точек с невероятной отвагой, был захвачен. Мы раздавили ублюдков. Им конец. Казаки с красногвардейцами расправлялись беспощадно. Красное зарево полыхало по всему небу, по соседству строчили пулеметы, слышен был множественный визг винтовочных пуль. Обескураженные красные армии бросились в панике отступать на север и на юг, пытаясь спастись, а в город входила казачья армия генерала Мамонтова.

Когда еще стрельба продолжалась, я повел наш "золотой конвой" в порт. Времени терять совершенно не хотелось. Большевиков все равно намного больше, чем казаков, и как только они успокоятся, то смогут легко отбить город обратно.

По тихим переулкам я пробирался к порту, и видел, что "сознательные рабочие" вовсе не хотели сражаться с нами, напротив, воспользовавшись падением Советской власти, пролетариат первым делом бросился грабить магазины и военные вещевые и продовольственные склады. Пока казаки продолжали гнать из города красноармейцев, простой народ не терялся. Многие магазины и склады уже догорали, а возле них были навалены огромные кучи спасенных от пожара вещей: пальто, мужские и женские платья, каракулевые и котиковые шапки, кипы разных тканей, ботинки и калоши.

Вокруг этих вещей толпами стояли люди, по очереди получали от своих родственников-грабителей "подарки". Вот на одну по виду совсем деревенскую бабу напялили меховую шубу, а голову покрыли огромным шерстяным платком. Баба вся просияла и сказала: "Спасибо, хлопцы, за подарок", она села на свою телегу и быстро умчалась, как бы боясь, что от нее потребуют деньги за такие дорогие вещи. Такую же картину я увидел возле гостиницы "Парижъ", где бедняки сами себе раздавали награбленные комиссарами шубы, каракулевые шапки, сапоги, ткани и продукты. В толпе добытчиков я встретил рабочих, крестьян и городское мещанство, голытьбу.

Эта пестрая толпа радовалась, что впервые в жизни напяливали на себя драгоценные вещи, о которых они и мечтать не могли. Конечно, никто из них не думал о том, морально или аморально участвовать в этом шабаше.

Тут же на столбах и театральных тумбах, как бы в укор грабителям, были вывешены приказы Реввоенсовета Красной армии. В этих приказах запрещались всякие грабежи, нарушения гражданских прав и свобод. Так же в этих же приказах отмечалось, что погромы и антисемитские выступления будут караться строжайшим образом. И тут же рядом висели списки людей с преимущественно русскими фамилиями: "нижепоименные лица и после 1 января 1918 года имели и хранили при себе оружие, за что и были расстреляны."

Трупы красных в изобилии валялись грудами на улицах, над ними роились мухи, и бродячая кошка лакала кровь из набежавших лужиц. Тяжело раненые большевики часто визжали как неудачно забитые свиньи. Собака прошмыгнула мимо, таща в зубах что-то черное и сочащееся. Алая кровь щедро обагряла мостовую. Пахло как на бойне…

Скоро я привел свой "золотой" караван в район порта. Город стоял на реке, но Волга, пока еще не перекрытая громадой плотин, казалась мне мелководной и совсем ничтожной. Небольшие баржи, давно состарившиеся, с полинявшей краской, с худыми окривевшими мачтами ходившие вдоль и поперек реки, перевозившие пассажиров за двадцать копеек, во множестве приветствовали меня. Мой большелобый карлик, хоть и слишком часто вытирал рукавом нос, но меня не подвел.

Мало того, что он захватил два подходящих парохода, привел мне необходимых речных специалистов, но и подогнал большую толпу рабочих, то ли пленных, то ли добровольцев. Они должны были обеспечить нам погрузку. По военному времени толпа состояла большей частью из женщин и подростков, заменивших теперь на всех работах мужчин. Они были одеты в мужские рабочие блузы и штаны, ругались и сквернословили по мужскому, ходили развязной походкой, сплевывали сквозь зубы и сморкались в кулак, так что трудно было признать в них девушек, женщин или матерей.

Впрочем, это все меня не касается. Специалисты проводили пока ревизию трофейных пароходов, а толпа пока опустошала речные склады запчастей, продуктов и топлива и сносила эти грузы к пристани. У большевиков тут всего много. Не до хрена ли им столько будет? Все работают, спешат, всеми руководит одна лишь мысль — не отстать от смены, не опоздать, точно в этом заключается вся судьба человека. А тем временем в городе продолжались бои, постепенно отдаляясь к северной или южной окраинам. Интересно, сам Сталин уцелел? Впрочем, что ему сделается, такие люди в воде не тонут и в огне не горят.

Через пару часов наши мореманы все же определились с пароходом. Небольшое, но быстрое судно "Ермак" вполне удовлетворило наши нужды. Началась погрузка грузов на пароход, а я пока послал вестового с письмом к генералу Мамонтову, что обстоятельства требуют моей поездки в тыл к красным, задание это сверх секретное, поэтому теперь город и фронт он должен был оборонять самостоятельно, так же как действовал до моего приезда. Кроме трех моряков, на небольшой корабль могло поместится еще 11 человек, включая меня самого. С помощью звонаря и моего личного помощника есаула Уварова на всех же уезжающих тут же в порту мы выправили новые царицынские документы. Печати в здании порта остались, так же как и бланки. Фотографии пока по революционному времени на мандаты не требуется. Большинство из своих офицеров в тыл к красным я не повезу, больно уж у них величественная осанка выдает военных. Да и на лицах так и написано по 10 классов образования, что по нынешним временам чревато смертью. Парочку еще можно взять, но не более того.

С собой я взял трех шоферов во главе с Ефимом (механики всяко пригодятся в помощь мотористу при возможном ремонте), есаула Уварова, для оформления всевозможных бумаг (дореформенная грамотность у меня так и хромает), и хорунжего Гульного за пулемет. К ним Джа-Батыра с Аюкой и еще трех калмыков. Нужных мне людей когда бой стал стихать мне удалось выдернуть к себе через вестовых. Вот и вся моя команда. Надо будет тихо проскользнуть через огромные Советские территории не вызывая особого шума. Калмыки же под видом китайцев пока поработают кочегарами. Работа тяжелая, но им не привыкать. Бери больше — кидай дальше!

Остальные мои люди пока побудут под опекой генерала Мамонтова и будут ожидать моего возвращения. Капитан Терентьев за ними присмотрит, особенно за разросшимся отрядом китайцев наемников. Трюм маленького парохода скоро был полностью заполнен, ещё треть припасов, мы складировали на нижней палубе, и даже в каютах. Приставать к берегу, пополнять запасы, чревато. Воду же можно пока брать за бортом и кипятить. Бункеры углем забили до отказа. Естественно, что ящики с золотом снаружи мы завалили продуктами и прочим барахлом, так что при первичном осмотре судна ничего подозрительного бы не обнаружили. Золото — очень плотный металл, двести килограммов уместится в стандартном «дипломате». Так что одна тонна с третью — это меньше одной десятой части кубометра. Как говорится, "темна украинская ночь, но сало нужно перепрятать". Мало ли что… Цена неудачи — неминуемая смерть. Враг не пощадит.

Два комплекта бумаг на судовой груз удовлетворили бы любого проверяющего. Для красных мы везем продукты из Царицына в Пермь (и даже чуть дальше в Чусовую), для белых тот же груз, но уже с Дона в Первоуральск. При наличии пулемета и оружия от маленьких лоханей мы могли отбиться, а от больших просто уйти, используя свое преимущество в скорости.

К вечеру, когда в городе то тут то там спорадическая стрельба то утихала, то разгоралась, мы, отвязывав швартовочные тросы, отплыли на пароходе на север, сопровождая ценный груз, на встречу новым приключениям. Город за кормой заволокло дымом.

К сожалению, впоследствии я узнал, что казакам отстоять Царицын не удалось. Мы проскользнули буквально в последний момент, вскочили на подножку отъезжающего поезда. Большевики, уже правящие Россией почти целых 10 месяцев, подняли против Дона всю страну. Как я уже говорил подготовка к наступлению на Дон началась уже в конце июля. Тогда Советская власть приступила к увеличению и переустройству своей армии на общевоинских началах, путем всеобщей мобилизации граждан.

Поэтому, уже в августе месяце, Донской армии пришлось вести борьбу с войсками, сведенными в высшие организационные единицы — дивизии, руководство которыми было возложено, при помощи корпуса комиссаров, на специалистов военного дела, кадровых офицеров Русской армии, с войсками прекрасно вооруженными и обмундированными и обильно снабженными технически, с войсками, в которых любое неисполнение приказаний каралось смертной казнью. Заботились и формировали новую Красную армию толпы предателей, офицеры генерального штаба и известные русские генералы: Брусилов, Парский, Клембовский, Гутор, Лебедев, Верховский, Балтийский, Каменев, Вацетис и многие другие. Вот так чудо-офицеры, принёсшие присягу и клятву охранять императора и повиноваться его приказам! Пусть навеки будут прокляты имена этих негодяев! Предательство — страшная штука, и расплата за него тоже ужасна, большинство из них позже получило по заслугам.

Общая численность большевистских войск, действовавших на Донском фронте, в августе месяце достигала свыше 70 тыс. бойцов, более

230 орудий при 450 пулеметах и все продолжала увеличиваться. При этом я учитываю только штатные (кадровые) части. Кроме того, большевики располагали на Донском фронте значительным количеством разных отдельных полков, сборных команд и отрядов, частей особого назначения, карательных отрядов и тому подобное, что не поддавалось точному учету, но что, в общем, составляло еще не менее 40 тысяч человек. Итого получается 110 тысяч.

Почти четверной численный перевес противника, огромное преимущество в артиллерии и технических средствах, делали положение казачьего фронта бесконечно тяжелым. В борьбе с многомиллионной массой русского народа, казаки ниоткуда не видели себе помощи. Временами они падали духом. Всяким таким моментом искусно пользовались большевики, каждый раз усиливая среди казачества свою злостную агитацию.

Но пока меня это пока не волновало. Предстояло тяжелое и опасное путешествие на красный север. Опять все мы, вспоминая прошлое, переоделись под большевиков.

Новый день встретил меня жаркой летней погодой, за иллюминатором примерно +27 градусов и на небе ни облачка. После завтрака продолжили свой курс на северо-восток, в сторону многочисленных проток, заводей и островков.

Плыли против течения, да ещё и с сильно гружёным кораблём. При таких условиях даже опытному капитану, вроде нашего морского волка Васильева Федора Игнатьевича, сложно удерживать корабль, на по-летнему обмелевшей Волге, но пока он справлялся. Швартоваться нам не нужно, судно будет стоять на якоре на глубине. А если нам нужно будет высадится на берег, то мы просто используем спасательные шлюпки.

Пока нас никто не беспокоил, и шли мы бодро, кочегары калмыки давали жару. Рейс обещал быть весьма интересным. В обед аппетита почти ни у кого не было, но урчащие животы заставляли заталкивать в себя еду через не хочу. Во время приема пищи мы опять для тренировки убрали из обихода слово "господин" и перешли на обращение "товарищи".

После обеда до вечера просто сидел на палубе на одном из ящиков, потягивал холодный чай и слушал бессмысленный трёп своей группы. На курорт не похоже, от дымящейся пароходной трубы везде оседала мелкая угольная пыль. Проведешь рукой по переборке, а ладонь становится черная. Пока делом был занят, то вроде и ничего, а как появляется свободное время… всё думки, думки, мать их за ногу. Зачем я пустился в этот опасный, неверный путь, оставив свой теплый угол, гнездо уютное? Что я делаю? Куда плыву? Откуда берутся силы, упорство необычайное? Вопросы, вопросы… Я постарался отогнать прочь сомнения. Все пройдет, как надо. Ночью, расставив караулы пошел вниз спать.

Утром, проснувшись, в первую очередь увидел потолок корабля, я всё ещё лежу на верхнем топчанчике в своей каюте. Слышалось потрескивание и скрип переборок, сильно разбавленные шумом волн за бортом, где-то совсем рядом мерно урчала и строптиво порыкивала паровая корабельная машина. Хотя какая на этом маломерке каюта, так кубрик ниже ватерлинии, недалеко от бункерной ямы, в помещении восемь коек в два этажа. Рядом такой же для команды, в которую мы разместили еще шесть человек. Гармония!

Потянулись тревожные дни, движемся вперед по основному руслу. С учётом течения скорость нашего юркого корабля составляет 12–15 километров в час. Ползём как черепахи, но что есть, то есть. Машина на перегретых подшипниках пока работает без остановки, капитан отлично знает фарватер в этих местах, так что идем вперед даже ночью. На третий день пути по левому борту мы увидели Саратов. К городу не приставали, но тепло пообщались с командой местного пароходика, также плывущего на север. В Саратове все спокойно, никакой гражданской войны и волнений, устойчивая Советская власть. Мы сказали, что движемся в Самару за грузом, а потом отвезем его в Астрахань. Вот и все треволнения.

Потом пошли уже с перерывами, дабы охладить котлы. В котельном отделении жарко, как в преисподней, навскидку градусов сорок пять, пот сразу градом. Сызрань, Самара, Ставрополь (Тольятти), Симбирск (Ульяновск), Казань, Пермь, за 20 дней мы проплыли бо́льшую часть пути. Как я и предполагал, речной путь действительно оказался самым безопасным. Слава богу, что плотин сейчас нет, как и шлюзов. Хотя летом здесь запросто можно было посадить посудину на мель возле какого-нибудь из многочисленных островов. Но выбора не было. Это Россия, где можно полдня плыть и не встретить жилья, особенно к северу от Москвы.

Лишь изредка нам по пути встречались другие суда, на которых люди плыли, так же как и мы. Но идти на контакт никто не спешил, поэтому чаще всего мы просто проплывали мимо друг друга. Но так даже лучше. Хотя в верховьях Волги было неспокойно. Тут царил сущий винегрет. Обстановка была беспокойна в Симбирске, переходящем из рук в руки, и в Самаре, там после ухода чехов, боролись меньшевики, эсеры и красные. Казань в начале августа у красных отбил Волжский корпус Каппеля, где тот захватил половину золотого Запаса Российской империи и массу оружия с ижевских заводов. В Свияжске наступающие белые нашли сооруженный красными памятник Иуде, с лицом Троцкого. Но, скоро подоспели латыши, белых выбили из Свияжска. Гипсового Иуду они разбить не успели. Жаль… А вот в Перми пока еще были большевики.

Тут нам пришлось выслать шлюпку в город, чтобы найти себе лоцмана для Чусовой, так как наш капитан и штурман не могли нам обеспечить нормальное прохождение этих мест. По лезвию ножа хожу… Штирлиц, мля. Одно неверное слово и хана, провал со всеми веселенькими последствиями. С другой стороны, куда деваться-то? Заодно и закупили здесь дров, для прожорливых топок. Старый мир умер, на смену ему пришёл другой, злой и жестокий, теперь каждый сам устраивал свою жизнь как умел. Мандатами посветили, но все обошлось, у речников своя каста, они работают при любой власти. Хотя наш капитан предоставил новому красному начальству в порт судовую роль и кучу других бюрократических бумажек, но визита парочки прытких активистов на борт мы не избежали. Говоривший с ними Уваров (как самый грамотный в нынешних реалиях) скоро пришел ко мне.

— Угольная пыль! — фыркнул есаул. — Они сказали, что в трюме у нас угольная пыль попала на наш груз из продуктов. Он великодушно дали нам разрешение оставить половину продовольствия у них.

Если вы думаете, что пиратство вышло из моды с тех пор, как типы вроде Моргана и Черной Бороды сошли со сцены, то вы просто не видели обстановки в Советских краях. Здесь подобное было что-то вроде спорта. Мне были прекрасно известны такие штучки, к чему-то подобному я и готовился. Можно было согласится с таким шантажом или же заплатить этим нечистоплотным личностям, благо бюджет на такие неприятности мной был предусмотрен. Но все же хотелось обойтись без этого. Нечего прикармливать разную сволочь. Дашь одним — придет еще куча таких же. В это время послышался громкий стук по дверной коробке. Я остался стоять в тесной каютке.

— Войдите, — сказал Уваров.

Двое вошедших выглядели как портовые рабочие — причальщики, как их называли на Волге. Они были одинаково экипированы в поношенные, запачканные брюки и куртки, которые в девичестве были темно-синего или черного цвета, но теперь, дожидаясь заслуженной пенсии, были в линяло-пыльную крапинку. Впрочем стандартные красные повязки "истовых революционеров" были в наличии. У нас самих точно такие же. Пропотевшие, измятые шляпы были ухарски надвинуты на лоб, скрывая их глаза. Более низкий из этой двойки, со смуглым лисьим лицом, был очевидным лидером. Сверкающий под глазом синяк нарушал шаловливое выражение его лица, и при более внимательном рассмотрении можно было заметить набухающие покраснения вокруг скул и носа. Видно было, что бьют этого наглого типа достаточно часто. Вожак без приглашения уселся на нижнюю койку и ощерился, показывая нечистые поломанные зубы:

— Здорово, товарищ старпом, не возражаешь насчет снова поговорить?

Второй рабочий, явный телохранитель, крепкий, дородный молодец, с нависшими бровями, сломанным носом и толстыми ушами, встал позади него. С моей волосатой грудью под грязной тельняшкой и рабочими штанами, я был для них просто одним из судовых матросов, и они не обращали на меня особого внимания. Тут на маленьком пароходике особо не уединишься, места мало. Меня это устраивало, так как давало время полюбоваться колоритной наружностью наших визитеров, которая напоминала мне низкопробных негодяев из дешевых книг в мягкой обложке. Уваров бесстрастно посмотрел на них, как на пустое место:

— Что вам надо?

— Не стоит грубить, товарищ, — ответил Лисья Морда. — Мы пришли помочь вам с разгрузкой. Рабочие голодают…

Ну, если вместо работы всякие буйные революции устраивать, так смело зубы можно на полку класть. Сами виноваты. Просто удивительно, как белые территории — так нигде нет никакого голода, как красные — непременно царит жесточайший голод. И если меня спросят, я скажу, что вот эти двое выглядели отнюдь не как рабочие, а как парочка сладких петушар. Кончики моих пальцев покалывало. Возможно, это и были проблемы с циркуляцией крови, но я давно заметил, что эти покалывания служили четким индикатором того, что мне втирают чушь собачью.

— Вы явились сюда — без моего разрешения, заметьте, — Уваров прекрасно играл роль старпома. — А теперь скажите, что мешает мне выкинуть вас с трапа за это вторжение?

— На вашем месте, товарищ, я бы этого не сделал. Вы можете расстроить наших геройских пролетариев. А они очень впечатлительны к угрозам насилия. Мы не ищем неприятностей, а в ваших интересах поскорее стать под разгрузку и убраться отсюда. Вам не нужна задержка, а мы в два счета уберем лишний груз. Одно ваше слово, и наша пролетарская бригада будет на борту.

Этих двух шутников ждало у нас немалое разочарование. Они могли думать, что проникли на борт незамеченными, но вся наша команда знала о возможности нежелательных посещений, и отсутствие вахтенного у трапа не означало отсутствия должного наблюдения. Эти двое заерзали, ожидая ответа. Самое время вмешаться.

— Какие-то неприятности, старпом?

Лисья Морда обернулся, с удивлением обнаружив меня все еще стоявшим в сторонке. Его телохранитель резко развернулся на каблуках и сделал угрожающий шаг в мою сторону так, что мы чуть не столкнулись. Меня окатило несвежее дыхание с чесночным перегаром. Кажется, этот тип вообразил себя боксером. Простые люди всегда были склонны регулировать свои обиды кулачным боем. Раньше или позже появится тот, кто действительно знает бокс, и сотрет широкую улыбку с его лица. Эти докеры и грузчики не мелочь пузатая, они связаны с каждой аферой и надувательствами, которые происходят в этом речном порту. Я уже упоминал, что сейчас в войну практически везде (даже грузчиками) работают женщины, а мужики предпочитают заниматься бандитизмом под флагами разных цветов (в основном красным).

— Предлагаю вам отозвать вашего пса, товарищ, — недовольно произнес Лисья Морда, и, уставив на меня свои крысиные глаза, сказал: — Это разговор не для лишних ушей, парень, так что тебе лучше ускакать отсюда. Уверен, что мой друг, Тимофей, с удовольствием поможет тебе вылететь в дверь, если ты не найдешь ее сам.

Пора заканчивать, а то эта парочка возомнила себя бессмертными.

— Это скорее выглядит как попытка ограбить нас и заставить голодать наших товарищей на фронте. Это контрреволюция! — Я надеялся, что громовой голос и свирепый взгляд были достаточно убедительны. — А впрочем, если вы оставите нам расписку за изъятый груз, то мы не будем возражать, — сказал я примирительно в завершении.

Они были все же опасными людьми, и не стоило перегибать палку. Последние мои слова усыпили бдительность. Парочка "пролетариев" расслабилась, широко улыбаясь. Они уже в мечтах пожинали вечную благодарность своих прихлебателей, бесплатную выпивку и лучших девочек на выбор. Если последние им нужны, в чем я очень сомневаюсь.

Я же просто достал из под подушки на койке уже заранее приготовленный для работы Маузер с глушителем. Пок, пок и два трупа. Выкуси, твари! А счастье было так близко! Но, они заслужили только это. Это крутые места, красные территории, область беспредела. А для излишне буйных, у нас есть свои методы. Как говорят мои китайцы, тигр в любых условиях остается тигром, и не надо дергать его за усы.

Потом я вызвал Джа-батыра и его калмыков и приказал притопить эти два тела с грузом по-тихому в реке и всем интересующимся их судьбой говорить, что мы дали товарищам много денег и они ушли делиться ими с друзьями. Или же пошли выпить в одно уединенное место. Пока мы стояли у причала этот ответ всех удовлетворил. А дежурный вахтер в порту не обратил на наши шалости по утоплению тел у дальнего борта никакого внимания.

К счастью судоходство для уральских заводов тут было всегда достаточно оживленным, так что лоцмана мы нашли очень быстро, сейчас их множество сидело без работы. При новой власти, в результате всеобщей разрухи, количество квалифицированных людей превышало количество соответствующих рабочих мест. Так, что мы стремительно отплыли, оставим местных припортовых пролетариев самих разбираться с этой некрасивой историей. Нам же некогда. Время сейчас горячее, революционное…

Скоро вошли в Чусовую. Тут плыть уже было тяжеловато. Чтобы преодолеть некоторые перекаты, приходилось оказывать помощь машине, заводя тросы на берег, и мы продвигались вперед, накручивая их на судовую лебедку. Адова работа. Кроме того где-то здесь проходила линия фронта. Не то чтобы из-за этого я плохо спал, — но даже дракон опасается змей на их собственной территории. Но все же через семь дней после выхода из Перми мы пристали к пристани Первоуральска. Здесь, с июля 1918 года, воспользовавшись проездом на восток чехословаков, властвовали небольшие отряды уральских "казаков". Здесь же меня догнали известия о покушении на Ленина и ранении «вождя мирового пролетариата».

В тусклом свете электролампочек я побеседовал с местным начальником, бравым есаулом Шайтановым, обладателем роскошных усов, восседавшим за огромным столом, уставленным тяжёлыми бронзовыми чернильницами, кожаными бюварами и прочими причиндалами, радовавшими сердце истинного бюрократа. Я предъявил ему спрятанное в одежде офицерское удостоверение и представился как полномочный посол Донского казачьего Атамана Краснова, прибывший для ведения переговоров о союзе с Уральским казачьим войском. Мое имя как третьего человека на Дону гремело даже здесь! В силу тех обстоятельств, что я постоянно участвовал во всех совещаниях Донского и Добровольческого командования, а потом, при обострившихся взаимоотношениях, зачастую, был официально ответственным представителем Атамана Краснова и, значит, Дона, мне к олицетворению своей фигурой Всевеликого Войска Донского было не привыкать.

— Прошу к столу, отведать чем бог послал! — восхитился таким знакомством есаул. — Водка заморожена, соленья выложены, лучшие люди города ждут, сейчас пойдут тосты и речи.

За обедом, как бы вскользь, я отметил, что готов купить платины сколько возможно и попросил посодействовать присутствующих, естественно, за деньги. Свести меня с местными артелями и оптовиками. Деньги, и бумажные и золотые, у меня имеются, не так много как хотелось бы, но есть. А платина мне нужна для ростовских заводов. С платиной возможно получение селитры и нитросоединений в неограниченном масштабе. А это пороха, лаки, краски, взрывчатка и высокоэффективные удобрения для сельского хозяйства, в разы повышающие урожайность зерновых и овощей.

Теперь половину времени я сидел и общался с местным бомондом, надувая щеки на бесконечных переговорах и обещая все и вся, а вечером поднимая тосты за успехи белого оружия, а оставшуюся половину, пользуясь своим удобным, хоть и не совсем понятным статусом «гостя», беседовал с представителями артелей и мелких оптовиков, организуя скупку металла. Я мысленно облизывался, чувствуя себя лисом в курятнике. Кроме самой платины мне нужны были и местные специалисты. "Ноу хау" тоже больших денег стоит. Платиновые рудники я и за рубежом найду, а вот знающих технологии людей только тут. Еще Демидов, отмечал, что его "служитель Попов изобрел способ плавить платину, вещь столь мудреную, что даже в просвещенных краях Европы, как-то Франции и Англии, есть мало людей, кои сей секрет знают". За что приказал выдать изобретателю небольшой аванс. Так что простой рабочий в этом деле превзошел умом европейских профессоров!

История открытия уральской платины невольно заставляет вспомнить старую поговорку: "Деньги идут к деньгам, ордена к орденам", потому что самые богатые россыпи оказались сосредоточенными на земле, принадлежащей самым богатым, некоронованным королям Урала Демидовым. Их крепостные рудоищики Ефим Копылов, Емельян Ростигаев и другие выявили на склонах главного уральского водораздела россыпи, получившие название "поддерников", потому что только растительный слой прикрывал огромные богатства — пески, черные от крупных платиновых зерен.

На одном только Мартьяновском прииске, у юго-западного подножия Соловьевой горы, было обнаружено, а точнее сдано хозяевам в 1827–1829 годах 3384 самородка. Самый крупный из них весил около 9 килограммов.

Среднее содержание металла в этих россыпях, не имевших покрышки из наносов, было таким значительным, что рубеж в 100 пудов за сезон, который казался фантастическим, был не только быстро достигнут, но и превышен: в 1830 году добыли на демидовских приисках целых 109 пудов платины.

"Сливки" в верховьях сняли быстро, но добыча не уменьшалась, потому что долины рек оказались богатыми платиной на значительном протяжении. По мере удаления от водораздельной зоны содержание платины уменьшалось, а мощность наносов возрастала, и добыча становилась все более трудоемкой. На протяжении первого этапа освоения платиновых богатств Урала демидовские прииски оставались самыми богатыми и дали тогда свыше 80 процентов всей добытой в России платины — около 40 тонн.

Скоро об моем интересе стало известно и к нам зачастили ходоки из Нижнего Тагила, так как обычных иноземных скупщиков немцев сейчас днем с огнем было не сыскать. Не Рижский рынок на заре перестройки, разумеется, другие масштабы, но для уже постреволюционного времени очень даже серьёзные. У меня была небольшая наценка, местные скупщики платили всего в 2–4 раза дороже официальной мизерной цены (которую после революции установила Москва), особенно много за "светлую" платину (к "темной" все относились с недоверием: продавцы в нее часто подмешивали истолченный вольфрамит). Как я уже говорил, у артелей можно было приобрести металл за 1/12 рыночной цены, крупные монополисты просили 1/3. Так как времени особо в запасе я не имел, то основная часть покупок выходила у меня в среднем за 1/ 4, то есть по 30 тысяч рублей за пуд, так что овчинка выделки стоила.

В основном все спрашивали золото, бумагу брали мало. Золото у меня было немного, всего 1350 кг и скоро у меня уже стало 630 кг платины. Кроме этого, я познакомился здесь с местным горным инженером Савельевым и сманил его с собой, вместе с семьей из трех человек (жена и несовершеннолетняя дочь). Ничего, потеснимся, обратно по течению быстрее пойдем. На все про все у меня ушло 11 дней после чего я распрощался с гостеприимными хозяевами, чтобы сделать им приятное, подписал все бумаги и меморандумы о союзе и сотрудничестве, нагрузил корабль дровами и продовольствием и был таков.

14 сентября мы спешно отплыли опасаясь северных холодов и резво двинули вниз по течению. Теперь скорость нашего парохода существенно увеличилась. Пропуска от белых у меня имелись, но в Перми нам пришлось снова перекрасится. К счастью, лоцмана мы высадили на берег неподалеку от города, куда не решились заходить, топливо и продовольствие пока еще есть. Если Советские власти заинтересуются моей персоной "белого посла" то пусть догоняют. А далее слухи обо мне уже не должны дойти, мы мирные речные перевозчики и к Советской власти относимся сугубо положительно.

По пути у нас были небольшие приключения, но в целом все обошлось благополучно. 30 сентября мы уже миновали Камышин. Поскольку в Царицыне по слухам опять были красные, то следовало озаботится выгрузкой и тайным пересечением линии фронта. Расплатившись с нашей речной командой и поблагодарив их, мы 1 октября причалили к берегу в пустынном районе и оставили наш верный пароход "Ермак" на волю случая. Судовая команда взяла шлюпку и отправилась вниз по течению, дай Бог им здоровья или не давай — теперь невелика разница, а мы остались. Нас было всего 11 человек (если не считать семью инженера Савельева), а груза и оружия почти 750 кг. Пришлось искать лошадей или подводы. Кроме всего прочего мы должны были обеспечить пересечения нашего драгоценного груза через линию фронта. Послали водителя Ефима, как самого внушающего доверие своим простецким видом человека, на разведку в ближайшее село рыбаков. Заодно он узнает для нас новости. Кое-что я помню из курса истории России, но более того. А наши казачьи части на реке Медведицы должны быть отсюда не так уж далеко.

Скоро Ефим явился обратно, наняв две подводы, с помощью которых мы как простые советские люди доставили свой груз партиями в деревню Ивановку. Здесь же я узнал и свежие новости и даже с «леденящими душу» подробностями. Как я уже упоминал с момента моего ухода большевики двинули на казаков огромные армии, отбили Царицын, а на Дону оппозиция воспользовавшись моим уходом и созывом Донского парламента — Круга попыталась захватить власть и организовать перевыборы Атамана.

Добровольцы выдвинули свою кандидатуру — двуличного Африкана Багаевского, который до этого момента считался личным другом Краснова, хотя и всячески вредил ему втихомолку. Деникину нужен был Атаман безвольный, которого он мог бы вести на поводке. Но Краснов опять успешно выиграл выборы. В массе — и казачество, и население Области фактически было на стороне Краснова. Они были благодарны ему уже за то, что он им дал все то, чего они так страстно хотели, а именно: покой, безопасность и порядок. Немцы, успокоившись, опять возобновили поставки казакам оружия и боеприпасов. А они оказались весьма кстати, отбивать новый натиск красных орд.

К этому времени, Донская область с юга была обеспечена войсками Добровольческой армии, очистившей от большевиков значительную часть Кубани и Ставропольской губернии. С запада не было никакой опасности, так как Харьковская и Екатеринославская губернии были заняты германскими войсками, поддерживавшими в них строгий порядок. Но зато пределы Донской области с востока, севера и северо-запада оставались все еще под страшной угрозой вторжения извне жестокого противника, и население, особенно приграничной полосы области, еще жило в вечном страхе за свою жизнь и имущество.

На Астраханском направлении все было более благоприятно, там красные не имели особых сил. Казаками был сформирован Астраханский корпус численностью до 4-х тысяч штыков и сабель, оборонявший восточные степи за Манычем, что вел, время от времени успешные бои с бродячими шайками красноармейцев.

Номинально Астраханцев возглавлял неудачный, с авантюристическими наклонностями Астраханский Атаман князь Тундутов. Астраханцы были раздеты, плохо вооружены, плохо организованы, а главное не имели хороших начальников. Нужно было, как можно скорее, их переформировать и взять всю организацию Астраханцев в железные руки. В состав спешно формирующейся на Дону Южной (русской) армии намечалось также в будущем включение полков из Саратовских крестьян, составлявших в это время уже целую пехотную бригаду, отлично сражавшуюся с большевиками на границе своей губернии. Но формирование Доном Южной армии снова встретил в штыки генерал Деникин, ревниво относившийся к любым успехам казаков.

Хотя на юге, у Добровольцев, было по-прежнему весело. Мне нарисовали жуткую картину беззаботной жизни "Добровольческой армии", на фоне которой процветало пьянство, кутежи, скандалы, самоуправство, разгул и взяточничество. Безобразное поведение пришельцев, вызывало в местном населении острое недовольство и справедливый ропот, готовый перейти в открытый бунт. В боевом же отношении организация Деникина была равноценна нулю.

На севере же (ближе к нам), обстановка была сложная, тут продолжались постоянные бои. Мобилизация большевиками населения пока еще не давала нужных им результатов. Так в одном из боев в этом районе на нашу сторону целиком перешел большевистский полк из Саратовских крестьян, изъявивший желание обратить свое оружие против красных. Через короткий срок тождественный случай повторился. Генерал Фицхелауров сформировал из этих перебежчиков уже целую бригаду.

После овладения городом Богучаром в августе месяце, Донское командование решило достигнутый здесь успех развить возможно скорее, не дав большевикам времени оправиться. Во исполнение этого, войска северного фронта, парируя сильные удары противника, стали продвигаться дальше в Воронежскую губернию, 26-го августа они заняли город Калач, а 22-го сентября овладели г. Павловском и большим селом Бутурлиновкой, служившим базой для красных войск этого района. Но чтобы парализовать успехи казаков в Воронежской губернии, противник в конце сентября, превосходящими силами сам перешел в контрнаступление.

К границам Хоперского и Усть-Медведицкого округов большевиками (а их вождь пребывал в ужасной панике) были переброшены подкрепления численностью до 40 тыс. штыков и шашек при 110 орудиях. Собранные войска были прекрасно снабжены технически. Сами понимаете, за красными великая сила — Троцкий согнал «в ряды» почти два миллиона красноармейцев. Этот образец тирана, недоверчивое животное, автократ, недоступный для добрых чувств, для сантиментов; лишенный всякого интеллекта, против всякого права и справедливости неустанно терроризировал нашу маленькую народную республику Свободы.

Перед началом общего наступления красные части объезжал сам Предреввоенсовета Троцкий, животное, называющее себя Верховным, жёлтый от язвенной болезни, обострившейся на нервной почве, почтивший эти элитные войска негодяев своим присутствием. Главвоенверх прибыл на личном бронепоезде, набитым матросней, который он назвал в честь себя любимого "Предреввоенсоветом", чтобы поучаствовать в митингах. В своих зажигательных, но путанных речах (еще бы после коньячка под ананасы и котлетку де-валяй), Троцкий подчеркивал необходимость скорее очистить Дон от "Белогвардейщины", чтобы забрать у казаков и прочей белогвардейской сволочи хлеб и уголь. И тогда Советские граждане смогут досыта поесть и обогреться. И прочее Бла-бла-бла… на что ума особого не требовалось.

На советских территориях работать "как при царском режиме" решительно никто не желал, все хотели лишь отнимать и делить. От этого население испытывало жестокий дефицит продуктов и топлива. Разгул пьянства, проституции и бандитизма дополняли благостный список достижений Советской власти. А у нас даже столичный Новочеркасск превратился в огромный военный лагерь и если там изредка и встретишь пьяного, то скорее всего это будет приезжий деникинец-доброволец.

Красное командование сделало все зависящее от него, чтобы обеспечить успех этой своей операции. Единственно, что в ней отсутствовало, так это элемент внезапности, так как о планах противника Донское командование было своевременно достаточно хорошо осведомлено, как из донесений разведки, так и путем опроса перебежчиков. Наступление быстро заглохло, все эти «революционеры» воевать совершенно не умеют, да и не хотят. Им бы только пограбить, покуролесить да напиться…Бои для красных сложились неудачно. В районе Бутурлиновки, после ожесточенного боя, армии РККА были на голову разгромлены и бежали, оставив станичникам огромные трофеи.

Эти события вызвали настоящую панику в Кремле. Там отчего-то полагали что теперь мы стоим на пороге Воронежа и вот- вот его возьмем. Вырвав у красных инициативу, казаками немедленно была произведена нужная перегруппировка войск и части северного фронта вновь перешли в наступление, направляя теперь главный удар на стык большевистских армий. Разгромив левый фланг 8-й и правый 9-й советских армий в районе станции Абрамовка-Талая, донцы захватили эти станции, где нашли богатую военную добычу. Эта неудача сильно встревожила большевиков, и они решили, во что бы то ни стало, добиться здесь победы.

Красные, как азартные картежники, все пытались отыграться. С этой целью советское командование сосредоточило из свежеподвезенных войск, переброшенных преимущественно с Волжского фронта (1-я армия) стальной кулак в 15 тысяч человек, который и бросило в решительное контрнаступление. Ударную группу войск там составляет Нижегородская дивизия, перевезенная сюда по приказанию самого Троцкого. Что Ленин, что Троцкий едины — готовы полмира во гроб положить, лишь бы править оставшейся половиной. А злоба их — от ума, развитого вполне достаточно, чтобы понять собственную ущербность.

В общем, попали мы к кашу, хорошо хоть основные события идут теперь севернее, а на нашем направлении пока все спокойно, от Волги красные пока не наступают, а Калач остается в руках казаков. До Калача всего 200 км, а до линии фронта менее ста. Сплошной линии фронта сейчас нет, противники контролируют ж/д и обычные дороги и населенные пункты, войскам продвигаться в голую степь смысла нет. Переночевав в селе, мы договорились с рыбаками, что 4 подводы доставят нас в селение Дубки находящееся в 30 км юго-восточнее. Мы же тут все красные бойцы, из Царицына, и везем припасы на фронт. (Всякое может случиться в столь странное время, в какое мы вынуждены жить. Всякое. Нет теперь доверия между людьми).

За это я заплатил 125 бумажных николаевских рублей (пять двадцати пятирублевок с портретом Александра-Миротворца), и к ним в придачу добавил золотую десятку и два серебряных рубля. Рыбаки были довольны и мобилизовали нам в помощь свои подводы. Тут за червонец мужики зайца в поле загоняют. В степях скрытность никакая, так что лучшим нашим козырем будет скорость, пойдем напрямик по глухим местам. Если уж сам засунул голову в ступку, чего же песта боятся? Кроме того, скоро пойдут затяжные осенние ливни, дороги утонут в грязи, и мы тогда надолго застрянем в тылу большевиков. Хотя нам придется идти пешком и размять ноги.

С утра выехали, когда: «там, вдали за рекой, в небе ясном заря разгоралась». Ломились изо всех сил, не щадя обуви. Так все копыта потопчешь! С другой стороны, физкультура, тоже полезно. Все просто. Не хватило ума и хитрости, чтобы обставить противника, — полагайся теперь на ноги. Быстро миновали россыпь песков. Вокруг, насколько глазу было видно, лежала умытая первыми осенними дождями степь. В небе над нами висел орел. Колышутся волны ковыля, убегая вдаль, к небосклону. Кажется, что никакой войны нет.

Вечером были в Дубках. Здесь народ жил несколько богаче нищих рыбаков. Я сторговал крестьянскую лошадку и утром есаул Уваров рванул вперед. Он увозил с собой мой приказ первой же встреченной казачьей части обеспечить нашу эвакуацию. Поедет напрямик, без дорог, подальше, так сказать, от посторонних глаз…Мы же наняли здесь уже 5 подвод (одну даже купили). Бумажные деньги брали неохотно, так что мне пришлось "занять" у своих попутчиков около 50 рублей. Не заплатить будет не по-людски. Теперь двигались быстрей, так как никто не шел пешком, ехали спокойно, как на прогулке, но по мере приближения к линии фронта стало тревожней. На купленную телегу мы установили пулемет "Максим" и хорунжий Гульнов сверлил внимательным взглядом открытые степные пространства.

Ночевать мы собирались в деревне Нижние Журавли, но тут влипли в большие неприятности. Сейчас нарваться на проблемы можно даже там, где их и вовсе не ждёшь. Уже у околицы я увидел кавалерийский пикет — двух красных конников в характерных тёплых суконных шлемах-«богатырках», прозванных потом будёновками. Е-перный театр! Словно ведро холодной воды мне в лицо вылили! Что-то пошло не так. Тут был лагерь врагов, попросту говоря, красные кавалеристы заняли село, частично повыгоняв хозяев из хат, переловив их кур и поросят — надо же чем-то питаться «освободителям»! Мародёрка у них в плане стояла.

И каким же недобрым ветром их сюда занесло? Бежать бесполезно! Наши лошади заморенные, еле копыта передвигают. Ну и куда тут воевать? Черт, как же это я все время впросак-то попадаю? Что же, я, твердо зная, что жизнь моя теперь висит на волоске, поправил свой Маузер под плащом и начал накручивать глушитель. В плен сдаваться бесполезно. Красные сдирают с несчастных кожу лоскутами, вырывают им ногти, дробят суставы пальцев, отрезают вначале руку, а потом — ногу, затем разводят огонь на животе и так далее.

Если хотите, это почти религиозные фанатики; в них говорит жар крови, а не холодный рассудок; их слова — судороги, красноречие — пронзительный крик; но если разглагольствования красных комиссаров вызывают лишь вымученную улыбку философов и людей умных, то они трогают, волнуют шахтера с почерневшим лицом, жилистого рабочего, невежественного крестьянина. Но мы к подобным неприятностям давно готовы, и в первую очередь морально. Могу вас заверить, что на настоящей войне нет места рыцарству и благородству. А жизнь уже приучила не полагаться на тишь да гладь. Нас десять, их тридцать… или сорок. Шанс есть. И немалый.

Неторопливо подъехали к "буденовцам". К всадникам, предвкушая предстоящее веселье порыться в чужом имуществе обоза, подтянулось из деревни еще свежая тройка красных бойцов. Вооруженные люди требовали к себе уважения. Комитет по встрече собрался? Причём до боли и зубовного скрежета знакомого типа — наглые морды, кумачовые звезды, банты и полосы на одежде, каким бы любой негр из гетто позавидовал, героические позы. Такой богато украшенный красным всадник в поле или в городе был виден издалека, словно яркий тюльпан на фоне травы. Любой человек, даже взявший впервые винтовку в руки, мог бы без промаха попасть в такую чудную мишень.

Чтобы озадачить и отвлечь большевиков, я сразу сунул в морду одного из на вид самых авторитетных конников (его мысленно определил про себя как «волк, не человек») ворох бумаг. Тот сразу же передал половину своему светловолосому товарищу, кто-то из подошедших красногвардейцев выхватил у того пару бумажек. Этот активный малый был здоровый смуглый детина; за густыми черными усами сверкали оскаленные зубы. Такой ухарь, в случае необходимости, завалит, даже глазом не моргнет.

Пока к кобуре никто не тянется. Все подошедшие буденовцы показались мне усталыми и не совсем здоровыми. Казалось, будто они давно не мылись: серая грязь въелась в складки кожи, блестевшей точно металл. Всем пятерым от двадцати до сорока лет. И от них явно не стоило ждать ничего хорошего. Лицо у самого первого из "буденовцев", уткнувшегося в бумаги, выражало словно некое сомнение, как будто он размышлял, есть смысл с нами связываться или нет. Тянет, неграмотный что ли? Глуп тот, кто не понимает намёков.

Сколько их тут, с селении? Не пропустят без досмотра, хоть ты тресни, это как пить дать. Это как самому повеситься, даже ещё вернее. Обстоятельства против нас, но и ставки высоки. Не может быть тут красных много, иначе мы бы увидели сразу десятка два, кодлу целую, а я вижу пока всего человек восемь. Все остальное выглядело спокойным: уцелевшие куры копались в грязи, коза на привязи косо глядела на наших лошадей, как на прямых конкурентов, зато кошка не обращала на чужаков никакого внимания. Трое врагов при деле, с умным видом таращатся в бумаги, еще парочка порывается им помочь, еще человека три мелькают между хат. Не слишком хорошие шансы.

Ладно, лучше не будет, и я мгновенно поднял Маузер и утопил спуск. В глазах главаря "буденовцев", оказавшегося в положении человека, застигнутого в момент, когда он не просто снял штаны, но уже начал опускать задницу на унитаз, заодно спокойно расслабив мышцы сфинктера в уверенности, что все под его контролем, мелькнуло что-то такое, что я сразу понял, удивлен, не ожидал такого от маленькой кучки гражданских. Я же уже быстро переводил ствол на второго, третьего, четвертого, пятого… Бараны! Хрен Вам по всей морде. Толстым слоем. Дураков и в алтаре бьют.

Первый буденовец был убит мгновенно, пуля угодила ему в голову. Второй дёрнулся, пытаясь схватиться за оружие, но тут досталось и ему, причём в грудь, далее я уже не следил кому из врагов, мужланов с враждебными взглядами и угрюмыми лицами, попало в грудь, а кому и в шею. Меня дружно подержали мои бойцы, уже обычным оружием без глушителя. Треснуло, словно доски сломали, языки пламени из дула наших винтовок ударил прямо в тела противников, метнулось эхо по замолкшей деревне, отразившись многократно. И кто-то визгливо заголосил из-за угла: «Тревога, товарищи!»

ГЛАВА 5

Хорунжий Гульнов, уже сдергивал чехол с пулемета, ему спешно помогали пара калмыков, нанятые нами возницы попав в такую крутую переделку впали в ступор, обратившись в соляные столбы. Учуяв кровь, кони испуганно захрапели. Я же, не посмотрев на результаты своего злодейства, рванул к деревне, перемахивая через плетень, чтобы укрыться за стенами. Движемся, движемся!!! Для меня сейчас только в движении вся надежда!

Из ближайшей хаты выскочило трое красноармейцев, один сразу упал, словив чью-то пулю. Второй вылетевший из сеней бандит завертелся юлой, словив тоже "свинцовую плюху", и перевалился через перила носом в землю. Красиво! Я же, немного не добежав до спасительной стены, упал на колено, вскинул ствол Маузера, и пустил в противников пару выстрелов, успев кувырком проскочить вперед, когда щепа и глина из раскрошенной ответным огнём стенки посыпалась мне на голову. Доносились звуки стрельбы, глухой топот, дикие крики.

Тут, наконец, заработал наш пулемет, и огонь противников резко прекратился. Режущая глину и дерево очередь, звон осыпающихся стекол, осторожно выглядываю за угол, вижу — лежат в пыли несколько тел в рваной форме, кровь и рваное мясо видны через прорехи, замечаю мелко дрожащие пальцы одного из бойцов, вцепившиеся в цевьё винтовки. Обиделись, наверное. Смертельно… Через мгновение очередная порция проклятых псов-буденовцев выплескивается из хат и опять попадает под жаркий огонь нашего пулемета.

Но далеко не все, кроме того красноармейцы начинают стрелять еще прямо из окон. Начинается сущий кошмар, пули злобно визжат в воздухе. у нас убило одну из упряжных лошадей и ранило пару человек. У врагов — дюжину смело можно минусовать. Знать бы еще, сколько их осталось. Но, судя по плотности огня не намного больше чем нас, десятка два от силы. Похоже, что в лобовые атаки они поэтому ходить завязывают.

Пока же я стреляю в одного из раненых красногвардейцев, проявляющих нездоровую активность, норовя попасть ему в голову, и попадаю, естественно, разбрызгав мозги. Скоро рядом со мной, укрываясь за стенами, уже располагалось 10 человек. Знают, что к чему. Знают, как ходить, знают, как стрелять. Даже горному инженеру Савельеву хватило ума убрать с линии огня свою жену и дочку. Один из моих калмыков ранен, а еще один вынужден залечь у наших телег, чтобы помешать возницам сбежать с нашим грузом. Даже Гульнов с помощником перенес наш пулемет в более удобное место. А у наших противников, похоже, никакого пулемета нет. Конница! Так что все в норме: "Все будет так как мы хотим, на случай разных бед, у нас есть пулемет "Максим", у них "Максима нет".

Минут пять ведем ожесточенную стрельбу без особого эффекта, пока наш калмык не уводит три оставшиеся телеги с линии огня. Вторая лошадь тоже ранена, и ее пришлось пристрелить, чтобы не опрокинула груз. Что там у противника- непонятно. А когда неизвестность… Это сложно терпеть.

Пойдем, понемногу разведаем обстановку. Осторожно обогнул хату, прополз вдоль плетня по земле, щедро усеянной навозом, до другого строения. Заглянул в открытую дверь хаты, но нашёл там пустое помещение, затем во вторую — и тоже там увидел пустоту, а вот на кухне обнаружил трех "теплых" красномордых буденновцев. Нажрались уже они на отдыхе самогонки, как свиньи в хлеву, пьяные и грязные, эти чушки пребывали в таком состоянии, что никакая война их уже не волновала. На столе, на расстеленных большевистских газетах, красовалась приличный натюрморт из порезанного сала и огрызков домашней колбасы, открытой тушёнки, чёрного хлеба и четверти ведра мутного самогона, окружавших огромную кадку солёных огурцов, выставленных посередине.

Эти "товарищи" мне не противники, но за спиной врагов оставлять нехорошо. К тому же, если уж человек выбрал себе такой путь заработка, значит, на месте души у него помойка смрадная, и ничто его уже не исправит. Всепоглощающим смерчем в голове проносится обжигающая бешеная злость, которая спустя мгновение уступает место холодной ярости. Три тихих выстрела и одна из хат теперь безопасна. Готовы, предатели! Бандюги лишь вздрагивали во сне и никли, расслабляя лицо, и не только. Но так я долго буду всю деревню обследовать. Победа в бою на девяносто процентов из планирования состоит, а не из стрельбы. Надо подавить активных, вон какие-то горячие парни бушуют в хате наискосок.

Если гора не идёт к Магомету, то он идёт к горе. А ввяжись мы в перестрелку с рассредоточенным противником, который ещё может быть и поопытней нас может оказаться, лучше знает тут обстановку, то неизвестно, чем она закончится. И когда.

Прицелился в краешек лица, мелькнувшего в окне над дулом винтовки, и аккуратно выстрелил. Там кто-то закричал, долго, на одной ноте, задыхаясь и захлёбываясь. Люди там заняты, поэтому, выскочив из демаскированной хаты, я перебежкой, короткой, рванул в сторону, упал, прополз метров пять, а потом, уловив пулеметную очередь с нашей стороны, заставивших красноармейцев укрыться, рванул снова вперед, что есть мочи. Прекрасно, враги за стенкой, а гранат у меня нет. Ничего, зайдем с тыла. Главное — без героизма!

Завернув за угол, внезапно натыкаюсь там на двух застывших от шока буденовцев. Везет мне, так как им труднее быстро поднять дула винтовок в мою сторону, и доли секунды решают все в мою пользу. Головы моих противников дёрнулись, выбросив целый фонтан брызг, а тела завалились набок, словно их выключили. А если бы они первые услышали мои шаги? Тогда продолжения лично я бы уже не увидел, сто процентов. Но тут же прозвучал чёткий, словно гвоздь забили, выстрел из «мосинки», пуля шлепнулась в стену рядом со мной, а потом, после мгновенной паузы, ещё один. Но я уже успел опять отпрянуть за угол, чуть было не упал. Умей эти придурки стрелять, я бы сейчас уже в раю был.

Да что же это такое делается? Осторожно выглядываю из-за угла снизу, рядом с землей — вот вы где, в соседнем доме окно разбили, но молчат, не стреляют. Это я Вас, Зоркий Глаз, прощёлкал. Кого-то замечаю в окне, становлюсь на колено, попасть несложно, и если попаду правильно, то там мало никому не покажется. Тихий выстрел, но непонятно, зацепил кого или нет. Снова дробно застучал пулемёт, это хорунжий Гульнов опять сменил позицию и теперь активно помогает мне. Теперь вокруг неприятельского окна пули, выпускаемые бравым хорунжим частыми короткими очередями, выбивали целые облака пыли. Сейчас "товарищи" там сильно заняты, им уже не до меня.

Пока займемся ближними, всему свой черёд, и я рванул к окну, и прямо через стекло начал стрелять по тройке силуэтов, чьи спины прижимались у противоположной стены. Кажется, удачно. Пока не раздражаем дальних, а навестим ближних. Огибаю легко, как мастер-слаломист вешки на спуске дом и кувырком вваливаюсь в хату, посмотреть на своих "крестников." Благо, что древние доски пола устилали потрепанные дерюги. Предчувствия меня не обманули, им хорошо досталось. На полу трое, судорожно сучат ножками, побеленная саманная стена вся побита-покрошена пулями, всё кровью забрызгано. Одиночными, каждому с ходу по пуле в голову, на всякий случай, чтобы не дергались. Положил конец мучениям… Спите спокойно, дорогие товарищи… Пок! Пок! Пок! Идиоты. От своей же глупости погибли, за тылами надо присматривать. Я прикинул — уже нормально получилось.

В это время по раздающимся крикам понимаю, что будёновцы, которым не понравилось как складываются у них дела, рванули наутек. И правильно, братья по коммунистической вере уже шахидами стали, хрен ли им здесь ловить? Точно соскочат, если живые. Чуть более дюжины бойцов, как тараканы на свету, по сигналу (донёсся дикий крик, словно кого-то рвали заживо) бросились бежать. Половину срезал наш умелый пулеметчик, неотвратимый, как сама смерть, но остальные, попав в мертвую зону, сумели добраться до коновязи и, сев на коней, рванули прочь из деревни.

На выезде и немного далее (метров на двести), они еще раз попали под губительный обстрел, но быстро юркнули в ближайшую балку и в наступающих сумерках скрылись из виду. Пускаться в погоню с непонятным результатом было бы глупостью. Обыскав деревню, вместе с рассерженными постоем "буденовцев" селянами, теперь пребывавшими в эйфории, нам удалось прикончить еще семерых раненых или же просто пьяных врагов. А за околицей мы прервали мучения еще троих израненных беглых красноармейцев. А не надо было так орать, всех сусликов в степи распугали… Ушло от нас всего два или три человека. Главное, чтобы они теперь с подкреплением к не вернулись.

Теперь эти беглецы, как пить дать, наведут на нас еще отряды противника, а до линии фронта еще километров сорок. Хотя ночью конница сюда не нагрянет, лошадям тоже отдых положен, как и нам. Ни один нормальный человек, какая бы нужда ни гнала, не поскачет посреди ночной темени по буеракам и колдобинам, где конь быстренько сломает шею, и дело останется невыполненным. Но караулить посменно все равно придется.

Один нанятый в Дубках возница был тяжело ранен, и я оставил его лечится в деревне. У нас было убито две лошади, но лошадей будёновцы нам в наследство оставили много. Так что пять телег я "купил", а проще говоря, конфисковал в этой деревне. В каждую теперь мы запряжем по тройке лошадей. Если враги убьют или ранят одну или парочку, то мы просто обрежем постромки. Рассчитались добычей, награбленной красноармейцами, собранной с трупов, этого на мой взгляд за телеги, постой и ужин, еще и много будет. Один из моих калмыков ранен, но жить будет. Если окажется вместе с нами среди своих. В противном случае все мы умрем… Тогда будешь удобрением, друг степей… И я тоже…

Утром отправились еще до рассвета. К тому же сегодня пошел мелкий осенний дождик, так что рассвет можно долго дожидаться. Завтрак прошел в темпе пошедшего под гору скоростного курьерского поезда. Оружие и боеприпасы убитых красноармейцев мы забрали с собой, пригодится. А вот к нашему пулемету боеприпасов осталось всего на пару часов хорошего боя. Шли ходко, нахлестывая лошадей, если их загоним то не беда. Сжатые поля мелькали по сторонам. Дождик побрызгал немного и прекратился, так что скорость мы набрали хорошую. Дорога расстилалась впереди сплошной прямой линией, чуть поднимаясь и опускаясь по небольшим неровностям ландшафта. К обеду быстрым темпом мы одолели около 20 км и я начал надеяться, что, может быть, нам сегодня повезет. А если нам повезет, то мы сумеем оторваться от врага на несколько километров. Ну а потом начнется гонка.

Не повезло…

— Наши красные друзья уже близко, — внезапно сказал мне Джа-Батыр, который теперь сидел верхом, приватизировав одного из красноармейских коней. — Глянь-ка туда. — Повернувшись туда, куда указывал палец калмыка, я заметил на гребне холма, за нашим правым флангом, как раз напротив полуденного солнца, фигурки всадников. С такого расстояния они казались мне крошечными пигмеями. — Смотрят, ждут, и одному Богу известно, сколько их там — добавил калмык.

Зрелище получилось жутковатое. "Товарищи" нас тоже заметили, скоро с их стороны донеслись многочисленные выстрелы, не столько по нам, сколько с целью привлечь внимание остальных наших преследователей. Понятно, тут не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы сообразить, что мы будем уходить в сторону фронта и попытаться кавалерией перерезать нам путь.

Джа-Батыр не смог удержаться от искушения, спешился и опираясь винтовкой на луку седла приготовился стрелять. Конь, уже привыкший к войне, флегматично позволял бравому калмыку проделывать подобные манипуляции. Нам стоило поторапливаться, но не стоит тратить время на споры с человеком, знающим свое дело. Тут же над нами просвистело несколько пуль.

«Наступает время обеденного перерыва, — подумал я. — Пора сматываться. Мы не можем позволить себе участвовать в схватках.»

Калмык выстрелил, и мы резво припустили прочь. Оборачиваясь, я увидел, что одна из далеких фигурок свалилась с коня, а лошадь склоняется над упавшим и лижет его мертвое лицо.

— Скоро на сцене появится еще куча таких же, только живых, — крикнул я. — Пошевеливайтесь!

Погоня! "И нет нам покоя — живи, но гори! Погоня, погоня, погоня, погоня в горячей крови!" К сожалению, в жизни было не все так романтично. Безрессорные крестьянские телеги, к тому же порядком нагруженные нами и грузом, отнюдь не были приспособлены для подобных гонок. Верхом был один только Джа-Батыр, остальные правили телегами, кроме хорунжего с помощником, нашей последней надежды. Плюс раненый, я и семья инженера Савельева. В общем, скоро, через час или два, лошади выдохнутся и станут, и тогда нас зажмут. Но надежда умирает последней, поэтому мы быстро катили в сторону фронта. Может быть, фронт не в двадцати километрах, а совсем рядом? Хотя, с таким же успехом он мог быть и в сорока. Выживание — вот единственный ценный приз в этом опасном и трудном походе.

Скоро к нашим противникам прибыло солидное подкрепление, теперь вся равнина позади нас была усеяна всадниками. Там их было не меньше сотни, все крупные парни на сильных конях. Хотел бы я получать по червонцу за каждый раз, когда мне с молитвой на устах, приходилось смотреть на напирающую орду врагов, но все же этот случай был из ряда вон. Мы помчались по степи с нарастающей скоростью — возницы нахлестывал измотанных коней, а я болтался на треклятой телеге, как горошина в барабане, отбыв себе всю пятую точку. Это была скачка наперегонки со смертью, с висящими на хвосте буденовцами.

Зрелище было прямо на загляденье — говорю как специалист. Целая орда разъяренных красноармейцев, жестоких как апачи жаждущие скальпов, размахивающих саблями и ружьями и вопящих как проклятые. Если когда-нибудь услышите подобные кличи, тотчас убирайтесь куда подальше, поскольку это значит, что в намерение разгневанного большевика, с алым бантом, пламенеющим на груди, вовсе не входит вежливо поинтересоваться, который час. С обеих сторон звучали выстрелы, вокруг пчелиным роем жужжали пули, и иногда успешно попадали. Так у нас был ранен в плечо один из шоферов, и его заменил инженер Савельев. Пришлось обрезать постромки у двух раненых лошадей. Стреляли и мы и даже наш пулеметчик, примерившись к тряске, сумел дать несколько коротких очередей. Враги тоже падали, но это было не в счет. «Красные» валились с сёдел, но живых все равно было куда больше, чем павших. И они нагоняли.

Вдруг телега подо мной неестественно дернулась, возница (это был Ефим) испуганно вскрикнул; черт, правая запряжная оборвала один из постромков и, заржав и запрокинув голову, стала бешено забирать вправо. Когда лопнул второй постромок, лошадь споткнулась и упала, а я чуть не вылетел из телеги. Слава богу, что я удержался, так как, если инстинкт не обманывает меня, то наши закадычные дружки уже были ближе, чем входило в мои планы. Они неслись безумной ревущей лавиной, многие из них, искренне считали, что непобедимы. Конники неслись вдогонку, стреляя на скаку, — пули так и свистели вокруг. Растянулись вдоль дороги, несутся как оглашенные.

Бегство продолжилось, наш возница нахлестывал как сумасшедший, а повозка опасно раскачивалась из стороны в сторону. Во рту у меня пересохло от страха, чтобы отвлечься, я взял у раненого калмыка, молчаливо страдавшего от тряски на дне болтающейся телеги, его винтовку, вскинул приклад к плечу, приподнял ствол над дребезжащим бортом. Затем произвел подряд четыре выстрела настолько быстро, насколько успевал выбрасывать гильзу и перезаряжать. И сумел уложить троих красногвардейцев — с расстояния в две сотни шагов, из повозки, прыгающей, словно корабль по волнам, стреляя по перемещающейся цели.

— Проклятье! — выругался я, когда последний раз промахнулся. — Но готов поспорить, что парня обдало ветерком от пули.

Одновременно с моим последним выстрелом, наш бравый хорунжий Гульнов снова вступил с короткой очередью и снес с седел как косой сразу пятерых вражеских всадников. Эти потери заставили наших азартных врагов несколько умерить свой энтузиазм. Красная кавалерия немного отстала. Неплохо, будем надеяться, что больше ни одна из наших лошадей не будет ранена или не подвернет ногу.

Все это было хорошо, но не могут же наши лошади держать такой бешеный темп вечно? Через час после начала погони, за который мы проделали около десяти километров по серому разливу полыни, на лошадиных боках уже показались белые пышные хлопья мыла, и скоро наши кони выдохлись и начали спотыкаться, хотя мы погоняли упряжки во всю мочь. Не хотелось бы мне прожить еще пять минут в моей богатой приключениями жизни, подобных тем, которые мы провели в этой агонии, чувствуя, как скорость наша падает буквально с каждым метром, и неотрывно глядя на смутные фигуры позади. Фенита! Конец близок.

Словно, подтверждая мои печальные мысли я заметил, что красные кавалеристы уже мелькают не только сзади и с флангов, но даже впереди. Час от часу не легче! Конечно, еще были разрывы, в которые можно было проскользнуть, но наши лошади уже еле тащились. Приехали, надо искать себе подходящее местечко для обороны.

Когда мы нашли небольшую лощинку рядом с бугром, поросшим высохшей травой и чахлой солянкой, наши лошади уже буквально стали и хрипели, роняя на землю клочья пены. Телеги в неглубокую лощинку, кое-где поросшую колючим терновником, мы буквально закатили на руках, обдирая ногти. Положили коней и легли на землю сами, теперь вражеские пули не смогут нас достать, а артиллерии у противников нет. Я растянулся в пожухлой траве, ломая сухой бурьян, во весь рост. В полуметре от уха раздалось противное шипение, и прямо перед моим носом в траву скользнула здоровенная гадюка. Но в тот миг не она меня заботила.

Пули свистели над головой, прочесывая низину. Хорунжий с пулеметом занял место на бугре и принялся короткими очередями отгонять от нас вражеских всадников, роящихся возле нас словно осы вокруг сотов с медом. У него привычка — не спешить открывать огонь. Лежит, сжав зубы, и терпеливо ждет. Наши волнуются, требуют: " Бей же сукин сын, а то все пропало!" Но Гульнов молчит. И только когда красные кавалеристы подлетают вплотную — этот хладнокровный тип, надо отдать ему должное, начинает косить огнем как серпом под корень.

Если еще у нас шансы? Всегда есть. Если экономить патроны и дождаться темноты, то ночью, рассеявшись, кто-то из нас сможет перейти линию уже довольно близкого фронта. Если пристрелить загнанных лошадей, а красноармейцы не поймут, что в мешках и ящиках, из которых мы теперь соорудили баррикаду у нас драгоценный металл, а примут его за простое олово (или другой мусор) и бросят на месте… Кто-то потом сможет вернутся, и вывезти платину, чтобы затем передать ее немцам. Это наш долг. Как любил говорить гросс-адмирал фон Тирпиц: «Именно коварный Альбион заставил немцев и русских истреблять друг друга». Если не будет поздно… Германия уже на грани поражения в войне, сражаясь на последнем издыхании…

С другой стороны, у красных сейчас полно без башенных берсерков! Такие же наркоманы… Про наркотики это не для красного словца, районы на которые опираются Советские власти, в точности совпадают с районами преимущественного распространения ржи, зараженной местным природным наркотиком — спорыньей. А это то же ЛСД, только не очищенный. И как только в 60-е годы СССР перешел на массовые закупки зерна в Канаде и США и выросло поколение с чистыми от дурмана мозгами, так коммунизм рассеялся как дым.

Это я как бывший работник Наркоконтроля твердо знаю. А скажет вот такой обдолбанный молодчик: "Пулеметы не пулеметы, там за холмом Победа! Ура, товарищи!" Набросятся на нас со всех сторон и задавят массой. И все, заказывай панихиду по месту жительства. Ерунда, умрем, но не сдадимся! Большевики могли убить нас, обезоруженных и обессиливших, могли жестоко замучить, но сломить наш дух не могли, и никогда не сломят! Не на тех напали, это я прямо скажу.

Еще часа два мы упорно отстреливались. Похоже было, что патроны закончатся у нас быстрее, чем наступит спасительная темнота. А красных уже было уже не меньше полутора сотен, что на наш неполный десяток было более чем достаточно. Становилось совсем тоскливо. Что же, мы либо устоим, либо умрем. Других вариантов нет. Держимся столько, сколько сможем. Если погибнем, заберем с собой столько этих ублюдков, сколько получится. Вокруг творится настоящий ад: кольцо воинов, сполохи выстрелов, периметр обороны сжимался, обе стороны бились с непревзойденной отвагой. Пули цокали и пели теперь всюду, но никто не обращал на эти свинцовые сквозняки никакого внимания.

Пару раз красноармейцы, ползком подобравшись к нашим позициям и накопившись в тылу, поднимались в яростную атаку. Плотная масса людей, что бросались вперед с змеиным проворством, искаженные яростью и бешенством лица, белые и красные; все завертелось вокруг, повсюду кипела рукопашная. Я механически давил на спусковой крючок «Маузера», каждый миг ожидая агонии смертельного удара. Враги валились на землю как подкошенные, но их было много. Пули со свистом проносились мимо меня, и приходилось лишь удивляться, как я до сих пор оставался жив. Скорее всего эти буденовцы были самыми большими мазилами в России. В отражение этого бешеного натиска особенно отличился мой личный водитель- Ефим Соколов.

Мне с ним оба раза пришлось отражать атаку: силища у него лошадиная, и вы бы посмотрели, что он делает… Штык быстрой молнией летел в брюхо противников, выплескивая разившие кислятиной кишки глупцов на землю. Всякие виды мне приходилось видывать, но как он орудует штыком и прикладом, знаете ли- это страшно! Бывалый парень, сразу видно. Все превратилось в зловещую мешанину тел, как большая свалка в регби — только вместо спортивных кличей раздавались крики ярости, блестели вспышки выстрелов и сталь.

Единственная надежда в гуще битвы была на наш пулемет, державший основную массу будёновцев в отдалении, но патроны к нему уходили просто с фантастической скоростью. Время текло медленно — так часто бывает в ужасные моменты, когда все движется будто в замедленном ритме, а все мельчайшие детали кажутся выпуклыми и четкими. Даже выстрелы доносились будто издалека. Неумолимая Смерть уже распростерла над нами свои крылья.

И вот когда уже казалась что никакой надежды нет (бой шел без пощады), почти все было уже кончено, как вдалеке грянуло дружное: " ура!" Это шла казачья лава!

— Наши! — завопила Ефим. — Наши!

Вовремя! Нет больше сил, и баста! Буденовцев как ветром сдуло! Атака казачьей кавалерии — зрелище не для слабонервных. Вокруг меня израненные, шатающиеся фигуры, покрытые кровью и пылью. Воздух отравляла пороховая гарь и запах свежей крови. А вонь дерьма и крови хорошо мне знакома. Вскоре я, оглохший напрочь, слишком измотанный, чтобы держаться на ногах, но не выпустившие из рук оружия, увидел среди подошедших с подмогой спасителей-казаков улыбающеюся физиономию есаула Уварова, в глазах которого сквозило озорное веселье. Он все же сумел выполнить мой приказ и обеспечить нам эвакуацию! Слезокапство не в моих привычках, но теперь я искренне делал вид, что доволен! Обошлось, на этот раз смерть мимо меня прошла, только холодком от нее потянуло…

Это была лихая сотня казаков-гундоровцев! Тут никак нельзя не отметить блестящую боевую работу прославленного Гундоровского Георгиевского полка и его храброго командира генерала Гусельщикова. В историю борьбы Донского казачества с большевиками, этот замечательный полк вписал множество небывало красочных страниц. Я глубоко верю, что придет время, когда деяния Гундоровского полка оживут в памяти будущих поколений, как пример безграничной отваги и геройства, быстроты и натиска и беспредельной любви к Родине.

Большевики при встрече с Гундоровцами испытывали какой-то мистический и в то же время панический страх. Услыхав имя — Гундоровцы, красные уверенные в непобедимости этого полка, нередко сдавались без боя, даже не думая о сопротивлении. Щеголевато одинаково одетые, богато снабженные за счет всего отбитого у большевиков, сплоченные воедино лозунгом — один за всех и все за одного, почти все георгиевские кавалеры за германскую войну, считай служивые потомственные дворяне, награды дают такое право, все рослые, здоровые — молодец к молодцу, Гундоровцы никогда не знали поражений.

Слава о них гремела по всему Донскому фронту, вселяя в красных страх и ужас. Большевики еще 17 апреля решили снести мятежную станицу с лица земли, взяв ее штурмом, но ничего у них не вышло! Где Гундоровцы, там всегда успех, всегда победа, масса пленных, огромные трофеи. Пополнений от штаба этот полк никогда не искал. Его родная станица непосредственно слала таковые. Служить в Гундоровском полку считалось огромной честью. Раненые, не успев еще оправиться, уже спешили вернуться в полк. Видеть Гундоровцев в тылу можно было очень редко. Они не любили тыла. В общем, этот полк был особенный, особенной была и его организация: 1 500-2 000 штыков, 300–400 шашек и полковая батарея, все в образцовом порядке и прекрасном виде.

В наиболее опасных местах, в наиболее критические моменты, Гундоровцы всегда выручали. Пройдут десятки, сотни лет и память о Гундоровцах оживет. Она ярко воскреснет в легендах, которые из уст в уста будут катиться по берегам Тихого Дона и по широким привольным Донским степям.

Переговорив с сотником, я поручил ему быструю эвакуацию нашего груза в казачий тыл, а сам попросил дать мне коня и проводников до Калача. Чудесное спасение пробудило скрытые резервы моего организма! Остаток вечера, всю ночь и все следующее утро, я без сна и отдыха провел в седле. В полночь мы миновали какое-то полусожженное село, маячившее церковью с разбитым куполом. Стояли сумерки, на небе начинали высыпать звезды, дул холодный ветер. Усталых лошадей мы меняли по пути. На морально-волевых, но я добрался до Калача. Только в полдень, связавшись по телеграфу с представителем германского командования в Ростове, выполнявшего при нас роль посла фон Кохенхаузеном, майором генерального штаба, и обеспечив для моего ценного груза " зеленую улицу," я успокоившись отрубился и уснул, как убитый, не раздеваясь. Так и до общего истощения организма недалеко!

Проснулся я на следующий день 5 октября довольно поздно, часам к 12. Первым делом я уточнил за свой груз. Почти "курьерский поезд" должен был прибыть ближе к вечеру на ж/д станцию Донская в городе Калач в 16–00, а коменданту города было приказано послать навстречу моему ценному грузу автомобиль и как можно быстрее доставить его в город. В общем можно было надеяться, что вечером я, мой груз и моя команда уедем в Ростов. Успокоившись, я принялся за мелкие дела, побрился, подогрев предварительно воду на дровяной печи, позавтракал (на великолепной саксонской тарелке мне подали довольно жидкую пшенную кашу, политую подсолнечным маслом), сходил в баню и сменил белье. Это у меня заняла часа два с небольшим. Затем я прогулялся по городку. Здесь, на севере, небеса уже дышали холодом.

Окунулся я в ближайшей к фронту тыл и ужаснулся. Дон изнемогал. По сравнению с нашим бедственным положением героическая работа в тылу женщин и детей во время Великой Отечественной Войны, казалась отсюда просто веселым пикником. По крайней мере, позже, если дети и подростки и работали в тылу, но рядом с домом, а массовый тыловой выезд их за границу не применялся. Судите сами… Казаки провели тотальную мобилизацию всего мужского населения. Иногороднее крестьянство нам, мягко сказать, совсем не помогало, если уж не говорить, что вредило. Крестьяне Области, призванные в армию, явно проявили свое отрицательное отношение к казачьей борьбе с большевиками. Случаи массового дезертирства с уносом оружия и злостная агитация, вынудили Донское командование заменить им службу военным налогом и назначением на принудительные тяжелые работы.

А вот казачество вело народную, священную войну с большевизмом. В ряды воинов становились стар и млад, и дети, едва начиная ходить, уже привлекались для работ по хозяйству. В армии потери (особенно в офицерском составе) были очень велики. Храбрость была ценным ресурсом. Нередко полками уже командовали подъесаулы и даже сотники. Боевой успех казачества покупался исключительно ценой искусных маневров. Обширность фронта и отсутствие железных дорог вынуждали переброску наших частей почти всегда совершать походом, делая большие переходы и иной раз, для выигрыша времени, форсируя их. И зачастую, в жестокий ливень, в грязь (а потом и в мороз и холодную вьюгу), в легких шинелишках, в дырявых сапогах и плохих шапчонках, по колено в грязи (в снегу), иногда и без горячей пищи, шли донцы форсированным маршем по 35–55 км и, не отдохнув, прямо с похода, вступали в бой с превосходящими силами противника. И только казачья отвага да лихость — давали нам победу.

Необходимость прикрыть на огромном фронте от вторжения красных орд все казачьи станицы — исключала возможность, хотя бы на короткий срок отводить части в тыл и давать им вполне заслуженный и требуемый условиями сохранения здоровья, отдых. Все были вынуждены оставаться в боевой линии и терпеть постоянные лишения и невзгоды. Иногда у нас в рядах воевали даже безногие калеки и однорукие инвалиды. Силы надрывались, люди бесконечно уставали, конский состав совершенно истрепался. Кони ужасно отощали, копыта у них растрескались и животные совсем обессилили. «Походной рысью — все тише музыка подков, кавалерийских погибших без вести полков. Труба горниста нас отпоет за всех живых… В небесных списках нет ни своих и не чужих». На почве переутомления, начали свирепствовать эпидемические заболевания, тот же тиф или испанка. Армия с каждым днем таяла. Не хватало поездов и подвод увозить раненых и больных и были случаи замерзания их в пути.

Борьба приобрела страшно суровый характер, тяготы войны стали невыносимо тяжелыми. Этим переутомлением воспользовались большевики и вновь усилили свою вредную агитацию, которая особенно сильна была здесь в Воронежской губернии. Местные зачастую смотрели на нас как на врагов. Вернее, здесь все были злобными врагами Дона.

По железным дорогам царили большевики, у нас была огромная нужда в подвижном составе и вагонах. А разгружать вагоны и дальше развозить продукты и боеприпасы было некому и нечем. Не было автомобилей, а главное — людей. С людьми было особенно трудно, везде для тыловых работ у нас привлекали детей 10–15 лет. Я смотрел на казачьи транспорты, ожидавшие поезда на этой захолустной станции и не понимал, как мы еще до сих пор воюем. Войско ушло сражаться в другой край, на чужбину, а вместе с ним сюда перебросили помогать ему малолетних детей.

Трогательную картину представляли собой в осеннее время эти казачьи транспорты, доставлявшие на позицию снаряды, колючую проволоку, хлеб и мясо. С оврага в овраг, с балки в балку по безграничной степи, по широкому военному шляху в сумраке короткого осеннего дня тянулись длинные обозы. Утомились лохматые лошаденки и везут тихо, упорно, точно понимая всю важность того, что они делают. Не слышно криков понукания и не хлещут бичи над ними. Некому понукать. За подводами идут девочки и мальчики — подростки двенадцати, пятнадцати лет.

Матери и старшие сестры остались дома, заправлять хозяйством. Там без конца работы. Урожай большой, а убирать его некому. Без всякой мобилизации труда, все кто могли поднялись на тяжелую работу. Женщины принялись жать, возить снопы, молотить, молоть, печь хлеб для своих кормильцев, которые все были на фронте. Тут вдобавок захватила подводная повинность. Фронт ушел далеко от войска, потребовались транспорты…

Впереди зима, скоро ударят морозы… Как в зимнюю стужу эти дети будут возить клетки со снарядами, ящики с патронами, — без конвоя, без защиты, в чужом враждебном краю? Их не пощадят! По глухой степи тянулись эти грозные транспорты и детские голоса звонко перекликались над ними.

Оттуда не идут порожняком. Везут страшную добычу… Добычу смерти… Везли раненых и тела убитых, чтобы похоронить их на родном погосте. Вижу очередное хмурое маленькое личико, насупившиеся юные брови, низко надвинутую барашковую шапчонку на самые глаза. Мерно шагает казачок с ноготок за скорбной телегой, на которых длинно вытянулись чьи-то тела, накрытые рогожками и грубой материей. Иногда любопытный ветер приподнимает холст, и мне почудились под ним, чья-то вьющаяся мелкими завитками седая борода и рядом черные кудри казачьи.

— Кого везешь-то, хлопчик? — поинтересовался я у мальца.

— Да вот деда, да батьку… Обоих вчера снарядом убило… — и помолчав немного, он гордо добавил:

— На штурм рядом шли. Ихних много побили. Наши то, слышь, броневик ихний отбили, да пушек не то шесть, не то восемь забрали. . Две тяжелых… С лошадьми, со всем… А вот батьку, да деда убило.

На фронте в казачьих полках стояли люди от 17 до 52 лет, но были охотники и старше. Шел на войну казак с сыном, а с ними увязывался и дед.

"Все же Вам помогать буду — вы в бой пойдете, а я вам кашу сварю. Так-то".

И стоял дед у каши, но когда услышал, что наша взяла, что на "ура" в атаку пошли, и его раззадорило. Позабыл и про кашу и пошел бить красных…

Таково было Всевеликое Войско Донское (уничтоженное большевиками), одинокое в своей великой борьбе, но сильное своим глубоким патриотизмом и национальным чувством. "Да были люди в наше время, не то что нынешнее племя…"

Каковы бы не были мои грустные мысли, но тут я ничего поделать не мог. Приходилось сосредотачиваться на том, что еще оставалось в моих силах…

Поезд, влекомый паровозом серии "Щ" в просторечье именуемый "щукой", почти не опоздал, мой груз и часть моих людей Уваров, Джа-Батыр и Ефим прибыли на три часа позже и в девять часов вечера мы двинулись прямиком в Ростов-на-Дону, куда прибыли через два дня, утром 8 октября. Почти полдня мы потратили на передачу моего драгоценного груза, и вот наконец ближе к вечеру курьерский поезд повез мою платину через Киев на Берлин. Туда он прибыл через четыре дня и задыхающаяся, умирающая Германия сделала судорожный вдох. Будет ли жить больной, или все же мое лекарство уже опоздало, естественно, я не знал.

Но пока у меня были другие дела. Мое отсутствие вначале все встретили с буйным восторгом. Теплое место в штабе сразу было занято, со всеми отсюда вытекающими отсюда последствиями. Мой сменщик все валил на меня, а когда я пропал в Царицыне, то некоторые поспешили обвинить меня даже в дезертирстве. Но время шло… Успехи после моего отъезда были мизерные. Царицын снова отдали красным, на севере правда немного продвинулись, но оттого мы стали первоочередной проблемой для Советской власти со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Из мобилизованной большевиками двухмиллионной армии, лучшая и большая часть собиралась обрушится на нас. Сам Троцкий готовил план очередного наступления. Как его отразить небольшими наличными силами Атаман Краснов и его помощники теперь ломали голову. Вспоминали про меня, когда-то подобные вещи были исключительно моими проблемами. А тут и я нашелся. И не просто нашелся, но и немцы весьма меня хвалили и рекомендовали. Правда, за что именно, упорно не говорили. А от хороших отношений с немцами теперь зависело многое. Почти все оружие и боеприпасы поставляли они. Поэтому каждая пушка, каждая винтовка, каждый патрон, получали особенную ценность, особое значение, стали бесконечно дороги.

Кроме того, и я пока был привязан к месту. Германское правительство должно было провести экспертизу, проверить чистоту металла и определить сумму платежей мне. Где-то приблизительно выходило 5 миллионов долларов. Свою половину я хотел получить в швейцарских франках, на счет открытый для меня в банке Швейцарии. "Кредит Свис" подойдет… Потом надо рассчитаться с Донским командованием, то есть открыть в Киеве фонд для закупок вооружения и боеприпасов с доверенностью на моего друга генерала Денисова. Война — занятие дорогостоящее. Далее на Украине должны были закупить 150 кг золота, которые я обещал моим калмыкам. И еще немного сверху, чтобы рассчитаться с прочими людьми из моей экспедиции на Урал.

Кроме того, нужно было собрать своих людей для эмиграции, подготовить документы. Для меня и моего окружения немцы обещали довольно быстро оформить гражданство своих союзников болгар (от предложенного украинского я шарахался, как черт от ладана). Что же болгарские паспорта вполне подойдут, чтобы выехать в Швейцарию, а оттуда через Францию дальше. Кстати, Болгария уже капитулировала после сентябрьского общего наступления союзников на западном и Южном фронте, но часть прогермански настроенных частей укрылась в соседней Турции, и бланки паспортов у них были. Хотя, конечно, при запросе новое Болгарское правительство может их не подтвердить. Так время сейчас какое, хаос, кто эти запросы будет делать? Я точно не помнил, когда немцы проиграют Мировую войну, но тут уже осталось до конца года всего два с половиной месяца. А что явно не в декабре, это я точно помнил. А протянут ли они с моей платиной кроме этого еще месяц или два, я не знал, поэтому хотел выехать за границу через германский запад, чтобы не возится с варварской Персией и прочими туземцами.

Исходя из этих соображений, я должен был почти месяц провести в Ростове или в Новочеркасске. Как самый плохой вариант в Харькове. А тут Атаман Краснов внезапно вызвал меня и предложил опять занять старую должность начальника штаба. И кроме всего прочего, обещал, наконец, присвоить мне очередное звание генерала. Я подумал и согласился… Беда идет. Беда неминучая. Казаки не обойдутся без меня! Сейчас на Дону из нормальных, знающих людей: Денисов, я, Фицхелауров, Мамонтов, Гусельщиков… Чтобы перечислить, вполне хватает пальцев одной руки. Кто-то должен попытаться эту беду остановить, пока Краснов не превратил несколько поражений в окончательный разгром.

Кроме того, удобно будет проворачивать свои дела имея большую официальную должность. К тому же, часть своих людей я должен был отозвать с фронта и оформить им бумаги. Подготовить к выезду за границу. Но это все мелочи. Главное, что мне представилась великолепная возможность отразить начинающееся на севере большое наступление большевиков. Провести поединок умов с самим Троцким, чтобы определить, кто из нас умнее. Слишком хорошая возможность, чтобы ее упускать. Если это можно определить в такой шахматной партии, где у противника все фигуры на доске, а у тебя 3/4 всех фигур уже отдано в качестве форы.

Так что я опять активно взялся за дело, засучив рукава.

ГЛАВА 6

Когда я после длительного отсутствия вернулся в свою съемную квартиру в Новочеркасске, то моя квартирная хозяйка Марфуша, увидев меня небритого, в помятой одежде и грязной рубашке, запричитала:

— Ну навоевался? Небось наубивал народу… Это в таком-то возрасте! Господи, что за времена наступили!

Действительно, уже не мальчик с "Маузером" наперевес по степям бегать. Ну его к черту, такие приключения. Пора начинать работать головой!

Жизнь мотает и бросает меня из стороны в сторону, то вниз, то вверх. То все потеряно, то все приобретено, и всякий раз незаслуженно. Репутацию я себе приобрел просто замечательную, но главная проблема состоит в том, чтобы прожить достаточно долго, чтобы насладиться этой репутацией.

Итак, сложившаяся обстановка. На севере, Россия, заболела страшной болезнью всех побежденных, внутренней распрей, завершившийся установлением жесточайшей диктатуры. О, какой ужас творится теперь в Москве, в Рязани, в Воронеже, повсюду в России. Темнота, голод, холод. Плач женщин и детей и пьяные оргии дикарей, сопровождаемые расстрелами… В Российском большевистском рейхе не прекращаясь — вот уже четвертый год гремят выстрелы, льется кровь и сироты, без дома и крова, массово умирают от голода… Когда ж она кончится, заваруха эта?

При этом все хотят быть палачами, а не жертвами: в ряды коммунистической партии уже вступило около полумиллиона человек! Вот же петушары! Советские власти натравливают свой озверевший несчастный народ на нас, людей которые упорно работают, у которых поэтому есть продукты, уголь и прочие блага. Говорят — идите и забирайте! И с севера на нас постоянно шли армады прекрасно вооруженных солдат, с аэропланами, бронепоездами и бронетехникой, бронеотрядами, артиллерией и прочим. Перевес, однако.

Добровольцы нам совершенно не помогали, а, наоборот, сманивали донских казаков дезертировать в свои тыловые части. Формирующейся на Дону Южной (русской) армией из воронежских и саратовских крестьян упорно пытались завладеть, и так же забрать к себе. Более того, вредили по мелочам, где только могли. Отмечу, что особенно удивительную близорукость и тупое упрямство, кроме Деникина, еще проявляли генералы А. Драгомиров и Лукомский. Им то что? Нахлобучил шапку — и гуляй, а нам потом расхлебывать. Это порода такая. Подожгут — и в сторону, а другие за них отдувайся. Единственное, что их заботит — успеть бы набить кошелёк до того, как всё рухнет. Ублюдки без мозгов и совести! Война бедствие, конечно, но всех она поставила на место, помогла выявить, кто сталь, а кто пыль.

Дону самому было не по силам справиться с многомиллионной, потерявшей голову Россией. Домашнее хозяйство стонало без рабочих рук, гибло и разваливалось. Пришлось в ущерб делу, уволить наиболее старых казаков для реализации урожая. Не сделать этого было нельзя. Дону грозила бы голодная смерть. Положение Войска Донского становилось все более и более критичным. Оставаться дальше в тех же условиях, значило бы рисковать потерять и то, что было уже сделано. Требовалось найти какой-то выход из тяжелого положения.

Создавшаяся обстановка указывала на необходимость сформирования из крестьян Воронежской, Саратовской и Астраханской губерний, Русской армии, которая могла бы приступить к освобождению этих губерний от Советской власти. Но нам в этом начинании всецело мешали. Мы постарались подобрать командира Южной армии из числа наименее отмороженных Добровольцев, не испытывающих жгучей ненависти к казакам.

Попытки генерала Краснова найти в высших кругах Добровольческого командования популярного русского генерала на пост командующего Южной армией, окончились, оглушительной неудачей. Атаман решил с этой просьбой обратиться к герою Львова и Перемышля — безупречно честному и стоявшему вне политики генералу от артиллерии Н. И. Иванову. Принципиально не отказываясь, генерал Иванов, однако, прежде, чем окончательно принять предложение Атамана, решил поехать в Екатеринодар и заручиться согласием генерала Деникина.

Как принял его главнокомандующий, какой разговор произошел между ними, мне неизвестно, но только генерал Иванов вернулся из Екатеринодара крайне мрачным. Видно было, что тамошняя атмосфера удручающе подействовала на старика. Тем не менее, считая формирование армии полезным русским делом, как он сам заявил Атаману, генерал Иванов согласился стать во главе этой армии с подчинением Донскому командованию.

Здесь я не могу не отметить (из опыта личного общения) что в это время генерал Иванов уже сильно сдал. Ужасы революции и издевательства солдат, оставили на нем глубокий след. Заметно было, что временами ему начинает изменять память. Мне памятны наши долгие беседы о нуждах Южной армии. Кончив, бывало один вопрос, мы переходили к следующему, но генерал Иванов, тут же забыв, очевидно, вновь возвращался к первому вопросу, уже окончательно решенному. Так порой несколько часов дорогого времени уходило непродуктивно на подобные разговоры. В общем, я понял что это тоже не вариант и придется выкручиваться, как обычно, самим.

Тем более что обстановка на севере все ухудшалась. Красных сейчас в Воронеже собралось, как собак нерезаных. Против нашего северного фронта действуют до 150 тысяч красногвардейцев, с артиллерией и бронетехникой. Они отправились с Русской равнины, чтобы преподать урок кучке донских бунтовщиков быстро и решительно, и еще не начали понимать масштаб грозящей им опасности. Большевики продолжали свое наступление ударным кулаком из 15 тысяч элитных бойцов, во главе с переброшенной из Поволжья Нижегородской дивизией. На нее советское командование возлагало особенно большие надежды, она, как на подбор, состояла из отчаянных мерзавцев. Вооружённый пролетариат, идущий в "свой последний и решительный бой", может всё!

В этот период боев, успех сначала склонился на сторону красных. Им удалось отбросить наши части, казаки полностью очистили Воронежскую губернию, уже сдали Калач, из которого я так недавно приехал, и теперь наши с упорными боями отступали по голой степи от границы Донской Области, уйдя уже на несколько переходов в глубь края.

Вперед пошли большевистские колонны: семьдесят тысяч человек, огромный таран, направленный на врага, осененные кумачовыми знаменами, гремя огнем и сверкая блеском стали ползет бронетехники, штыки жаждут крови, сапоги топчут поля. Смерть идет! Смерть. Колонны устрашали числом: она производили впечатление на гражданское население, приводили его в ужас — но не на казачьи части. Но это была концентрированная против нас мощь России, гордость России, следствие тактики призывной отмобилизованной армии; эти колонны, сердце атаки Троцкого, и казалось что никакая сила в мире не сможет ее остановить. Волки не успокоятся, пока не затравят добычу!

С неба эту армаду, выстроившись, словно на параде, прикрывала авиация. Она как смерч налетала на казаков, сыпали на головы бомбами, стрелами, поливала из пулеметов. Расстреливали в упор, уничтожали пулеметным огнем. Революция опрокинула все понятия. Зачастую немецкие или австро-венгерские летчики на британских "Хевилэндах" толпами сражались за Советскую Россию, когда летчики русской национальности сражались за свой народ. Вот так-то. А иначе бы откуда большевики пилотов на свои самолеты брали бы? Сколько летных школ в России? Всего две! В Гатчине у красных и Севастополе у белых. А в Добровольческой армии на один аппарат приходится целых четыре пилота, так что летчики берут в руки винтовки…

К началу революции в России "оказалось" 5 млн. иностранных граждан. И в этой огромной массе чужих мужчин — военнопленных — было около 2,5 млн. Это был не просто "ресурс революции", а едва ли не главная ее движущая сила. Ресурс оказался мощный и завидный: сотни тысяч озлобленных людей, освоивших "науку убивать", без корней и обязательств, которым нечего терять и некого жалеть на чужбине. Большевики немедленно это оценили и стали действовать соответственно.

Именно контингенты, сформированные из "временного населения России" стали одним из главных инструментов развязанной большевиками в борьбе за "новый мир" всероссийской бойни. Прежде всего Советы уравняли военнопленных в правами с российскими гражданами. А россиян целыми категориями в этих правах ограничивали, а то и вовсе лишали. А потом иностранцам объявили… что для них — нет еды. Совсем, и даже в планах не предусмотрено. А перековка иностранцев в красноармейцев давала каждому еду, одежду и перспективу. Наемники в Красную Армию повалили десятками и сотнями тысяч. И не только в армию, в ЧК тоже был значительный процент из иностранцев, ставших в одночасье чекистами.

Кроме того, в стране работал огромный "интернационал" красных ювелиров и инкассаторов, пылесосом выкачивающих все ценности за рубеж. Никакой идеологии, вульгарный "бизнес", ничего больше. По всей стране рыщут банды и отряды неуправляемых иностранцев. Трудно сказать откуда они взялись и даже на каком языке переговариваются. Пощады эти люди не давали никому, но и самих этих, бесправных по сути граждан, заключивших "сделку с красным дьяволом," большевики в случае необходимости ликвидировали легко и просто. Собакам — собачья смерть. И никто не узнает, где могилка… " Не последний и не первый легший гатью под колеса, под колеса Коминтерна". И вот весь этот поток "одноразовых" вооруженных людей с неудержимой силой прет на нас.

Стрелы… Представьте себе большой, размером с карандаш, гвоздь. Только вместо шляпки у него оперение вроде стабилизатора. Тысячи таких стрел красные летчики сбрасывали руками. Со свистом неслись они с высоты наводя ужас: "гвоздь" насквозь прошивал всадника вместе с конем. В войсках не любят, когда бомбят с воздуха.

Надо прямо сказать: борьба шла не на жизнь, а на смерть. Пылали станицы, большевики, эти бессовестные сволочи, поджигали соломенные крыши, дымы поднимались густым черным столбом. "Красными освободителями" уничтожались даже глинобитные мазанки бедноты с камышовыми крышами и земляным полом. Истинной целью гражданской войны был грабеж, и день за днем красные скакали по дорогам края, сжигали казачьи хозяйства, отбирали урожай и угоняли скот. Грабить намного легче, чем землю пахать! Один большевик тащил убитого гуся, другой — кусок сукна. "Полыхает гражданская война, от темна, до темна. Много в поле тропинок, только правда — одна". У красных давно уже царит голод и нищета. Поэтому они и ярятся. Попутно "товарищи" жестоко карали непокорных, совершая дикие зверства, чтобы вселить в людские души океан страха. Кругом лилась кровь. На мои плечи давила сама атмосфера поражения— угнетающая, душная, опасная.

Вдобавок ко всему на севере в октябре наступили холода, беспрестанно шли дожди, по утрам бывали заморозки. Казаки, в основной своей массе, оторванные от родных станиц и воюющие в этих краях еще с лета, жестоко страдали от холода. Теплой одежды и обуви не хватало.

Но это было только полбеды, на северо-востоке от Волги обстановка была еще хуже. Пользуясь несколькими железными дорогами, которые подходили к северной части Области, а также их охватывающим положением по отношению к Хоперскому округу, противник при активной поддержке бронепоездов, начиная с августа месяца сосредоточивал подавляющее количество войск на северной донской границе и предпринимал одновременное концентрированное наступление РККА против частей Донской армии, защищавших Хоперский район. Пока хоперцы успешно отбивали эти наступления, но противник только напирал еще больше, подтягивая все новые и новые свежие части. Красные стяги гордо парили у них над головами. Начатая большевиками в конце сентября вторая наступательная операция, как и первая, пока большого успеха не имела. Но все же и тут наступление нашего грозного противника выдвинулось уже немного в пределы Дона, где, то и дело возникали кровавые стычки. Все рухнуло, казалось.

Одновременно, и в Усть-Медведицком округе шли тяжелые кровавые бои. Тут с обеих сторон преимущественно казачьи всадники столкнулись во внезапной и кровавой рубке. Дважды потерпев здесь поражения, большевистская группа войск Миронова надолго после этого полностью потеряла боеспособность. Преследуя разбитого противника, один из конных донских отрядов появился в 13 километрах от города Камышина. Но малочисленность этого отряда и события, происшедшие в районе Царицына, не позволили Донскому командованию принять необходимые меры для овладения этим городом.

Как вы понимаете, посмотрев на зверства большевиков в родных станицах, казаки уперлись и дальше отступать и не хотели, преисполненные неугасимой, лютой ненавистью к врагу. Донцы озверели, насмотревшись на то, что творят их вероломные соседи, да иначе и не могло быть. Все поняли, что мы имеем дело не с людьми, а с какими-то осатаневшими от крови собачьими выродками. Оказалось, что пролетарские рабочие, словно бездушные механизмы, с такой же тщательностью, с какой когда-то делали станки и машины, теперь убивают, насилуют и казнят наших людей. Поэтому казаки отступали, но дрались как черти! Что же, мы отходили, но духу им давали неплохо. Науку ненависти к красным теперь все казаки носили на кончиках своих штыков и шашек, и собирались сражаться, пока бьется сердце. Родина или смерть!

Атаман Краснов разослал по всем станицам и хуторам, где предполагалось движение красных пришельцев строжайший приказ: ничего не давать северным захватчикам. Оставлять хутора, засыпать колодцы, отравлять пищу. Хлебнувшие горя женщины казачки теперь были фанатично настроены против Советской власти. Когда смерть грозит и мышь кусается! В хуторе Чернышки Каменского округа жена хуторского атамана, чтобы отравить недоверчивых красноармейцев, усыпляя их подозрения, вначале ела куски отравленных свежеиспеченные буханок белого хлеба сама и накормила ими трех своих малолетних детей. Ее жертвенный подвиг не пропала даром — около сотни кровожадных большевиков здесь отравились насмерть. В драке не целуются, не обнимаются. А если и обнимутся, то только для того, чтобы задушить. «Пусть мы неприятелем к Дону прижаты, за нами осталась полоска земли. Пылают станицы, поселки и хаты, и что же еще здесь поджечь не смогли?»

Героический народный порыв был, а сил уже почти не было. У меня под рукой на северных фронтах было не более 30 тысяч бойцов. Разница 1к 5, а по пушкам, бронетехнике и аэропланам большевики меня превосходят на порядок. Молодая армия из 25 тысяч бойцов, в основном состояла из 17 или 18 летних неопытных новобранцев, не нюхавших еще пороху. Они пока не прошли еще даже краткого 6 месячного курса обучения, и поучаствовали только в одном параде. Молодоармейцы не закончили полностью своей муштры и не прошли еще полного курса боевой стрельбы. Муштра и еще раз муштра — вот что им нужно! Кроме того, эти войска в нашем тылу удерживали иногородних от выступлений и мятежей, хотя искры уже и тлели.

Я знал, что моя армия очень мала. Людей в строю, после четырех с лишним лет непрерывных войн, для которых было мобилизовано все мужское казачье население оставалась мало. Фактически, уже почти никого не оставалось. Размазать своих бойцов тонким слоем по всему фронту, было бесполезно. Получалось где-то всего по 5 бойцов на километр. Красные могли бы легко прорваться в любом месте. Но я не собирался проигрывать. Пусть правый фланг почти разбит, а центр атакован и отступает, игру еще можно продолжать. И у этой проблемы есть свое решение. Война — наполовину профессия, а на другую половину — искусство. Единственный наш шанс был в стремительном движении. Лишь дергаясь, как вошь на гребешке, мы могли бы сдерживать грозного противника. Как говорят на Востоке: "Тогда из одного бойца получится два, а из двух — десять тысяч".

Тактика была крайне рискованная. Кусать в одном месте небольшими силами, раздувать панику у врагов, что тут готовится большое наступление, а самим, сняв все войска с фронта, оставив перед лицом ожидающего атаки противника только разведку и кавалерийские разъезды, перебрасывать силы многокилометровым маршем, концентрировать наши малочисленные полки в совсем в ином месте, и кинжальным ударом бить большевиков там, где они совсем не ждали.

Число солдат не является единственной гирькой на весах победы — я превосходно знал это. В любом вооруженном конфликте всегда возникает такой момент, когда обычный человек готов удариться в бегство. И если он побежал, если зараза его страха распространилась на остальных, тогда дело его погибло. Особенно солдаты не любят когда их обходят и нападают с тыла. Тогда победа обеспечена. Сплошной линии фронта сейчас нет, кавалерия пройдет и по бездорожью, а наши выносливые донские кони не знают слова "далеко". Я еще способен подкинуть своим противникам сюрприз! Если мы не будем столь же ловкими и проворными, как цирковой акробат, то первого же натиска бронированного Советского быка хватит, чтобы втоптать нас в пыль. Наша стратегия- сделал прыжок и смертельно укусил врага сзади за шею, разорвав артерию!

А затем галопом (или пулей), оставив тут, против опешившего врага, малые заслоны, необходимо лететь обратно, чтобы заткнуть образовавшуюся дыру во фронте. Победа или поражение… В общем, риску море, а шансы малые… Но, все же есть. Маленький, рискованный, но есть. Иначе никак. Битва еще не проиграна, победа может достаться любому. Это будет трудное дело, но тот, кто только защищается — будет разбит. К тому же, мы — казаки и Госпожа Удача всегда на нашей стороне!

Естественно, чтобы не запутаться и не прогадать, мне необходимо было разрабатывать массу вариантов действий казачьих войск в зависимости от разных обстоятельств. Но времени на это совсем не было, приходилось импровизировать на ходу. Красная армия к этому времени кое-где вклинилась почти на сто километров, и это были сто километров грабежей, разрушения, мародерства и убийств, сто километров, истощающих Дон и доказывающих, что Советы могут безнаказанно пройти по земле врага.

Они двигались вперед медленно, даже лениво, поблескивая штыками и броней, словно полагая свою победу неотвратимой. "Это есть наш последний и решительный бой…" Да в этом они были уверены. Что без особого труда сотрут в порошок горстку безумцев, осмелившимся противостоять им. Честь красной империи и самого свежеиспеченного диктатора Ленина были поставлены на эту подгоняемую комиссарами атаку.

И я сразу бросил войска в сражения. По коням! Давайте, давайте, сволочи, поиграем! Вы хотите драки? Сейчас вы ее получите. Я встречусь с красными псами и вобью гнилые зубы этих изменников им в лживые глотки. Игра походила на гигантские шахматы с людьми вместо фигур, и чертовски нервировала тех, кто волей слепого случая оказался в центре доски. Сначала я снял бойцов с других направлений и после тяжелого марша обрушил их на севере на атакующую армию Троцкого.

Тигра берут не силой, а обманом. К тому же пошли дожди, и многочисленная красная авиация оказалась прикованной к аэродромам. Теперь был черед казаков стать убийцами. Ибо не хрен… Воистину все сейчас висело на волоске: «никогда ранее не видел, чтобы все висело на столько на волоске», — как признавался в свое время герцог Веллингтон на следующий день после битвы при Ватерлоо. Чувство ответственности за жизни тысяч человек представляло собой некую комбинацию нераздельно перемешанных между собою трепета, гордости и мрачного сожаления. Победы принадлежат полководцу, но и поражения принадлежат ему же. Но прокатило… Я получил один-единственный шанс — и без колебания воспользовался им

У блестящего плана Ленина и Троцкого силой покончить с "контрреволюционным белоказачьим мятежом" имелся всего один, но серьезный недостаток: эти "два стратега" не учли, что их бойцов тоже будут убивать. Здесь, на границе Воронежской губернии, донцы задержались, перегруппировались и удачным обходным маневром вышли в тыл своему противнику, совершенно окружив зарвавшиеся большевистские части. Красные слишком разнежились, поверили в свою силу. Сделали то, что могли позволить себе лишь величайшие глупцы, — потеряли бдительность. А тут и мы, с тыла, откуда нас никто не ждал. Звук копыт отважной донской кавалерии превратился в оглушительный гром, от которого содрогнулась земля. Станичники, увидев перед собой врагов, испустили протяжный вой, полный жестокой угрозы и сулящий смерть жестокому противнику. Их сердца лихорадочно забились, все нормы обыденного человеческого бытия оказались отброшенными. В руках их было сверкающее железо, и железом грозили они всякому, кто преградит им путь. Донская Армия была неумолима, словно дикая сила природы, неудержимая и безжалостная.

Обнаружив в своем тылу грозных казаков, неотвратимо нависших, как коршун над сурком, красные, уже ощущающие сладкий вкус победы, запаниковали. В этот хаос врубилась разъяренная конница, жаждущие крови всадники с острыми саблями, и таким образом огромная Красная Армия, которая собиралась размазать мятежников, большей частью глупо погибла на границе Донской земли. Большевики обратились в бегство, побросав оружие и смазав пятки салом, так, словно их гнала бесовская рать, а не люди. Побежали только для того лишь, чтобы быть зарубленными во время бегства.

Казаки преследовали их, атакуя с бешеной решимостью, пики и шашки упорно били в спину. Кавалерия оставляли в толпе беглецов кровавый след. Убивать было несложно: "товарищи" показали спины, клинки били их в шею или по черепу. Всадники упивались этой бойней, они рычали при виде врагов, каждый их удар с потягом находил цель. Многочисленных красных орудий совсем не было слышно: они уступили место грохоту копыт, воплям и хекаюшим звукам, как будто сотни мясницких топоров одновременно входили в колоды. Инстинкт самосохранения у красных артиллеристов сработал без осечки, и у пушек не осталось ни единой живой души. Зато убитые валились кучами…

Успех был полный. В руки казаков вновь попали огромные трофеи и свыше пяти тысяч пленных. Неотступно преследуя разгромленного противника, донцы захватили город Бобров, а 23-го октября энергичным налетом овладели укрепленным железнодорожным узлом Лиски (от Воронежа всего около двух переходов), где были сосредоточены огромные большевистские военные запасы. Неизгладимый ужас этой бойни навсегда оставался в памяти всех красноармейцев, кому удавалось пережить эти зловещие дни. Кто не спрятался — мы не виноваты! Шок? Ну да, это — по-нашему! Фигурально выражаясь, я разбил лицо скулящего Троцкого в кровь и прищемил ему яйца! Теперь он проклинает злую судьбу. Воевать, это тебе не на митингах глотку драть, тут думать надо! Вооруженной массой давить интеллекта не требуется. Гони толпу и гони. Полководец, мать его! Иуда Искариот… Что тут скажешь? У большевиков: кто умеет прилично картавить, тот и главарь, ума такому совсем не требуется!

А нормальных людей среди большевиков почти и не встретишь. Все больше человеческий мусор, помешанный на больших, шальных деньгах. Мне мои агенты постоянно докладывали, что жадные "красные командиры" готовы распродавать полковое имущество прямо с колес. Берут все: керенки, николаевки, валюту, хлеб, муку, консервы, спирт, сало, часы, мануфактуру. "Коренные пролетарии" преимущественно еврейской национальности (но не только) охотно отдают взамен автомашины, пулеметы, патроны, бензин, фотоматериалы, запасные авиамоторы " Рон" и "Испано-Сьюза". Предлагали даже за 2 миллиона рублей приобрести новенький самолет прямо с платформы. К сожалению советских рублей у нас не было, у нас ходили собственные Донские деньги. Но каковы мерзавцы? Вот вам и "не замаранная честь рабочих"!

В общем, на революции определенные пацаны, без заморочек с совестью, к воровству способные, хорошо хапнули. Партийный принцип «сначала — своим» сработал четко и беспощадно. А чего пацанам не жить? Дворцы заняли, хозяев и старых камергеров в расход, как приспешников капитала, а молодых горничных, которые подходящие, разобрали по рукам! Жениться теперь не надо, свобода, а о детях пусть Советская власть заботится! Ювелирные магазины разграбили, иной матрос теперь выглядит как ходячая витрина драгоценностей. Награбленных денег куры не клюют, можно ими печи топить. Чем не жизнь? Комсостав только грабит, убивает и насилует. Но и рядовые пролетарии от своих бравых вождей не сильно отставали, продав и пропив все, некоторые красногвардейцы несли службу в награбленных бабьих кафтанах, а то, если не повезло, и то и полураздетые.

После такого победоносного сражения некоторые из казаков посматривали в сторону светила, чтобы проверить, не троится ли оно, как перед одной из легендарных жестоких битв прошлого, о чем всем им в свое время рассказывали старики. Продолжая наступление, можно было бы взять и сам Воронеж, если бы большевики уже не сообразили, что перед ними совершенно нет наших войск на других направлениях.

После этого, оставив для обеспечения с запада небольшой заслон в районе станции Лиски преимущественно из неказачьих частей "Южной (Русской) армии", Донское командование, в моем лице, вынуждено было главные силы Северного фронта в спешном порядке перебросить в помощь Хоперцам. Шли по раскисшим от дождей второстепенным грунтовым дорогам, разбиты в грязь, по дальним прихоперским степям. Иногда через совершенное бездорожье, по тропе Гнева, где лишь ветви чахлой полыни источали запах яда..

Рвали жилы в полной тишине, которая бывает в безлюдных местах только глухой осенью. Эти люди уже прошли немало суровых дорог и видели немало бед. Успели! Полчища голодных красных головорезов, с перекошенными от ненависти лицами, на которых огнями сверкали лютым бешенством глаза, уже вторглись на священную землю Дона. Это были несокрушимые герои Коминтерна, идущие побеждать. Лошадей, не дав им отдохнуть, казаки пустили в галоп, и с воинственными криками азартные всадники врезались в шеренги наступающих красноармейцев.

Острым, как бритва, клинкам опять предстояла ужасная работа. Они с ожесточением вырубали в рядах большевиков страшные пустоты. Хрипели умирающие, ноги лошадей скользили в крови, пули, как стремительные ядовитые змеи, жалили без промаха. Встретившись в бою, обе армии перетирали плоть и кости бойцов в кровавую кашу. Не было предела злобе и ярости, выхлестнувшимся на поле этой брани. Вокруг шла битва, орали люди, раздавались взрывы снарядов, звучали выстрелы, звенел металл. Наступление противника, выдвинувшегося немного в пределы Дона, дружными контратаками Донских частей не только было повсюду остановлено, но и обращено вспять. Красных погнали.

Кавалерия и тут сделала свое дело. Судьба в Хоперском округе пока не полностью склонилась на нашу сторону, но она уже принесла нам в актив смерть большевистского командарма Гая, который, дурак эдакий, решил самоуверенно поучить своих бойцов сражаться с казачьей лавой. Но на этот день боевая казачья работа была сделана на славу: с бурыми от крови клинками сабель наголо наши бойцы вошли в историю и навсегда запомнили мгновения, когда все, что нужно было делать, — это чуть нагнуться вправо, резко рубануть с оттяжкой и снова пришпорить коня. Солдаты Вольного Дона, с жутким воем хлынули вперед стаей погнавших оленя волков, охваченные самозабвенной и полной ярости жаждой убийства.

Левый фланг большевиков был разбит, их просто вырубали ряд за рядом, и теперь "товарищей" ждала судьба быть изрубленным в мелкое крошево. При всей громаде своих сил, красноармейцы понимали, что им зашли во фланг, а значит, со временем зайдут и с тыла. Вся армия врага бросилась спасать свои жизни. Это была победа. Даже лучше, чем победа. Это была месть, и наши опьяненные конники молотили саблями по суконным буденовкам и заставляя коней перешагивать через мертвых, кромсали живых на части своими клинками. Все, бобик сдох. Что же, у кремлевской стены места много, на всех хватит.

Но сил опять катастрофически не хватало. Успех в Хоперском и Усть-Медведицком округах был достигнут нами путем сосредоточения всех сил северного фронта на угрожаемых направлениях и путем совершенного оголения очень важного Воронежского направления. Здесь были оставлены лишь жидкие заслоны и, ради спасения родных земель, северных округов, Донское командование вынуждено было опять пожертвовать своими недавними успехами: железнодорожным узлом — Лисками и городом Бобровым в Воронежской губернии. В общем, нами успешно применялась система "Тришкина кафтана".

Для завершения картины, добавлю, что кроме перечисленных больших операций на Донском фронте, в этот же период Донская армия вела напряженную борьбу с сильной степной группой противника, обосновавшейся в районе станций Куберло-Котельниково на юго-востоке Донской Области. Там нам противодействовали злобные выродки, активно использовавшие против нас химическое оружие. Настойчивыми атаками донцов, красные были вытеснены из этого района и в октябре месяце они присоединились к Царицынскому гарнизону.

Трудностей было море. При сосредоточении войск на угрожаемых направлениях, Донское командование (и я, в том числе) обычно встречало огромные сложности, что значительно осложняло вопрос руководства обороной Края. Я не говорю о технических неудобствах переброски войск с одного фронта на другой, когда за неимением железных дорог, таковую приходилось выполнять по преимущественно грунтовым дорогам, становившимся, как известно, осенью почти непроезжими. Гораздо важнее была другая сторона этого вопроса, психологическая. В нормальных условиях, сосредоточение войск разрешалось бы простым снятием лишних полков с менее важных участков и направлением их туда, где, то требовалось обстановкой. Но гражданская война имела свои отличительные особенности, которые не всегда отвечали теории и требованиям военного искусства.

Надо было иметь в виду, что казаки только что пережили психологическую стадию защиты только своих родных станиц. Они охотно обороняли свои округа и временами безропотно выходили за пределы Области, но обязательно в непосредственной близости от своего округа. Отрываться далеко от своих станиц казаки всемерно противились. Случалось иногда, что полк храбро сражается с большевиками вдали от своего округа, пока в последнем все обстояло благополучно.

При первых вестях о наступлении красных в том районе и угрозы захвата ими казачьих станиц, станичники начинали выказывать нервное беспокойство за судьбу своих семей и своего имущества. А большевики при наступлении стремились уничтожать казачье имущество под корень. В результате, под предлогом защиты своих родных станиц, часто происходило массовое дезертирство. Чтобы сохранить полк как боевую единицу, Донское командование вынуждено было спешно перебрасывать его в родной его округ, хотя бы это и шло в ущерб требованиям общей обстановки.

Приходилось, скажу я, всячески изощряться, чтобы не выпускать управление фронтов из своих рук, что могло быть достигнуто главным образом сосредоточением войск в нужное время в нужном направлении. часто с этой целью, отзывались наиболее потрепанные полки в глубокий тыл. Там они переформировывались и пополнялись казаками из разных станиц. Затем некоторое время обучались, сводились иногда в высшие соединения и только после того, направлялись на тот участок, где была задумана наступательная операция. Все это, конечно, было сопряжено с большими затруднениями, не говоря уже об огромной потери времени.

Нередко, по ходу военных действий, настоятельно требовалось из стратегических соображений пожертвовать временно частью территории Донской Области и 2–3 десятками казачьих станиц, чтобы, сосредоточив нужные силы войск добиться решительного успеха на каком-либо одном направлении главного удара, а затем вернуть все потерянное, нанеся противнику разгромное поражение и надолго лишив его боеспособности. За такой способ действий, казалось бы, говорила и теория военного искусства и здравый рассудок, но, к сожалению, применить его при нынешней психологии казачества было делом совершенно немыслимым. Подобная операция привела бы к массовому оставлению своих частей казаками, как тех станиц, которые уже были заняты красными, так и тех, которым непосредственно угрожала красная опасность. Кроме того, могли быть и другие последствия, как-то: неисполнение приказов, бунты, насилие над командным составом и тому подобное

И казачество в целом и выразитель его воли — Круг, не допускали и тени мысли, чтобы не только часть территории, но даже одна единственная казачья станица находилась, хотя бы и временно под владычеством красных. Надо было считаться и с тем, что неуспех сильно ожесточил большевиков. Занятие ими казачьих поселений обычно сопровождалось невероятными запредельными жестокостями и почти полным уничтожением казачьего имущества. В силу этих условий, на Донское командование выпадала крайне тяжелая задача: оберегать всю 850 километровую границу Войска Донского от вторжения противника, применяя кордонную стратегию.

При крайне ограниченном количестве войск это в сущности было почти не выполнимо. На одну версту (немного более километра) фронта приходилось всего примерно 5–6 бойцов, что было достаточно лишь для охраны и наблюдения границы, но отнюдь не для защиты. Использовать в нужной мере стратегическое сосредоточение войск, по причинам указанным выше, было почти невозможно. Успехи покупались, главным образом, местными тактическими маневрами войск при известных коррективах высшего Донского командования, вводимых им всеми правдами и неправдами.

Командование Донскими армиями не витало в области отвлеченных понятий, быть может с точки зрения чистого военного искусства и совершенно правильных, но жизнью неприемлемых. Ему приходилось применяться к особенностям борьбы казачества с большевиками, считаться с психологией казачьей массы, используя только наличные возможности и средства и постепенно, насколько позволяли обстоятельства, совершенствовать приемы борьбы и одновременно работать над изменением казачьего сознания. Короче, все было так, как во время любой кампании, какую мне тут доводилось видеть.

Работать при таких условиях мне было крайне тяжело, а между тем военная обстановка была такова, что как раз требовала полного напряжения сил. Работал я не то, что на износ, а давно уже за гранью этого понятия. Личной жизни у меня вообще не было. Если раньше я уделял работе 14–16 часов, то начиная с октября месяца, она отнимала у меня 18–20 часов в сутки, а иногда и больше. Приходилось проводить бессонные ночи, решая сложные, ответственные вопросы по перегруппировке и сосредоточению сил, отдавать многочисленные приказы и приказания, вести длинные переговоры по телефону и телеграфу. Организм начинал отказываться работать в подобном режиме. Как сон — так бред, как явь — так хуже любого бреда. Так и до инфаркта недалеко!

Таким образом прошло три недели с небольшим и закончился октябрь. Я пытался жонглировать вверенными войсками в той мере в какой это было в моих силах, в какой-то мере мне это удавалось. В эти суровые дни, я внезапно повстречал еще одного своего старого знакомого по Киеву и Лубнам, казака с крысиной физиономией.

Начальник штаба северного фронта, телеграфно донес мне, что на одном из боевых участков сторожевые посты захватили, по-видимому, большевистского шпиона, пытавшегося тайно проникнуть в район нашего расположения. Расправа с ним была бы коротка, если бы он не сослался на Вас — говорилось в телеграмме, уверенно заявив, что Вы его хорошо знаете и можете подтвердить его лояльность. Названная при этом фамилия арестованного мне ничего не говорила, ее, мне казалось, я слышал впервые. Принимая это за какой-то шантаж, я взялся за перо и уже хотел положить резолюцию: — "вымысел", — как совершенно неожиданно меня что-то остановило. Инстинктивно подчинившись внутреннему голосу, я изменил первоначальное решение и сделал надпись: "пойманного доставить в Новочеркасск, где разобрать дело и результат доложить мне".

Прошло дней 7-10. Я уже забыл этот случай, как однажды мой адъютант подал мне довольно грязный конверт, адресованный лично мне. Думая, что это очередная анонимная угроза, открываю, читаю и никак не могу понять безграмотного послания. Слезные просьбы спасти жизнь, сменялись в нем обещаниями мне всех благ в будущей жизни. Только упоминание станции Лубны и речь о комнате, предоставленной когда-то мне, дали, наконец, ключ к дальнейшему пониманию письма и позволили мне предполагать, что автор его никто иной, как знакомая мне "таинственная личность".

Оказалось, будучи доставлен в Новочеркасск, он сидел в тюрьме и ожидал своей участи. Заинтересовавшись его судьбой, я приказал привести его ко мне, и через час он был в штабе. Узнать его было очень трудно, настолько он изменился, осунулся, похудел, голова была забинтована, лицо в ссадинах и синяках. Плача, он поведал мне свои мытарства: задержался в Киеве и неоднократно пытался, но все неудачно, проникнуть на Дон в станицу Богаевскую, где живет его старуха мать и младший брат. В последний раз пробираясь тайно в родную Землю, прячась от большевиков, наткнулся на сторожевой пост. Казаки, приняв его за шпиона, избили до полусмерти и возможно, что и прикончили бы, если бы не подоспел офицер.

Последнему он клялся в своей невиновности и умолял сообщить начальнику штаба войска, который может удостоверить его личность и его непричастность к большевизму. Офицер сначала колебался, но затем доложил своему начальнику и в конце концов история докатилась до Новочеркасска. Никаких прямых доказательств, уличавших его в шпионаже, не было, не было найдено никаких компрометирующих документов.

В душе я сознавал, что стоявший передо мной, на половину больной человек, когда-то оказал мне очень большую услугу, и мой долг отплатить ему тем же. Сведения данные им о матери и брате, проверенные срочно, оказались вполне правдоподобными. Удовлетворительный отзыв о нем дал и станичный атаман. В виду этого, я, приказал дело о нем прекратить, его освободить, отправив домой в станицу в трехмесячный отпуск на лечение, по окончании которого зачислить в один из действующих полков. Что произошло с ним дальше, я не знаю, больше я его никогда не встречал.

Между тем отпущенное мне время утекало, как вода сквозь пальцы. Несмотря на значительный численный перевес красных и их материальное и техническое богатство, несмотря на наличие у противника большого количества железнодорожных линий с выгодными их направлением и на крайнюю бедность таковых в Донской Области — все неоднократные попытки советских войск проникнуть на Дон, — были безуспешны. Натиск большевистских полчищ повсюду разбивался о казачью доблесть и искусство вождей. О себе тут я скромно умолчу.

Донцы не только не пустили к себе красных, но сами вышли за пределы своей земли, с целью помочь своим соседям сбросить советское иго. В Воронежской и части Саратовской губерний донские казаки с успехом справились с этим, и лишь на востоке неиссякаемость резервов красных армий не позволила нам закрепится в городе Царицыне. За этот же период окрепла и возросла Постоянная Донская армия. В ее рядах насчитывалось свыше 25 тыс. бойцов, и они уже теперь были готовы вступить в бой.

Все, баста! А то просто свалюсь как старый конь! Однако меня еще рано отправлять на живодерню. Немедленно остановите самолет, я хочу выйти! И тут я подал в отставку, что вызвало целый хор насмешек. Господа давно уже посмеивались над тем, что я не увлекался ни спиртными напитками, ни женским обществом. Вот теперь им и карты в руки! Все свободны! Красные силы мы уже преимущественно перемололи, и можно было с определенной уверенностью смотреть в будущее. К тому же я воспользовался очередным предательством Деникина, которого так упорно защищал Атаман Краснов.

По ходу дела выяснилось, что напыщенный генерал Деникин, метящий на должность нового Потрясателя Вселенной или же просто крутого перца, мягко говоря, не орел. Не в силах даже справится с разрозненными силами отрядов большевиков Кубани и Ставрополья, Верховный предводитель Добровольцев предпочел договорится с красными об их беспрепятственном уходе из этих мест. К нам. Внезапное появление в тылу донцов целой большой большевистской дивизии Жлобы, ушедшей из района действий Добровольческой армии и пришедшей от Ставрополя к Царицыну — значительно способствовало там местному успеху красных.

Напомню, что лишь под предлогом защиты казачьих рубежей с юга Деникинская кодла получала от нас свое снабжение. Я не мню себя гением, но мне очень не нравится когда из меня делают идиота в квадрате! Вот так, слово за слово, и получил я, как ежик по морде. Вся «прогрессивная общественность» надо мной ржала! Впрочем, этого я и добивался, всячески обостряя скандал. Теперь закончил я прыгать перед гордыми и дутыми начальниками, чудами в погонах, как цирковая собачка на задних лапках и падать брюшком кверху по первой же команде. Обойдутся.

Человек может сражаться, проливать кровь и вписывать свою страницу в историю России, но последнее слово всегда остается за сволочными толстозадыми ублюдками. Ибо не могут крысы парить с орлами. Где я, а где начальство? Тут и без Деникина деятелей, считающих, что они уже созрели для того, чтобы «порулить» Донским краем, и способны сделать это куда лучше, чем я, хватает с избытком. Каждый если не первый, так второй точно, жаждет порулить "новой игрушкой". А сломается, не беда, найдут другую.

Немцы завершили все дела с моей платиной. Кроме того, по моему ходатайству они оставили нам город Таганрог. Так он жадным украинцам и не достался. Мой личный водитель Ефим съездил на автомобиле (с парочкой вернувшихся калмыков) в задонские степи, там выкопал и привез мне мою последнюю 10 килограммовую захоронку. Значит, остается одно — уйти по-английски, не прощаясь. Мой счет в швейцарском банке был полон, Фонд помощи Дону, со счетами в Киевском банке был открыт и уже работал, на его средства покупались оружие и боеприпасы, паспорта на граждан Болгарии (а я теперь был болгарским мещанином Поляковым Иваном), были готовы. Как и на моих людей. А вот с людьми были большими проблемы.

Все были рьяными патриотами, и никто пока не хотел покидать Россию. К тому же, благодаря моему участию обстановка на фронтах была вполне благоприятной и все с оптимизмом смотрели в будущее. Так что я остался почти на бобах. Со мной ехал только капитан Терентьев, и то исключительно в качестве попутчика. Из Швейцарии он рассчитывал перебраться в Марсель, а оттуда через Египет во Владивосток, разыскать свою семью, проживающую в Сибири, о судьбе которой он давно ничего не слышал.

Кроме этого, со мной уезжал горный инженер Савельев с семьей и калмыки. Мудрый старейшина Убаши все же решил подстраховаться. К тому же, он был очень доволен нашим сотрудничеством, принесшим уже калмыкам 0,3 тн золота. так что отряд Джа-Батыра из 20 человек сопровождал меня в качестве охраны. Хотя, признаться, в Европе калмыки мне не были нужны. Не понадобятся. Но я им давно обещал безопасное место в качестве укрытия, так что что-нибудь придумаем. Своих китайцев я, оплатив им пару месяцев вперед, рассчитал, так что они теперь сами по себе.

Скорее всего, они, как подобает мужам народа хань, опять уйдут служить к большевикам. Хотя, может быть, и останутся у нас. Воодушевленный моим примером и "интернациональными отрядами" у красных, хорунжий Хоперский (сам он не смотря на такую звучную фамилию — азиат из калмыков) тоже завел себе отряд из трех десятков китайцев. А на Кубани, у Деникина, создали отряд из персов-гастарбайтеров. Сам Шэн Сю-Чен на мой прямой вопрос:

— Куда пойдешь?

Прищурился еще больше, чем обычно, улыбнулся и сказал:

— Большевиков стреляй!

Дай-то бог! У красных территория побольше, значит и возможности пограбить для моих китайцев намного больше. Кстати, для китайцев весьма характерно то странное обстоятельство, что они никогда не стараются добиваться победы в войне, а дают ей возможность тянуться бесконечно, пока она сама собой не выдохнется.

С остальными людьми, что мне помогали за это время, я так же расплатился из полученных от немцев средств. Я всегда делюсь с подельниками, это, так сказать, мое кредо, а вторая причина тоже весьма банальна — подчиненные весьма неохотно сдают и подсиживают щедрого начальника. Ну как ты сдашь, если сам уже давно соучастник его невинных шалостей. Как-то так.

Так как все мои друзья собирались дальше сражаться с красными, а я с немецким не очень, то я упросил еще двух человек сопровождать меня в Европу. Нанял их на полгода по контракту. Сказал, что потом они смогут вернутся обратно на Дон. Это был учитель немецкого Новочеркасской гимназии Петр Петрович Мещеряков (тот, что помогал мне с описанием процесса получения искусственного золота) в качестве переводчика, и мой личный водитель и силач Ефим Соколов- в качестве личного слуги. Будучи большого роста и обладая колоссальной физической силой, Ефим сильно импонировал рядовым казакам и зачастую был крайне полезен своим на них влиянием. А учитель жизненно необходим, так как в немецком я плаваю, и весь мой немецкий словарный запас спокойно уместится на обороте почтовой марки! Вот и все. Особого желания "ехать в Европы" у них на лицах не светилось, но и на том ладно.

Все были русские патриоты (кроме калмыков) и менять паспорта Российской империи на болгарские упорно не хотели. Мне пришлось сказать им, что это просто дополнительные служебные загранпаспорта. А как иначе? Немцы после Брестского мира признали Советскую власть и паспорта должны быть теперь исключительно Советские. Так же поступили и другие державы Центрального Союза. Антанта и прочие страны так же скоро уже не будут признавать паспорта несуществующей Российской империи, и миллионы русских за границей внезапно окажутся без документов, и будут вынуждены получать справки беженцев.

Так что, для всех уезжающих, пока есть такая возможность, я оформил болгарское гражданство. Даже на Джа-Батыра, ему предстоит множество границ пересекать. Остальные его калмыки были при нем "азиатскими слугами" и документов не имели. Впрочем, с них и не требовали.

Так что, 3 ноября 1918 года, торопясь пока еще Германия не вышла из войны (а кроме Болгарии теперь уже капитулировала Османская Турция), я попрощался с остающимися друзьями, вручил генералу Денисову доверенность на распоряжение средствами Киевского фонда на покупку вооружений, попросив их потратить в течении ближайших трех недель, и выехал со спутниками из Ростова опять в Киев. Оттуда я должен был проследовать в Вену, а потом и в Цюрих.

Стало нечем дышать, в ушах шумела кровь, и словно невидимая когтистая лапа сжимала мне сердце, вдобавок его будто постоянно пилили тупым ножом… Жалко было, до боли жалко! На таком оселке как война все чувства отлично затачиваются. Затосковал — и все тут! Окаменела грудь от горестей. Тошнотворное время наступает. Я чувствовал угрызения совести, что оставляю своих земляков на произвол судьбы: сегодня я им не помощник, им придется драться самим. Вот только самокопаний с переходом в тяжелую меланхолию мне тут не хватало для полного счастья. Эта сказка должна иметь счастливый конец, а здесь на долгие годы воцарится лишь горе и страдание. Исправить уже ничего было нельзя. Я же не золотая рыбка из сказки господина Пушкина. Мы накануне грандиозного шухера, как говорил Попандопуло в известном фильме. Оно нам нужно?

Кризис разразится уже этой зимой. Германия через месяц или два потерпит поражение и капитулирует. И тогда удар в спину большевистских хозяев, англичан и французов, которые мечтают сделать из территории России огромный полигон для проведения чудовищных социальных экспериментов с непредсказуемых концом, никто не выдержит. Если караван идет против бури — он просто исчезает без следа. Все погибнет в военном урагане невиданной силы! Я был бессилен. Дон будет почти полностью очищен от коренного населения, более полумиллиона казаков и членов их семей будут вынуждены спасаться за границей. И, в отличии от американских индейцев, нам не выделят даже жалких резерваций! Отныне я мог только смотреть со стороны, как ужас заходит на новый виток. Впрочем, завоевав территорию, коммунисты так никогда не смогут завоевать сердца людей. Ибо какова самая неприступная цитадель? Та, что воздвигнута в человеческом сердце! Так начинался новый этап моей жизни…

ГЛАВА 7

Эшелон разогнал скорость. Колеса постукивали довольно весело, развевая грусть. "Прощай, отчий край, Ты нас вспоминай, Прощай, милый взгляд, Прости — прощай, прости — прощай!" Опять я отправлялся в жуткую неизвестность… Ничего, кто смотрит только на землю — тот никогда не увидит звезд! Есть руки. Есть голова. Жизнь не кончается. Надо работать. До кровавых мозолей. Слишком долго я склонял голову, слишком долго. Надо идти дальше. Моя штаб-квартира за рубежом будет служить светлым маяком для всех горячо любящих Дон и тем ядром, к которому должны примыкать все обиженные и угнетаемые большевистским произволом и насилием. Единожды начав, мы не остановимся, как пушенная из лука стрела. Надо смастерить такую подкову, чтобы и конь давно пропал, и копыто рассыпалось в прах, а она оставалась целой, неизношенной. Я сам — злой ветер! Ветер мятежа! А коммунисты — всего лишь жалкие узурпаторы, без стыда и совести, стремящиеся стащить чужую монету, прямо как псевдо калеки в праздничный день.

Рано или поздно, наш жестокий враг понесет заслуженную кару. Великие дела не совершаются сразу. Тысячи путанных мыслей мелькали у меня в голове. Я был смел и ловок как леопард, чертовски удачлив, так как за всю мою беспокойную здешнюю жизнь проведенную в боях и походах не получил ни одной раны, ибо отличался изумительной ловкостью, сокрушая всех врагов могучей рукой, все помыслы отдавал предстоящей борьбе. Нельзя сдаваться! Позади оставался голод, тиф, сражения гражданской войны. Хотя я думал, что убрался вовремя, но события догоняли меня.

Так, в тот же день когда я уезжал из Ростова, Украинцы во главе с гетманом Скоропадским, думая, что война Германией уже проиграна, нагло объявили Деникину и Краснову, что совсем не прочь теперь переметнутся к "Союзникам", чтобы урвать с России еще что-нибудь сверх отведенного им большевиками по Брестскому миру. К примеру, Крым. К счастью силы у Украинцев были сугубо декоративные, их элитные части размещенные в Киеве не превышали 3 или 4 тысяч человек. Иными словами, войск, способных защищать столицу, практически не было. Гетман Скоропадский без помощи немцев не может контролировать власть даже в Киеве. Если бы не большевики и немцы, я бы завоевал всю Украину с одной лишь только казачьей Молодой Армией. Но звоночек, согласитесь, серьезный. Надо лететь без остановок, а то опять застряну. Завтра отсюда даже мышь не выскользнет.

Киев мы миновали вечером 6 ноября и я опять мог из окна вагона полюбоваться оживленными улицами Киева, заполненной вечно веселой и жизнерадостной толпой. Предвечерняя голубоватая пелена, как бы окутывала город, на улицах которого жемчужными серебрящимися нитями вспыхивали гирлянды фонарей. Еще через два дня я катил уже по территории Австро-Венгрии, хотя это была еще знакомая мне Украина, Тернополь и прочие города. Но тут не было ни одного человека, желающего говорить по-русски. Впрочем, украинским все тоже владели на уровне африканских студентов Университета Патриса Лумумбы: вместо "незаможных" (беднейших) крестьян можно было легко услышать "незамужних." Приходилось часто пользоваться своим переводчиком с немецкого П.П. Мещеряковым. Новости, рассказанные им, были невесёлые.

Австро-Венгрия стремительно разлагается. Происходят волнения, бунты, беспорядки. Носятся слухи о капитуляции. Кажется, все же мое лекарство опоздало. Логистика покачала. Если Германия получила свои лишние произведенные боеприпасы и пока сопротивляется, то ее союзники один за одним выбывают из борьбы. Болгария, Турция, а теперь и Австро-Венгрия. Успеть бы проскочить этот кипящий котел…

В общем, порядок на Украине и Австро-Венгрии поддерживался пока только Германскими частями, сохранившими железную дисциплину, которой так славятся немцы. Даже агитаторы из "капустогрызов", возникших под влиянием большевистской пропаганды солдатских Советов, говорят, что только лишь дисциплина поможет немецким солдатам увидеть Родину, так что никакого обрушения фронта, в отличии от России, тут не произошло. Шанс пока есть.

Проблемы просто цвели и пахли. Где-то после Львова и Перемышля, но перед Краковым, днем 9 ноября наш поезд неожиданно стал в чистом поле. Черт! Ну почему всегда так?! Все планы коту под хвост… Стояли несколько часов, ходили слухи что в Вене волнения. До баррикад дело пока не дошло, но демонстрации оказались неслабыми. Императору Карлу Габсбургу и его семье открыто намекают на судьбу Николая Второго и его детей. В поле находится было жутковато. Земля тяжело дышала. Мне казалось, что из плохо засыпанных солдатских могил все еще несло трупным запахом. Мы прибыли в места, где происходили жестокие бои во время наступления на Перемышль. Тут пулеметы скосили целые батальоны людей. Рощицы у речки свидетельствовали об ураганном артиллерийском огне. Повсюду, на широких равнинах и на склонах гор, из земли торчали какие-то обрубки вместо деревьев, и вся эта пустыня была изрезана оплывшими траншеями.

Но Германия на этот раз устояла. Проблему удалось купировать. В Вену вошли германские части и подавили вспыхнувшие беспорядки. Восточный тыл из новообразованных прогерманских государств, образовавшихся по начертанным исполнителями «великой ленинской национальной политики» границам: Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы, Польши и Украины был пока еще крепок. Румынии не хватило храбрости опять вступить в войну. Созданная при помощи моей платины огромная масса взрывчатки ушла в новые снаряды. Они и отравляющие газы остановили очередное наступление Антанты на Западном фронте. Войска "союзников" вместе с США (сейчас САСШ) захлебнулись в крови. Немцы оставались на французской земле, а множество убитых и раненых атлантистов заставили их не торопиться с навалом. Стороны взяли короткую передышку, чтобы заново оценить свои шансы и хорошо подумать.

Таким образом, через несколько часов стояния, мы продолжили движение (когда поезд тронулся, я почувствовал некоторое облегчение), и через 2 дня мы, наблюдая за темными лесами и полосками полей, проносящимися мимо на скорости шестьдесят километров в час, уже были в Вене. Ох, и велик мир! Обширен до жути. Главный вокзал стремительно разваливающейся на куски Австро-Венгерской империи был по-прежнему монументален и величественен. Все эти паровозы, вагоны с блестящей бронзовой или латунной арматурой, фигурными ручками, ажурный литой чугун колонн вокзальных дебаркадеров, дюжие носильщики с бляхами на груди внушали уважение. Но город имел тот существенный недостаток, что был полон немцев, и по большей части военных.

И вся эта толпа, как мне показалось, ошивалась на вокзале, где у каждой двери стояло по часовому с ружьем на караул, а мостовая кишела важными юнкерами в касках с плюмажем. Они позвякивали медальками, распираемые немецкой гордостью из-за того, что пока еще задают русским и лягушатникам перцу. Из Вены, отчего-то считавшейся городом вальса, токайского вина, музыки и романтизма, хотя вкладом Австрии в историю человечества является, без сомнения, наука правильно готовить капусту, мы сразу пересели на поезд, следующий в Цюрих, куда я благополучно прибыл 12 ноября. Вагон второго класса живо напомнил мне пригородную электричку, отличия здесь скорее дизайнерские, чем смысловые. Двери закрываются, трах-бум-бах, последний гудок, поехали. Во время поездки по Австрии мимо нашего поезда, не останавливаясь, шли другие, воинские поезда, битком набитые "дейчмейстерами", которых отправляли на Западный фронт.

Войны в Цюрихе не было. Мир. Швейцария сумела отстоять свою независимость и нейтралитет в тысяча девятьсот четырнадцатом. Недаром же именно эта страна стала отправной точкой того самого знаменитого «пломбированного вагона», в котором весной семнадцатого полторы сотни политэмигрантов во главе с самим Владимиром Лениным отправились прямо через воюющую с Россией Германию устраивать в своей сражающейся стране социалистическую революцию. Страна, сумевшая избежать прямого и непосредственного участия в мировой бойне, на фоне других стран выглядела достаточно живенько. В тоже время не совсем курорт, ноябрь в горной Швейцарии был временем достаточно холодным. И ночные заморозки здесь также являлись обычным делом. Горожане выглядели солидными и зажиточными, а местные крестьяне — куда же от них денешься? — в неизменных черных штанах с подтяжками и взглядом замороженной селедки, знали, похоже, свое место и придавали местности своеобразное оживление.

Разместив пока капитана Терентьева (он должен был присматривать за моими Азиатами в Европах) с калмыками в дешевых меблированных комнатах на окраине города, я с моей с остальной командой отправились искать отель в центре. Нашли место в довольно приличной гостинице, хотя и с печным отоплением. Зато в номерах холодильники — ящики со льдом, ватерклозеты, ванны, из кранов льется горячая вода. На стене местного производства ходики с кукушкой

Когда высаживались у отеля с извозчика, я заметил в толпе гуляющих модно одетых людей, прохаживающихся по мостовой, до боли знакомое лицо. Вроде знакомых у меня тут быть не может, а вот поди ж ты… Так и есть, Дзержинский Феликс Эдмундович. Тоже приехал в швейцарских банках свои денежки проведать. Или партийные… А заодно и здоровье поправить, свежий воздух, горный курорт, то да се… Ух ты, мразь! Околеть бы тебе от блуда. Ладно, не хочется связываться с порога… У меня свои дела. Путь Меча должен теперь уступить Пути Мысли. И поможет в этом — Лед Благоразумия.

На следующий день первым делом сбегал в банк проверить свои 2,5 миллиона долларов (в швейцарских франках) и дал задание перевести большую часть в доллары США и с помощью телеграфа скупать на мое имя, уважаемого болгарина бай Вани Полякоффа, акции американских компаний. А что вы хотели — война войной, а бизнес бизнесом. А каков главный принцип бизнеса? "Знающий не говорит, а говорящий — не знает!" А то в чужих руках… булка всегда толще. Я же собирался сделать столь массированные инвестиции, что самого слегка жуть брала…

Пока идет война, цены на акции в США, естественно лезут вверх, как бешеная обезьяна по пальме. Кое что из будущего я помнил, так что этого вполне хватит. Сикорский — вертолеты, братья Майер- кинематограф, Проктор и гэмбл — косметика и химические товары для дома, Голдман Сакс и Морган Чейз- банки, Локхид — авиация, Форд, Коперпилер, Дженерал Моторс и Дженерал Электрик- промышленность, Стандарт Ойл- нефтянка, Кока и Пепси Кола- продукты, Юнайтед Фрут — тоже. В таком деле, как финансы необходима диверсификация, чуть-чуть здесь, чуть-чуть там. Короче, не надо складывать все яйца в одну корзину… Тут уж каждый волен резвиться в меру своей фантазии, не вступая, впрочем, в противоречие с Уголовным кодексом.

Большинство из этих компаний уже должно существовать, а впереди лет десять до 1929 года постоянный рост американского "бычьего" фондового рынка. Правда потом будет "Великая депрессия" когда даже "Пепси кола" разорится, но до того времени еще вагон и маленькая тележка. Если верить теории, то вложив в компании долгожители сейчас сто тысяч долларов, через сто лет ты получишь ровно миллиард. А если два миллиона, как я, то за десять лет на растущем рынке они должны превратиться в 7 или 10. И это еще скромно. Только за шесть лет перед Великой Депрессией американский фондовый рынок вырастет более чем в 4 раза.

Потом, а в банке мне порекомендовали хорошего юриста, я пошел к герру Брукхгарту и мы с ним обсудили план действий. Герр Буркхард унаследовал семейное дело своего отца, преуспевающего адвоката, а заодно и его связи. Глядя на самого адвоката, излучавшего солидность и уверенность, можно было подумать, что в его контору миллионеры стоят длинными очередями. Так даже лучше. Когда знаешь, что человек умеет, чего от него ожидать, да плюсом моральные принципы, можно строить надёжные планы, не слишком опасаясь пули в затылок или кидалова. Швейцария для легализации мне вполне подойдет, а я все же по прошлой жизни не столько военный, сколько экономист. Причем с опытом работы в налоговой полиции. А там я навидался всякого…

К примеру, как фаворит губернаторской гонки, владелец телеканалов и газет, помимо прочих активов, подвергался жесткому прессингу органов и становился простым "ипешником". Да и то, исключительно потому, что деньги удачно прятал и удалось откупится. Фирмы "матрешки", цепочки фирм прокладок, если все хорошо организовать, то сильно меня госорганам укусить не получится. А деньги любят тишину. И пусть я профессионал в очень узкой области, зато в ней я — корифей. Хочется уже настоящим делом заняться. Пару дней я занимался организацией своей финансовой структуры.

Для спешности дел купил небольшую долю у местного швейцарца в его бакалейной лавке, под предлогом поставок в нее фруктов из Болгарии, и оформил вид на жительство. С этим видом организовал другую фирму уже на себя, со швейцарским юридическим адресом, она будет трастовым управляющим и "тихим владельцем" цепочки моих фирм. Эта компания организовала еще одну фирму в Швейцарии, и одну в соседнем департаменте Франции, у пожирателей устриц, далее предполагалось организация компаний в Великобритании, Южной Африке и США. Будет где прятать деньги, и оптимизировать прибыль. А сейчас все стараются создавать колониальные империи и сферы влияния и чужих туда не пускать, так что мне нужно несколько организаций под разными флагами. Пока будут арендовать маленькие помещения под конторки и держать в штате писаря и конторщика (или секретаршу), чтобы работали с бумагами.

Пока занимался рутиной, я несколько раз видел Дзержинского, который часто нагло совершал моцион под окнами моей гостиницы, в компании своей молодой польской любовницы, слабоумного сына и пары крепких телохранителей. Ох, как тянуло «рубануть шашкой» по этой мерзкой морде! И сколько я не уверял себя что с душегубством покончено, а здесь я занимаюсь исключительно мирными делами, но искушение было слишком велико. К таким мерзким типам как "Железный Феликс" хочешь, не хочешь, а проклёвывается иногда что-то вовсе уж тёмное, ветхозаветное.

Больно уж много за этим субъектом числится долгов по человеческим жизням простых русских людей. Хотя чекисты и сделали из Дзержинского "икону и символ" едва ли его можно было считать нормальным человеком. Скорее на его примере можно было изучать в биологии процессы дегенерации. Еще взглянув на его родителей можно было с уверенностью сказать, что нормального ребенка у них не получится. Но дряхлый, престарелый еврейский педофил и малолетняя польская нимфоманка нашли друг друга, и каждый передал своему отпрыску сбойный набор хромосом. Подобный коктейль из генетических проблем сразу проявил себя в том, что как только особь достигла половой зрелости, так стало ясно, что таким людям природа запретила размножаться. И это основной закон природы. От многочисленных любовниц у Дзержинского рождались исключительно одни уроды: умственно отсталые, слепые, глухие, хромые и прочие.

Что там творилось в мозгах у "Железного Феликса" непонятно, но явно ничего хорошего, одна только дикая, безумная, звериная русофобия, чего стоит. В общем, субъект давно и бесповоротно свихнулся. Так, что русских людей это чудовище убило толпы и пролило океаны крови. Я знал, что долго он, со своим огромных букетом генетических болезней, не проживет. И лучшие врачи, лучшие курорты и причудливые диеты под консоме из дичи тут не помогут. Но все же не смог удержаться от искушения. Он же не хуже светофора ночью, за километры виден! Случается, что одна тихая смерть может принести людям больше, чем сотни громких жизней. Немного приоткрыв окно, я пару раз издалека пальнул из "Маузера" с глушителем в главу Кремлевской охранки. Порой ничего лучшего быстро выдумать просто невозможно. Ничего, что далеко, мне главное попасть. Никогда не цельтесь в голову! Она маленькая и твердая. Цельтесь в корпус: он большой и мягкий! А так на меня никто не подумает, а здоровье это Дзержинскому не прибавит, и к могиле изрядно приблизит.

Ничего гады не боятся! Идут как на параде! А впрочем, тут все тихо и спокойно, для местных самые опасные приключения — поход в пивную пятничным вечером. Хватит чинится, разговоры разводить! Теперь, где встретил кого из них — не жалей, убивай на месте! Убивай, не рассусоливай! Все равно, гадина ужалит рано или поздно! Сердце стучало как молот, ибо я понимал: сейчас или никогда. Пок! Пок! Тихо клацал Маузер, глушитель которого был щедро смазан гелем. Фигура в щегольском пальто и бобровой шапке, с козлиной бородкой, внезапно упала на мостовую и оставалась там лежать. Пронзительный женский визг, под торопливую суету телохранителей, достиг меня, когда я аккуратно захлопнул окно.

Сунул Маузер в саквояж и вышел в коридор, там постучал в номер напротив, где остановился Ефим, и дал ему задание быстро почистить оружие и спрятать. Затем зайти ко мне, а я буду рядом у Савельевых. Сам пошел к ним, чтобы обеспечить себе алиби. Полиция бегло опросила нас часа через полтора. Инженер Савельев, который учился в Германии, за нас всех ответил, что мы ничего не видели и ничего не слышали. На этом все и закончилось. Темней всего под пламенем свечи. Один из уроков, которые я намерен преподать молодежи, заключается в следующем: если ты идешь на обман, играй в полную силу, никаких полумер. Какой бы нелепой ни казалась выдумка, стой на своем — и у тебя есть шанс выкрутиться. Полиция даже приблизительно не смогла определить откуда стреляли. Кто и зачем? Об этом ходило много версий. Но меня они не затрагивали. Обошлось…

Заканчивая с этим делом скажу, что все же с такого расстояния из пистолета наглухо завалить Дзержинского у меня не получилось. Оставил патологоанатомов без работы. Но он полгода еще провалялся в швейцарских клиниках, а потом по приезде в Россию, еще столько же и в русских лечебницах. Затем попытался выйти на ответственную работу, но нормально работать уже не смог. Дали Феликсу какую-то почетную должность, на которой он еще прокоптил воздух пару лет, пока не умер ко всеобщей радости. Но это уже совсем другая история. Да не будет крепок ногами и могуч руками, не увидит земли и неба тот, кто огорчает наше сердце!

А я же пока, как примерный, попаданец начал готовится к производству пенициллина. В лекарствах я не бум-бум, но и создатель данного препарата Флеминг тоже был не семи пядей во лбу. Читал я как-то об этом персонаже. Туповатый сын фермера поступил в колледж исключительно благодаря своим успехам в спорте и получил "спортивную стипендию" на обучение. В группу к знаменитом медицинскому профессору он попал только потому, что там требовался физически крепкий студент, чтобы носить тяжести. У всех опыты получались хорошо, а у нашего недалекого малого все густо заросло плесенью. А он решил, что терять уже нечего и начал развлекаться. Кормил своей плесенью лабораторных мышей и ржал как конь… А поскольку в группе потом этих мышей то заражали болезнями, или же травили ядами, то он сообразил, что накормленные его плесенью мыши имеют на порядок больше шансов в борьбе за жизнь. Так, будучи еще студентом, Флеминг это лекарство и открыл.

Но сейчас таких чудо лекарств, панацей от всех болезней, в каждой газете предлагается на выбор несколько штук. И мазь для роста волос и "капли датского короля". А врачи, наоборот, каста довольно консервативная. Как выучили их в институте, теми препаратами они и лечат до конца жизни. Конечно, некоторые выписывают медицинские журналы, а некоторые еще и используют рекомендованные новинки в своей работе. Но далеко не все и распространение новых лекарств дело долгое. К тому же фармакологические компании нагло душили конкурента. Прошли долгие годы, даже десятилетия, пока во время Второй Мировой Войны властям не потребовалось массовое, дешевое и эффективное лекарство. Практику быстро наработали. Но о Флеминге уже все давно забыли, и когда после войны решили вручить медицинскую награду, то едва вспомнили имя первооткрывателя.

Но у меня времени десятилетия ждать нет, так что придется делится. Возьмем какую-нибудь уважаемую местную фармацевтическую компанию, поделимся прибылью и пусть она новый препарат продвигает и рекламирует. Старая поговорка: " Лучше меньше, да лучше", тут подходит как нельзя кстати. Изобретатели и первооткрыватели имеют на своих патентах в самом лучшем случае хлеб с маслом, а богатеют на их изобретениях те, кто и без того богат. Именно наличие денег и связей помогает сломить недоверие покупателя к новому продукту и защититься от всех нападок — как от тех, кто торговал на этом секторе до тебя, так и от тех, кто пытается откусить кусочек от твоего пирога.

Спросил у своего адвоката, одно из названий "Роше Холдинг" мне показалась знакомым. Пойдет! Мне же Петр Петрович Мещеряков опять по-немецки в тетрадочке все напишет, то, что нужно. Значит так, лекарство изобрел не я, все сразу поймут что я в этом деле полный профан, а кто-нибудь знаменитый. И мертвый. Доктор Е. С. Боткин, светило медицины, расстрелянный в Екатеринбурге вместе с царской семьей, для этого вполне подойдет. А тетрадь он мне завещал как память. Бери мол и пользуйся, так что на деньги я имею полное право. Что там я помню о пенициллине?

Почти ничего. Антимикробный препарат, выделяемый из штамма гриба… не помню… или же "Пеницеллум крустосум". Кажется так, был раньше в мультиках про Древнею Грецию, разбойник Прокруст, меряющих всех по своему ложу. Вот что-то похожее по названию…. Удивительная штука — человеческая память. Она нередко искажает события, упускает многие моменты, как приятные, так и нет. Последние особенно. И все равно сохраняет некую канву давно ушедшего, и некоторые совсем ненужные факты, которые казалось уже давно и накрепко забыл.

Далее, пенициллин лечит крупозное и очаговое воспаление лёгких, сифилис, сепсис, гнойные инфекции… Производится методом глубинного брожения. Основные стадии: брожение мицелия, погружённого в огромные (750–800 пудов) баки-ферментеры; адсорбция пенициллина активированным углём… Начинать можно со способа поверхностного выращивания первичного продукта (то бишь на поверхности культуральной среды), хоть в бутылях, и постоянно расширять площадь посева мицелия в любом месте — на колбасной фабрике, в тыловых госпиталях, в пустых цехах заводов… Затем очистка экстракцией растворителями с получением натриевой соли; сушка в высоком вакууме с вымораживанием и выпариванием; упаковка.

Вот и все, что я помню. Надеюсь, что господа фармацевты не даром свой хлеб едят, разберутся. Создадим с "Роше" совместное предприятие, мое "Ноу хау" и половина затрат на лабораторные исследования, с их стороны производство, продвижение и реализация препарата. Доходы делим поровну и это я еще щедр. А то я могу и сам все сделать. Куплю небольшую медицинскую фирмочку и сам все сделаю, торопиться мне особо не куда, время терпит, деньги есть.

Пока же займемся проталкиванием в путь капитана с калмыками, а то Терентьев уже от нетерпения копытом бьет. Но так как я финансирую его поездку, то он согласился сопроводить моих калмыков и присмотреть за ними по дороге. Французская фирма, открытая мной, разместила заказ в Марселе на подготовку к экспедиции. В Эфиопию. А куда еще? Единственная большая независимая страна на Африканском континенте, остальное уже поделено, скажешь в другое место так сразу хозяева напрягутся. Нужна сотня винтовок, боезапас на год и там по мелочи. Палатки, фляги, консервы, галеты, мука, сухари… Мои молодцы скоро уедут в Марсель, по русским документам как едущие на фронт к Колчаку. Командировочные им я успел выписать.

А затем, после Египта, капитан Терентьев поедет дальше во Владивосток, а мои калмыки выйдут где-нибудь в Адене. Затем на каботажных арабских доу доберутся или в Бахрейн или в Кувейт, а оттуда в Эль-Рияд, маленький поселок в огромной пустыне из глинобитных хижин. А там найдут Абдул-Азиза… Проект рассчитан надолго. Пока этот Абдул-Азис, называющий себя эмиром Неджа, явный аутсайдер. В Аравии с одной стороны сидят англичане в Йемене, Омане и Кувейте. С другой в Хиджазе были турки. А теперь англичане поддержали там авторитетную арабскую семью Хашима и те отныне их верные слуги. Дальше члены этой могущественной семьи займут престолы в новых государствах, образующихся после раздела Османской империи, — Ираке и Иордании. Иорданию и в 21 веке будут называть Хашимитским королевством.

А вот Абдул-Азиз, получается англичанам враг. Он не так уж давно вместе с войском из своих родичей в 200 человек вернулся из Кувейта в Аравию, внезапно напал на правящего в Эль-Рияде эмира Башара и убил его на пороге мечети. Семья Башара развязала гражданскую войну, которую окончательно проиграет в 20-е годы. Абдель-Азиз возьмет в жены представительницу клана Башаридов, вместе они в начале 30-х нападут на Хиджаз и выгонят оттуда Хашимитов. И образуется Саудовская Аравия. Но пока до этого события еще, ой как далеко.

В этой будущей Саудовской Аравии пока проживает 40 тысяч человек — всего как в десятке донских станиц. Половина из этого числа как раз в Хиджазе. Обслуживают паломников в Мекку и Медину. А заодно и порт для въезда паломников: Джидду. А остальные 20 тысяч человек разбросаны по бескрайним и безжизненным пустыням. Так что там мои 20 калмыков Джа-Батыра для местных условий — огромная сила. Бросятся в ноги к Абдул-Азизу, скажут: " даже до наших далеких краев дошла речь о таком святом праведнике". Хотим тебе служить, верою и правдою.

Веру возможно придется сменить, но калмыки легко переходят из буддизма в христианство и обратно, по мере надобности. Передадут винтовки в дар, проявят уважения. В гареме Османского султана столетиями существовала стража из девушек калмычек. Отчего же саудовскому эмиру не иметь стражу из калмыков? Они там чужаки, родственников среди арабов не имеют. К тому же арабы- воины хреновые, а калмыки нормальные. А Абдул-Азиз аль Сауд из дома Саудов сейчас явно не в том положении, чтобы отвергать любую помощь.

Я своим калмыкам буду каждые полгода слать полезные грузы, потом пошлю еще людей. Проект рассчитан на долгие годы. За это они войдут в число друзей эмира, возможно, получат свои земли. Меня интересует кусок пустыни от границы с Кувейтом на севере (плюс пара дневных переходов на запад), до Эль-Рияда на юге (минус два дневных перехода на восток). Такой вот неправильный четырехугольник от Персидского залива до Кувейта и Эль-Рияда, он буквально усеян нефтяными месторождениями.

Найдут их в 30-е годы. Сейчас все работает на угле, много нефти не надо. Ее вполне хватает в Баку, Персии и Ираке. Есть даже на поверхности, даже бурить не требуется. А вот когда все перейдут на бензин и дизтопливо, так нефти станет не хватать. Начнут бурить, но в Саудовской Аравии в 20-е годы ничего не найдут. А вот когда отработают технологию как бурить глубже, так нефть и пойдет. Уже во время Второй Мировой Войны, итальянцы из Ливии начнут проводить авианалеты на Саудовские нефтепромыслы. Конечно, проще было бы залезть в маленький Кувейт, но англичан мне не подвинуть.

Так что мне надо зарезервировать для себя долю в будущей нефтяной компании "Сауди Арамко." Но как оно повернется на самом деле — пока сложно было загадывать.

Почти месяц я провел в Швейцарии, занимался делами. Терентьев с калмыками уехали в Марсель, уже должны уплыть оттуда. Осталось еще Савельева отправить с семьей в США на полугодовую стажировку. Пусть поучится на передовых предприятиях как вести современные горные разработки и использовать современную технику. Потом применит все на практике. А заодно и самому можно съездить, гражданство оформить, вон какие инвестиции я сделал. А американский паспорт для моих целей в разы удобней будет, чем липовый болгарский.

К тому же через год мне принимать толпы людей из русской эмиграции, так что шевелится нужно уже сейчас. Концлагеря для перемещенных в Галлиполи (Турция) или в Бизерте (Тунис) меня не устраивают. Там будет творится полная задница. Да и позже будет не лучше, люди без документов окажутся никому не нужны. Генералы, полковники, члены Свиты и прочие блестящие вельможи будут работать таксистами (редкие везунчики!), поварами, жиголо, разводить кур, набивать папиросы табаком, сколачивать гробы и гнать самогон на продажу. Конечно, не все люди мне нужны, пораженные деникинщиной головного мозга уже пропащие особи, но кое-кому помочь вполне можно и даже нужно. Будем отбирать.

В революцию и последовавшее за этой трагедией время Россия потеряла гигантское количество выдающихся людей — авиаконструктора Сикорского, изобретателя телевидения Зворыкина, генетика Тимофеева-Ресовского, будущего Нобелевского лауреата по экономике Василия Леонтьева. Впрочем, потеря выдающихся умов — это еще не так страшно, Россия всегда была богата талантами. Страшнее, что уезжали миллионы простых людей, вследствие чего в СССР, государстве, на заре своего существования планировавшем приравнять смертную казнь к высылке за границу, слабоумные коммунистические власти, в конце концов, были вынуждены пойти на введение так называемых «выездных виз», то есть разрешения покинуть страну. Иначе страна могла вообще остаться без граждан…Господа большевики и здесь щедро нагадили…

Вот мне и надо готовится к "большому исходу". Надо прощупывать возможности создания парагвайской общины. А это почитай задний двор США, там без их разрешения никто и не почешется. Значит, мне нужна американская фирма в качестве прикрытия.

За десять дней до католического Рождества, через Францию, я двинулся в Штаты. Чтобы деньги не мотать купил на нашу дружную компанию: я, учитель немецкого, семья инженера и Ефим, всем билеты на пароход в каюты второго класса. Лишняя копейка — она и миллиардерщику не помеха. В общем, я, конечно, догадывался, что второй класс 1918 года отличается от второго класса века двадцать первого, но не насколько же! Одна каюта метров этак восьми, с двухъярусными койками на всех шестерых разнополых пассажиров, отсутствие иллюминатора и плохо работающая вентиляция. Ах да, ещё и непреходящая классика — сортир в конце коридора, постоянно занятый, засоренный и отчаянно воняющий — до рези в глазах! А плыть дней двадцать! И находиться в такой вот душегубке почти круглосуточно, особой радости мне, как миллионеру, не прибавляло.

Прогулки лимитированные, один раз в сутки ровно на час, по сигналу палубного матроса, — включая подъём на палубу и спуск, так что в действительности дышим свежим воздухом всего минут сорок пять, от силы сорок. Любоваться особо не чем, зимний океан — тёмный, серый, холодный и злобный. В другое время появляться на палубе нельзя, да и по трюму шастать запрещено. Сиди в каюте!

Оно и понятно — толкающийся по судну народ прибавит неразберихи и осложнит работу матросам. Да и народ среди пассажиров встречается всякий, чего уж там… Откровенных уголовников нет, но принцип тащить всё, что не приколочено гвоздями, в обитателей бедных кварталов вбивается с детства… Вентиляция справляется плохо, но душ на "Титане" имеется, чем матросы гордятся не на шутку, да и пассажирам принимать его не возбраняется — аж по целому разу в неделю! А договоришься, так и два! Правда, питание совсем неплохое… Возможно потому, что большинство пассажиров жестоко страдало от морской болезни и нам больше доставалось.

Состояньице у меня приличное, но… хочется побольше, чего уж там. Вроде бы и немало средств, а стоит купить дом, да автомобиль, да обзавестись хотя бы приходящей прислугой… и на жизнь останется не так уж и много. С учётом налогов, страховок, неизбежных в будущем детей и возможных проблем, хотелось бы приумножить капиталец. Тем более, что и возможность есть. Я мужчина не жадный и не жлоб, но чтобы жить так, как я привык в двадцать первом веке, нужно много денег. И они у меня будут.

С гражданством я успел оформиться за две недели. Чай инвестору-миллионеру все двери открыты. Теперь я по паспорту мистер Джон Полак. Инженера Савельева сумел засунуть за деньги и рекомендации на стажировки в две горнодобывающие компании. Как получил гражданство, то создал фирму и переписал туда свои акции в трастовое управление. Так как П.П. Мещеряков со своим немецким (и французским) мне уже тут особо нужен не был, то я его оставил директором фирмы, наняв ему в помощь местного эмигранта из Германии с американским гражданством, а сам съездил на поезде в Новый Орлеан, в эту грязную дыру, что ничуть не лучше Порт-Морсби (Папуа-Новая Гвинея), поговорить о сотрудничестве с американскими фирмами, работающими в Парагвае. Английский я немного знаю, даже документы читаю и составляю. Дороги и пароходные линии уже расчертили континент вдоль и поперек, так что прибыл я быстро.

Не могу ни передать свои грустные размышления в тот момент, когда я впервые в этом мире спускался по движущейся лестнице эскалатора на вокзале Пенсильвания в Нью-Йорке. Всем было в конце 19 века понятно, что быстро развивающиеся Россия и США — основные фавориты 20 века в борьбе за мировое первенство. Начинали приблизительно с одинаковых стартовых позиций, даже Российская империя была немного впереди. Но честной конкуренции не получилось. Как там говорил основоположник Энгельс, дергая ножками в нетерпении: «У Европы только одна альтернатива: либо подчиниться варварскому игу славян, либо окончательно разрушить центр этой враждебной силы — Россию!» И вот в России, как на грех прошло сразу 3 революции и что же? Она надолго выбыла из гонки!

Здесь, на вокзале, я не встретил несчастных мужичков с котомками и чайниками в очереди за билетом, как это было у нас, когда мы начинали строить в Советской России "фундамент социализма". Не было здесь голодной толпы тружеников земли, одетых в лохмотья, униженных страхом и нищетой, бегущих, Бог знает куда, от родной земли, как это было у нас в стране, когда "фундамент социализма" уже был успешно построен. Я не нашел здесь уже привычного зала ожидания третьего класса, для черни, со смердящим запахом разложения, со спящими вповалку на холодном каменном полу едва одетыми людьми, как это было у нас, когда мы вступали в "бесклассовое общество".

Странно и неловко было мне подойти к билетной кассе, где не надо выстраиваться в затылок, и чисто одетая девица, приветливо улыбаясь, поблагодарила меня за купленный билет. Я даже подумал тогда, что она надо мной смеется.

Никем не обруганный, без угрызения совести, без всяких связей и знакомств, я не протиснулся в вагон, как карманный вор, а свободно и с почетом был пропущен к своему мягкому креслу. Не надо было теснится в толпе, прижатой как сельди в банке, или же лезть под лавку на холодный пол. В вагоне никто из ярых сторонников построения социализма в одной стране, и тем более во многих странах, не ругался за лучшее место и никто не готовился с чайником в руках к битве за кипяток.

Вот поезд прошел туннель, показал нам пригороды и предместья, и вырвался наконец из Нью-Йорка в провинцию, где меньше огней, ниже дома, тише жизнь, но во всем разумный порядок и разумный покой. Из окна вагона я еще не мог увидеть тогда жизни людей, населяющих эти, во всем схожие между собой, дома с безукоризненными постелями наверху и дремлющими гостиными внизу, с чистыми кухнями, напоминающими лабораторию ученого, с подвалами, заставленными аппаратами и машинами, которые охлаждают, нагревают, освещают каждый дом, как бы ни был он беден, и где за водой никто не бегает к колодцу.

Но я увидел тогда лишь только светящиеся города, прилегающие близко и тесно один к другому, от чего казалось, что повсюду горит земля, и благодаря этому свету сама земля становилась веселей, радостней; она говорила, что все живет! Сюда не приезжают из города бригады бездельников на охоту за людьми, которые всегда в чем-нибудь виноваты перед Советской властью. Только Донской оазис у нас еще напоминает чем-то эти порядки, но скоро и его захлестнет грязевой сель и все превратится в зловонное Советское болото.

Я все же вспоминал наши глухие дома, где уже с вечера плотно закрывают на засов наружные ставни, а ворота одевают на цепь. Все здесь притаились, замерли и как будто ждут неизбежного несчастья. На безлюдной и всегда темной улице появляется, как призрак на экране, ночной сторож в тулупе, пропахшем псиной, и гонит от себя сон музыкой деревянной колотушки.

— Чем живешь, старик? — бывало, спросишь такого сторожа.

— Подаянием…

— А разве тебе жалованья не платят?

— Я не ударник, чтобы жалованьем прожить… — ответит сторож и, выпросив цыгарку, пойдет своей дорогой.

Привык я уже, бывая в прифронтовой полосе, дышать этим тяжелым запахом никогда не проветренных изб, и частенько вместе со всеми спать вповалку на голом земляном полу. Здесь же у пассажиров не было лаптей, они не сморкаются на пол и своими манерами никто ничем не отличается от остальных. Никто не пристает ко мне с разговором по душам, когда все вокруг умирают от голодной смерти в страшных муках, катаясь по полу и призывая на помощь Бога:

— Что мне прикажет партия и правительство, то я и делаю. Разве я для себя требую от вас сдавать по плану хлеб, мясо, молоко, яйца?.. Разве ко мне в амбар вывозят из вашего села зерно, или я на твоих трудоднях богатею? Молока твоего я не пью, яиц даже в большие праздники не ем, а хлеб кушаю по норме. Чего же ты на меня косо смотришь, точно я кровопийца, или жену у тебя украл?

Советская власть быстро устроит для всех одинаковую батрацкую жизнь, непосильные нормы и голодный паек, каким кормят одних лишь арестантов, направляя выживать людей к заводским воротам, как к неизбежному злу.

Прибыли на место очень быстро. Разместился в Старом квартале, названном так в честь множества старинных живописных домов в французском стиле в отеле "Ангел." Там же в перерывах между коктейлями с видом на Канал-Стрит предполагались и вести переговоры о сотрудничестве с местными компаниями. Сразу начались переговоры. Самому в Парагвай пока мне ехать некогда, да и паразитов там сейчас занести легче легкого, но партнерские отношения уже можно организовать.

Меня интересует земля в тех краях, можно для скотоводства, но недорого. Так сказать, забросил удочки. Американский юг был экзотичен и колоритен. В Новом Орлеане я вдоволь насмотрелся на негров, причем из тех, кто больше походил не просто на представителей африканской расы человечества, а на недостающее его звено. Ещё недавно таких показывали в цирках, выдавая за помесь человека и обезьяны. Забавно…

Кругом мусор, грязь, повсюду зазывалы, проходимцы и бандиты, а винные лавки и публичные дома открыты днем и ночью. В один из вечеров я посетил представление, которое ныне зовут бурлеском, в самого низкого пошиба мюзик-холле в нереспектабельном районе: опилки на полу, большая барная стойка вдоль одной стены шумного зала, оркестровая яма и галерея, под завязку набитая развязными молодчиками и их крикливо разодетыми спутницами. Воздух был мутным от дыма, как и шоу-программа.

Но в целом представление получилось первый сорт: комики в длинных плащах и с красными носами весело распевали похабные куплеты, а потаскухи с жирными бедрами трясли своими прелестями перед оркестром. Пока главный клоун без устали выдавал очередную из шуточек, способных смутить пьяного матроса, тут разыгрывались «живые картины» («Сцены из жизни султанского сераля» и «Мечты африканской девушки-рабыни о невинности»). Все это познавательно, но не продуктивно. Надо было заниматься делом, и я спешно вернулся в Нью-Йорк.

Попав в Нью-Йорк, пусть даже и образца тысяча девятьсот девятнадцатого года (а он наступил еще во время моего плавания через Атлантику), я будто попал в привычный, насквозь знакомый мир. Метро, светящиеся реклама, автомобили, трамваи, многолюдство- все это уже есть. Светящаяся реклама на улицах Нью-Йорка, яркая, бросающаяся в глаза, слепящая — так она выглядит на центральных улицах. И пусть до нормативов двадцать первого века ей далеко, но… уже что-то.

Хотя Нью-Йорк меня не принял. Американская элита подчеркнуто сторонилась чужаков, особенно недавних эмигрантов. Их за людей и не считают! Как бы чувствовали себя вы, если встретили бы какого-нибудь короля Людоедских островов, расхаживавшего нагишом по своим владениям в Южных морях, а лет двадцать спустя натолкнулись бы на него где-нибудь в «Савое», щеголяющего в смокинге и обращающегося к вам на смеси ломаного английского? Вот то-то и оно. А пуританское общество Новой Англии имеет репутацию самого избранного.

Посетил я тут парочку официальных приемов. Ниггеры-лакеи снуют с подносами, к потолку взлетают пробки, дамы прыскает со смеху, молодые кавалеры, сияющие, как медный грош, но одновременно выглядящие так, будто плюхнулись в реку и потом дали фраку высохнуть прямо на теле. Играм и шарадам не было конца, так же как пению под пианино. Но все общаются своим кругом, а ты лишь стоишь, как неприкаянный и все смотрят на тебя так, будто подозревают в намерении стащить что-то из столового серебра…

Я быстро понял, что завести знакомства с Кулиджем или Ф. Рузвельтом дело дохлое. Я только и слышал от скользких политиканов и об читавшихся Библией лицемеров из Вашингтона, да еще добродетельных старушек, образующих фонды в защиту детей, что все договоры это чепуха. Так как американские парни никаких государственных границ не соблюдают, и это обстоятельство действует на них как выпивка на пьяницу, то кому-то придется заплатить за эту политику рано или поздно.

Любая свора политиков — это клиенты восьмого круга ада, но американский вид хуже всех, потому как они воспринимают все всерьез и упорно верят в свою значимость. Масоны, рыцари ордена ватерклозета. Больно наглые ребята, а уж амбиции у них… Что поделать — темные люди, дикари! Стать здесь, в этой грязной политической камарилье, своим это труд на долгие десятилетия. Но рассиживаться, изучать рынок, все эти оценки, опционы, ипотеки, эмиссии и гранты, заниматься биржевыми спекуляциями спокойно мне не дали.

Мировая война внезапно кончилась 18 января 1919 года. Ой, как не вовремя. Человек предполагает, а бог располагает… Все мои потуги не помогли немцам, каток их переехал и лишь немного притормозил. С выходом Турции из войны в Черное море зашел английский и французский флот. В порты он высадил не десант, а всего лишь говорливых эмиссаров, обещающих всем подряд, все, что пожелают. Но этого хватило. Потом понеслось… Котел вскипел. Достаточно сказать: изменилось все. Для всех. И сильно. Украинцы: все эти Винниченко и Петлюры возбудились до крайности, почуяв возможность дорваться до власти. Советская Россия, как изначально англосаксонский проект, к немцам уже относилась крайне враждебно и, в страстном предвкушении отнять отданное, скалила зубы. В конце концов, немцам эта помощь вероломному Ленину так аукнулась, что лучше бы они оставили те деньги, что пошли на финансирование прихода к власти большевиков, в своем кармане.

Румыния готова была вступить в войну со дня на день. Даже Финляндия, где независимость завоевали германские части, набранные из финских егерей, пользуясь своим положением на отшибе, внезапно переметнулась к Антанте. "Вагоны идут ночь за ночью, В Польшу везя пулеметы, Винтовками вооружая, Китайцев свирепые роты, Снаряды даруя чехословакам, Румынам даруя гранаты"… Балканский фронт потихоньку напирал. На Итальянском шевелились. На востоке партизанили. На западном фронте союзники активизировались и немцам стало резко не хватать солдат чтобы контролировать обстановку везде и всюду. Стало понятно, что конец неизбежен, надо договариваться на любых условиях. Оставалось только договариваться об этих условиях.

А как пошли переговоры, так сразу все и началось. Румыния вступила в войну. На Украине власть делает фантастический вираж, поменявшись на сторонников Антанты и немецкие солдаты лишь бессильно скрежетая зубами стали выходить из страны. Панычи страстно делили шкуру неубитого медведя, ибо ослепила их злоба, а вышло совсем наоборот. Польское правительство в изгнании (из Лондона), несметное скопление идиотов, призывала поляков брать власть в свои руки. «Яшче Польска не сгинела и сгинеть не мусить, яшче русак полякови чистить боты мусить…» Кто не понял — тому переведу: русские полякам будут чистить сапоги. Часть немецких частей (Спартаковцы) переметнулись к Советской России. В Австро-Венгрии царил тихий ужас, все отчаянно хотели независимости и уже начинали драться друг с другом примечая, где пройдут границы новых государств. Немцы, доннерветтер, просрали войну. Склады с нашим Донским даже уже оплаченным военным имуществом стали разграбляться украинскими мародерами. Более оружие и боеприпасы казакам пока было доставать негде.

Когда до нас дошли известия о капитуляции Германии и отречении Императора Вильгельма от престола, я, спешно забрав Ефима и Мещерякова, снова отбыл в Европу. Акция я сразу продал, и положил деньги на свой швейцарский счет, где-то я читал, что по окончании 1-й Мировой Войны падение американского фондового рынка (из-за прекращения "жирных" военных заказов) продолжалось полгода или 7 месяцев. Так что пересижу пока это время в деньгах. Оставил себе только небольшой пакет акций "Гудрих компани".

Я обнаружил что эта компания в прошлом, 1918, году запатентовала застежку "молнию" и сейчас ее широко рекламирует. Пока особой прибыли нет, дела идут не шатко не валко. Но из-за широкого подъема американского рынка ценных бумаг акции все равно стоят дорого, так что я купил немного на максимумах. На падении дал задание еще подкупать. Фирма все равно выстрелит. Преподаст всем урок настоящей "рыночной экономики". Долго и нежно будет обхаживать политиков в Вашингтоне, а потом раз… и получит большой заказ от американского Военно-Морского Флота. А затем и армия подтянется. И все поймут, что застежка молния — очень хорошая вещь и бросятся покупать патенты.

В длинном морском путешествии первым классом на деле есть нечто очень даже приятное — ты находишься на задворках событий, особо не переживаешь и не нервничаешь, так сказать, в совершенной безопасности, проводя дни, бездельничая или болтая с Ефимом или учителем гимназии, а по ночам засыпаешь под монотонное хлопанье колеса по воде. В общем и целом, это был первоклассный отдых. В пути я снова и снова гонял в голове планы на ближайшие дни, выискивая в них «блох» и прикидывая, как реагировать на те или иные ситуации, которые предположительно возникнут. Для начала я прибыл в Великобританию. Ценные бумаги, акции все это хорошо, но хотелось бы стать владельцем чего-то более существенного.

В технологиях я не очень прошарен, так что фабрики и заводы можно будет просто купить из германского наследства. Германия голодает, и будет еще долго голодать. Там сейчас начнется такая катавасия, что все на корню скупят американцы. Хорошо хоть, что теперь и я буду в их числе. Теоретически ничего не помешает буквально за копейки купить акции разорившегося и остановившегося предприятия, оснащенного очень дорогим оборудованием, с квалифицированными людьми, умеющими как проектировать, так и изготавливать всякие станки, автомобили, корабли, двигатели, самолеты, телефонные станции, паровозы и прочее.

А что выбирать я знаю. Мне интересны новые автоматы Шмайсер (их легко можно радикально улучшить путем хромирования стволов), производство селитры из воздуха, цветная фотография, и великолепная немецкая оптика. Через год другой изобретут глазные линзы, для молодящихся политиков и бизнесменов. В этом тоже нужно участвовать. Во время войны, из-за дефицита природного каучука из Латинской Америки, немцы делали от безысходности искусственный каучук — дрянь редкостную.

В Советском Союзе, работающем в условиях подобной же блокады, эти разработки были улучшены ученым Лебедевым в 1927 году. Вместо нефти он использовал этиловый спирт, из которого в испарителях получал нестойкий газ- дивинил, а в качестве катализатора для "сшивания" молекул газа в молекулы каучука в печах-автоклавах, использовал металлический натрий. Это был конец "каучуковых баронов". Что ещё? Баварский Моторостроительный завод из Мюнхена (БМВ)? Пойдет. Мотоциклы и мотороллеры уже есть в образцах.

Удешеви производство того, что и так производили, да какие-то образцы на год-другой раньше в производство запусти — и всё! С головой этого для успеха хватит!

В Баварии можно разыскать Ади Даслера в качестве фаната — единомышленника спортивной обуви (и одежды). Стать ему стратегическим спонсором и компаньоном. Конечно, шиповки, кроссовки и спортивные костюмы я и без него нарисую лучше, чем кто-либо сейчас. Но зачем мне распылятся по мелочам? Братья Даслеры в теме, лучше меня знают и современные материалы, и модные дизайны, так что мои эскизы переработают и пустят в дело. Начнем с шиповок и бутс, затем кроссовки и спортивные костюмы на "молнии". Думаю, американская фирма "Гудрих компани" не станет ломить большие деньги за патент для одного из своих крупных акционеров. А то есть разнообразные методы "недружественного поглощения". А у немцев подъему экономики в начале 30-х, будет предшествовать подъем духовный в конце 20-х. Все бросятся заниматься спортом, туризмом, песнями-плясками. Каждый немец будет состоять в двух или трех кружках и обществах. Рынок созревает!

Но еще проще будет заняться драгметаллами. Алмазный рынок полностью монополизирован компанией "Де Бирс". Новых больших месторождений золота, открытых в середине 20 века и позже, я не знаю. А вот платиной нужно заниматься, не даром я же с собой горного инженера Савельева с самого Урала тащил.

А дешевые платиновые катализаторы мне очень понадобятся для моих немецких химических фабрик. А ведь на химических заводах можно встретить платиновые тигли весом до 30 кг. Кроме того, до каталитического крекинга нефти, после работ русского ученого Зеленского осталось сделать всего полшажочка, следует лишь внедрить в производство результаты лабораторных опытов. Этот высокопроизводительный способ обеспечит быструю переработку колоссальных количеств нефти.

Проходя сквозь реактор, она там соприкасается с мелкими (до 5 миллиметров), покрытыми дисперсной платиной шариками из окиси алюминия. Платина по весу составляет в них менее одного процента, но их поверхность соприкосновения с нефтью очень велика и мгновенно происходит чудо: из нафтеновых фракций, которые иными способами не поддаются переработке, удается получить бензин и ароматические углеводороды, незаменимое сырье для синтеза каучука, нейлона, полиэфирных волокон, различных смол — всего сейчас из нефти получают более 5 тысяч синтетических продуктов. Каталитический платформинг сделает возможным получение бензинов высшего качества, с очень высоким октановым числом, что определит возможность увеличить мощность двигателей и уменьшить их размеры. А это для авиации первое дело.

Механизм катализа нефти, по-видимому, определяется мгновенной жизнью комплексных соединений платины и их преобразованием в углеводороды иной структуры. В общем, многое из того, что в будущем знает любой прилежный студент, здесь пока неизвестно даже академикам и нобелевским лауреатам. Потому что ещё никем и нигде не открыто!

Кстати про алмазы я тоже, пока плыл по океанским волнам придумал как выкрутится. «Блистаю» эрудицией, почерпнутой из будущего. Полезной информации вспомнил — море. Алмазы в Намибии уже хорошо известны. И рудники Людерица и "Запретная зона" пустыни Намиб. На все это уже наложила жадную лапу "Де Бирс". Но алмазы там имеются, только потому, что в Людерице когда-то было устье реки Оранжевая, а океанское течение идет на север и выбрасывает прибоем алмазы в прибрежный песок. Так что пока можно влезть в участок между современным устьем реки Оранжевая на границе ЮАР и Людерицем. Алмазы там откроют только году так в 1926… Сейчас же Намибия захвачена англичанами, немцев колонистов стараются всеми силами оттуда выдавливать.

Но формально частная собственность остается нерушимым оплотом, закон и право ее охраняют, так что немецкие колониальные документы на собственность на землю признаются. А так как чужих английские колониальные власти в ЮАР не любят, то цены на выкупаемые земельные участки в Намибии невелики. Так что моя английская фирма, через свой южноафриканский филиал начнет скупку ферм у немецких колонистов в Оранж-Маунт (Оранжевых холмах) с участками побережья Атлантики. Алмазов там, на урезе воды, полным полно.

Нормальную добычу мне не организовать, для этого нужны мощные бульдозеры отгребающие песок при отливе в огромные кучи на берегу (я уже не говорю о строительстве временных дамб). Но кустарно добывать драгоценные камни можно и нужно. Пусть негры пасут своих коз и овец на моих почти бесплодных землях, а взамен работают за плату, просеивая песок при отливах. Тем более что большую часть рабочей силы составят негры, которым тут вообще не принято платить. При низкой себестоимости труда чернокожих, там легко можно разбогатеть. А потом либо продам участки Оппенгеймеру, либо сам буду развивать добычу, войдя в алмазный синдикат. Как-то так, главное, что мои вложения увеличатся на порядок, а то и больше.

А если меня оттуда выпрут, то не беда. Нас так просто не взять, запасной план имеется. В бельгийском Конго будет алмазный город Чикапа, в южной провинции Кананга, совсем рядом с ангольской границей. Там Оппенгеймеру меня точно не достать. А есть еще Ангола река Касаи, в общем, это тоже месторождение, что и в бельгийском Конго, только по другую сторону границы. А есть еще в Танзании город Мванзу, рядом с которым местечко Мвадуи с огромной одноименной, самой большой в мире кимберлитовой трубкой. Где-то да зацеплюсь. А алмазы нужны для резцов точных станков и для приспособлений волочения (алмазных фильтров) проволоки для радиоэлектроники. Чтобы сошлифовать, например, 1 г сверхтвердого сплава, необходимо затратить около 50 г. такого абразива, как карбид кремния. Алмаза же на эту цель уйдет в сотни тысяч раз меньше. Шлифование, резка, сверление … Если бы просто попробовать перечислить операции, где незаменимы алмазные порошки и пасты, то один этот перечень составит объемистую брошюру.

Прибыв в Лондон, я сразу открыл фирму под английским флагом и поручил служащим открыть еще и южноафриканский филиал. Печальные события в России отразились на мировом платиновом рынке дальнейшим ростом цен. В Колумбии, а также в других странах, где добыча платины была попутной, форсировали работы, применяли драги, но и это больших успехов не принесло.

Сенсацией прозвучала весть о том, что на знаменитых алмазных месторождениях в Южной Африке кимберлиты (Кимберлит — ультраосновная порода, состоит из обломков пироксенита, а также оливина, гранита, часто алмазоносна) богаты не только алмазами, но и платиной, которая тонко распылена и до сего момента оставалась незамеченной. Оставалось как-то ее извлечь. Но мы туда соваться не будем, там уже все поделено и чужаков не ждут. К тому же у глупых англичан ничего не получилось, все кончится совсем бесславно. Это я твердо знал.

В Канаде на старом месторождении Садбери британцы тоже пытаются добыть платину, но она им не дается. Извлечь тонкодисперсную примесь задача труднейшая! Добыча металла выходит слишком дорогой. Главная фишка в процессе обогащения концентрата. Можно конечно мне с моим инженером туда влезть, но боюсь потом меня, как наладим дело, сразу выпрут. Капитализм…

В Бечуаналенде (Ботсване) есть река Олифантс. Там, в пустыне Калахари, под чахлым травяным покровом на сотни километров протянулся Бушвельдский магматический комплекс, представленный главным образом красными гранитами, однообразными, мертвыми.

Поисковики давно уже пришли к выводу, что Бушвельдский комплекс почти так же бесплоден, как окружающая его пустыня. Но вдоль восточного края массива его краевая зона шириной до 20 километров существенно отличается от остальной породы. Там платины 20 гр на тонну. Это вполне много, 2 грамма уже считается хорошо. И все подальше от любопытных глаз.

Этот край комплекса получит название риф Меренского, в честь своего первооткрывателя. Но восток для меня неудобен, по соображениям логистики. Базироваться на британский захолустный Мафекинг совсем не хочется. Но такие же края рифа есть и на юго-западе массива и на севере. А вот в центре пусто- один голый гранит. В общем, берем разрешение на разработку удобного краешка рифа недалеко от Ангольской границы и вперед. Негров нагоним, рабочих и горную технику навезем. Закупаем по максимуму — промышленную взрывчатку, драги, оборудование для обогащения и все остальное. Надо за год-два вывести добычу на максимальный уровень… Первичное обогащение на месте, а затем грузовиками концентрат содержащий платину перевозим к реке Окаванго, оттуда на туземных пирогах доставляем вниз по течению. В Уамбо ставим обогатительную фабрику (в Португальской Анголе чернокожие рабочие, мне явно обойдутся намного дешевле, чем в той же Претории) и через порт Лобиту слитки или же платиновый концентрат доставляем в Европу. Схема рабочая.

Первые годы дадут работать. Нет, единолично диктовать цены рынку я, конечно, не сумею, но вот войти в пул тех, кто этим занимается, — запросто. Если развернемся, то затем влезем в ЮАР, нет, так просто снимем сливки. А возможные финансовые потери… На то, чтобы моя тушка продолжала существовать вполне себе необременительно весь отведенный мне Господом срок, вполне хватит и того, что я уже заработал и еще заработаю в ближайшие пару лет. А там и у Ленина можно концессию на Норильск взять. А у меня все будет готово: оборудования и технический персонал. Любопытно, что в голове вроде бы вечно пустота, но как припрет, то, что только не вспомнишь. Весь мир проносится через мозг в одно мгновение. Аж сам удивляюсь! Все в кассу, все пригодится.

В соответствии с новыми планами, мне из Лондона еще пришлось ехать в Лиссабон, а оттуда в Бордо и опять в Цюрих. По пути я и встретил ловких русских офицеров, болтающихся по морю, и едущих через весь мир к Колчаку, лишь бы не воевать на фронте. Побеседовали, но там, в России, все ужасно. Особенно у нас на юге. Я слушал разговоры о войне и с удовлетворением отмечал про себя, что в кои-то веки мне до всего этого нет никакого дела. Не надо ни работать на износ, ни страдать от недосыпа. Теперь это дело других. Даже не помню, когда попадал в такую малину. Мне нравится мирная жизнь, никого не надо убивать, никто не стремится убить меня.

Короче, на Дону опять творился полный бедлам. От известий по коже проходил мороз, а на глазах закипали слезы. При создавшейся обстановке, после того как немцы стали проигрывать войну, вопрос военного снабжения Донской армии чрезвычайно обострился. События на Украине помешали Дону вывести громадные запасы военного имущества. Опять все профукали! Большое количество такового погибло уже в пути, будучи разграблено местными украинскими бандами… Поэтому каждая пушка, каждая винтовка, каждый патрон, отныне получали особенную ценность, особое значение, стали бесконечно дороги. Более источников снабжения Донской Армии не существовало.

Еще при немцах, когда создалась угроза оставление германскими войсками Украины, там вскоре произошел переворот, началась анархия и создалась опасность вторжения в Донскую Область, сначала грабительских шаек Махно, а затем и советских войск, моментально занявших восточные Харьковскую и Екатеринославскую губернии. Большевики, как известно, стартовали в реальную власть, подло расстреляв январские (1918 г) демонстрации рабочих в Петрограде, а позже «огнем и мечом» искореняли все, что считали контрреволюцией и «буржуазным национализмом», не останавливаясь перед вторжением в самопровозглашенные «национальные государства».

Донбасс кишмя кишел мелкими бандами самых разных цветов, от «зеленых» и «красных» до «черных» и вообще непонятно каких, но воюющих против нас. Постановив рассматривать разноцветных повстанцев, как «борцов за дело социализма и против контрреволюции», Москва по закрытым каналам выделяла подобным повстанцам-террористам значительные суммы денег, наладила обильные поставки оружия и боеприпасов. Как обычно, Ильич угадывает момент: если чуть-чуть раньше могло быть рано, то сейчас малейшее промедление смерти подобно. Население названных губерний и особенно численно значительный рабочий элемент угольного района, еще не вкусивший всех прелестей советского режима, легко поддался большевистской агитации. Большевики, общаясь с упомянутой кипящей массой (алчущими земли крестьянами, только-только врастающими в город фабричными «пред-пролетариями», люмпенами, «пробуждающимися малыми нациями»), чувствовали себя, как рыба в воде.

К казачьим войскам население приграничных полос с Областью, стало относиться чрезвычайно враждебно. "Ужо отольются буржуйским мордам слезки рабочего класса. Похлебаете ртом дерьма вдосталь"… — отчего-то так говорили эти недалекие, глупые бакланы, совершенно не понимая, что в кабалу немцам их отдали "трудящиеся," а вовсе не мы. Пролетариат, он такой пролетариат…

Наоборот, всякий призыв большевиков образовывать летучие красные отряды, находил среди них живой отклик. Можно без опасения за ошибку было сказать, что Советское правительство на Украине, неожиданно нашло весьма благоприятные для себя условия, а в лице местного населения встретило верного союзника. Оставление немцами на Украине огромного военного имущества, еще в большей степени облегчило им задачу создания в кратчайший срок численно большой и прекрасно снабженной всем необходимым Красной армии.

Украина, как источник снабжения, не только отпала, но из доброго соседа — союзника Дона, внезапно превратилась в непримиримого неприятеля. В ней повсюду возникали "советы" и "ревкомы". Они признавали только Московский "совнарком", а Петлюра, возглавлявший номинально власть, едва держался. Не надо было быть уже тогда пророком, чтобы предвидеть, чем все быстро закончится на Украине.

Кроме этого, должен сказать, что на севере, на Царицынском фронте части Донской армии, справившись с первым сильным натиском красных, спешно совершали свою перегруппировку и частичную реорганизацию. Дело в том, что семя, брошенное большевистской пропагандой, дало уже всходы, и потребовались героические меры для их уничтожения. Окончив необходимую подготовку, Донское командование предприняло операцию по разгрому противника, действовавшего в районе Царицына.

Несмотря на то, что Молодая (Постоянная) армия не закончила полностью своего обучения и не прошла еще полного курса боевой стрельбы, было решено для поднятия настроения и дисциплины в расшатавшихся частях Царицынского фронта, двинуть на помощь генералу Мамонтову небольшую часть этой армии. 1 и 2 Пластунские полки, 2-я Донская казачья дивизия, две тяжелых батареи и саперный батальон были направлены к Царицыну и доблести этой молодежи, с беззаветным мужеством отдававшей жизнь свою за Родину, главным образом и был обязан генерал Мамонтов быстрым исправлением шаткого положения и своими новыми громадными успехами.

Рядом последовательных ударов донцы сбили красных и отбросили их на восток. Молодые казачьи полки дрались с юношеским задором. Они смело шли навстречу врагу, отбирая у него орудия, пулеметы и бронепоезда, как ненужные и вредные игрушки. 25-го августа противнику было нанесено серьезное поражение в районе станций Тингута-Царицын; этот успех был развит и вдоль железной дороги Чир-Царицын.

Когда же противник дрогнул и здесь, то наши части перешли в общее наступление и к началу октября части Донской армии, снова находились под стенами этого города. Однако, красные успели к этому времени собрать свежие войска, доведя численность Царицынского гарнизона до 50 тыс. человек при 180 орудиях и этой лавиной обрушились на слабые наши части. Превосходство Советских сил было подавляющим, но суровые донские воины показали себя профессионалами и мужественными бойцами. Лишь огромный численный перевес противника, а главное, внезапное появление в тылу донцов целой большой большевистской дивизии Жлобы, ускользнувшей из-под ударов Добровольческой армии и пришедшей от Ставрополя к Царицыну — значительно способствовало успеху красных.

Это время я еще застал. С той поры немало воды Тихий Дон принес в Азовское море. Только геройское сопротивление и отчаянное упорство казаков, сдержали этот большевистский натиск. С большими потерями для обеих сторон, наступление противника было остановлено, и наши части закрепились на линии в расстоянии 1–2 переходов от Царицына. Но тут скоро кончилось военное снабжение…

Потребность в предметах военного снабжения Донской армии и других войсковых соединений, выросших на Дону, выражалась в огромных цифрах. Еще ранее Донской Атаман, учитывая возможность непредвиденных случайностей, признавал наиболее правильным, чтобы снабжение армии базировалось, главным образом, на собственных средствах, нежели на подвозе извне, бывшем всегда неустойчивым. Ввиду этого, было обращено самое серьезное внимание, как на развитие продуктивности уже существовавших заводов и мастерских, так и на оборудование и приспособление для целей военных других заводов. Было даже приступлено к постройке и открытию новых фабрик и мастерских.

Однако, несмотря на все меры, принятые для установления на Дону собственного производства боевых припасов и предметов снаряжения и обмундирования, все же количество получаемого далеко не отвечало потребностям Донской армии. Число фабрик и заводов на ходу было весьма ограничено, не хватало необходимого сырья, не доставало технических сил.

Положение ухудшалось еще и тем, что на западной границе Области быстро образовался новый, протяжением свыше 400 верст, чрезвычайно важный фронт. Дон получил неприятного соседа уже на постоянной основе. С этой стороны противник не только угрожал по кратчайшему направлению (40–60 верст) железнодорожным узлам Миллерово, Лихая, Зверево, то есть угрожал прервать единственную стратегическую железную дорогу, обслуживающую войска почти всей Донской армии, но и создавал непосредственную угрозу и сердцу Области — городу Новочеркасску.

С целью прикрыть Область с запада, Донское командование с болью в сердце, вынуждено было расходовать часть своего резерва — войска Молодой армии. На эти войска, Донское командование возлагало большие надежды. Являясь наиболее спаянными и крепкими, они предназначались для парирования ударов противника в критический момент и для нанесения ему решительных, последних ударов и, главным образом, на севере, за пределами Области.

Придавая исключительное значение борьбе с Доном, ставя самое существование Советской России в зависимость от исхода борьбы с прославленным Донским войском, Советская власть перебросила в ноябре месяце 1918 г. к пределам Дона и, преимущественно против северной и западной части Области, громадное количество войск. Сюда были направлены лучшие латышские полки, войска с Уральского фронта, а также части советской армии, долгое время обучавшиеся в центральной России. Против донцов опять развернулось пять советских армий, силой свыше 150 тыс. бойцов при 450 орудиях (Степная армия Терехова — 15 тыс. бойцов, 25 орудий; 10-я армия Ворошилова — 67 тыс. бойцов, 205 орудий; 9-я армия Егорова — 41 тыс. бойцов., 100 орудий; 8-я армия Чернявина — 15 тыс. бойцов., 50 орудий и 1-я армия — в период формирования, преимущественно из украинцев — более 20 тыс. бойцов при 70 орудиях).

На долю Добровольческой армии и Кубанцев на Кавказе приходилась единственная Кавказская большевистская армия Сорокина, силой 40 тыс. штыков, оторванная от центра и уже сильно потрепанная. Снабжение и пополнение этой отдаленной армии из России было крайне затруднительно. Оно происходило весьма длинным путем: сначала в Саратов, Урбах, Астрахань, затем перегружаясь морем до Петровска или Дербента и, после снова по Кавказской железной дороге. Отрезанная от России Кубано-Черноморская республика, лежащая севернее Абхазии, под ударами деникинцев и казаков ослабела вконец, ее уже, можно сказать, почти не было. Деникинцы, стервецы, блаженствовали и занимались черт-те чем.

Наоборот, снабжение советских армий, стоявших против Дона было до крайности облегчено, благодаря наличию весьма большого количества железных дорог и выгодного их направления. Всякий успех Добровольцев и Кубанцев на Кавказе, фактически ослабляя состав красной армии Сорокина, давал из занятой территории новый приток силы в Добрармию, увеличивая ее силы, как материально, так и морально. Нанося удар за ударом, Добровольческая армия и Кубанцы постепенно истощали своего противника, пока не обратили его в неорганизованные толпы, бежавшие в Грузию. Для кавказских большевиков западный берег Каспийского моря являлся пределом их отступления. Но, граница союзной немцам и туркам Грузии оказалась для красных закрыта. Последнее обстоятельство вынуждало их под напором Добровольческой армии распыляться на небольшие банды и искать спасения одиночным порядком. Нам бы вместе бить красных на севере, а вместо этого Добровольцы упорно пытались залить мочой крохотную искорку на краю России.

Совершенно в иных условиях находился Донской фронт. Здесь, прежде всего, источником укомплектования советских армий, развернутых против Дона, служила вся многомиллионная Россия. Пользуясь несколькими железными дорогами, которые из центральной России вели на юг, красные могли безостановочно и быстро подвозить пополнения и также быстро перебрасывать свои части с одного участка на другой. Наличие в их руках богатейших запасов Российских армий и многочисленных мастерских, фабрик и заводов, позволило большевикам отлично вооружить и прекрасно обмундировать Красную Армию.

При сравнении театров борьбы с большевиками Донской и Добровольческой армий, а также и напряженности этой борьбы, необходимо учитывать и то весьма важное обстоятельство, что советская власть сумела "под разными соусами" использовать огромное количество русских генералов и кадровых офицеров, бывшей Императорской армии. Они, отдав большевикам свои военные знания и свой опыт, превратили разбойничьи большевистские банды, в стройную организацию, ввели в дело систему, установили высшие военные соединения, правильно управляемые штабами. Вся эта вооруженная и соответственным образом наэлектризованная масса, заново реорганизованная и непрерывно усиливаемая все новыми и новыми пополнениями, обрушилась именно на Донской фронт. Советская власть спешила смести сначала Донское войско, а затем, "на закуску", расправиться и с Добровольческой армией.

Встречая грудью жестокие и часто одновременные удары нескольких советских армий, Донское казачество, тем самым обеспечивало существование Добровольческом армии, давая ей возможность заканчивать очищение Северного Кавказа от остатков Сорокинской армии. Но сдерживая этот непрерывный натиск красных и проявляя максимум напряжения, Донское войско заметно обессиливало. Положение ухудшалось пассивностью русского крестьянства.

Если во время начала революции, эти же самые крестьяне высказали максимум активности с целью прекратить войну и заняться мирным трудом, упорно требуя мира, то теперь они не изъявляя особенного желания служить в рядах Красной Армии, уже не возмущались и не оказывали красным никакого сопротивления при проведении ими всеобщей мобилизации. Большевики спешно мобилизовали мужское население до 45-летнего возраста и оно покорно, как бараны, шло на сборные пункты для отправки в войска. Эти зубастые ягнята, якобы желают всего лишь исполнить свой патриотический долг! Лень, косность, трусость, боязнь потерять последнее- главные союзники красных главарей.

Мало кому живется сладко на Советской земле, но мало кто решится восстать против гнетущих порядков. Человек терпелив. Последнее обстоятельство, конечно, в значительной мере облегчало советскому командованию вопрос пополнения своей огромной армии. Масса офицеров служит красным из страха, их семьи в заложниках. Россия выгнила до трухи. На неё плевать всем и каждому: от самого Ленина до простого солдата-обозника

В результате, несмотря на непрерывные успехи казачьего оружия, несмотря на огромные трофеи и десятки тысяч пленных, наш враг не только не уменьшался, но с каждым днем все увеличивался. Борьба становилась все более напряженной, все более кровавой. Ряды противника не редели. На смену выбывших прибывали все новые части, расстроенные уводились в тыл, быстро пополнялись и вновь появлялись на фронте. Шли месяцы — и не было видно конца жестокой войне, не было видно никакого просвета. И по меткому выражению Атамана Краснова, донской казак уподобился сказочному богатырю, борющемуся со стоглавой гидрой. Отрубит одну голову, вместо нее вырастают две головы. Большевики плодятся как мыши. Убей одного, и на тебя накинется дюжина. Впрочем, сорная трава всегда хорошо растёт. В невероятно тяжелых условиях, с небывалой стойкостью отстаивали донские витязи свободу своего родного Края и свои родные очага от навалившихся со всех сторон красногвардейских полчищ. Печально и страшно.

Донская армия, насчитывавшая ранее более 65 тыс. бойцов, к этому времени значительно уменьшилась. Огромные потери в беспрерывных жестоких боях сильно ослабили ее состав. Из строевых частей выбыло до 40 процентов казаков и 70 процентов офицеров. Пополнять убыль было некем, так как источник пополнения уже полностью иссяк. Все казаки до 52 лет находились на фронте. В станицах жили лишь дряхлые старики, женщины, да подростки. Оставались еще иногородние крестьяне Донской Области, преимущественно старших возрастов.

Но рассчитывать на их помощь не приходилось. Искони настроенные к казакам враждебно, они были крайне ненадежны. При первых неудачах, они не только распылялись, но предавали своих соседей и силой уводили к красным свой командный состав. Мобилизация иногороднего населения на общих основаниях не была возможна без уверенности, что она не ударит по казачьему тылу — они почти все большевики. Поэтому, в этом вопросе, действовали очень осторожно — мобилизовали только молодых и спешили закрепить их за собой, в награду за службу переводя в казаки. Крестьян же у нас, милостью царского режима, по итогам колонизации казачьего края было- 53 %, а казаков всего 47 %. Мобилизация иногороднего населения могла лишь повторить на Дону создание солдатских полков — виновников гибели Атамана Каледина и Ростова.

Итак, начиная с ноября месяца, положение было таково: 1) образовался новый фронт протяжением свыше 400 верст. 2) Противник занимал охватывающее положение с запада, непосредственно угрожая единственной стратегической железной дороге к центру Области — г. Новочеркасску. 3) Советская власть перебросила против донцов силы, превосходящие Донскую армию более, чем в три раза. 4) Резервов уже не было, так как последний наш резерв, войска Молодой армии пришлось израсходовать. 5) Источник пополнения полностью иссяк. 6) Ввиду переутомления были надломлены физические силы армии и, наконец, 7) моральные силы войск, действовавших в Воронежской губернии, были полностью подорваны лживой большевистской агитацией.

Теперь на маленькое казачье войско (не более 1/2 от первоначального состава) уже хватало и трофейных винтовок и пулеметов, и пушек в достаточном количестве. Зато совсем не было людей, которые управляли бы этими машинами и стреляли из них. Казаки мобилизовали все, что могли. Весь людской запас исчерпан, все способные носить оружие, находились на позициях, без отдыха и смены. В общем, особого повода для радости не было: Дон давно уже бился на пределе сил, а Россия только-только разогревалась.

Успех покупался только маневром. Огромное протяжение фронта — около 1 200 верст, и необходимость прикрывать все казачьи станицы от вторжения противника, заставляло непрерывно перебрасывать полки с одного места на другое, не давая им даже минимального отдыха. В итоге этого и люди и конский состав совершенно измотались. Ежедневные потери в боях не пополнялись и наши полки таяли, как снег на солнце. Наступившие внезапно жестокие морозы и недостаток теплого обмундирования, каждый день выводили с фронта сотни отмороженных. Офицерского состава не хватало, и теперь полками командовали даже сотники. В общем, все как при мне, только теперь еще намного хуже.

И я даже не могу помочь. Закупи я боеприпасы, так половину отдадут прытким Добровольцам. После моего ухода они и их сторонники успешно грабят Дон, как только могут. Даже мою эскадрилью аэропланов министр Лебедев, вечно рассуждающий как юный гимназист, командующий нашей авиацией, попытался украсть, а когда это не вышло, то быстро сбежал к Деникину, где снова стал министром. По мнению треклятого идиота Деникина именно такие люди нужны будущей России! Это были еще цветочки. Тут мы лишний раз удивимся, каких пределов способны достичь низость, предательство, аморальность и малодушие, подогреваемые стремлением к славе, богатству и — превыше всего — инстинктом самосохранения.

Между тем победители-союзники никакой помощи Дону не предоставили, хотя понемногу начали подкармливать этого идиота Деникина, стратегический талант которого состоял в умении проигрывать все битвы, а затем провозглашать их своими победами, и подталкивать казаков под его "конгениальное руководство". Хотя британская эскадра скоро прибыла в Мариуполь (в Таганрог эти жалкие трусы резонно зайти побоялись). Носились иностранцы с этим придурком Деникиным, неведомо с какого перепугу, как дурак с писаной торбой, разглагольствуя о его каком-то "величии". Товарищ Брежнев, как их брат по разуму, думается, оценил бы эту бредовую идею должным образом.

Это было явной ошибкой или преступлением. Добровольцы в тылу, еще не почуявшие, что дело пахнет керосином, в очередной раз продемонстрировав свою дурость, все продолжали веселиться и пьянствовать, так, что дым коромыслом стоял, да мамзельки визжали от восторга. Дурак — он и есть дурак… Впрочем, и у круглых дураков ум нередко обостряется, когда впереди маячит эшафот… Но не в этом случае. Рестораны забиты офицерами, коммивояжерами и спекулянтами; те швыряют деньги без счета. Такие пьянки закатывают! Откуда такие деньжищи, а? В подворотнях с рук можно купить почти все. Южноамериканский кокаин, германские презервативы, водку, спирт… даже девочек и мальчиков восьми-девяти лет от роду.

Наверху, у Екатеринодарских властей творилось, говоря вульгарно, черт знает что — не то чума, не то веселье на корабле… Для проституток наступили золотые деньки. Не только для них: шубы и золотые украшения в магазинах разметают. В некоторых частях (Шкуро, Покровский) — этакая вишенка на торте — бывали грабежи, причем ставка Добровольческой армии на это пагубное явление закрывала глаза. Вместо этого они своих мародеров вульгарно крышевали за хороший процент от добычи. Сделали из армии невесть что, уроды!

Благородным новым "лордам", Екатеринодарского розлива, набранным по разнорядке из отборной шпаны и городских шаромыг, получившим много сладких пряников, попросту не хотелось заниматься скучными и сложными делами государственного управления, и они предпочли устраниться. Но особенно пышно процветал тыл Добровольцев. Там нашла приют целая армия каких-то таинственных личностей, подвизавшихся на почве чудовищной спекуляции, шантажа, политической игры и личной наживы. Там клубились массы беспринципных, амбициозных, жадный до почестей и богатства субъектов, развлекающихся музыкой и танцами. Разложение армии всегда наступает с разложением тыла, но белых политических боссов (как и во все времена) подобная лирика не интересовала…

Заставы Добровольческой армии нагло не пропускали того, что было закуплено Доном. Например, в Севастополе задержаны наши тяжелые орудия и в Славянске 50 санитарных вагонов, закупленных Доном. Посланный за этими орудиями в Севастополь на специальном пароходе офицер спешно телеграфировал в Новочеркасск: "Адмирал Конин получил приказание генерала Деникина никому покамест ничего не давать".

Идти на подчинение такому мелкоуголовному "ухарю" Атаман Краснов, демократически избранный глава пятимиллионного свободного населения, всячески противился. Не тот это был персонаж… И не только оттого, что условия на Дону и психология казачьих масс не допускали этого, или, что мелочность характера генерала Деникина, его высокомерность и резкая прямолинейность, переходившая зачастую в неуместную властность, оттолкнули от него Донское командование, но еще и потому, что ни Донской Атаман, ни Донское командование справедливо не считали бестолкового генерала Деникина талантливым организатором, способным улучшить положение, но скорее лишь его серьезно ухудшить. Верить ему на слово как-то не тянуло, так как по всеобщему казачьему мнению должности третий помощник младшего швейцара для Деникина уже было много. А глас народа, согласно латинской пословице, есть глас Божий.

Передать всецело в руки тупого солдафона генерала Деникина хрупкий Донской организм, по мнению генерала Краснова, было равносильно развалить все то хорошее, что с такими нечеловеческими усилиями было сделано. В сталинские времена «железный нарком» Лазарь Каганович, ведавший железными дорогами, высказал толковую мысль: «У всякой аварии есть фамилия, имя и отчество». Голая правда. До сего времени генерал Деникин не проявил себя ни политическим деятелем государственного масштаба, ни талантливым организатором, ни дальновидным дипломатом. Абсолютно все его вздорные задумки с треском проваливались.

Одной же дикой солдатской прямолинейности при той чрезвычайно сложной и запутанной внешней и внутренней обстановке и при нахождении еще Добровольческой армии на казачьей территории, бесспорно было недостаточно. Как выражались Стругацкие об одном из своих героев, «что бы он ни задумал, все проваливалось». К своим обязанностям этот ветреный генерал подходил творчески. Те документы, которые он считал полезными и правильными (либо сам участвовал в их разработке), он припечатывал моментально, едва получив. Те, что он не одобрял, считал неправильными (или его не соизволили позвать, когда их составляли), Деникин, не мудрствуя, попросту забрасывал подальше в пыльные уголки, не подумав приложить к ним печать. Очаровательно, не правда ли?

А дело стояло. Худшее ждало впереди. На почве переутомления с одной стороны, с другой — вследствие невыполнения союзниками своих обещаний, в казачьих частях произошел надлом, на фронте начались прискорбные явления: самовольное оставление позиций, переход к красным и Донская армия почти без боя, местами стала катиться назад. Что и требовалось доказать…

А на фронте и в тылу большевики также интенсивно вели пропаганду и прививали казакам мысль о том, что ни французские, ни английские солдаты воевать с Советской властью не будут, что они жаждут только вернуться домой и, по примеру России, свергнуть свои капиталистические Правительства, что уже якобы проделано в Германии. Ага, даже в 21 веке все свергали и свергали!

— "Краснов и белопогонники нагло вас обманывают трудовых казаков" — дословно говорилось в большевистских прокламациях, — обещая помощь союзников, Солдаты и пролетариат всего мира теперь поняли, кому война выгодна и кому она несет разорение. Война нужна только богачам, буржуям да помещикам, Пролетариат же всех стран за мир и за советы… и т. д."

Несмотря на принятые Донским командованием меры противодействия, червь сомнения все же мало-помалу, подтачивал казачье сознание.

Между тем, военная обстановка на Донском фронте осложнилась, хотя вначале как будто все было неплохо. Голодный охотник идет на зверя даже с пустым колчаном. Каждый человек просто делал все, что мог, и даже больше. На севере Области завязались ожесточенные бои. Пользуясь громадным превосходствам в силах, противник снова повел концентрированное наступление против войск Хоперского округа, а также и на фронте всей западной границы.

По-видимому, большевики намеревались отрезать весь север Области, прервав одновременно и железнодорожную магистраль Новочеркасск — Лиски. Особенно стремителен был натиск красных с севера. Удачным маневром донцов, усиленных частями Усть-Медведицкого района, большевистская группа изменника Миронова, докатившаяся до станции Филоново на железнодорожной линии Поворино — Царицын, была охвачена полукольцом и к концу ноября снова отброшена к границе Области.

Для восстановления положения во всем Хоперском районе и овладения г. Борисоглебском и станцией Поворино, Донское командование использовало сосредоточенный у г. Новохоперска отряд генерала Гусельщикова из войск, оперировавших в Воронежской губернии. С помощью названного отряда нам удалось овладеть г. Борисоглебском, станцией Поворино и восстановить равновесие на севере. Эта операция снова дала казакам большое количество пленных и огромные трофеи. Однако ослабление войск, находившихся в Воронежской губернии, во имя спасения родного Хоперского округа, привело к потере Лисок и части Воронежской губернии.

Одновременно красные, сосредоточив большие силы в Харьковской и Екатеринославской губерниях, перешли в наступление с целью овладеть нашими главными железнодорожными узлами Миллерово, Лихая, Зверево и Дебальцево. Для противника условия борьбы на этом фронте были крайне благоприятны. Район, густо покрытый железными дорогами, подходившими к границе Области, изобиловал рабочими-шахтерами. Встревоженные широкими обещаниями большевиков и не изжив первоначальной стадии революционных вожделений, они враждебно относились к казакам и явно содействовали большевикам. Шахтеры скрывали большевиков у себя, помогали им, сообщая в стан красных о расположении и всех передвижениях казачьих отрядов.

Порча железнодорожных линий и крушения поездов сделались явлением обыденным. Часто отряд большевиков, окруженный казаками, растворялся, находя приют у населения и пряча свое оружие в глубоких тайниках подземных шахт. При продвижении донцов вперед красные быстро вооружались вновь, нападали с тыла, взрывали пути, грабили наши транспорты, нарушали подвоз (а там, как я уже упоминал у нас работали в основном малолетние дети), то есть действовали по-партизански и были неуловимы. Может, они и жалкие трусы, но они постепенно изматывают нас, убивая одного за другим.

Казачьи отряды, выдвинувшиеся за границу Области, очутились окруженными со всех сторон видимым, а чаще скрытым и мало уязвимым противником. Тем не менее, несмотря на все эти неблагоприятные обстоятельства, напряженными и упорными боями в приграничной полосе нового (западного) фронта, наступление красных повсюду было отбито. Все попытки противника проникнуть частично на Дон были безуспешны и пределы Области остались неприкосновенными. Войска Молодой (Постоянной) армии блестяще сдали свой первый экзамен.

Не так благоприятно разрешились события в Воронежской губернии. Здесь Советское правительство, ведя операции, одновременно подготовляло себе победу на фронте и усиленной агитацией в тылу Донских войск. К сожалению, не все Донские части смогли противодействовать большевистскому яду. Соблазнительные обещания "социалистического рая" нашли малодушных и доверчивых. Преступное семя, искусно брошенное советскими агитаторами, взошло и скоро дало ужасные плоды, в виде войсковых митингов и отказа от исполнения боевых приказаний. Воцарился кавардак.

Расположение частей Донской армии вне пределов Области, их малочисленность, крестьянское население района, в значительной части сочувствовавшее большевизму, весьма заманчивые заверения советских агентов, клянущихся здоровьем Ленина, не переходить границу Области Войска Донского и прекратить войну, как только казаки разойдутся по домам, страшное переутомление казачества, огромный некомплект командного состава, недостаток технических средств и теплой одежды и, наконец, постепенное разочарование казачества в помощи "союзников", — вот те обстоятельства, которые способствовали расстройству войск северного Донского фронта, начавшемуся в декабре месяце в пределах Воронежской губернии.

К началу декабря на Донском фронте все оставалось без перемен. Шли те же упорные бои, так же храбро отбивались от красных казаки и так же были одиноки. Резервов не осталось. А за пределами Тихого Дона висела мрачная туча человеческой злобы и одичания. Медленно приближалась она к широким, вольным степям, неся с собой страшную месть разорения, голода и насилия. С севера доставлялось более чем достаточно многочисленных орудий, и они оставались в строю, постоянно готовые сеять смерть. Уцелевшие казаки уже онемели и оглохли от грохота пушек противника. Красная канонада продолжалась с какой-то нечеловеческой неотвратимостью, казалось, что артиллеристы выпустили из недр земли страшную демоническую силу, силу, завладевшую этими сельскими полями и превратившим их в поля боя, крови, блеска молний, углей, дыма и перепаханной почвы. Вонь сгоревшего тротила, перемешивалась со смрадом мертвечины.

И то, что не могли сделать большевики силой оружия — победить, они сделали тем, что потрясли усталый дух донских казаков и влили в него яд сомнения и недоверия. В методах не стеснялись. Сначала тихим шепотом, потом открыто в прокламациях и листовках, профессиональные лжецы стали писать казакам, что они обмануты, что никаких союзников нет, что союзники идут не с казаками, а против них, поддерживая большевиков… Красные бросают листовки, завлекают щедрыми посулами… И стал падать дух измученных бойцов и началась измена… Вначале были колебания в отдельных частях, причем одна часть уже перешла на сторону красных. Офицеров казаки не тронули, как того требовали красные агитаторы, но принудили их разойтись по домам. Лавина начиналась с немногих, но, возникнув, уже не могла остановиться. Это уже была не война. Идиотство, балаган, профанация, но никак не война.

Произошел прорыв фронта, соседние части смутились и отступили. В конце декабря несчастная мысль пришла в голову Вешенцам, Мигулинцам и Казанцам бросить позиции, пойти к красным и сговориться с ними заключить самовольный мир. Мир на основании самоопределения народностей, мир без аннексий и контрибуций, о чем так много говорили большевики, постоянно повторяя, что они — "друзья народа". Все шло гладко.

Все обещали юркие молодые люди с драгоценными перстнями на холеных пальцах, почему-то выдававшие себя за трудовой народ. Обещали границу не переходить, казаков не трогать, приглашали жить в мире, перековав винтовки на плуги. На совести этих лукавых и кровожадных лжецов больше смертей, чем у чумы или холеры! После того как большевики один раз уже разорили и разграбили Дон, пора было уже догадаться, что красные не петь и плясать сюда явились. Не в гости с подарками приехали. Но глаза же- добрые предобрые! Страшный кровавый туман замутил мозги темного народа, поверили этим обещаниям казаки названных станиц и разошлись по домам. Опять и снова!

Позорный пример частей, забывших свой долг перед Родиной, нашел себе подражателей… Недолго музыка играла… А дальше начался ад… Уже через два-три дня в обманутых станицах появились красные каратели, горящие жаждой мести за свои прошлые поражения, и начали свою дикую расправу. Стали вывозить хлеб, угонять скот из станиц, убивать непокорных стариков, насиловать женщин. Это были те самые "трудящиеся пролетарии", из числа тех ублюдков, кто забрызгал кровью русское трехцветное знамя и заменил его в Брест-Литовске красными тряпками, которые «ни за что не станут сражаться». Но с какой стати было казакам заподозрить нечто подобное? Как же, ведь эти честные коммунисты, "буревестники революции" раз дав слово, ни за что не станут воевать, не так ли? И вот такой облом… Никогда такого не было, и вот опять…

Троцкий, откровенно пошел вразнос, методично проводя расказачивание. «Казаки — это своего рода зоологическая среда, — верещал бесноватый нарком. — Старое казачество должно быть сожжено в пламени социальной революции… Пусть последние их остатки, словно евангельские свиньи, будут сброшены в Черное море!» И красные разрушают, жгут, насилуют, убивают. Их уже тошнит от запаха крови и по ночам мучают жуткие сновидения, но они все убивают и убивают, ибо таков приказ Предвоенсовета Троцкого.

Тысячи заморских красных китайцев, до этого занятые расстрелами рабочих в Астрахани, лихо принялись за дело, уничтожая всех подряд, не щадя даже "красных казаков" (это называлось " процентным уничтожением мужского населения", нечто вроде децимации). Были убиты или пострадали тысячи людей (сколько конкретно никто так и не узнает никогда). Казаков резали, стреляли, вешали, забивали до смерти. Красные комиссары расстреливали даже дряхлых стариков и старух, грабили население, пьянствовали, издевались над людьми, массово насиловали женщин.

Как гласит народная мудрость: "никогда не надейся со змеи настричь овечьей шерсти, никогда не верь лживым словам коммуниста!" Казаков, поверивших большевикам, ждало резкое отрезвление, когда их стали расстреливать. Так не должно быть — но, увы, случается… Поклонник Иуды — редкостный идиот, старая история с чехословаками его ничему не научила. Даже свинья, когда ее режут, сопротивляется. Так что очередное верхнедонское восстание не за горами… Потом из-за этого Сталин Троцкого скушает — и поделом, но это будет еще не скоро. Донская земля и казачество к тому времени уже не смогут оправиться от войны и красного террора и практически утратят свое культурное казачье разнообразие.

А пока в том месте, откуда ушли казаки с фронта, осталась пустота, и в нее стали спокойно вливаться полки и батареи мерзких красных бандитов. Перепуганное население бежало, куда глаза глядят, наступило время запустения, сравнимого с временами монгольского нашествия.

Верные долгу и казачьей присяге Войску, группы отдельных казаков пытались противодействовать врагу, но дезорганизованные событиями, быстро рассеивались противником. Там служили отличные парни, и не верьте, если кто будет утверждать иное. Когда пробил их час, даже Юлий Цезарь или Оливер Кромвель не смогли бы сделать ни на йоту больше. Храбрецы просто сгорели в боях. Почти без боя, пало несколько казачьих станиц. К концу декабря, была очищена не только вся Воронежская губерния, но и на Донском фронте образовался значительный прорыв, что поставило мужественных Хоперцев, храбро отстаивавших свой округ, в тяжелое положение, так как противник грозил выйти в глубокий их тыл.

Между тем, события на Дону развивались довольно быстро не в нашу пользу.

На северном фронте к противнику безостановочно подходили все новые и новые подкрепления и он проявлял чрезвычайную активность, в то время, как наши части, поколебленные самовольным оставлением некоторыми полками своих позиций, не оказывая должного сопротивления, постепенно катились назад. А союзники все сватали своего клоуна Деникина, как залежалый товар, как главное условие оказания казакам помощи. Ну и ну! И развал Дона им не страшен! Интересно почему?

Перед самым Новым годом, в конце 1918 года, Дон уступил и отдал себя под власть имбецила Деникина, но помощи все равно так и не дождался… Что называется, поручили козлу стеречь капусту. Мля, все просрали полимеры! На Дону многие приняли эту новость как-то печально, мрачно и во всяком случае без всякого одушевления, как день великого позора. Снова воспользуюсь цитатой Стругацких: «Они его знали. Они его очень хорошо знали». Простой народ — он, знаете ли, отнюдь не дурак…

Атаман Краснов, выборный руководитель Дона, присягавший на службу Всевеликому Войску Донскому, подчинился необходимости с тяжелым сердцем, обращаясь к представителям держав-победительниц: "Во всем мире тишина и радость покоя и только в России не прекращаясь — вот уже пятый год гремят выстрелы, льется кровь и сироты, без дома и крова, умирают от голода… Несите нам свободу, пока не поздно. Несите теперь, пока еще есть живые люди в Русской земле… Идите туда, где Вас ждет триумфальное шествие среди ликующего народа. Пройдут недели и, если не пойдете Вы, там будут пепелища сожженных деревень и плач и трупы, и вместо богатого края — пустыня. Время не ждет. Силы бойцов тают. Их становится все меньше и меньше…"

Никто даже не почесался! После многократных официальных заверений полномочных представителей союзных армий, можно ли было, спрошу я, сомневаться или не верить их обещаниям? Верили все и все радовались и ликовали в предчувствии скорой победы и скорого мира. И события на Донском фронте, и колебания казачьих частей, и наши временные неуспехи на севере, — уже не казались столь грозными — ведь долгожданная помощь союзников была не за горами.

Уверенность в скорую помощь союзников была настолько сильна, что вносила известные коррективы и в оперативные соображения. Все считали главной задачей Донских армий — удержать лишь завоеванное до прибытия сильных армий союзников, а затем, получив материальную и моральную поддержку, опять перейти к решительным активным действиям. Еще большую надежду на эту помощь возлагали сами войсковые начальники. В тяжелые, самые критические моменты они поддерживали угасший дух бойцов, обещая им близкую помощь союзников и требуя от войск напрячь последние силы и ни шагу не уступать противнику. Все жили, я бы сказал, иллюзиями. И эти иллюзии внедрили в казачество сами представители союзников своими официальными заверениями о близкой помощи, быть может, не сознавая что за неисполнение ими своих обещаний, казачеству придется расплачиваться потоками человеческой крови.

Мрачен был командующий Донскими армиями генерал Денисов. Он ворчал, говоря, что подписав соглашение Атаман Краснов этим, только подписал смертный приговор и себе и Войску. Прав был незабвенный Виктор Степанович Черномырдин: хотели как лучше, а получилось как всегда… Все оставалось по-прежнему, и даже намного хуже. Трагедия продолжалась. За следующий январь месяц 1919 года пала под ударами большевиков вся Украина, богатая и пышная, с обильной жатвой недавнего урожая. Усталые полки Южной армии и истомленные непосильной борьбой на многокилометровом фронте казаки, сдали большую часть Воронежской губернии. Богатый хлебом плодородный край превратился в безлюдную пустыню. Без перерыва там шли кровавые расстрелы и тысячи невинных людей гибли в вихре жуткого безумия. Отчего-то все стремящиеся к всеобщему счастью или справедливости рано или поздно непременно приходят к убийству. Это прямо закон природы какой-то…

Союзники казаков только манили медовыми обещаниями. Их неявка фронт разлагала. Казаки были уже больны последними событиями на северном Донском фронте, а союзные представители ежедневными категорическими лживыми заявлениями о скорой помощи, давали им наркотик, забывая, что долго держать больного в таком состоянии нельзя так как он просто умрет. Так и произошло… За неисполнение союзниками своих обещаний, казачеству пришлось платить реками человеческой крови… На Западе в молодом Советском государстве не видели для себя никакой опасности, справедливо говоря, что большевизм (коммунизм) — удел только глупых и слабых.

Но все еще шли ужасные кровавые бои и казачество, напрягая последние остатки сил, нервно и нетерпеливо ожидало обещанную "союзниками" помощь. А ее все не было. Подобно осажденному псами медведю, донцы не имели и возможности передохнуть: им приходилось терпеть все эти выпады и уколы, наносившиеся им с севера из-за пелены снега.

Обстановка, между тем, делалась все хуже и хуже. Две роты из крестьян Ставропольской губернии, перебили своих офицеров и передались на сторону красных. Достигнув бескровной победы на северо-западном Донском фронте, противник всеми силами обрушился против севера Области — Хоперского округа. Громадное численное превосходство красных, трудность вследствие большого снега и сильных морозов маневрировать и бить противника по частям, наконец, угроза тылу с запада, со стороны Верхне-Донского округа, — все это, вынудило Хоперцев к отходу на юг. В добавок к прочим бедам, на мир обрушилась эпидемия испанского гриппа, убившая 1/25 населения планеты, и Дону от нее тоже досталось полной мерой.

Казаки единому командованию из трусливых псов-добровольцев не верили ни на йоту и были правы. Опыт боевых действий русского Воронежского корпуса привел их сознание к тому, что неказаки лишь упорно теряют все то, что казаками с таким трудом было занято. Деникин, своими нелепыми телодвижениями, давно превратился в пугало для казаков. Екатеринодар преобразился в провинциальную Москву, худшего образца Временного правительства. Оттуда потоком шла подрывная литература, оттуда плыли "грязные деньги".

К примеру, в войсках Восточного фронта вместе с праздничными подарками от господина Парамонова было прислано 1 000 номеров лживой агитационной газеты "Истина", издающейся в Екатеринодаре и роздано казакам 500 000 рублей деньгами, в качестве подкупа. "Долой выборных народных атаманов — даешь беглых русских генералов!" Таким образом, казачий фронт засыпался прокламациями с двух сторон: спереди — большевиками, сзади — "своими." Крупный донской промышленник и спекулянт Парамонов, всемерно раскачивая лодку, уже развалил Дон и Войсковое Правительство.

Благодарный Деникин предполагает назначить этого спесивого субъекта на пост управляющего отделом пропаганды! Офицеры Добровольческой армии, чьи вотчины теперь свалки на пустырях, отчего-то при "единении" получали содержание в два раза больше наших. Хотя основным плательщиком налогов для "объединенных" был Дон. Донская армия планомерно разрушалась из района господства Добровольческой армии. Агитаторы с юга активно вербовали добровольцев в тылу нашего Восточного фронта и на севере. Конечно, из боевой линии пошла масса людей в тыл и на хорошее жалованье. Трудно было ожидать от подобных нападок окончательного политического оздоровления. Болезнь уже была запущена настолько, что терапия умыла руки.

Однородную деятельность с деникинцами проявлял большевик-казак Миронов, так же ведя широкую пропаганду прокламациями. Раньше он писал: "Краснов продал Дон немцам"; теперь он пишет: "Краснов продал Дон русским генералам". Часто бывает: у кого язык острый- у того ум тупой. Работая на красных захватчиков, глупый Миронов этим лишь приближает собственный расстрел, в качестве благодарности за свои мерзкие труды. А простые казаки очень хорошо разбираются: вот это пишут большевики, а это — в Добровольческой армии.

Разложение войск, начавшееся в Воронежской губернии, не могло не отразиться на состоянии духа Хоперского и Усть-Медведицкого округов.

Страшное слово — измена — докатилось до Хоперцев и они, потеряв мужество, перестали быть стойкими. Они, никогда не считавшие врага, начали его считать и когда увидели, как они одиноки и малочисленны в сравнении с противником, стали отступать, бросая временами в глубоком снегу орудия и обозы. Со всех сторон Войсковой штаб засыпался телеграммами. Рисуя в них тяжелое и часто критическое положение, войсковые начальники обычно подчеркивали требование казаков — "показать им союзников" и их обещание двинуться тогда вперед и победить противника.

Но что тут можно было сделать? Самое большое — еще раз услышать категорическое заявление прибывших на юг британского генерала Пуля или французского капитана Фукэ о близкой их помощи Дону и этот разговор целиком передать войскам. Ужас положения увеличивался еще и тем, что у всех уже закрадывалось чувство недоверия ко всем крикливым и пышным заверениям иностранных представителей. Меткая деталь — "Капитанишка" Фукэ, мелкая сошка, на Дону выдавал себя за офицера генерального штаба, но как вскоре выяснилось, он кончил лишь ускоренные двухнедельные курсы военного времени и, в сущности, был лишь поддельный суррогат офицера генерального штаба. Тонкие усики, набриолиненные, прилизанные волосы… Этот наглый фигляр, еще не вырос из своих мокрых штанишек.

А в эти же дни к Хоперцам пробирались советские агенты и говорили: "Если союзники с вами, то мы со своими хозяевами драться не будем, положим оружие и сдадимся на их милость. Но у вас нет союзников, вас обманывают". Какие правдивые слова! В аргументах стесняться никто «за кремлевской стеной» из верных ленинцев не собирался, избытком «буржуазной морали» не отягощенный, но «революционную целесообразность» уважающий, дожимая казаков до нужной кондиции. Однако в данном случае простота была намного хуже воровства.

Уныние на фронте в эти дни можно было черпать не ложкой, а целым половником! Какие времена настали! Только и слышишь, такая-то станица пала, такие-то удальцы погибли, таких-то жен опозорили! К 20 января противником почти без боя был занят Хоперский и значительная часть Усть-Медведицкого округов. В тех краях воцарилась мертвая тишина… Вера в союзную помощь постепенно падала в казачестве. Физически усталые, еще более потрясенные морально, донские части оставляли свои позиции и уже нередко отходили только перед призраком противника.

Лишь местами, некоторые из них оказывали красным отчаянное сопротивление. Но это были отдельные кучки героев, небольшие, но закаленные в боях части, не потерявшие еще сердца и сохранившие дух. Мир праху Вашему, такие чудо-храбрецы, герои. Собой вы явили пример беспредельной неустрашимости, так как, совершая такой поступок, Вы твердо были уверены, что идете на неминуемую гибель, пощады для Вас быть не могло. Вы ее не ждали и Вы геройски и красиво приняли самую смерть. Дай Бог нам всем такую отвагу!

И опять в эти критические дни, неувядаемую славу стяжал себе лихой Гундоровскии полк. Под командой генерала Гусельщикова, гундоровцы дрались как львы, являя собой редкий пример героизма и безграничной любви к родному Дону. Мне уже довелось поучаствовать в большем количестве кавалерийских походов, нежели большинству смертных, и если бы жизнь моя зависела от того, насколько хорошо руководят конной бригадой, я из всех известных мне командиров предпочел бы генерала Гусельщикова. Он носился со своим полком, как жених с молодой невестой, не в силах вдоволь наиграться и оставить ее одну. Вот за таким человеком можно смело идти в бой!

Северный фронт шатался и заметно терял силу. Развал постепенно ширился. Для восстановления положения, Донскому командованию пришлось принять экстренные, чрезвычайные меры. Срочно были призваны казаки южных округов всех возрастов, способные носить оружие и ими сменены внутренние гарнизоны. С железных дорог были сняты охранные сотни, выделены части с западного фронта и, кроме того, готовились части Молодой армии для ударной группы. Одновременно, спешно приводились в порядок расстроенные полки северного фронта, оставшиеся верными присяге и не пожелавшие признать власть красных. Измученные и голодные, по колено в снегу, часто с отмороженными конечностями, выбиваясь из сил, брели станичники на юг одиночным порядком или небольшими группами, горя одним желанием скорее стать в ряды и отомстить врагу и предателям.

В это время пришла и обещанная помощь "союзников". Вот он знаменитый "лэнд-линз", что поможет Сталину разбить Гитлера! Армии следовало платить — а кроме того, ее надо было кормить, поить, одевать и снабжать оружием. В Новороссийск прибыл первый транспорт союзников, с большим запасом боевого снаряжения. Помощь, казалось, была более, чем кстати. Но увы, вскоре обманутым казакам пришлось горько разочароваться. Действительно, как выяснилось, нам привезли несколько тысяч русских винтовок, переделанных под турецкий патрон (!!!) Специально они так издеваются, что ли? Ведь отгремевшая в Европе война наводнила лишним оружием весь мир.

Командование Добровольческой армии охотно уступило их казакам, как ненужный хлам, так как к этим винтовкам не было ни одного патрона. Союзники, надо признать, были мало смущены такой своей странной помощью. Скоро, за первым конфузом повторился второй, еще более характерный. Стало известно о прибытии в адрес Добровольческой армии свыше 40 тысяч комплектов зимнего обмундирования и обуви. Понятно, что при огромном недостатке такового в армии и при сильных морозах, это обстоятельство не могло не иметь на ход дела положительного значения. Каково же было разочарование, когда при распаковке убедились, что все привезенное ничто иное, как старое русское поношенное и совершенно истрепанное обмундирование, которое во время Мировой войны, по истечении известного срока носки, отбиралось весной у солдат и, чтобы не загромождать ближайшего тыла, тюковалось, дезинфицировалось и, как ненужное, отправлялось в глубокий тыл на фабрики для производства бумаги!!!!

На Западе начинало преобладать течение невмешательства в русские дела, а в Англии доминировало устойчивое мнение, что для Англии только лучше, если в России будет еще хуже. Как можно хуже… В общем, подтверждалось то, что я читал в многочисленных мемуарах. А там было, везде одно и то же. Немцев бранят, немцев несут по кочкам, но в итоге все равно все поминают хорошо. Про англичан плохо не пишут, но вспоминают как бы нехотя, с явной гримасой омерзения.

Лондон и Вашингтон, как всегда, считают на два хода вперед. Сэры и пэры видели в местной власти еле-еле экзотику, уважительно пожимали руки, но к рулю и, главное, доходам не подпускали. Взывать к совести островитян было, разумеется, пустой тратой времени, выгоду свою они чуяли за версту. Мораль сей поучительной басни в том, что если игроки, вступая в игру, играют каждый по своим правилам, то этого нельзя не учитывать, анализируя причины "подлого удара канделябром по голове".

А между тем, события на северном Донском фронте становились все более грозными. Было трудно. Казачьи части почти без сопротивления, отходили к югу. При помощи "союзников" фронт сломался, как сухое печенье и начался великий драп. Дон оставался одинок. Красные совершенно обнаглели. Наши жестокие враги уже били в барабаны и пели песню победы. Особенно страдали занятые ими станицы. Там большевики чинили жестокую расправу и беспощадно мстили тем, чьи близкие не остались в станице, а с оружием в руках, ушли на юг. Другие казаки, посмотрев на шалости "народной власти" вооружались всем, что оказалось под рукой, и готовились драться. О масштабах разрушений пока еще ничего не было известно, но ходили упорные слухи о сожженных дотла станицах и хуторах, и мужчинах и женщинах, которых убивали без разбору

Одновременно с событиями на севере и западе Области, шла упорная борьба на подступах к Царицыну. С 20 ноября донцы, нанеся здесь несколько поражений противнику у хуторов Степанникова, Бузиновки и Лозного, далеко отбросили красных на восток, взяв свыше 6 тыс. пленных и богатую военную добычу.

26-го декабря в горячем бою у селения Дубовый Овраг, донская конница снова разбила противника и затем повторными ударами у Чапурников, Червленой, Сарепты, станции Воропаново и Гумрак, красные окончательно были смяты и с громадными потерями спешно отошли в Царицын. В руки донцов снова попало несколько тысяч пленных и большие трофеи. К 5 января донские полки стояли непосредственно у стен красного Царицына, имея объектом действия его предместья и самый город. В общем, ситуация для красных здесь теоретически не была радужной. Но теория теорией, а жизнь жизнью. Все, на что донцы надеялись, требовало времени. А времени катастрофически не хватало.

И тут командующим стал Деникин (с огромным количеством своих не пристроенных генералов) и наше наступление своей волей опять прекратил. Для начала он запретил вывоз с порохового завода, находившегося на станции Караванная, тринитроула и аммонала, необходимых для снаряжения снарядов на нашем Таганрогском заводе, работавшем для всего юга. Вот не хочет Деникин брать Царицын, прямо пунктик у него такой! Несомненно было, что личные счеты и побуждения того же порядка у генерала Деникина явно доминировали над интересами общего дела. В тяжелый, критический момент для Войска, генерал Деникин использовал все возможности сводить личные счеты, напрочь забыв, что он отныне — Главнокомандующий той самой армии, подчинить которую себе он так упорно добивался.

С севера, на горе казакам, день и ночь дул ветер и его резких порывах чувствовалось дыхание необозримых ледяных пространств Арктики. Наступление сильных морозов, при отсутствии у донцов достаточно теплой одежды, получение противником подкреплений и проявленное им крайне упорное сопротивление, а также необходимость перегруппировки частей, вынудили генерала Мамонтова, на усах которого уже не успевал таять иней, сделать перерыв в активных действиях и, главное, выждать прибытия обещанных Добровольческой армией пластунских батальонов, с тем, чтобы общими усилиями произвести штурм, сильно укрепленного Царицынского района. Этим перерывом успешно воспользовались красные. С 12-го января они сами повели бешенные атаки, стремясь разжать полукольцо наших войск. Все атаки противника с громадными для него потерями были нами отбиты и донцы ни шагу не уступили красным. Но помощи не было.

Деникин, этот благочестивый вампир, предпочел отправить свои войска… в Новочеркасск. Якобы там паника, а Добровольцы должны успокоить население в тылу. Как обычно! Правильно я считал, что глупее Деникина никого нет! В столице же располагался 5 тысячный казачий гарнизон! Должен признаться, что если до этого времени я не придавал никакого значения и не верил, доходившим до меня устойчивым слухам о том, что будто бы Главнокомандующий Деникин, наш доморощенный стратег, свои заключения о военном положении на Донском фронте и ходе боевых действий, основывает не столько на официальных донесениях и докладах Донского командования, — сколько на рассказах и нашептывании безответственных лиц, типа лакеев, мамзелек и денщиков, к тому же полных профанов в военном деле, то теперь, конечно, в этом уже нельзя было сомневаться. То, что раньше я считал сплетней или клеветой, ронявших генерала Деникина, как Главнокомандующего, теперь это оказывалось сущей правдой

Тут уж генерал Краснов не выдержал, и сделал меткое предсказание! Я знал, что эти предсказания генерала Краснова в отношении генерала Деникина скоро сбудутся: "Деникинский период" кончится закономерным крушением, а сам генерал Деникин скоро найдет себе спасение на английском миноносце. Так это всем было видно с самого начала! Возможно, что нам, как современникам этих событий, еще не по силам разобраться, насколько в поражении белых повинен генерал Деникин, как Главнокомандующий. Только будущий историк сумеет беспристрастно разобраться в действительных причинах краха "Белого движения" на юге и скажет свое последнее правдивое слово. А может и нет. Опять насочиняют разных мифов и баек!

Ясно одно. С горечью приходилось констатировать, что в дни наиболее тяжелых испытаний, выпавших на Войско, в ставке Деникина велась возмутительная и опасная для общего дела, закулисная игра. Ухудшение обстановки на Донском фронте в Екатеринодаре считали тем козырем, которым на предстоящей сессии Большого Войскового Круга, готовились бить гордого Атамана Краснова и его ближайших помощников.

В то же время, для ставки Добровольческой армии представлялся благоприятный случай явиться в роли, якобы, спасителей Дона. Рыцарей в белом! В перспективе рисовалась двоякая выгода: можно было используя тяжелый момент устранить Краснова и его окружение, затем оказать Войску помощь, чем значительно облегчалась возможность скрутить и подчинить себе, по примеру Кубани и Дон. Заяц хвастал, пока лисы не было! Только эти "мудрецы", в тупой злобе близоруких политиков, глупо не рассчитали, что берут ношу не по себе, и когда Дон рухнул, то и Добровольческая армия обрушилась вслед за ним. Мне было только неясно, как в Екатеринодаре эти безголовые курицы не хотели понять, что, валя Краснова, вместе с тем, они рубят один из самых крупных корней, подтачивают одну из главных основ всего Белого Движения на юге.

Вскоре и "союзники" в лице этого мошенника Фукэ, красного от натуги и решимости, выдвинули безумный ультиматум:

1) Казаки должны признать полное и единое командование над собой генерала Деникина и его совета министров. 2) Как высшую над собой власть в военном, политическом, административном и внутреннем отношении, казаки признают власть французского Главнокомандующего генерала Франшэ д'Эсперэ. 3) Согласно с переговорами 9 февраля (28 января) с капитаном Фукэ все эти вопросы выяснены с ним вместе и что с сего времени все распоряжения, отдаваемые Всевеликому Войску Донскому, будут делаться только с ведома капитана Фукэ. 4) Казаки обязываются всем достоянием Войска Донского заплатить все убытки французских граждан, проживающих в угольном районе "Донец" и где бы они ни находились, и происшедших вследствие отсутствия порядка в стране, в чем бы они ни выражались, в порче машин и приспособлений, в отсутствии рабочей силы, казаки обязаны возместить потерявшим трудоспособность, а также семьям убитых вследствие беспорядков и заплатить полностью среднюю доходность предприятий с причислением к ней 5-ти процентной надбавки за все то время, когда предприятия эти почему-либо не работали, начиная с 1914 года, для чего составить особую комиссию из представителей угольных промышленников (французских) и французского консула.

И еще несколько страниц текста влажных фантазий этого французского подростка онаниста. Коллизия сложилась уникальная. Более всего этот опус походил на издевательство, чем, в сущности, и являлся. Это уже смахивает на полную оккупацию! Франция превыше всего! И это есть главный дикий постулат, перед которым меркнут все ранее подписанные договоры и взятые на себя обязательства… Никогда подлые мусью и иже с ними не желали России добра. Всегда люто ненавидели и только ждали момента, чтобы вцепиться нам в глотку. Хотя, судя по всему, что я о нем знаю, Атаман Краснов был очень не из тех, кто тихо утирает плевки. Так что французские граждане еще увидят на своей территории казачьи оккупационные части. Порвем хранцузов, мать их ети.

Но сейчас кажется, что все кончено. На фронте продолжается отход. В средних числах января 1919 года, противник против наших 38 тыс. бойцов при 168 орудиях и 491 пулемете сосредоточил 124 тыс. штыков и сабель, 435 орудий и 1 337 пулеметов (армии 1-я, 8-я, 9-я, 10-я и Степная). Но, несмотря на более чем тройное превосходство в силах, наши части на востоке, победоносно продвигались вперед и вновь подошли к стенам Царицына.

На северо-востоке, войска Усть-Медведицкого района, вследствие отхода войск Северного фронта, были вынуждены, сначала оттянуть только свой левый фланг, а затем, в дальнейшем, всем фронтом, отойти несколько назад. Северный донской фронт, включая и части, занимавшие ранее район Воронежской губернии, постепенно отходил на юг, в среднем, по 6 верст в сутки. На нем кое-где, образовались пустоты, куда свободно могли вливаться наступающие части противника. Казаки местами оказывали упорное сопротивление, местами распылялись или сдавались противнику, чаще всего подавленные морально, отступали без боя.

На западной границе Области, продолжались ожесточенные бои. Противник, превосходивший здесь нас численно в несколько раз, упорно добивался успеха на этом направлении. Однако, все его яростные атаки, неизменно отбивались частями Молодой армии. Одновременно, дивизия генерала Май-Маевского (в жизни тяжелого алкоголика, потом за этот порок отстраненного Деникиным), сосредоточенная в районе Мариуполь-Волновахи, постепенно продвигалась вперед с целью занять район Дебальцево и освободить там части наших войск, каковые могли быть использованы на других направлениях.

Единственное светлое пятно в этой истории, то, что если казаки северных округов пали духом, потеряли сердце, утратили веру в свою силу и мощь и в страхе отходили перед красными, то наоборот, храбрые казаки — южане, жившие ближе к центру Дона и потому не поддавшиеся лживой пропаганде, встали все, как один. Они, отважные сердца, клялись, скорее умереть, чем сдать свои станицы ненавистному противнику. Воинственность казаков-южан сильно повышалась еще и тем, что из районов, занятых красными, доходили вести о бесчеловечных расправах и зверствах, творимых там.

Эти слухи весьма отрезвляюще действовали на станичников, приводя их к сознанию, что бессмысленно сдаваться на милость победителей, что единственный исход — сражаться до самого конца. Бой, пусть грянет бой, если без него не обойтись! Страшен бой, но бездействие на виду у врага еще страшнее. Так что Дон еще может показать всему изумленному миру величие своего духа! Поле битвы — это просто земля, полная пока еще ходячих трупов. Бывает ли битва без жертв? Не бывает. Одни получают раны, другие погибают. Тот кто хочет жить — непременно умрет, кто хочет умереть- сделает шаг к победе! Это и называется настоящим подвигом. А тем кто выходит сейчас на последнюю свою военную тропу, следуя по пути доблести, я скажу: сегодня хороший день, чтобы умереть.

Content

Борьба на Юге. Жаркое лето и зима 1918

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7