Ю Несбё

«Крысиный остров» и другие истории

Jo Nesbø

ROTTEØYA OG ANDRE FORTELLINGER

Copyright © Jo Nesbø 2021

Published by agreement with Salomonsson Agency

All rights reserved

© А. В. Наумова, Д. А. Гоголева, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

Крысиный остров

I

Ветер лениво трепал сигнальный фал. Я оглядел город. На удивление мирный. Хотя с крыши девяностоэтажного небоскреба не разглядишь человеческих муравьев, которые прячутся и охотятся на улицах. Не услышишь криков тех, кого избивают, мольбы о пощаде, не услышишь, как щелкает курок. Зато слышно выстрелы. Рев одинокого мотоцикла. И теперь в темноте видно пожары.

Разумеется, отсюда, сверху, большинство из них кажутся крохотными. Подожженные автомобили, будто уютные фонарики, озаряют улицы, где настоящие фонари давно прекратили свое существование.

Внизу послышалась пулеметная очередь, впрочем непродолжительная. Они молодые, однако усвоили, когда полагается остановиться, чтобы оружие не нагрелось. А еще усвоили, что требуется для выживания в такую эпоху. Или, точнее говоря, чтобы прожить чуть дольше того, кому нужно то же, что и тебе: еда, оружие, жилье, бензин, одежда, наркота, женщина или несколько, чтобы обеспечить будущее мужским генам. Там внизу — не побрезгуем клише — джунгли. И джунгли эти все ближе, даже не день ото дня, а час от часу. Готов поспорить, что здание, на крыше которого мы стоим, еще до рассвета превратится в часть джунглей.

Отсюда, сверху, вывозят тех, у кого есть возможность свалить. Элиту, богатейших из богатых, тех, кому хватило бабла на билет. Я стоял и разглядывал их, последнюю группу из четырнадцати человек: они нетерпеливо поглядывали туда, откуда прилетит военный вертолет, курсирующий между городом и авианосцем «Новые рубежи». Корабль этот способен вместить три с половиной тысячи пассажиров, запасы провианта и лекарств и все остальное, причем хватит этого на четыре года, даже если не заходить ни в один порт. Сегодня ночью судно выйдет в море, где проведет неопределенное время. Не знаю, сколько стоят билеты, известно лишь, что женщинам полагается небольшая скидка, потому что людей каждого пола на борту должно быть одинаковое количество. Вслух об этом не говорят, но судно это — что-то вроде Ноева ковчега для элиты.

Передо мной стоит мой давнишний приятель Колин Лоув. Его жена Лайза и дочка Бет подошли чуть ближе к площадке и высматривают вертолет. Колин — один из самых богатых дельцов в стране, он владеет интернет-ресурсами и активами по всему миру, в том числе и небоскребом, на котором мы стоим. И тем не менее, если верить его собственным словам, семейству Колина хватило получаса, чтобы собрать вещи в поездку.

— Все, что вам нужно, там есть, — заверил я его.

Здесь, наверху, царит тревога, но в то же время и какое-то странное возбуждение. Вокруг вертолетной площадки и возле двери на крышу стоят вооруженные охранники, оплаченные из бюджета «Лоув инк.». Остальные охранники расположились внизу, возле входа, и около лифтов. Их задача — остановить тех, кто попытается штурмовать здание в надежде спастись от бандитов или даже вознамерится пробраться на вертолет и дальше, на «Новые рубежи». Винить никого нельзя — ни тех, кто попытается, ни тех, кто попробует их остановить. Каждый из нас дерется за себя и за своих близких, так уж мы устроены.

Когда я к вечеру пришел к этому зданию, над улицами висел запах страха и отчаяния. Я видел, как какой-то мужчина в костюме предложил охраннику портфель, битком набитый банкнотами, однако охранник отказался. Может, из-за свидетелей вокруг, а может, боялся, что завтра деньги эти обесценятся. Следом за мужчиной к охраннику подошла женщина средних лет, показавшаяся мне знакомой. Она расправила плечи и перечислила фильмы, в которых играла.

— Мы движемся к энтропии, — сказал Колин.

— Ты же в курсе, что я таких слов не знаю, — ответил я.

— Второй закон термодинамики.

— Это мне ни о чем не говорит.

— Вы, юристы, вообще ничего не знаете?

— Знаем, как разгребать то, что инженеры нагадят.

Колин рассмеялся. Этой фразой я описал наш пятнадцатилетний симбиоз в «Лоув инк.».

— Энтропия… — начал Колин, глядя на горизонт, похожий на разрезанный силуэт на фоне солнца, готового вот-вот исчезнуть в море, — энтропия — это когда все в закрытой системе со временем разрушается. Оставь на берегу замок из песка — и на следующий же день ветер и погода его разрушат. Не заменят на что-нибудь, еще более прекрасное, а сровняют с землей. Лишат жизни, дыхания. Превратят в ничто. Это и есть энтропия, Уилл. И это самый универсальный из законов природы.

— Закон о беззаконии, — добавил я.

— Говоришь как юрист.

— Как философ. Гоббс утверждал, будто без законов, без общественного договора всех нас поглотит хаос, который будет намного хуже самой ужасной диктатуры. И по-моему, он, возможно, прав.

— Левиафан явился, — поддакнул Колин.

— Что такое «Левиафан»? — спросила незаметно подошедшая к нам дочь Колина Бет.

Ей семнадцать, она на три года моложе своего брата Брэда, который куда-то подевался. Она невероятно похожа на Эми, мою собственную дочку, но это не единственная причина, по которой на глаза у меня наворачиваются слезы, когда я вижу Бет.

— Это из истории про морское чудовище, — проговорил я, не дождавшись ответа Колина. — Оно выдуманное.

— Тогда почему он явился?

— Это образно, солнышко, — Колин притянул дочь к себе, — один философ прибег к этому образу, описывая общество без закона и порядка.

— Как это?

К нам приблизился военный в полевой форме. Колин кашлянул.

— Иди, Бет, а то мама заскучает. Я скоро подойду.

Девушка послушно убежала.

— Да, лейтенант? — спросил Колин.

— Господин Лоув… — заговорил военный. У него были короткие седые волосы и рация, из которой доносились треск и взволнованный голос, словно силящийся докричаться до хозяина рации. — Мое начальство на первом этаже сообщает, что сдерживать людей все сложнее. Отдадите приказ стрелять, если?..

— Это бандиты? — перебил его Колин.

— В основном обычные люди, господин Лоув. Они надеются проникнуть на вертолет.

— Бедняги. Стреляйте только в случае крайней необходимости.

— Есть, сэр.

— Долго еще вертолета ждать?

— Пилот сообщил, что они будут здесь примерно через двадцать минут, сэр.

— Ясно. Держите нас в курсе, чтобы люди могли подняться на борт, как только вертолет приземлится.

— Есть, господин Лоув.

Лейтенант зашагал прочь, и я услышал, как он говорит в рацию:

— Вас понял, сержант, но приказано не прибегать к силе неоправданно. Ясно? Да, держите позицию и…

Голос умолк, и остался лишь шорох флагов и сирена полицейской машины внизу, на темных улицах. И Колин, и я знали, что это не полиция: уже год они не осмеливаются патрулировать улицы после наступления темноты — значит, сейчас в полицейской машине сидят четверо парней с автоматами и в меру обдолбанные, чтобы рефлексы еще сохранились, но чувство дозволенного притупилось. Хотя оно не просто притупилось, а вообще исчезло, причем не только у этих отморозков, а и у всего остального населения тоже. Выражение «противозаконные действия» утратило всякий смысл, потому что закона больше не существует.

И это, возможно, единственное оправдание тому, что я сделал.

Я по-прежнему слышал рев мотоцикла, — похоже, у них в глушителе дырка, ну или как там это называется.

Я давлю на газ, лечу по пустой улице через город, на юг, к бойне. Из-за дыры в глушителе мотоцикл ревет, давно пора починить. И еще надо бензина залить. Стрелка на датчике уровня топлива ткнулась в красную полоску, сейчас, блин, вообще никуда не доеду. Без поддержки в центре посреди ночи делать нечего, иначе сразу поймешь, каково это, когда жертва — это ты и есть. Ну да ладно, пока бензин не кончился, пока двигатель пашет, я в этой пищевой цепочке не в самом низу. Потому что я нашел то, что искал там, на оставшемся позади холме. Выход. Дыру в стене крепости. Возможно, все жители виллы через несколько часов умрут, а может, и нет. Судить их не мне, я всего лишь вестник. Рев мотоцикла эхом отскакивает от стен офисных зданий, высоких и пустых. Если с газом переборщить, бензин весь выйдет, но чем дольше я остаюсь в центре, тем выше шансы вляпаться в дерьмо. Чего сто́ит один этот сброд возле здания Лоува — я там всего-то скорость слегка сбросил, как кто-то меня тут же попытался скинуть с мотоцикла. Люди — настоящие звери, отчаявшиеся, злые и испуганные. Вот срань-то. Что вообще случилось с этим городом, с этой большой, прекрасной страной?

II

— До вертолета восемнадцать минут! — крикнул лейтенант.

— Одна тысяча восемьдесят секунд, — сказал Колин.

В уме он всегда считал быстрее, чем я.

С того момента, как обнаружили вирус, до пандемии, охватившей и разрушившей весь мир, времени прошло всего ничего.

Люди мёрли как мухи. Сперва из-за болезни, потом из-за нужды, и со временем политические и общественные институты потерпели крах. Разумеется, жестче всего пандемия обошлась с бедными — так случается со всеми скверными штуками. Но лишь с началом продовольственного кризиса ситуация изменилась: если сперва мы как общество пытались бороться, то теперь борьба превратилась в битву имущих и неимущих за ресурсы. Сначала в этой битве участвовали бедняки и богачи, затем — бедняки и бедняки, потом — соседи всех общественных прослоек, и, наконец, врагами стали все, кроме ближайших родственников и самых близких друзей. Продовольственные магазины опустели, а со временем пустыми стали и оружейные магазины, хотя производство пистолетов и винтовок не прекращалось. Органы правопорядка, и так оказавшиеся на грани кризиса, почили в бозе. Самые богатые прятались подальше от города, забаррикадировавшись в усадьбах и крепостях, желательно где-нибудь на холме, откуда легче обороняться. Некоторые из богатейших, как, например, Колин Лоув, предвидевший катастрофу задолго до пандемии, приняли меры заранее и приобрели частную собственность и острова, способные прокормить себя и охраняемые собственной армией. Удивительно, но вирус помог им победить в борьбе с величайшей угрозой — бедными и отчаявшимися. Ведь зараза распространялась беспрепятственно там, где плотность населения больше всего, но ни страховок, ни желания соблюдать введенный властями карантин не имеется. Однако, когда пандемия со временем улеглась и стала менее страшной, чем грабежи, между молотом и наковальней оказались уже другие. Те, кому было что терять, но недостаточно, чтобы защититься. И, потеряв все, многие из них сами стали грабить. Так началась новая пандемия. Бедность, отчаяние, насилие — они тоже заразны.

Когда эта пандемия началась, я руководил юротделом в телекоммуникационной компании Колина. Вирус пришел с востока, с другого конца страны, но сразил нас, не дав нам — большинству, крепкому среднему классу — среагировать.

Пятью годами ранее, когда Колин показал мне Крысиный остров, крошечный тюремный островок площадью десять гектаров, расположенный неподалеку от аэропорта, я задразнил его, обозвав пророком апокалипсиса вроде тех чокнутых придурков, которые готовятся к худшему, к тому, что придется остаться совсем одному. В нашей стране таких особенно много, — видимо, это как-то связано с культурой свободы. Ты — кузнец своего собственного счастья, тебя никто не остановит, вот только и помогать тебе не станут.

— Это здравый смысл, — ответил тогда он на мой вопрос, не паранойя ли это, — я инженер и программист, среди нас нет истериков, считающих, будто того и гляди грянет конец света. Мы полагаемся на вероятность того, что случится нечто невероятное, совсем как в нашей работе. Одно известно наверняка: со временем случится все без исключения. Вероятность того, что общество развалится еще при моей жизни, невелика, но и не ничтожна. Если умножить эту вероятность на то, во сколько мне это обойдется в денежном эквиваленте и в соотношении с качеством жизни, мы получим сумму, которую я согласен заплатить за страховку. Эта покупка… — он обвел рукой убогий каменистый островок с пустыми бетонными зданиями, в свое время построенными для того, чтобы держать убийц взаперти, а не на улице, — невысокая плата за то, чтобы крепче спать по ночам.

В то время я и не знал, что у него немалые запасы оружия. И что он и все остальные его друзья-директора исправили близорукость при помощи лазерной коррекции зрения не по косметическим соображениям, а потому, что найти очки или линзы, когда привычный мир рухнет, будет сложно, и потому, что в каменном веке, к которому мы приблизимся, с хорошим зрением выжить проще.

— Нет причин, по которым готовиться не стоило бы, Уилл. Если и не ради себя, то ради семьи.

Но я готов не был.

Грабежи начались вовсе не тогда, когда власти решили освободить тюрьмы, на самом деле представлявшие собой камеры смертников, где изолироваться было невозможно и свирепствовал вирус. Освобожденных преступников было недостаточно, чтобы в одиночку стать причиной хаоса. Причиной стало ощущение, которое они принесли с собой. Ощущение, будто власти того и гляди утратят силу, что закон упразднен, что вскоре придется хватать то, до чего дотянешься, пока другие не опередили тебя. Нельзя сказать, что мы не видели или не понимали происходящего. Иррациональным страхом это не назовешь. Мы знали, что главное — оставить позади эту пандемию, которая в некоторые страны уже вернулась, — и тогда мы вернемся к нашей обычной жизни. Однако мы также видели, что страх сильнее стадного чувства. Массовой истерии не было, зато чувство меры исчезло. Поэтому люди, каждый по отдельности, делали выбор, разумный и правильный лишь для себя и для своих близких, но плачевный для общества.

Некоторые стали грабителями и насильниками из-за нужды.

А некоторые — как сын Колина Брэд — потому, что им так захотелось.

Отношения у Брэда Лоува с отцом сложились непростые. Брэд был первенцем, которого Колин видел продолжателем дела всей своей жизни. Однако, чтобы справиться с такой задачей, у Брэда просто-напросто не было данных. Он не обладал ни интеллектом своего отца, ни его трудоспособностью, ему недоставало отцовской прозорливости и желания изменить мир. Не имел он и оптимизма Колина вместе со способностью заражать своим энтузиазмом других. А вот что Брэд и впрямь унаследовал сполна, так это отцовский эгоизм — порой безмерный — и склонность закрывать глаза на интересы остальных при необходимости достичь желаемого. Например, отцовские деньги шли в карман тренеру и Брэд получал место в школьной футбольной команде, а кто-то более талантливый оставался ни с чем. Или Брэд уговаривал отца отстегнуть ему деньжат, потому что он, мол, с друзьями запустил программу помощи малообеспеченным студентам, но впоследствии выяснялось, что деньги ушли на наркоту, телочек и экстравагантные вечеринки на съемной вилле неподалеку от университета. И только когда ректор связался с Колином и сообщил, что Брэд угрожает ему физической расправой, потому что подделал экзаменационные документы, хотя даже не явился на экзамен, — только тогда Колин забрал сына из колледжа.

Вернувшийся тем летом домой Брэд выглядел полным неудачником, и я не удержался от жалости. Наши семьи отдыхали тогда вместе в огромном двухэтажном коттедже в горах. Мы много лет скидывались на аренду, но теперь Колин просто взял и купил этот дом. У отца с сыном не ладилось, и от этого нам, всем остальным, общаться с Брэдом было еще сложнее. Ведь Брэд тоже мальчик не бесчувственный — скорее наоборот, чувства у него зашкаливают. Своего отца он любил, восхищался им. Так оно было всегда, и в этом никто не сомневался. Даже отцовская любовь к сыну была менее очевидной. И теперь отчаяние Брэда сменялось гневом, равнодушие — злостью, направленной на любого, кто отказывался выполнять его волю, будь то родственники, наша семья или обслуживающий персонал. И в тот момент в Брэде я разглядел другого Колина. Человека, выходящего на сцену, когда у Колина не получалось убедить кого-нибудь лишь при помощи своего предательского энтузиазма и ума, опасного Колина, способного с потрохами купить маленькое конкурентное предприятие, ликвидировать его и отправить всех бывших сотрудников прямиком на биржу труда. Пару раз я разрушил планы Колина, подведя под это юридическое обоснование, и он так разозлился, что — это я точно знаю — чуть было меня не уволил. Мне это известно, потому что я с детства помню, как темнел его взгляд, когда у Колина не получалось осуществить задуманное.

Пока у него не получалось осуществить задуманное.

И по-моему, до Брэда дошло, что если не держать себя в узде и прибегать к насилию, угрозам и грубой силе, то добьешься всего, чего хочешь. Именно так он заставил братьев Винстон из соседского коттеджа поджечь старый гараж Фергюсонов. Потому что — согласно показаниям, которые братья дали позже в полиции, — не пойди они у него на поводу, и, как сказал Брэд, он дождется, когда они уснут, и подожжет коттедж Винстонов.

Свои сильные чувства Брэд также продемонстрировал, безнадежно пытаясь ухаживать за моей дочерью Эми. Он был влюблен в нее с раннего детства, но если обычно детская влюбленность с возрастом благополучно затухает, то у Брэда она, похоже, лишь крепла с каждой их новой летней встречей. Разумеется, этому, скорее всего, способствовала расцветающая год от года красота Эми, однако, наверное, и тот факт, что взаимности Брэд не видел, а ее неоднократные отказы только раззадоривали его. Потому что Брэд, совершенно очевидно, считал, будто имеет на нее право.

Однажды ночью меня разбудил голос Брэда. Стоя в коридоре возле комнаты Эми, Брэд требовал, чтобы моя дочь впустила его, но она, похоже, вновь его отвергла, и тогда он сказал:

— Это наш коттедж, здесь все мое, поэтому давай открывай, иначе вышвырнем вас отсюда, а папашу твоего уволят.

Колину я об этом так и не рассказал: от несчастной любви я и сам немало нелепостей натворил, и к тому же я подозревал, что Колин накажет сына излишне жестоко, показывая нам, насколько нетерпим к подобным выходкам. Поэтому последней каплей, переполнившей чашу терпения Колина, стали не угрозы в адрес Эми, а поджог гаража. После того как Брэда приговорили к условному сроку и выпустили на свободу, а мистер Фергюсон положил в карман кругленькую сумму для покрытия понесенных убытков, Колин поместил сына под домашний арест. Через два дня Брэд сел на мотоцикл, который ему подарили на восемнадцатилетие, и скрылся из города. С собой он прихватил стопку банкнот из отцовского сейфа и ключи от квартиры в Даунтауне.

— По крайней мере, я знаю, где он, — вздохнул как-то за завтраком Колин.

Спустя три месяца Колин рассказал мне, что с ним связались полицейские: в одном из многочисленных даунтаунских пожаров квартира сгорела дотла, тел не найдено, однако и Брэда тоже отыскать не удалось. Колин объявил Брэда в розыск и надавил на полицейских, требуя продолжать поиски, но полицейские в те времена уже расследовали лишь наиболее серьезные дела — убийства, поджоги и уличное насилие. С Восточного побережья сообщалось, будто в некоторых городах полицейские забаррикадировались в участках, потому что вооруженные группировки только и мечтали туда добраться, ведь в участках хранилось немало оружия. Еще ходили слухи, что в отдельных штатах полицейские просто-напросто прекратили ходить на работу и вместо этого, чтобы выжить, сами организовали разбойничьи шайки.

Когда правительство наконец ввело во всей стране режим чрезвычайного положения и Колин с женой и Бет перебрались в бывшую тюрьму на Крысином острове, Колин рассказал, что он по своим каналам узнал кое-что о Брэде. Сын Колина Лоува стал лидером преступной группировки, называвшей себя «Хаос».

— Зачем ему кого-то грабить? — сокрушался Колин. — Попросил бы у меня — и получил все, что душа пожелает.

— Может, его душа как раз этого и желает, — предположил я, — показать тебе, что он и сам справится, что не просто способен выжить в такую эпоху без твоей помощи, но и победит тебя, станет во главе. Сравняется с тобой.

— Хм, — Колин посмотрел на меня, — то есть, по-твоему, это не оттого, что ему все это нравится?

— Что именно нравится?

— Хаос. Грабить… Разрушать.

— Не знаю, — ответил я.

Я говорил правду.

Мир вокруг рушился, а мы с Хейди и Эми пытались вести обычную жизнь в Даунтауне.

Мы с Хейди познакомились, когда учились на юридическом, и все сразу завертелось. Нам понадобилось два вечера, чтобы понять, что мы созданы друг для друга, и два года — чтобы удостовериться, что мы не ошиблись. Так что раздумывали мы недолго. Мы поженились, и через три года на свет появилась Эми. Нам хотелось и еще детей, но прошло четырнадцать лет, прежде чем родился кроха Сэм — скоро ему четыре.

Когда на планете свирепствовал вирус и в городе объявили режим изоляции, компания, где работала Хейди, обанкротилась, и Хейди поняла, что работу найти будет сложно: безработица подскочила с пяти до тридцати процентов, а экономический кризис достиг того состояния, которое знатоки называют критической массой, — иначе говоря, нисходящая спираль стала раскручивать сама себя. Потом, после пандемии, когда люди снова смогли общаться, не боясь заразы, Хейди открыла адвокатскую практику для малоимущих. Работала она, сидя дома на кухне, а платили ей, разумеется, лишь время от времени. К счастью, деньги для нашей семьи не представляли особой проблемы. Когда правление «Лоув инк.» прямо перед пандемией согласилось продать компанию крупнейшему в стране телекоммуникационному концерну, это означало, что ни мне, ни остальным акционерам остаток жизни вообще работать не потребуется. Я уволился и несколько недель прикидывал, как мне дальше распорядиться собственной жизнью. За это время успела разразиться пандемия, решившая все не только за меня, но и за всех остальных на этой планете.

Поэтому я совершил самый осмысленный поступок из всех на тот момент возможных: стал помогать Хейди оказывать помощь другим.

С того дня у нас в доме не только кухня, но и гостиная с библиотекой превратились в нечто вроде кризисного центра для отверженных душ с причудливыми судьбами. Но потом правовая система тоже затрещала по швам. Хотя правительство, парламент и суды в какой-то степени продолжали свое существование, теперь все стало вопросом времени: надолго ли у полиции хватит сил защищать закон и порядок, судебной системе — обеспечивать охрану и проживание заключенных, даже армия — сколько еще она сможет нас защищать? Парламент предоставил военной элите расширенные полномочия для защиты права собственности или по крайней мере государственной собственности, и в другое время этот шаг мог бы подтолкнуть группу военных лидеров к захвату власти. Как ни крути, но хунта — если следовать общественной философии «Левиафана» — лучше анархии. Однако и этого не произошло. Вместо этого солдаты и офицеры стали наемными охранниками богачей, начав зарабатывать впятеро больше против того, что получали на профессиональной военной службе.

А мы — те, кто к богачам не относился, — принялись готовиться защищать то, что принадлежит нам. То, что, по нашему мнению, нам принадлежало.

Готовиться к худшему.

Однако пережить случившееся никакая подготовка не помогла бы.

И вот я стоял на вершине небоскреба и, прислушиваясь к гулу вертолета, чувствовал во рту вкус веревки. В носу свербело от запаха бензина, в ушах звенели крики тех, кого я любил, а тело сковывало предчувствие того, что я потеряю все, все до последнего.

— Шестнадцать минут! — крикнул лейтенант.

Мы с Колином подошли к краю крыши и посмотрели на темные улицы. Я по-прежнему слышал рев одинокого мотоцикла. Всего месяц назад город наводнили банды байкеров, однако бензин кончился, поэтому теперь грабить сподручнее на своих двоих.

— Значит, по-твоему, Юстиция не умерла — просто у нее небольшая дырка во лбу, да? — спросил Колин.

Я взглянул на него. За ходом мысли Колина трудно угнаться, но мы познакомились еще в начальной школе, и с тех пор я успел научиться угадывать ассоциативные связи у него в голове. Он слышит рев мотоцикла, вспоминает своего сына Брэда и банду «Хаос» — они носят мотоциклетные шлемы, на которых намалевана богиня правосудия Юстиция, та самая, что стоит с завязанными глазами, а в руках держит весы. Вот только у их богини во лбу здоровенная кровавая дырка от пули.

— Она ударилась головой и потеряла сознание, — сказал я, — но мне кажется, правовое государство пока еще способно подняться.

— А я всегда считал это наивным, знал, что рано или поздно все станет как сейчас и положиться можно будет лишь на самых близких. И кто из нас оказался прав, а, Уилл?

— Люди будут бороться с твоей энтропией, Колин. Люди ищут, где лучше, им нужно цивилизованное общество, им нужна власть закона.

— Если людям что и нужно, так это месть за пережитую несправедливость — для этого и существовало правовое государство. А когда правовое государство с этой работой не справляется, люди берут дело в свои руки. Вспомни историю, Уилл. Кровная месть, вендетта, когда сыновья и братья мстят за своих отцов и братьев. Оттуда мы вышли и туда возвращаемся. Потому что это затрагивает наши чувства, уж так мы, люди, устроены. Даже ты, Уилл.

— Я тебя услышал, но не соглашусь. Для меня разум и гуманизм выше желания отомстить.

— Да ни хрена подобного. Притворяешься ты хорошо, но я-то понимаю, какие чувства тебя раздирают. И тебе не хуже моего известно, что чувства всегда — всегда — побеждают разум.

Вместо ответа я посмотрел вниз, на улицу, по которой мчался мотоцикл. Рев стих, однако огонек по-прежнему мерцал в темноте, и я надеялся, что это тот же самый мотоцикл. Сейчас нам нужен свет, а еще нужна надежда. Потому что он прав. Колин всегда прав.

III

Я сбавляю газ. Здесь, в самом конце улицы, нет ни людей, ни машин, но, чтобы не привлекать внимания, у меня включены только подфарники, поэтому следить приходится в оба, иначе угодишь в колдобину. С ума сойти — бензин у всех давно кончился, а гранат — хоть задницей жуй, и с каждым днем кидают их все чаще.

Я притормаживаю. Нет, колдобин на дороге не было, но впереди мелькнул огонек карманного фонаря. На следующем перекрестке окопалась шайка отморозков. За ними беззвучно догорал автомобиль.

Вот дьявол, они на дороге еще и ленту-ежа растянули. Затормозив, я смотрю в зеркало. Так и есть, свет стоп-огней выхватывает из темноты фигуры позади меня. Они выходят из-за домов по обе стороны улицы и тянут за собой ленты-ежи, чтобы отрезать путь к отступлению. Мне понадобилось две секунды, чтобы сосчитать их: двенадцать, шестеро спереди и шестеро сзади; судя по всему, лишь четверо вооружены, двигаются как подростки, и у них нет никаких знаков, свидетельствующих о принадлежности к группировке. Плохая для меня новость заключается в том, что они, похоже, ограбили полицейский участок — иначе где бы они еще раздобыли ленты-ежи? — а значит, они довольно смелые. Или, вернее сказать, отчаянные. Хорошая новость: выстроились они бессистемно, следовательно, у них никакого особого опыта нет, они либо тупые, либо полагают, будто возьмут количеством.

В пятидесяти метрах от них я останавливаюсь и снимаю мотоциклетный шлем. Поднимаю его повыше, чтобы каждому было видно.

— «Хаос»! — кричу я в надежде, что они разглядят рисунок на шлеме.

— Что за херня, это ж телка! — говорит кто-то из них.

— Вот и славно, — смеется другой.

— Уберите ежи и пропустите меня, а не то огребете! — кричу я.

Как я и ожидала — в ответ я слышу только смех и включаю дальний свет. Теперь я вижу их отчетливее, в глаза бросаются ярко выраженные национальные черты и одежда — дерьмовая, такую в уважающих себя группировках никто не наденет. Потом я вскинула закрепленный на боку мотоцикла «ремингтон» и прицелилась в самого крупного — он по-прежнему ослеплен, да и стоит прямо перед лентой-ежом. Я вспомнила прошлый раз, когда стреляла из этого ствола и как у меня получился идеальный равносторонний треугольник, в двух углах которого располагались глаза, а в третьем, посреди лба, — дырка от пули. Я нажала на спусковой крючок, и выстрел звонким эхом отскочил от стен домов. Отморозок повалился навзничь прямо на ленту-еж, и я дала по газам, метя прямо между его раскинутыми ногами. Успела сунуть ствол обратно в кобуру и ухватиться за руль, когда переднее колесо наехало на труп и я промчалась вперед.

В спину мне никто не стрелял.

В наше время никто не тратит пули, когда дело уже проиграно.

Не знаю, нарочно ли я поехала мимо дома Адамсов, вообще-то, бензина у меня в обрез, чтобы такие крюки делать. Но возможно, мне нужно заглянуть туда, чтобы напомнить самой себе, зачем я делаю то, что собралась. Ладно, не важно, поехала и поехала.

Там было тихо и темно. Останавливаться я не стала, лишь сбросила скорость. Дыра в воротах никуда не делась. Дыра — дело моих рук.

Я сжала ножницы для резки металла, и под ними заскрипела сталь, из которой сделаны ворота.

Спину мне прожигали взгляды двенадцати моих спутников, в нос бил тестостероновый запах, в ушах отдавалось шарканье тяжелых ботинок, которые не в силах были спокойно устоять на асфальте.

— Быстрее! — взволнованно прошептал Брэд.

Я могла бы спросить, куда он так торопится, могла сказать, что полицейские тут не объявятся.

Я могла бы предложить ему самому этим заняться, сказать, что работаю ровно так, как мне удобно.

Или спросить, не лучше ли нам вообще отказаться от этой затеи, сказать как есть, что идея эта отстойная.

Я заместитель Брэда, поэтому в мои задачи входит выражать несогласие с его действиями и стараться переубедить его. Впоследствии я немало об этом размышляла. Могла ли я хоть что-то изменить. Нет, это вряд ли. То, что идея принадлежит Брэду, перевешивало ее отстойность. Во-первых, он, как обычно, не захотел бы терять лицо перед парнями и признавать, что я права. Впрочем, я могла бы поступить как обычно — представить мои аргументы как толкование его идеи, тогда он понял бы, что я права, — а потом, когда станет ясно, что я была права, он выглядел бы героем. Это довольно неплохо — тупой начальник бывает вполне нормальным, если только научится отличать хороших советчиков от плохих. А у Брэда эта способность имелась. Сам он соображал довольно средне, однако точно распознавал ум в других, словно научился этому и часто наблюдал со стороны. Ему даже твои рассуждения выслушивать не требовалось, как будто про твой ум у тебя на лбу было прописано. И именно это мое качество — а вовсе не карьера кикбоксера — побудило Брэда назначить меня своим заместителем в «Хаосе».

Ни возражать ему, ни переубеждать я не стала по одной причине: я понимала, что этот налет он задумал не ради жратвы, оружия, бензина и машины, которая, возможно, стоит в гараже, а возможно, и нет. Брэд знал этих людей. И они владели чем-то, чего ему недоставало, поэтому он бы не повелся. Вот я и промолчала. Признаюсь честно: мое положение в «Хаосе» я терять не желаю, это единственное, что поддерживает во мне жизнь, так с хера ли мне рисковать ради богатых белых ублюдков, которых я даже не знаю.

— Все! — Я отогнула в сторону стальной прут и протиснулась внутрь, чувствуя, как прутья впиваются мне в кожу и в куртку.

Остальные последовали за мной. Брэд стоял и смотрел на темный дом, залитый лунным светом. Было два часа ночи. Если в наше время вообще кто-то спит, то именно сейчас.

Мы достали оружие. В некоторых группировках оружия бывает и побольше, особенно если среди них есть бывшие полицейские, военные или перебравшиеся через границу члены картелей. Но по сравнению с обычными бандами мы и сами как армия: у каждого по «калашу» плюс «Глок-17» и боевой нож. Снарядов для базуки у нас нет, зато у меня и у Брэда имелись по две ручные гранаты.

Глаза у Брэда влюбленно блестели. Брэд сделался почти красивым. Возможно, он и был красивым, когда спал. Но когда бодрствовал, выражение лица его бывало странноватым — он словно боялся, ждал, что его ударят, и ненавидел тебя за это заранее. И эта жесткая холодная ненависть и страх так стремительно сменялись теплотой, красотой и чувствительностью, что невольно возникал вопрос: а каково этому чуваку самому-то живется? Да, ты, сам того не желая, начинал его жалеть. Тебе хотелось помочь ему. И именно в ту ночь, в свете луны, Брэд, с его грязными светлыми волосами, смахивал на какого-то там Курта, рокера, чьи песни мой приемный папаша ставил, в хлам напившись. Тогда он принимался вопить, что всем бы надо брать пример с Курта — написать пару крутых песен и застрелиться. Но мой папаша ничего написать был не в силах, поэтому ограничился второй частью своего же совета.

— Ивонн, готова? — Брэд посмотрел на меня.

По плану я должна была взять с собой Тупня и позвонить в дверь, а все остальные пробрались бы в дом с черного хода. Я не поняла, зачем нам будить все спящее семейство вместо того, чтобы действовать неожиданно, однако Брэд сказал, что, увидев колумбийскую девушку и умственно отсталого мальчишку, они расслабятся, такой уж это народ. Они любят помогать — это он сказал с отвращением.

Я кивнула, и Брэд накинул капюшон.

Мы с Тупнем подошли к двери и позвонили. Мы прождали с минуту, а потом над дверью загорелся глазок камеры.

— Слушаю? — раздался в динамике сонный мужской голос.

— Меня Грейс зовут, мы с Эми учились вместе, — плаксиво завела я. Имена мне сообщил Брэд, а актерский талант я унаследовала от колумбийской женщины и мужчины, о которых ничего не знаю. — А это мой братишка.

— Что вы тут делаете ночью и как вы сюда вошли?

— Мы бабушке еду относили, а на обратном пути смотрим — тут шайка грабителей, вот я и вспомнила, что в этом доме Эми живет. И мы перелезли через забор. Вот, посмотрите на Серджо. — Я показала на разодранную в лохмотья рубашку Тупня.

По Тупню, кстати, ясно, что у него латиносов в родне не водится. Мужчина замолчал. Видать, задумался. Местные довольно часто носят друг дружке еду и другие вещи в темноте, когда проще спрятаться.

— Секундочку, — сказал наконец он.

Я прислушалась. Судя по шагам за дверью, это был взрослый мужчина.

Дверь приоткрылась. Сперва чуть-чуть, потом пошире.

— Проходите. Я Уилл, отец Эми.

У мужчины были голубые глаза и морщинки, какие бывают, когда человек часто улыбается, бородка клинышком и рыжеватые кудрявые волосы, отчего выглядел он моложе своего возраста. Похоже, Брэд оказался прав. Такие любят помогать. Мужчина был босой, но успел надеть вытертые джинсы и футболку с какой-то эмблемой — видимо, университета, в котором когда-то учился. Я быстро проскользнула мимо, ему за спину, придержав дверь для Тупня, вытащила пистолет и ткнула дулом в висок мужчине. Не чтобы покалечить его или вырубить — я достаточно высокая, так что для этого мне хватило бы хайкика пяткой в голову. Но я хотела показать, что девчонка и мальчишка-недомерок готовы к насилию.

Мужчина вскрикнул и прижал руку к царапине на виске. Я наставила на него пистолет.

— Не трогайте мою семью, — сказал он, — все берите, но не…

— Если послушаетесь нас, то никто в этом доме не пострадает, — сказала я.

Я думала, что говорю правду.

IV

Кровь стекала с виска и капала мне на футболку, пока они вели меня в гараж и привязывали к стулу, а его, в свою очередь, к верстаку. Девушка, выдавшая себя за одноклассницу Эми — вообще-то, она и впрямь могла ею быть, — пощупала дизельную установку. Она на колесах, но весит сто пятьдесят килограммов, и девушка наверняка прикидывала, как ее забрать.

Я лихорадочно раздумывал, что сейчас делает Хейди. Когда в дверь позвонили, она тоже проснулась и, скорее всего, догадывалась о происходящем. Успела ли она отвести Эми и Сэма в подвал? Там располагалась наша тревожная комната, хотя на самом деле это просто небольшой закуток без окон, с толстыми стенами и прочной дверью, которая запирается изнутри. И еще там хранится недельный запас воды и еды. Если эта высокая девушка с темными волосами действительно такая разумная, какой кажется, значит они заберут только то, что им нужно, и уйдут. Парнишка же ни слова не проронил, но ловил каждое ее движение. Вид у него был безобидный, ему едва ли доставляет удовольствие мучить людей.

Лишь услышав крик Хейди, я понял, что их больше.

— Ты сказала… — начал я.

— Заткнись! — Она снова ударила меня пистолетом.

Парнишка посмотрел на нее, однако она ничего больше не сказала и лишь молча глядела на меня. Как будто просила прощения.

И тут же в дверях появился еще один парень. На белом хоккейном шлеме у него на голове была нарисована богиня Юстиция.

— Он велел вам подняться, — сказал парень с плохо скрываемой радостью.

Кто — «он»? Похоже, вожак.

Парнишка и девушка скрылись, а новенький встал передо мной. В руках он сжимал русский автомат того типа, каким, кажется, уже все обзавелись. «Калашников». Некоторые страны рисуют его на флагах как символ борьбы за свободу. Лично меня от одного его вида в дрожь бросает. В его изогнутом магазине мне видится нечто извращенное.

— Я заплачу вам пять тысяч, если вы отпустите меня и мою семью, — сказал я.

— И куда мне твое бабло девать? — Мерзавец рассмеялся. — В киоск сбегать?

— Я отдам вам…

— Папаша, все, что мне надо, я и так возьму.

Он взял с полки мой старый мотоциклетный шлем. Снял хоккейный шлем и примерил мой. Несколько раз поднял и опустил забрало. И с довольным видом стащил со спины рюкзак и сунул в него шлем.

Из дома снова послышались крики, и у меня перехватило дыхание. Это я, недоумок, открыл дверь и впустил Левиафана. Дышать мне больше не хотелось — хотелось умереть. Но умереть я не мог. Не сейчас — сейчас я им нужен. Надо выбраться отсюда. Я дернулся, чувствуя, как веревки, которыми девушка привязала меня, натянулись, как лопнула кожа и как потекла по ладоням кровь.

Хейди снова закричала, так громко, что одно слово я разобрал. Одно-единственное. «Нет». Отчаянный, бесполезный протест против неизбежного.

Отморозок посмотрел на меня и, ухватившись за дуло «калашникова», провел по нему рукой, словно онанируя. И ухмыльнулся.

Думаю, тогда все и началось. Именно тогда все то, что, как я считал, составляет мою сущность, затрещало по швам.

Остановившись на пороге, мы с Тупнем уставились на обеденный стол. Он был сколочен из коричневых досок, толстых и грубых, этакий фермерский стиль, но стопудово охренеть какой дорогой. Похожий стол Мария нашла в каком-то дизайнерском каталоге — она еще показывала его мне и говорила, что ей тоже такой хотелось бы. Но стол я, ясное дело, на мотоцикле не упру. А потом взгляд мой упал на женщину. Ее привязали к столу, сверху. Они где-то раздобыли веревки и примотали ее через шею, грудь и живот к столешнице. Ноги привязали к ножкам стола, а сорочку задрали на живот.

Перед женщиной я увидела спину в красной кожаной куртке с вышитым узором: дракон с разинутой пастью, выныривающий из моря. Куртка Рагнара. Он обернулся к нам.

— А вот и вы.

Под жиденькой, каштанового цвета челкой, которая сильно поредеет еще до того, как Рагнару стукнет тридцатник, блестели глаза хищника, злые и опасные, даже когда он улыбался. Или — особенно когда он улыбался. Возможно, он не случайно называл этот город саванной, а к мотоциклу у него был прицеплен крюк, при помощи которого Рагнар, по его собственным словам, «отмечал слабое животное в стае».

— Что за хрень? — выпалила я.

— Хрень, ага, — он улыбнулся еще шире, — есть возражения?

Я поняла, что он видел, как я заставляю себя промолчать. Цена того, что ты в банде, — это игра по правилам банды. В частности. Однако то, что случилось дальше, в правилах не прописано.

— День настал, Тупень, — сказал Рагнар, — твоя очередь.

— А?

— Давай, это не страшно.

Тупень поднял голову и вопросительно посмотрел на меня.

— Ему не обязательно. — Я и сама слышала, что голос у меня звучит напряженно.

— Обязательно. — Рагнар вызывающе посмотрел на меня, словно напоминая, что на должности заместителя он выглядел бы лучше меня.

Он ждал возражений, чтобы разыграть козырь, вот только я и так знала, что это за козырь.

— Приказ Брэда, — сказал наконец он.

— А сам Брэд где? — Я огляделась.

Все — и Тупень тоже — пялились на женщину на столе. И лишь в этот момент я заметила маленького мальчугана с вытаращенными глазами. Он сидел на кресле, развернутом к столу. Мальчику было года три-четыре, не больше, и он тоже смотрел на свою мать.

— Брэд наверху. — Рагнар перевел взгляд на Тупня. — Ну что, малыш, готов?

Один из братьев О’Лири подкрался к Тупню и стянул с него штаны. Все заржали. Тупень тоже, но он всегда смеется, когда другие смеются, чтобы никто не подумал, будто он ни хрена не понял.

— О-го-го, — проквакал Рагнар, — смотрите-ка, наш малыш готов.

Опять гогот. Громче всех смеялся Тупень.

— Скажи Ивонн, что ты готов, Тупень! — Рагнар посмотрел на меня.

— Я готов! — засмеялся Тупень, польщенный всеобщим вниманием. Остекленевшими глазами он пялился на женщину.

— Ни хрена, Тупень, — сказала я, — не смей…

— Неисполнение приказа, Ивонн? — весело проорал Рагнар. — Подбиваешь его не исполнять приказ?

— Я готов! — завопил Тупень.

Ему нравилось повторять фразы, смысл которых, как ему казалось, до него допер. Другие поставили его на стул, врубили музыку погромче и принялись двигать стул вперед.

Кровь у меня закипела. Боксерские матчи проигрываешь, когда перестаешь регулировать температуру собственной крови. Поэтому я проговорила — тихо, но чтобы Рагнару было слышно:

— За это, Рагнар, ты у меня огребешь.

Ножки стула скребли по полу. Женщина лежала, повернув голову к мальчику. По щекам у нее текли слезы, и она что-то шептала. Не выдержав, я подошла ближе и услышала делано спокойный и все же дрожащий голос:

— Все хорошо, Сэм. Все будет хорошо. Закрой глазки. Подумай о чем-нибудь хорошем. О том, что будешь делать завтра.

Я шагнула вперед, подхватила Сэма под руки и подняла.

— Отпусти его! — закричала женщина. — Отпусти моего сына!

Я посмотрела ей прямо в глаза.

— Он этого не увидит, — сказала я.

Подняв мальчика на плечи и придерживая его — а он вопил и вырывался, как недорезанный поросенок, — я направилась к двери в кухню. Рагнар преградил мне путь. Наши взгляды встретились. Не знаю уж, что он увидел у меня в глазах, но через пару секунд отвалил.

Нагнувшись, я перешагнула порог кухни, слыша, как мать малыша кричит сзади: «Нет!» Я прошла через кухню и оказалась в коридоре, по которому дошла до ванной. Посадив мальчика в ванну, совмещенную с душевой кабиной, я задернула занавеску и сказала, что если он будет сидеть тихо и зажмет руками уши, то мама скоро придет и заберет его отсюда. Потом я вытащила ключ из замочной скважины, вышла и заперла дверь снаружи. Я поднялась по лестнице, прошла мимо пары открытых дверей и, обнаружив закрытую, осторожно ее приоткрыла.

В комнату просочился свет из коридора. Брэд сидел на кровати, на которой спала девушка-блондинка, моя ровесница. Спала она в наушниках. Я такие наушники знаю, они с шумоподавлением, поэтому в них не проснешься, даже когда рядом гранаты рвутся.

Или когда у тебя под боком мордуют твою семью.

Брэд, похоже, тут уже давно сидел. Впрочем, и девушка была красивая, этакой романтической красотой, слегка старомодной. Не совсем в моем вкусе. Но явно во вкусе Брэда. Я его таким еще не видела — взгляд ласковый и томный, а на губах улыбка. Меня вдруг осенило: а ведь я вообще впервые вижу Брэда радостным.

Свет из коридора падал девушке в глаза, и она отвернулась, но так и не проснулась.

— Сваливаем, — прошептала я, — крики в гараже слышно. Соседи наверняка полицию вызвали.

— У нас времени куча, — сказал Брэд, — а ее с собой возьмем.

— Чего-о?

— Она моя.

— Ты чего, совсем башкой поехал?

Может, оттого, что я сказала это слишком громко, но девушка внезапно открыла глаза. Брэд снял с нее наушники.

— Привет, Эми, — прошептал он мягким, незнакомым голосом.

— Брэд? — Удивленно распахнув глаза, девушка будто машинально отодвинулась назад, подальше от Брэда.

— Тсс, — сказал он, — я пришел тебя спасти. Там, внизу, банда — твои родители и Сэм с ними. Захвати какую-нибудь одежду, и пойдем со мной. Там, за окном, лестница.

Однако тут эта девушка, Эми, заметила меня.

— Ты чего творишь, Брэд?

— Я тебя спасаю, — повторил он шепотом, — а остальные в гостиной.

Эми заморгала. Переварила услышанное. Быстро переварила — эту науку мы все усвоили.

— Я Сэма не брошу, — громко заявила она, — не знаю, что происходит, но либо помоги мне, либо вали отсюда. — Она повернулась ко мне. — А ты кто такая?

— Делай, как он сказал. — Я показала ей пистолет.

Не знаю, правильно я поступила или нет, Брэд про похищение ничего не говорил, но едва она попыталась встать, как Брэд ухватил ее за волосы, оттянул голову назад и прижал к ее носу и рту тряпку. Девушка дернулась, ее тело обмякло. Хлороформ — надо же, а я думала, он у нас кончился.

— Помоги дотащить, — бросил он мне и сунул тряпку в карман.

— Да чего ты с ней делать-то будешь?

— Женюсь и детей заведу.

А я-то, ясен пень, решила, что он стебется.

— Шевелись! — скомандовал он, подхватив девушку под руки, и выжидающе посмотрел на меня.

Я не сдвинулась с места. Не знала, смогу ли. Я посмотрела на плакат у нее над кроватью. Я слушаю эту же группу.

— Это приказ, — добавил Брэд, — так что решай.

Решай. Я, естественно, знала, что это значит. Решай, хочешь ли остаться вместе с единственной у тебя семьей. Под единственной у тебя защитой. Решай прямо сейчас.

Я пошевелилась. Наклонилась вперед. Ухватила девушку за ноги.

Вдалеке еще ревели мотоциклы, когда в гараж, пошатываясь, вошла Хейди, закутанная в мое пальто. Она взяла с верстака нож и разрезала веревки. Я обнял ее. Дрожа и трясясь, она уткнулась мне в шею и выкрикивала что-то, словно ей не хватило времени выплакаться и рыдания душили ее.

— Он забрал ее! — всхлипывала она, а слезы согревали мою футболку. — Он забрал Эми.

— Он?

— Это Брэд.

— Брэд?

— Лица его я не видела, но это Брэд Лоув.

— Ты уверена?

— На нем единственном был капюшон, и он единственный ничего не сказал. Но командовал он, и это он пошел к Эми. И когда девушка и парень вошли в гостиную, кто-то сказал им, что это Брэд приказал.

— Что именно Брэд приказал?

Хейди не ответила.

Я обнял Хейди, а знать мне и не надо было. Не сейчас. Смуглая девушка знала, что нашу дочь зовут Эми, что она — ее ровесница. Брэд — лидер банды, это верно. И что он прячет свое лицо от тех, кто может узнать его, тоже логично. Как и то, что у него не хватило мозгов остаться неузнанным, — это очень похоже на Брэда Лоува. Испорченный. Но влюбленный. А это, по крайней мере, давало нам надежду.

V

— Девять минут до вертолета! — крикнул лейтенант.

Флаги на флагштоках затрепетали, поднялся ветер.

Колин махнул рукой, какой-то мужчина скрылся в квартире в пентхаусе и вернулся с ведерком, из которого торчала бутылка шампанского.

— Попрощаемся, как велят правила хорошего тона, — улыбнулся Колин. — В эпоху декаданса говорили, что после нас хоть потоп, но в нашем случае, когда потоп уже начался, полагается откупоривать старые вина и пить их, главное — чтобы у тебя был рот и горло, в которое эти вина можно влить. Потому что скоро эту глотку перережут.

— Ну что ж, — я взял у мужчины с ведерком узкий бокал, — лично у меня, Колин, оптимизма больше.

— Ты всегда таким был, Уилл. После случившегося мне остается лишь удивляться, что ты не утратил веру в человека. Мне бы хоть каплю твоей наивности и твоей сердечности. Они хотя бы согревают. Но у меня вместо этого холодный, рациональный мозг. Это все равно что жить зимой в каменной крепости.

— Вроде твоей тюрьмы на Крысином острове.

— Да, — согласился Колин, — кстати, мне тут объяснили, откуда там так много крыс. В девятнадцатом веке, до того как на острове построили тюрьму, там была больница, куда отправляли больных тифом, чтобы те не заражали жителей города. Они знали, что умрут и что на материке никто, даже родственник, не притронется к трупу тифозного больного. И крысы тоже об этом знали, с наступлением темноты они начинали подскуливать — ждали, когда откроется черный ход больницы и оттуда выбросят свеженький труп. Когда на острове кто-то умирал, тело сжирали еще до восхода солнца, и такой уклад всех устраивал.

— И ты в это веришь? Или ты и впрямь думаешь, что крысы туда сбежали от тифа, как ты сам?

Колин кивнул.

— Для крыс человеческий тиф не заразен, Уилл, а вот наш страх перекидывается и на них. А напуганные крысы агрессивны, поэтому мы начинаем их убивать. Нас не вирус сломит, Уилл, а боязнь друг друга.

Я подумал о страхе. Страхе, который испытал в ту ночь, когда «Хаос» явился к нам домой. Страх, о котором я тщетно старался рассказать в ту ночь, когда мы с Хейди заявили в полицию, и на следующий день, когда мы приехали в полицейский участок и встретились с двумя следователями.

Сидевшие за столами следователи, избегая наших с Хейди взглядов, уткнулись в блокноты. Я подумал, что причина этого — ужас пережитого нами: нашу дочь похитили, жена подверглась групповому изнасилованию, а сам я, в это время связанный, сидел в гараже. Лишь позже я понял, что такую реакцию вызвало мое упоминание Брэда Лоува, сына телекоммуникационного магната Колина Лоува.

— Мы займемся вашим делом, — проговорила женщина-следователь, представившаяся как старший инспектор Гарделл, — но и вы дышать не забывайте.

— Не забывайте дышать? Как нам теперь вообще дышать-то? — Я и сам не заметил, как перешел на крик, но тут Хейди положила свою руку на мою.

— Простите, — извинился я, — но нашу дочь похитили, а мы сидим тут и… и…

— Мы все понимаем, — успокоила меня Гарделл, — я неправильно выразилась. Я хотела сказать, что, возможно, нам понадобится время, сейчас положение дел таково, что полиция не располагает ресурсами для расследования всех насильственных преступлений.

— Мы тоже понимаем, что у вас есть дела важнее, — сказала Хейди, — но похищение произошло только что, похитили молодую девушку, и мы, можно сказать, подарили вам имя преступника. Если говорить о важности, то…

— Мы сделаем все, что в наших силах, обещаем, — Гарделл и ее коллега переглянулись, — мы сейчас выезжаем на дело об убийстве, но мы с вами еще свяжемся.

Они встали. Я тоже.

— Вы не снимете отпечатки пальцев? — спросил я. — Не сделаете анализ ДНК, не опросите соседей…

— Как я уже сказала… — проговорила Гарделл.

Остаток дня я безуспешно пытался связаться с Колином.

Еще я съездил на квартиру, ключи от которой забрал когда-то его сын, однако лишний раз убедился, что Колин сказал правду. Квартира выгорела дотла.

Я колесил по улицам, почти надеясь, сам не зная почему, что на меня снова нападет какая-нибудь шайка. Но этого не случилось. Все словно вымерло. Как бывает во время перемирия.

Я вернулся домой, и мы с Хейди легли спать, положив между нами Сэма, наверное, чтобы чувствовать, что способны сберечь его, дать то, чего не смогли дать Эми.

На рассвете Сэм крепко спал, и я спросил Хейди, не хочет ли она рассказать мне о случившемся, о подробностях, которых не было в показаниях — хоть и четких, но кратких, данных ею полицейским.

— Нет, — только и ответила Хейди.

Я с удивлением посмотрел на нее. Как же у нее хватает сил оставаться такой спокойной? Психический шок иногда приобретает форму апатии, однако не в этом случае. Она как будто бы полностью сохраняла контроль над собственным телом и мозгом, принуждая себя к этому холодному спокойствию, подобно некоторым животным, которые умеют понижать температуру собственного тела.

— Я тебя люблю, — сказал я.

Она не ответила. И я понял. Хейди заморозила все чувства, заключила в клетку собственное сердце, чтобы оно не взорвалось, не вытекло на стол, на пол. Потому что такая она никому из нас не принесла бы пользы. Ради любви она стала любить нас меньше — вот в чем дело.

— Я тебя люблю, — сказал он.

Она не ответила.

Я подглядывала за ними в замочную скважину. Брэд склонился к девушке, к Эми. Она сидела у него на кровати, опустив голову, одетая в смехотворно большие клетчатые брюки для гольфа и мужскую рубашку, которые Брэд, похоже, вытащил из шкафа и которые принадлежали тем, кто жил тут раньше. Уезжали они явно налегке.

Я опасливо огляделась, прислушиваясь к голосам на кухне. Мне страшно не хотелось, чтобы кто-нибудь застукал меня за тем, как я подглядываю за шефом.

Потом я опять прильнула к замочной скважине.

Какая же эта Эми была красивая — даже когда волосы закрывали пол-лица.

Может, поэтому я и подглядывала?

Из того дома мы уехали быстро. Держась за мотоциклом Брэда, я мчалась по долинам, прорезающим складки в холмах в северной части города. Когда-то — тогда тут было полно койотов — здесь обитали художники и хиппи, люди, не имеющие средств жить в центре. А сейчас все изменилось: бедные поселились в центре, а у богатых были большие дома с видом на бухту и небоскребы. Впрочем, не исключено, что скоро все опять переменится. Множество домов здесь опустело, и мы все чаще замечали на обочинах дорог одичавших собак и койотов — они искали, чего бы сожрать. Новое пристанище «Хаоса» находилось совсем рядом с домом, где однажды давным-давно какая-то банда убила шесть человек, в том числе и жену богатого режиссера. Мы перебрались сюда после пожара в квартире у Брэда в Даунтауне. Эта вилла принадлежала кому-то из партнеров в фирме Брэдова отца, а когда началась пандемия, Брэд слышал, что этот чувак со всей своей семьей свалил в Новую Зеландию. Богачи, боящиеся конца света, вообще тогда завели себе моду покупать хаты в Новой Зеландии — вроде как она так далеко, что тяготы этого мира туда не доберутся. Но такого, чтоб все время везло, не бывает, и если верить новостям по телику — правда, их уже давно не крутили, — то в Новой Зеландии вирус порезвился хуже всего. Брэд сказал, не важно, мертв владелец этого дома или нет, сам дом пуст и словно приглашает нас к себе.

Всю дорогу Брэд ехал, поддерживая девушку, и даже на поворотах не лихачил. Я сроду не видела, чтобы он так осторожно ехал.

И вот теперь он сидит в здоровенной спальне и признается в любви.

Таким этого парня я еще не видела.

Из всех остальных у меня единственной имелась отдельная спальня, другие делили оставшиеся пять. Вилла едва не превратилась в свинарник, но я — к дикому неудовольствию Рагнара — настояла, чтобы Брэд ввел общий график уборки.

— Ты меня слышишь, Эми? — Брэд наклонился, стараясь перехватить ее взгляд. — Я тебя люблю.

Эми подняла голову:

— Я тебя не люблю, Брэд. Ты мне даже не нравишься и никогда не нравился. Отвезешь меня домой? Прямо сейчас?

— Эми, я понимаю, ты боишься, но…

— Я не боюсь, — сердито перебила она, — это ты, Брэд, боишься.

Он рассмеялся, но неискренне:

— А мне-то чего бояться? Ты приемы кикбоксинга знаешь?

— Того, кого ты всегда боялся, крошка Брэд. Твоего великого папочку. Боишься, что он придет и накажет своего поганого сынишку.

Брэд побледнел:

— Его мне нечего бояться — его тут все равно нет.

— А вот и есть, еще как! Он всегда сидит у тебя на плече. Это ему ты говоришь, — она склонила набок голову и, передразнивая искренность Брэда, пролепетала: — я тебя люблю.

Добром закончиться это не могло. Но она все не унималась:

— Но, как ты слышишь, отец твой говорит, что он тебя не люб…

Брэд ударил. Сперва ладонью, но достаточно сильно, поэтому ее голова на тоненькой изящной шейке откинулась назад. Она прижала руку к лицу. Из ноздри потекла кровь. Брэда я хорошо изучила, много раз видела, как он теряет самообладание, и раз уж это произошло, то дальше для Эми все будет только хуже.

— Не смей так говорить, — тихо сказал Брэд, — раздевайся.

— Чего-о? — с отвращением переспросила она. — Изнасиловать меня решил?

— Пойми одно, Эми. Я — единственный, кто способен спасти тебя от этого мира. А мир начинается на кухне в этом доме. Если я их не остановлю, они тебя в клочки порвут. Мы — волчья стая.

— Да лучше уж они вдесятером, чем ты, Брэд.

Он снова ударил. На этот раз кулаком. Эми попыталась дать сдачи, но он перехватил ее руку. Брэд — это комок рефлексов. Сильный и готовый обучаться. Умей он управлять чувствами, из него вышел бы отличный боец.

Он схватил ее за рубашку и дернул, так что пуговицы разлетелись по паркету. Потом он вскочил и стянул с себя брюки. Эми воспользовалась моментом, сползла с кровати и бросилась было к двери, но Брэд просто-напросто поймал ее за руку и бросил на кровать.

— Надеюсь — ради тебя же, — что ты не девственница. — Брэд уселся ей на грудь, зажав ногами ее руки.

— Я-то нет, — с вызовом бросила она, хотя голос дрожал, — а вот ты — да. Изнасилования не считаются. Да у тебя и сейчас ничего не выйдет…

Голос ее стих, потому что Брэд сдавил ей горло. Другой рукой он сорвал с нее мешковатые брюки и трусы. Хватку он, похоже, ослабил, потому что она забормотала:

— Потому что я твой отец, и это меня ты сейчас боишься, вот смотри… — И он снова перекрыл ей кислород.

Брэд втиснулся между ее ногами. Я видела, как напрягается его голая задница, но, судя по яростной брани и рывкам, у него ничего не выходило. Либо она своими словами испортила ему стояк, либо он просто не справлялся. Или — меня осенило, что существует и третье возможное объяснение, — он и впрямь любил эту девушку.

— Твою мать! — Брэд соскочил с кровати, натянул штаны и, застегнув их, бросился к платяному шкафу и вытащил что-то оттуда.

Что это клюшка для гольфа, я разглядела не сразу. Ухватив ее обеими руками, он вскинул ее к плечу и двинулся на Эми.

Я схватилась за дверную ручку и повернула ее. Или нет? Возможно, я не успела, возможно, дверь была заперта изнутри, возможно, я передумала. Ведь что я могла поделать? Послышался глухой удар, какой бывает, когда отбивают кусок мяса, и бита угодила ей в плечо. А следом — треск, словно за завтраком, когда разбиваешь яйцо, — это следующий удар, и клюшка разбила ей череп. Эми беззвучно осела на кровати.

Брэд развернулся и зашагал прямо на меня. Я отскочила на несколько метров, дверь распахнулась, однако мне удалось быстро повернуться, так что со стороны выглядело, будто я шла в сторону спальни, а не от нее.

— А вот и ты! — сказал он. — Пускай кто-нибудь поможет тебе отнести ее в подвал. И заприте ее там. Где стиральная машина.

— Но…

— Сейчас же!

Он прошел мимо меня к лестнице.

VI

Прошло три дня, как Эми похитили. Оставив попытки дозвониться до Колина, связаться с ним по электронной почте и через посредников, я отправился в порт. Секс-клубы по-прежнему работали, будто бы ничего и не произошло. В одном из них я наконец отыскал подвыпившего рыбака, который согласился переправить меня на Крысиный остров, правда запросил за такую короткую поездку нелепо высокую плату. Стриптизерша на сцене наградила меня укоризненным взглядом, когда я увел одну треть ее зрителей.

Когда мы приблизились к острову, путь нам перерезала лодка, похожая на те, которые использовались береговой охраной. Если вдуматься, это и была береговая охрана. На палубе лодки стоял пулемет. Лодка замедлила ход и последовала за нами, я прокричал моряку в униформе, зачем явился, он сказал что-то по рации и спустя пару минут разрешил подойти к острову. Когда мы причалили, Колин, улыбаясь, ждал нас на пристани.

— Какой приятный сюрприз! — Он обнял меня.

— Я пытался с тобой связаться.

— Правда? Связь здесь еще хуже, чем в городе. Пошли!

Следом за ним я зашагал к выстроенной посреди острова каменной махине.

— Как дела? — спросил он. — Как родные? Все хорошо?

Я сглотнул.

— Нет.

— Нет? — Он попытался изобразить удивление.

— Я скоро все расскажу, — пообещал я. — Так вот какой теперь у тебя дом?

— Ну да, пока такой. Лайзу тут все бесит, она считает, что вместо этого каменного убожества мне следовало бы купить большой красивый остров. Она не понимает, что сейчас предсказуемость важнее красоты.

Мы остановились перед зданием. Запрокинув голову, я посмотрел на гладкую бетонную стену:

— Ты чувствуешь здесь себя в безопасности?

— Здесь да, — Колин стукнул кулаком по бетону, — эти стены Французскую революцию остановили бы. А мои снайперы перехватят кого хочешь, причем и ночью тоже.

Высоко наверху я разглядел узкие, похожие на бойницы окна, откуда открывался вид на все четыре стороны. Вокруг нас блестело море, манящее и яркое, словно в обычный день. Вот только яхт не было. Лишь густые клубы дыма, сползающие на воду из горящего города. Впрочем, возможно, для самого моря этот день ничем не отличался от тех, когда по нему рассекали яхты и довольные серферы. От тех, когда такой биологический вид, как человек, расхаживал по земному шару.

— Пойдем перекусим. Я велел поварам приготовить…

— Нет, — отказался я, глядя, как коричневая крыса карабкается по валуну, — давай расскажу тебе, зачем я сюда приехал. Брэд напал на нас, прямо в нашем же доме.

— Что ты такое несешь?

— Он забрал Эми.

— Что-о? — Он делано изобразил изумление.

— А полиция не хочет — или не может — ничего с этим поделать.

— Когда…

— Три дня назад.

— Отчего же ты раньше не сказал? Ну да, связи же не было… — И Колин, обладающий многими талантами, но обделенный актерским, покачал головой.

Я рассказал ему об ужасах той ночи настолько подробно, насколько Хейди разрешила. И теперь Колину можно было не притворяться, изображая ужас.

— Мы рассказали обо всем полицейским, но они перестали записывать, услышав, что подозреваемый — сын Колина Лоува… — я перевел дыхание, — вижу, тебе уже сообщили. Предположу, что они связались с тобой сразу после нашего ухода.

— Чтобы полицейские связывались со мной?

— Брось, Колин. Я тебя слишком хорошо знаю. И, будучи твоим юристом, знаю о твоих связях в полиции.

Колин окинул меня оценивающим взглядом. И как обычно, оценил правильно.

— Пойми, Уилл, ты мой друг, но Брэд — мой сын.

— Я это знаю и прощаю тебя, но он должен отпустить Эми. И ты должен позволить им арестовать Брэда…

— Погоди, — перебил меня Колин, — тут еще кое-что. Полицейские говорят, единственное, что указывает на Брэда, — что тем вечером кто-то произнес его имя. Но сами вы его не узнали. Не узнали парня, который считай что вырос у вас на глазах? Не узнали жесты, взгляд, голос?

— Колин, ты к чему клонишь?

— К тому, что, когда твою дочь похищают, ты впадаешь в отчаяние. Бросаешься искать, пока за что-нибудь не зацепишься. А вы услышали одно из самых распространенных в этом городе имен, да еще и брошенное вскользь, и ухватились за него. Но я-то знаю Брэда. Видит бог — мальчик он не самый послушный, однако этого он не совершал, Уилл.

— Тогда найди его и поговори с ним!

— Никто не знает, где он. Он не выходит ни с кем на связь. Знаешь, я ведь так же тревожусь за Брэда, как ты за…

— Тогда пускай полицейские объявят его в розыск, — встрял я, не позволив ему закончить эту бессмысленную фразу.

— Так ведь доказательств-то нет. Даже подозрений нет. Это они говорят, а не я. Никому из нас не под силу заставить их тратить ресурсы на то, во что они сами не верят.

— Тебе под силу!

— Уилл, дружище, нет. Даже если бы я хотел.

— Да, но ты не хочешь. Ты боишься, что Брэд окажется виновным.

— Он невиновен.

— Значит, боишься, что его сочтут виновным.

— Это, наверное, дело другое, да.

В отчаянии я ударил кулаком о стену:

— Суды по-прежнему действуют, Колин. И клянусь своей жизнью, Брэда ждет справедливое наказание. Да, и если он убил ее — тоже. Слышишь?

— А я клянусь своей жизнью, что мой сын — не убийца и не похититель, Уилл. Своей жизнью. Слышишь?

Я снова взглянул на море, бессловесный океан, свидетель того, как ежедневно каждую секунду решаются судьбы. Вечно улыбающийся и подмигивающий.

— Да, слышу, — ответил я, — ты клянешься собственной жизнью.

По валуну пробежала еще одна крыса. Ее длинный хвост блеснул под солнцем.

Затем я, ни словом, ни жестом не попрощавшись, спустился к пристани и сел в ожидающую меня лодку.

Той ночью я снова колесил по городу, выискивая Эми или хоть кого-нибудь, кто дал бы мне подсказку. На следующий день я вернулся в полицейский участок в Даунтауне — спросить, нет ли новостей, снова попросить их продолжать поиски и заверить в том, что за всем этим стоит Брэд Лоув. Я снова стучался в закрытые двери, кричал в оглохшие уши, и мне наконец велели покинуть участок.

Выйдя на просторную парковку, я увидел, что возле моей машины кто-то стоит. Эта была старший инспектор Гарделл.

— Как продвигаются поиски? — поинтересовалась она.

Я покачал головой.

— Хотите подсказку? Только я вам ничего не говорила.

Я посмотрел на нее. И кивнул.

Она вытащила из папки листок и протянула мне.

Я впился в него глазами. Знакомые адрес и имя.

— Он был партнером у Лоува, — сказал я, — по-вашему, Эми там?

Гарделл пожала плечами:

— Нам поступают жалобы от соседей. Наркота, выстрелы и вечеринки до утра. Судя по всему, там поселился Брэд Лоув со своей бандой.

— Но вы ничего не предприняли?

— Сейчас жалобы на шум — не самые важные дела.

— А выстрелы и нарушение права частной собственности — разве это не серьезные преступления?

— Жалоб от владельца мы не получали. И насколько нам известно, у проживающих в доме имеется разрешение на ношение оружия.

Я кивнул:

— Съезжу проверю.

— Не уверена, что это хорошая идея.

— Отчего же?

— Там столько оружия, что просто так в гости лучше не заходить. По крайней мере, не в одиночку.

Я посмотрел на нее:

— Но ведь вы-то помогать не хотите.

Гарделл сняла темные очки и, прищурив глаз, посмотрела на солнце.

— За последний месяц вы не единственный, кто это сказал.

— Правда?

— Да. — Она протянула мне папку.

Я открыл ее и просмотрел документы. Заявления. Вооруженное ограбление. Оскорбление действием. Грубые действия насильственного характера. Изнасилование. Двадцать, может, тридцать.

— И общее у всех этих заявлений…

— Брэд Лоув и его банда, — сказала Гарделл, — это далеко не все дела подобного рода, однако, как мне кажется, они могут представлять для вас определенный интерес.

Я снова посмотрел на нее:

— Я, наверное, понимаю, чем вы рискуете, старший инспектор. Тогда почему вы так поступаете?

Она вздохнула. И снова надела очки.

— А на хрена мы все вообще что-то делаем в этом поганом мире?

Гарделл развернулась и ушла.

Тем же вечером я поговорил почти со всеми, чье имя нашел на заявлениях в папке.

Сперва я связался с жертвами изнасилования, предположив, что они сами, их отцы и братья имеют самую сильную мотивацию и убедить их будет проще всего. Но немного погодя я понял, что Гарделл дала мне уже отобранный материал: здесь были те, у кого не только имелись все основания мстить, но и чье физическое и психическое состояние позволяло это. По крайней мере, если мстить они будут не в одиночку.

— Предлагаете народную дружину сколотить? — спросил один из тех, с кем я разговаривал.

Я повторил про себя эти слова. Это понятие олицетворяло все, против чего я выступаю. По крайней мере, если в обществе имеется действующая правовая система. Но если посмотреть с другой стороны, то это не народная дружина, а сама правовая система в своем наиболее подходящем проявлении. Да, надо считать это не нарушением закона, а правом нарушать закон в форс-мажорных обстоятельствах.

Я попытался объяснить это моему собеседнику, но, возможно, из-за юридического жаргона доводы мои звучали громоздко.

— А по описанию на народную дружину смахивает, — сказал он, — я с вами.

К вечеру я рассказал Хейди, что сколотил команду из пятнадцати взрослых мужчин. И один из них взялся раздобыть оружие.

Я ждал, что она обрадуется или по крайней мере очнется от мрачной апатии, в которой тонула в последние дни, но вместо этого она уставилась на меня так, словно впервые видела.

— Забери у них Эми, — сказала она и закрыла дверь в нашу спальню.

В ту ночь я спал в гостиной, откуда слышно было вой какого-то зверя — он все выл и не умолкал, а еще где-то приглушенно рвались гранаты, может, в квартале от нашего дома, а может, в десяти, не определишь. Что это был за зверь, я не знаю, но, судя по звукам, крупный. Говорили, что накануне ночью загорелся зоопарк и служители открыли клетки. Желая спасти животных, выпустили их. Это, конечно, хорошо, подумал я, вот только если это животное съедобное… Додумать я не успел, потому что раздался выстрел и вой умолк.

— Все, что вы здесь видите, — это мои основные права, — проговорил лысый мужчина и обвел рукой коллекцию, напоминающую наколотых на иголки насекомых, только больше и нелепого вида.

Стена была увешана оружием. Пистолеты, винтовки, автоматы, пистолеты-пулеметы, даже огромный ручной пулемет, закрепленный на сошке так, что вся конструкция походила на богомола.

— И свобода защищать самого себя.

Лысый с довольной улыбкой посмотрел на меня. Имя свое он скрыл, попросив нас звать его просто Толстяком. Из пятнадцати добровольцев, изъявивших желание присоединиться ко мне, трое отказались. Меня это не удивило. Когда воодушевление, вызванное возможностью отомстить, поутихло, заговорил голос разума: что это принесет мне, помимо непродолжительного удовлетворения? И чем я рискую? Когда преступников наказывает правовое государство, оно, обладающее властью, мало чем рискует. А мы? Что, если за нашей местью последует отмщение?

— Они знали, что у нас есть оружие, поэтому и заявились, — сказал Толстяк, — но эту секретную комнату не нашли, поэтому забрали только «калаши» и ручные гранаты. Угощайтесь, господа.

— А что они сделали с тобой и твоей семьей? — спросил Ларсен, афроамериканец, учитель музыки в отглаженной голубой рубашке, когда Толстяк показывал ему, как заряжать, снимать с предохранителя и менять магазин в ружье, которое Ларсен выбрал.

— Так я ж только что сказал, — удивился Толстяк.

— Они… э-хм… забрали несколько стволов?

— И мои гранаты.

— Гранаты. И этого достаточно для того, чтобы мстить?

— Да кто вообще говорит про месть? Я хочу пострелять плохих парней, и основания у меня для этого зашибись какие. А чего?

— Неплохо, — тихо проговорил Ларсен.

Толстяк покраснел.

— А сам-то ты? — фыркнул он. — У тебя они «вольво» угнали, что ли?

Я беззвучно выругался и прикрыл глаза. Мне нужно, чтобы эти люди сотрудничали друг с другом, а не это. Сам я тщательно ознакомился с их заявлениями и знал, что дальше последует.

— Они убили мою жену, — сказал Ларсен.

Во влажном подвале повисла тишина. Я открыл глаза и увидел, что все смотрят на мужчину в голубой рубашке. В заявлении Ларсен написал, что они с женой стояли на улице возле секретного продовольственного склада, держа в руках сумки с едой. Они приехали туда вместе с восемью другими взрослыми родственниками, люди привыкли передвигаться группами, полагая, будто так безопаснее. Вдруг прямо на них выехало несколько мотоциклистов, и Ларсен с родственниками вытащили немудреное оружие — ножи и старое охотничье ружье. Однако мотоциклы промчались мимо, даже не притормозив. Все решили, что опасность миновала, когда замыкающий колонну байкеров неожиданно выбросил цепь с крюком. Крюк впился в ногу жены Ларсена, и мотоциклист оттащил ее дальше по улице, пока она не выпустила из рук сумки с едой. Ларсен с родными бросились к женщине, а байкеры принялись собирать продукты.

— Ей пробило крупную артерию на ноге, — сказал Ларсен, — и она истекала кровью прямо посреди улицы, а эти твари хватали ветчину и консервы.

Несколько минут слышно было лишь сбивающееся дыхание Ларсена. Он сглотнул.

— И на них были… — осторожно начал кто-то.

— Да, — голос Ларсена снова зазвучал уверенно, — шлемы с мертвой Юстицией.

Мужчины закивали.

Один из них кашлянул.

— Скажи-ка, а вот этот ручной пулемет… Он рабочий?

Через два дня мы были готовы.

Мы прошли обучение стрельбе в тире под руководством Пита Даунинга, бывшего морского офицера, воевавшего в Басре, в Ираке. Мы с ним и с Чангом, инженером-строителем, тщательно изучили план дома — этот план Чанг раздобыл благодаря связям в Департаменте строительства и жилищного хозяйства. Даунинг разработал план нападения и представил его остальным. Для этого мы арендовали подвал в тире. Даунинг подчеркнул, что в доме, возможно, есть и другие похищенные, и тем самым словно завуалировал изначальную цель операции — освобождение Эми. Странно, но, закончив, он тем не менее обратился ко мне:

— Ну что, Уилл Адамс, убедительно?

Я кивнул.

— Спасибо. — Даунинг свернул большие листы бумаги со схемами.

— Тогда встречаемся здесь в полночь. — Я встал. — И не забудьте одеться в темное.

Мужчины поднялись и прошли мимо меня к двери. Многие из них кивали мне. Я внезапно понял, что они считают меня лидером. Неужели оттого, что я все это затеял? Или не только? Потому что я сформулировал нашу задачу, не только практическую, но также моральную и общественную? Я сказал, что справедливость не получают, ее добиваются, — возможно, эти слова разожгли в них жажду борьбы, которую сами они пробудить были не в силах, но которой им недоставало сейчас, в нравственно подходящий момент? Возможно. Потому что они, возможно, заметили, что за каждое свое слово я отвечаю. Что каждый из нас обязан отрубить голову Левиафану, морскому чудовищу, пока оно не выросло таким огромным, что поглотит всех нас.

Впрочем, по-моему, никто не думал об этом в ту ночь, когда колонна из трех машин ползла по крутому серпантину к прилепившейся к склону холма вилле. Я сидел на заднем сиденье, между двумя другими мужчинами, и думал лишь о том, что мне предстоит делать, о том, в чем, согласно плану, заключались мои практические задачи. И о том, что умирать я не хочу. Кроме запаха пота, мои спутники источали еще один запах — думаю, он и от меня исходил. Запах страха.

VII

Меня разбудили выстрелы, крики и топот в коридоре.

Сперва я подумала, что они устроили вечеринку, слегонца слетели с катушек и что кто-нибудь пособачился, скорее всего с Рагнаром.

Кто-то дернул ручку двери в мою спальню. И понял, что дверь заперта. Как всегда. Нет, я не боюсь, что они завалятся меня насиловать. Во-первых, они знают, что я из них мозги вышибу, во-вторых, знают, что Брэд им башку открутит, а в-третьих, ты словно теряешь привлекательность, когда парни понимают, что ты западаешь на то же, что и они сами, — на девушек. Но мне также известно, что когда ты, мягко говоря, в неумеренных количествах употребляешь расширяющие сознание препараты, то рано или поздно решишь попытать счастья. А это принесет им столько мороки, что лучше держать дверь запертой. Но на мой взгляд, взаперти сижу не я, а они.

Я спустила ноги с кровати и вытащила из-под нее «калашников». Голоса в коридоре принадлежали не нашим, и я услышала грохот. Оглушающие гранаты. Сегодня ночью дежурит Оскар, какого вообще хрена, он что, заснул?

Дверь больше никто не дергал. Значит, мимо прошли? В ту же секунду я услышала глухой щелчок из-за двери и звук, похожий на удар плетью, когда пуля пролетела мимо меня и впилась в стену.

Я подняла автомат, выдернула предохранитель и дала очередь. Даже в полутьме я видела, как пули раскрошили дверь и из нее во все стороны полетели белые щепки. Кто-то повалился на пол и завопил. Я натянула штаны, накинула куртку и бросилась к окну. Внизу на газоне лежал Оскар, раскинув в стороны руки и ноги, словно принимал лунные ванны. Рядом валялся «калашников». Я быстро прикинула: сколько их, я не знаю, но Оскара они взяли, не дав поднять тревогу, и у них есть оглушающие гранаты. То есть вряд ли любители. А мы? Сборище обдолбанных подростков, поднаторевших в нападении, но уж никак не в защите. И если я сама быстро что-нибудь не придумаю, то очень скоро все придумают за меня.

В кармане у меня лежал ключ от мотоцикла.

Вот отстой, мне ведь даже есть куда податься. Мария предложила мне переселиться к ней. Да и сама я об этом подумывала, разве нет? Ладно, когда-то члены «Хаоса» стали для меня спасителями, но ведь все мы тут, вся наша стая из двенадцати особей спасала друг дружку. И верность тут ни при чем, да и кодекс чести тоже — это все херня. Разве кто-нибудь хоть чем-то жертвовал ради меня?

Я открыла окно, вылезла наружу, ухватилась за подоконник и разжала руки. Розы в вазоне под окном давно уже загнулись, а вот сухие ветки от них остались, давным-давно они успели вырасти здоровенными и колючими — я прямо как будто в колючую проволоку приземлилась.

Я перевел дыхание, выдернул из оглушающей гранаты чеку и кивнул Даунингу. Кивнув в ответ, тот повернул ручку двери, ведущей в комнату, которая, если верить плану, представляла собой хозяйскую спальню, и чуть приоткрыл дверь.

Я делал так, как показывал Даунинг, — наклонился и подтолкнул вперед гранату, стараясь поменьше шуметь. Даунинг снова закрыл дверь, и я досчитал до четырех.

Даже несмотря на дверь, грохот был жуткий, а в замочной скважине блеснул свет.

Даунинг вышиб ногой дверь, и мы встали с обеих сторон от проема, как учил Даунинг.

Сердце колотилось, и я стремительно водил по комнате лучом фонарика, выискивая Эми. Когда я направил его в окно, то увидел, как по газону кто-то бежит к мотоциклам. Я повернулся, и луч наконец выхватил из темноты какую-то фигуру, которую я сначала принял за скульптуру. Мертвенно-бледный парень сидел на кровати, уставившись прямо перед собой, словно парализованный. Даунинг предупреждал, что оглушающие гранаты именно так и воздействуют на людей.

Это был Брэд.

Даунинг рявкнул, приказывая Брэду поднять руки, но Брэда, похоже, совсем оглушило, по крайней мере, он лишь молча пялился на нас. Даунинг врезал ему прикладом по физиономии, и в свете фонаря блеснула кровь вперемешку со слюной.

Я толкнул Брэда на кровать и навалился на него. Никакого сопротивления он не выказывал.

— Это я, — сказал я, — Уилл. Где Эми?

Он заморгал.

Вдавив дуло пистолета ему в лоб, я повторил вопрос.

— Мы знаем, что это вы, вашего дежурного мы уже убили. Хочешь следом за ним отправиться, Брэд?

— Она… — начал он.

Он запнулся и умолк на две секунды, но этого хватило, чтобы я затрясся будто осиновый лист.

— Ее тут нет. Мы, как только выехали из Даунтауна, сразу ее отпустили. Она что, так и не вернулась?

Может, оттого, что мимику он получил в наследство от отца, я сразу понял: он лжет.

Я ударил пистолетом. И еще раз. Кажется. Потому что, когда Даунинг остановил меня и я пришел в чувство, лицо Брэда смахивало на нелепую кровавую маску.

— Она мертва, — сказал я.

— Этого ты не знаешь.

Я прикрыл глаза.

— Он не врал бы, будь она жива.

Забежав под навес, я села на мотоцикл. Отсюда я видела газон и луч фонарика, плясавший в комнате Брэда.

Они добрались до него.

Я уже собиралась было завести двигатель и через четыре секунды свалить оттуда подальше, но замерла. В голове все крутилась одна мысль. Мысль о том, что я бросаю Тупня, отдаю его на растерзание. Я посмотрела на окна комнаты, где жили Тупень и Герберт, единственный черный в банде. В окне горел свет. Возможно, туда они еще не дошли. Я соскочила с мотоцикла и метнулась обратно, к их окну. Встав на цыпочки, заглянула внутрь. Тупень, в трусах и футболке, сидел на кровати и смотрел на дверь. Герберта нигде не было. Я постучала в окно. Тупень вздрогнул, но, когда я прижала лицо к стеклу и он узнал меня, обрадовался.

Он подошел к окну и открыл его.

— Герберт пошел посмотреть, чего за дела, — сказал он, — а ты не знаешь…

— Обувайся! — прошептала я. — Сваливаем!

— Но…

— Живо!

Тупень исчез из вида.

Потом я увидела, как он воюет со шнурками. Сама я считала секунды. Надо бы раздобыть ему обувку на липучках.

— Ни с места, — послышалось сзади.

Я обернулась. Какой-то лысый мужик целился в меня из ствола с оптическим прицелом. Я шагнула к нему.

— Ты чего, не слышала… — начал он, но выпустил ствол и потерял всякую охоту дышать и говорить, когда я боковым ударом засветила ему между ног.

Мужик осел на землю, а я снова повернулась к окну. Тупень стоял на подоконнике.

— Прыгай! — сказала я.

Поймать-то я его поймала, но он так потяжелел, что мы оба повалились на газон. Но потом мы вскочили на ноги, и он двинул следом за мной к мотоциклам.

Услышав, как Толстяк с кем-то переговаривается, я открыл окно и выглянул наружу.

По газону бежали длинноногая девушка и кривоногий парень-коротышка. Это были те двое, я не сомневался: сидя в ту ночь в гараже, я запомнил каждую деталь — лица, фигуры, походку, голоса. На них были мотоциклетные шлемы, девушка запрыгнула на мотоцикл, а паренек уселся позади. Она принялась рыться в кармане, похоже искала ключ, и на белой, выглядывающей из-под куртки футболке заплясала красная точка.

Лазер.

Я распахнул окно. Внизу стоял Толстяк, прижав к щеке винтовку с лазерным прицелом.

— Не стреляй! — заорал я. — Мы не убийцы.

— Заткнись, — простонал он, не глядя на меня.

— Это приказ!

— Прости, но это плохие парни.

— Если выстрелишь, я тоже выстрелю, — сказал я.

Тихо. Наверное, поэтому он опустил винтовку и поднял голову. И увидел нацеленный на него пистолет. Он не сводил с него глаз, пока мы вслушивались в рев мотоцикла, который немного погодя стих, когда мотоцикл, вылетев через ворота на дорогу, умчался прочь.

Я опустил пистолет. Не знаю почему, но крошечная частичка меня хотела, чтобы он пристрелил их. А я потом пристрелил бы его.

— Вертолет будет через четыре минуты! — объявил лейтенант. — Те, кто собирается улетать, — приготовьтесь!

Я слушал его вполуха, потому что сейчас, стоя на крыше небоскреба и готовясь к прощанию, думал о другом. О том, что в ту ночь мне хотелось выстрелить. О том, как я хотел, чтобы обстоятельства дали мне шанс стать таким, каким я, как мне казалось, не был. О том, что я уже не знаю, кто я. Я смотрел на счастливчиков, прислушивающихся к тарахтению вертолета, высматривал у них в глазах муки совести. Если они и были, то я их не видел.

Мы собрались в гостиной, пока Даунинг с Ларсеном осматривали оставшиеся помещения.

У нас был один тяжело раненный, с их же стороны один — дежурный — был убит и еще четверо ранены.

— Ему надо в больницу, — сказал Чанг о нашем раненом.

Его подстрелили через дверь.

— Херня, мы же договорились, что не будем никого вмешивать, — возразил Толстяк.

Судя по всему, его мучила боль в промежности.

— Но… — начал Чанг.

— Забей, полицейские на хвосте нам не нужны, — отмахнулся Толстяк.

— Отвези его в больницу, — велел я.

Толстяк повернулся ко мне. Физиономия у него раскраснелась от гнева.

— И это говорит тот, кто отпустил одну из этих отморозков.

— Смысла убивать ее не было. Она все равно сбежала бы.

— Мы здесь, чтобы наказать, Адамс. А ты просто ищешь свою дочь и для этого пользуешься нашей помощью. Оно бы и ладно, но не хрен тогда изображать за наш счет доброго самаритянина. Расскажи-ка Симону, что эта девка не заслужила пули.

Я посмотрел на Симона. Повар, полноватый, с мягким голосом, добрыми глазами и заразительным смехом. Да, мы и смеялись тоже. К Симону и его родным тоже наведались бандиты с мертвой Юстицией на шлемах. Они стреляли гранатами из базуки, и за несколько секунд дом охватил пожар. Жена и сын с ожогами по-прежнему лежали в больнице, и никто не знал, выживут ли они.

— Что скажешь, Симон? — спросил я. — Лучше было бы, если б Толстяк ее убил?

Симон долго смотрел на меня.

— Не знаю, — наконец ответил он.

— Поможешь Чангу отвезти Рубена в больницу?

Симон кивнул.

В гостиную вошли Даунинг с Ларсеном.

— Нашли кого-нибудь? — спросил Толстяк.

Они не ответили. А на меня старались не смотреть. Остатки надежды во мне умерли.

Эми лежала в подвале, на грязном матрасе. Они заперли ее в прачечной, которая, похоже, не использовалась. Не для того, чтобы Эми не убежала, а чтобы спрятать тело. Я уставился на нее. Сердце мое остановилось. Мозг лишь регистрировал происходящее. Если она не умерла от чего-то еще раньше, то причина смерти очевидна: лоб был раскроен.

Я вышел в коридор, где ждали Ларсен и Даунинг.

— Давайте допросим их. — Я кивнул наверх, где в гостиной сидели связанные бандиты.

— Ты не хочешь сначала… — начал Ларсен.

— Нет, — покачал я головой, — давайте приступим.

Ответ на вопрос, кто виноват, мы получили быстро — воспользовались старым, но эффективным методом, за который я в бытность мою адвокатом критиковал полицейских.

Мы развели бандитов по комнатам и оставили их на какое-то время там, после чего стали парами заходить к ним, делая вид, будто уже поговорили с остальными. Говорил я, и первые мои слова были одинаковыми:

— Не скажу, кто именно, но один из ваших только что сообщил, что мою дочь Эми убил ты. Кто тебя заложил, сам догадаешься. Я же с удовольствием пристрелю тебя через пять минут, если ты не убедишь меня в том, что на самом деле убийца не ты.

Такой неприкрытый блеф кто-нибудь из них наверняка разоблачил бы. Однако полной уверенности ни у кого из них не было. По крайней мере, уверенности в том, что остальные десять тоже раскусят вранье. Поэтому вот и задачка: почему я должен молчать и надеяться, что это блеф, если кто-нибудь другой наверняка расколется?

После четырех допросов двое сказали, что это Брэд. После шести мы точно знали, что он сделал это в спальне клюшкой для гольфа. Я пошел к Брэду, сидевшему в одном из двух кабинетов, и выложил все, что мы узнали.

Он откинулся на спинку кресла, прямо на связанные за спиной руки, и зевнул.

— Ну валяй, пристрели меня тогда.

Я сглотнул, выжидая. Я ждал. И дождался слез. Не моих, а его. Они капали на письменный стол из серого состаренного тикового дерева и впитывались в древесину.

— Я не хотел, мистер Адамс, — всхлипывал он, — я любил Эми. Всегда любил. Но она… — он судорожно вздохнул, — она меня презирала. Считала, что я для нее недостаточно хорош, — он хохотнул, — я, наследник самого богатого человека в городе. Каково, а?

Я не ответил. Он поднял взгляд и посмотрел на меня:

— Она сказала, что ненавидит меня, мистер Адамс. И знаете что — тут я с ней солидарен. Я тоже себя ненавижу.

— Можно считать это признанием, Брэд?

Он посмотрел на меня. Кивнул. Я взглянул на Ларсена, и тот тоже коротко кивнул, подтверждая, что мы с ним слышали одно и то же. Мы поднялись и вернулись к ожидающему нас Даунингу.

— Сознался, — сказал я.

— И что будешь делать? — спросил Ларсен, тоже выходя в коридор.

Я перевел дыхание.

— Посажу его в тюрьму.

— В тюрьму? — усмехнулся Даунинг. — Да его вздернуть надо!

— Ты хорошо подумал, Уилл? — спросил Ларсен. — Ты же понимаешь, что, если сдашь его полицейским, его на следующий день выпустят.

— Нет, он отправится в свою собственную тюрьму.

— В смысле?

— В тюрьму, где он запер Эми. Предварительное заключение, пока я не подготовлю дело и не передам в суд.

— Ты хочешь… чтобы сын Колина Лоува предстал перед судьей и присяжными?

— Разумеется. Перед законом все равны. На этом основана наша нация.

— А вот тут, Адамс, боюсь, ты ошибаешься, — сказал Даунинг.

— Правда?

— Наша нация основана на праве сильнейшего. Тогда дела обстояли так же, как сейчас. А все остальное — представление для галерки.

— Ну что ж, — проговорил я, — может, получится быть сильнейшим и справедливым одновременно.

Меня прервал крик. Кричали за домом.

Мы бросились туда, но опоздали.

— Черномазый признался, — сказал Толстяк.

В руках у него был факел, и в его отсветах лицо блестело от пота. Толстяк, как и мы, глядел на большой дуб. Вокруг замерли все остальные. Все мы молчали.

На нижней толстой ветке болтался парень, подвешенный за веревку на шее. Высокий, тощий, лет шестнадцати, в футболке с надписью «Хаос», похоже самодельной.

— Герберт! — хрипло крикнули из окна.

Я обернулся, но никого не увидел.

— Мы уже получили признание, — сказал я, — ты повесил не того.

— Не о том признании речь, — усмехнулся Толстяк, — этот признался, что он подпалил дом. А повесил его не я, а вот он. — Толстяк показал на человека, стоявшего прямо под повешенным.

Это был Симон, наш душевный повар. Скрестив на груди руки, он смотрел на труп и что-то бормотал. Возможно, молился. За своих обожженных родных. За убитого. За самого себя. За всех нас.

С остальными мы никогда не обсуждали, как поступим с членами «Хаоса». Основной задачей было освободить Эми, и мы не сомневались, что члены банды, оказавшие сопротивление, пощады не дождутся — их убьют или искалечат, и большинство из нас считали такую месть вполне достаточной. Но что с ними делать, если они сдадутся — как сейчас, — мы так и не решили.

Вариантов, собственно говоря, имелось три. Казнить их. Изувечить их. Или отпустить.

Толстяк единственный выступил за казнь.

Некоторые предлагали отрезать что-нибудь пленникам, например правую руку, однако добровольцев выполнить такое не нашлось. Подозреваю, их расхолаживала мысль о том, что где-то рядом разгуливают девять изуродованных, но совершенно дееспособных и жаждущих отмщения мужчин.

Лучше всего приняли предложение Даунинга о том, чтобы высечь мерзавцев веревкой, — такое наказание наверняка сочтут щадящим и мстить за него не станут.

Сам я вообще не желал никак их наказывать, потому что мы не могли представить «обвиняемых» к суду. Ведь именно это и отличает нас от них, а отказываясь от мести, мы не только последуем принципам, на которых наши предки основали эту страну. Мы подадим хороший пример, покажем этим юнцам, что даже в эпоху хаоса можно поступать цивилизованно, что существует и обратный путь. Я пообещал, что лично позабочусь о том, чтобы с Брэдом Лоувом обошлись согласно основополагающим принципам правового государства.

Не уверен, что переубедили их мои слова. Или что Ларсен — единственный, помимо меня, кто потерял близкого родственника, — кратко высказался в мою поддержку. Или это ветер, который принялся раскачивать тело молодого темнокожего парня, так что ветви тихо стонали, заставляя нас отворачиваться.

Больше не раздумывая, мы освободили всех, кроме Брэда.

— Мы об этом еще пожалеем, — сказал Толстяк, пока мы смотрели, как гаснут в городской тьме вдали задние огни удалявшихся мотоциклов.

VIII

Эми похоронили, предварительно проведя отпевание в церкви в Даунтауне. Убранство внутри было скромное, но все, как ни удивительно, уцелело, словно даже грабители признавали святость дома Господня. Некролог мы нигде не печатали и никого не приглашали, поэтому единственными гостями, помимо Хейди, Сэма и меня, были Даунинг, Ларсен и Чанг.

Остаток дня я потратил на то, чтобы уговорить Хейди перебраться на выстроенную на холме виллу Колина вместе с семьями Чанга, Ларсена и Даунинга. Я напоминал, как легко бандиты из «Хаоса» добрались до нас, и говорил, что это не просто может повториться — оно непременно повторится, и тогда лучше, если нас будет много. Хейди отвечала, что так нельзя, это чужой дом и чужая собственность, пускай даже сейчас там никто не живет. Я возражал, что право собственности я уважаю и тем не менее прямо сейчас это право разумнее ненадолго упразднить. К тому же нам нужно место, где мы сможем держать Брэда в предварительном заключении до начала судебного процесса.

На следующий день мы перевезли все необходимые вещи в виллу на холме и начали превращать ее в нашу крепость.

Государственная прокуратура располагалась в большом белом здании в Даунтауне, выстроенном с архитектурным пафосом, вызывающим уважение, и в то же время с унылой рациональностью, чтобы не провоцировать возмущение, ведь построили его на деньги налогоплательщиков.

Кабинет государственного обвинителя Адель Матесон представлял собой обычное рабочее место и не напоминал посетителям и коллегам об авторитете и статусе его владелицы. Простой письменный стол со стопками документов, слегка старомодный компьютер с торчащими проводами, шкафы с юридической литературой, окно, откуда открывается приятный, но не отвлекающий вид. И ни единой семейной фотографии, напоминающей о том, что в жизни есть вещи поважнее работы и что пора бы уже отправиться домой.

Из-за стопок документов, из кожаного кресла с высокой спинкой на меня поверх очков смотрела государственный обвинитель Матесон. Среди ее коллег попадались и более знаменитые, но тем выше ее ценили в кругу специалистов. Если она чем-то и славилась, то своей цельностью, выносливостью в охоте за власть имущими и отказом от публичности. Один журналист как-то написал, что во время интервью и пресс-конференций государственный обвинитель Матесон обходится четырьмя ответами: «да», «нет», чуть подлиннее — «это нам неизвестно» — и самым длинным «этого мы прокомментировать не можем».

— Вы юрист, мистер Адамс, — проговорила она, выслушав меня, — если у вас есть доказательства, что этот человек убил вашу дочь, почему вы пришли сюда, а не в полицию?

— Потому что полиции я больше не доверяю.

— Да, времена сейчас удивительные, это верно, однако органам государственного обвинения вы доверяете?

— Обращаясь напрямую к государственному обвинителю, я, по крайней мере, сокращаю путь к судебному разбирательству.

— Вы боитесь коррупции, верно?

— Отец этого парня — Колин Лоув.

— Тот самый Колин Лоув?

— Да.

Она дотронулась пальцем до верхней губы и что-то записала на листке бумаги.

— Вам известно, где сейчас этот молодой человек?

— Да.

— И где же?

— Если бы я ответил, что его поместили в предварительное заключение в частную тюрьму, вы возбудили бы против меня дело, и тогда дело против этого парня пострадало бы. Как считаете?

— Лишение свободы, разумеется, серьезное преступление, и если признательные показания получены в таких условиях, суд вообще может их отклонить.

— Плод отравленного дерева.

— Да, вы, конечно же, знакомы с этими принципами. Но если все так, как вы рассказываете, если существуют свидетели, готовые подтвердить, что он действительно признался и что признание получено не при помощи насильственных методов, то наше дело будет выглядеть внушительнее.

Я заметил, что вместо «ваше дело» она сказала «наше». Может, это из-за того, что я упомянул имя Колина Лоува?

— Необходимо, чтобы ваши слова подтвердил кто-нибудь из членов банды, обвинивший Брэда в убийстве, — сказала она.

— Это непросто, но из нас несколько человек слышали, как они обвиняют Брэда.

— Такие показания переданы через посредника, и вам как юристу прекрасно известно, что в уголовном деле этого недостаточно. Для того чтобы выдвинуть обвинение, мне нужна уверенность, что присяжные сочтут обвиняемого виновным, — иначе говоря, никаких сомнений быть не должно.

Я кивнул:

— Я найду того, кто подтвердит, что это Брэд.

— Хорошо, — Адель Матесон хлопнула в ладоши, — тогда я запускаю процесс и мы с вами держим друг друга в курсе. Это дело — хороший повод показать всем, что правовое государство еще не полностью рухнуло.

— Я тоже на это надеюсь. — Я посмотрел на единственную картину в кабинете.

Маленькая, она висела чуть кривовато, однако рамка и стекло были целыми. Юстиция. Слепая и справедливая. И никакой дырки во лбу.

Покинув государственного обвинителя, я пошел напрямую в полицейский участок в Даунтауне, где отыскал старшего инспектора Гарделл. Она проводила меня до парковки возле торгового центра, и там я рассказал, что смогу отдать Брэда Лоува под суд, если заручусь показаниями кого-то из тех, кто назвал его виновным.

— Вы поймали этого подонка, но хотите отдать его под суд и выпустить на свободу? — спросила она таким же тоном, каким, наверное, атеист интересуется у христианина, правда ли тот верит, что по воде можно ходить.

— Мне надо найти кого-нибудь из их шайки, поможете мне?

Она покачала головой. Я решил было, что это отказ, однако она проговорила:

— Я буду прислушиваться и присматриваться, но и вы… — продолжение этой фразы я знал, — дышать не забывайте.

Я поблагодарил ее и ушел с таким чувством, будто она смотрит мне вслед и по-прежнему качает головой.

Превратить виллу в неприступную крепость взялся Чанг, инженер-строитель.

Стену вокруг дома сделали повыше, двое ворот укрепили, а все предметы между стеной и домом, за которыми можно укрыться, устранили. Окна забили пуленепробиваемыми ставнями с проделанными в них бойницами, стены, двери и крышу усилили, и теперь им даже гранаты были нипочем. По всему участку заложили мины и поставили ружья-растяжки с датчиками движения. Помимо этого, повсюду установили камеры, которые транслировали происходящее на экраны в командном пункте. Командный пункт мы оборудовали в подвале — оттуда мы могли удаленно управлять пулеметами и гранатометами на втором этаже. У нас имелись два дрона с камерами, и они тоже управлялись дистанционно, из командного пункта, или, как называл это помещение Даунинг, штаба.

Короче говоря, если кто-то решится захватить эту виллу, без бомб и артиллерии им не обойтись. На тот случай, если в дом все же прорвутся, у Даунинга была пара приборов ночного видения. Он рассказал, что в Ираке, в Басре, темнота сослужила им отличную службу, когда они с однополчанами перерезали электрический провод перед тем, как начать ночную охоту на террористов. Когда наши родные легли спать и дом погрузился во тьму, мы с Чангом и Ларсеном немного поучились пользоваться приборами ночного видения, но, честно сказать, у меня от него закружилась голова, а к горлу подступила тошнота. И когда Чанг, не предупредив, включил свет, я, не успев снять очки, словно уставился прямо на солнце и долго потом еще ходил ослепший.

Чанг предложил прокопать туннель на тот случай, если понадобится отступать. Над этим предложением я думал долго, однако ответил, что такой туннель дорого нам обойдется. Я соврал.

Через бывших сослуживцев в морской пехоте Даунинг узнал о складе боеприпасов, которые нам удалось выменять на лекарства и продукты. Боеприпасы мы с Ларсеном сложили в небольшой винный погреб. Бутылок на полках все равно не осталось, — видно, их члены «Хаоса» забрали с собой, а стены в погребе были толстые. Но когда Чанг пришел посмотреть на боеприпасы, он показал на дыру в стене, где он проложил отдельную канализационную трубу. Если здание оцепят и отрежут нас от городского водопровода и канализации, то у нас будет собственная сточная труба, выходящая на крутой заросший склон чуть ниже виллы, и в придачу еще и водопроводная труба, которую Чанг тайком подсоединил к водопроводу внизу, в долине. В том маловероятном случае, если захватчики обнаружат сливное отверстие канализационной трубы и поймут, что она ведет в наш дом, то запросто могут бросить внутрь гранату, однако стены у виллы такие мощные, что большого вреда это не наделает, заверил нас Чанг. Если, конечно, не хранить здесь взрывчатку.

Растолковывал он все это, по обыкновению, сухо и обстоятельно, ничем не выдавая иронии, и как раз поэтому мы с Ларсеном рассмеялись, Чанг же наградил нас печальным взглядом, отчего мы захохотали еще громче. Боеприпасы мы перенесли в прачечную, где держали Брэда. Я посадил его туда, потому что именно там они заперли тело Эми. Мне казалось, что, если обстановка будет напоминать ему о совершенном злодеянии, муки совести будут еще болезненнее.

Закончив перестановку и отведя Брэда в винный погреб, я встал в дверях и посмотрел на Брэда. Лежа на матрасе, он читал одну из книг, которые я отдал ему. За дни в этой тюрьме он уже успел побледнеть и осунуться, хотя мы вдоволь кормили его и каждый день выводили на прогулку в сад.

— Это для чего? — спросил он, показав на отверстие возле своей головы.

— Сливная труба.

— Дерьмо типа меня сливать? — Он отложил книгу и, сжав кулак, сунул руку до локтя в трубу.

— Люди — не дерьмо. Никто из них.

— Если я похудею и смогу залезть внутрь, то где я вылезу?

— На склоне возле дома Полански.

Не знаю, зачем я рассказал ему об этом. А может, знал уже тогда? Я поднял пластиковую ленту, слетевшую с ящика с боеприпасами, свернул и убрал в карман.

— Это чтобы я на ней не повесился? — Брэд усмехнулся.

Я не ответил.

Брэд приподнялся на локте:

— Почему бы вам не покончить с этим и не казнить меня?

Странное ощущение. Он лежал, а я стоял, и он находился в моей власти, однако он будто бы смотрел на меня сверху вниз.

— Потому что мы не такие, как ты. — Я посмотрел ему в глаза.

— Значит, скоро станете. Если доживете.

— Я надеюсь, — сказал я, — что это ты станешь таким, как мы. Или не таким, а лучше нас.

— И что для этого надо — чтобы я всю оставшуюся жизнь просидел взаперти?

— Не факт, что ты снова не сделаешь выбор, который плохо скажется на твоих близких, Брэд.

— Тогда дайте мне шанс. Выпустите меня. Папа заплатит столько, сколько потребуете, обещаю. Нет, столько, сколько я потребую!

Я покачал головой:

— Есть кое-что поважнее, Брэд.

— Да бросьте, что может быть важнее отцовского состояния — оно ж охрененно огромное?

— Выбрать добро, а не зло.

Брэд рассмеялся и подтолкнул книгу по полу в мою сторону:

— Так в этой книжке написано, ага. Леволиберальная херня.

Я посмотрел на обложку. Том Бингем. «Верховенство права». Леволиберальная херня? Это означает, что он, по крайней мере, прочел ее и составил собственное мнение. Возможно, мои надежды оправдались — и я, и все остальные недооценивали интеллектуальные способности Брэда?

— То есть вы утверждаете, будто не хотите отомстить? — спросил он. — Тогда вы врете!

— Возможно, — согласился я, — но казнь — месть недостаточная. Потому что — да, я хочу, чтобы ты раскаивался. Хочу, чтобы тебя мучила та же боль, что и меня, такая, какая появляется, когда теряешь самых любимых. И я хочу, чтобы в тебе поселилось то же чувство вины, что живет во мне, оттого что у тебя не хватило сил защитить собственную семью. Я — обычный человек. Однако мы, люди, обладаем уникальной способностью отказываться от быстротечного удовольствия ради более высоких целей.

— Вы прямо как по этой книжке заговорили.

— Прочти ее, — сказал я, — и поговорим.

Я вышел и запер за собой дверь.

Я прошел в спальню, где Хейди с Сэмом играли с двумя трансформерами, которых Сэму подарил на Рождество «дядя Колин» — так было написано на подарочной открытке. Когда Сэм развернул их, мы с Хейди поняли, что, если отобрать их, заменив на менее жестокие игрушки, он будет безутешен.

— Ты, как я погляжу, веселишься, — заметила Хейди.

В голосе ее зазвенела злоба, и я понял, что она слышала наш с Ларсеном смех.

— По крайней мере, пытаюсь, — парировал я, услышав в собственном голосе такую же злобу.

— Ты говорил с ним?

«С ним» — это с Брэдом. Имени его она больше не произносила.

— Я просто заглядывал к нему, — соврал я.

Мало того что я громко смеялся, так теперь придется еще объяснять, почему я веду беседы с убийцей нашей дочери? Да, я говорил Хейди, что наш долг — преодолеть смерть Эми и устремить взгляд в будущее ради нас самих и Сэма. Однако Хейди считала, что если ты не лишен чувств, то имеешь право на скорбь, что такова обратная сторона любви и что если я ее не ощущаю, значит любил Эми слабее, чем утверждаю. Разумеется, ее слова ранили меня, она это поняла и попросила прощения. Я ответил, что все скорбят по-разному и, возможно, способ Хейди лучше, не исключено, что она проработает чувства, которые я подавляю. Я видел — она не верит, что я говорю все это искренне, и все же ей явно нравилось, что я стараюсь пойти ей навстречу.

— Папа, смотри! — Подбежав ко мне, Сэм запрыгнул мне на руки, показал фигурку трансформера и зарычал. — Я Разрушитель! Я умею перевоплощаться! — Он покрутил фигурку, и на ней словно выросло похожее на вилку оружие.

Но потом Сэм вдруг утратил интерес к игрушке и посмотрел мне прямо в глаза:

— А ты умеешь перевоплощаться, папа?

— Ну ясное дело. — Я рассмеялся и потрепал его по голове.

— Тогда покажи!

Я скорчил рожу. Прежде, увидев ее, он смеялся, но теперь лишь молча глядел на меня. Я слегка расстроился. Сэм обхватил меня руками и уткнулся мне в шею. Я посмотрел на Хейди, и та наградила меня усталой улыбкой.

— По-моему, ему нравится, что папы не перевоплощаются, — сказала она.

С территории имения мы никуда не выходили, пытаясь не раздражать друг друга. Хотя здесь разместились три семьи, места тут было больше, чем у нас в доме в Даунтауне, и, несмотря на это, нам словно стало теснее. После похищения Хейди все время боялась и постоянно держала Сэма при себе. Даже отпуская его играть с другими детьми в большом саду, она находилась рядом. Я тщетно пытался объяснить ей, что безопаснее места для нас сейчас не нашлось бы, но и это не помогало.

— Они нападут на нас, — сказала она однажды, когда мы сидели в саду и наблюдали, как Сэм играет с двумя детьми Ларсена.

Они бегали по заминированной лужайке, однако мины были деактивированы. Как же радостно было слышать беспечный детский смех, убеждаясь, что они и впрямь чувствуют себя в безопасности — ведь мы так отчаянно старались убедить всех в этом. Про изнасилование Хейди рассказывать отказывалась. Когда я спросил, не лучше ли будет выговориться, она ответила, что просто-напросто не помнит. Там была девушка, которая, к счастью, вынесла Сэма из комнаты, а после этого воспоминания стерлись. В тот момент она думала лишь о Сэме и Эми. Поэтому и рассказывать особо нечего. Если воспоминания остались у нее в подсознании, пускай пока там и остаются — сейчас Хейди должна жить. Сам я решил, что причина, по которой Хейди удалось вытеснить воспоминания — а нечто подобное происходит и с физической болью, — заключается в том, что более сильная боль часто вытесняет более слабую. А более сильная боль возникла от потери Эми. Я понимал, что именно поэтому Хейди, сильная, заботливая, склонная жертвовать собой женщина, которая при других обстоятельствах взяла бы под крыло лишившихся матери детей Ларсена, сейчас почти избегала их. Роль матери досталась молодой жене Чанга.

— Кто-нибудь, возможно, и попытается, — сказал я, — но потом они передумают и поищут добычу полегче.

— Я не про бандитов, — сказала она, — я про него. Про Колина. Он найдет нас.

— Если мы будем сидеть тихо, то нет.

Я обеспокоенно взглянул на детей. Они раскапывали холмик, где мы похоронили того темнокожего парня, Герберта. Брэд утверждал, будто не знает его фамилии, да и ладно, нам она все равно не пригодилась бы. Никакого креста, да и вообще ничего, свидетельствующего об убийстве, на могиле не было.

— Отец или мать всегда отыщут своего ребенка, — сказала Хейди.

Я не ответил. Знал, что она права.

На следующий день, когда я заглянул в полицейский участок, меня ждали там хорошие новости. Старший инспектор Гарделл выследила одного из членов «Хаоса», некоего Кевина Ванкеля. Это оказалось нетрудно — он все равно сидел в тюрьме. По словам Гарделл, Ванкеля недавно арестовали за ограбление и убийство полицейского. На допросе он сообщил, что состоит в «Хаосе». Но так как «Хаос» пожмотился и не подкинул ему деньжат на метамфетамин, Ванкель решил ограбить кого-нибудь в одиночку. Он ждал возле стриптиз-клуба, подошел к самому сытому и довольному посетителю и, приставив к его лбу пистолет, потребовал бумажник. Когда жертва, согласно свидетельским показаниям, довольно спокойно заявила, что он — полицейский и что лучше Кевину проваливать побыстрее, Кевин выстрелил. Спустя час его арестовали, когда он пытался купить метамфетамин прямо на улице. Судебный процесс против него уже завершился, его приговорили к пожизненному.

Гарделл показала мне фотографию Ванкеля, но лица его я не узнал, то есть в числе назвавших Брэда убийцей его не было.

— Я поговорила с ним, — сказала Гарделл, — он с превеликой радостью займет свидетельское место и подтвердит, что убийца — Брэд. Наша задача — всего лишь раздобыть ему капельку мета.

— В смысле?

— Я, разумеется, отказалась. Адель Матесон не станет выстраивать обвинения на показаниях, купленных за наркотики. Но мы можем попытаться купить Ванкеля, слегка скостив ему срок.

Я посмотрел на снимок и покачал головой:

— Его там вообще не было.

— Что-что?

Я пододвинул снимок обратно и показал на дату:

— Фото сделали за два дня до того, как мы переселились на виллу. Ванкель уже сидел в тюрьме. Ему только наркота нужна — он мать родную за грамм мета продаст.

— Вот дерьмище, — пробормотала Гарделл.

Разочарована она была не меньше моего.

Надежда, которая, появившись, вдруг исчезает, — штука странная. Хотя в участок я пришел, ничего не ожидая, уходил я оттуда расстроенным.

В ту ночь мы с Тупнем свалили с виллы и после этого поселились у Марии.

Не сказать чтобы она обрадовалась, когда я ей дополнительного гостя притащила, но все же смирилась с тем, что это условие договора. Договор же заключался не только в том, что мы делили крышу над головой, стол и постель, но и в том, что я защищала нас и — когда запасы заканчивались — шла добывать продукты. Как именно, Мария не спрашивала, а я особо не распространялась.

Мы придумали особую уловку: находили узкую дорогу, по которой ездит мало машин, и Тупень ложился на асфальт. Водители уже давным-давно прекратили останавливаться, увидев лежащего на дороге человека, однако скорость, проезжая мимо, все равно сбрасывали. В эту секунду с противоположной стороны появлялась я на мотоцикле, на дороге получалась маленькая пробка, и, пропуская меня, водитель все-таки останавливался. Если рассчитать время правильно, то останавливался он как раз рядом с Тупнем, тот вскакивал, хватал ствол, на котором лежал, разбивал стекло и орал: «Руки вверх!» — он эту фразу вообще обожает и выкрикивает к месту и не к месту. Так как водители не знали, заодно я с этим коротышкой или нет, они берегли меня и не спешили давить на газ, и этого секундного замешательства мне хватало, чтобы тоже вытащить ствол.

В этот день мы как раз провернули эту штуку: чувак с поднятыми руками сидел в машине, Тупень приставил ему ко лбу пушку, а я обшаривала машину в поисках продуктов и заодно сунула короткий пластиковый шланг в бензиновый бак.

— Руки вверх! — в третий раз заорал Тупень.

— Так я же поднял! — В голосе водителя зазвенело отчаяние.

— Руки вверх!

— Тупень! — одернула его я. — Давай уймись.

Плотно обхватив губами свободный конец шланга, я принялась подсасывать бензин — собиралась перелить его в канистру, которую заранее поставила на асфальт. Я так сосредоточилась, что услышала их слишком поздно — лишь когда до боли знакомый голос громко проговорил:

— Я и не знал, что лесбиянки сосать умеют.

Я сглотнула, выплюнула бензин и, обернувшись, потянулась за «ремингтоном», хоть и понимала, что опоздала.

Их было трое. Один из близнецов О’Лири приставил пушку к голове Тупня, второй целился в меня из «калаша». На третьем — том, чей голос я слышала, — была красная кожаная куртка. Я знала, что на спине у нее дракон.

— Рагнар, — проговорила я, — давно не виделись.

— Но соскучиться не успела, да? — заулыбался он.

Я приподнялась.

— Постой-ка пока на коленях, Ивонн. Тебе идет. И пускай недомерок уберет пушку, а то мы тут всех перебьем.

Я сглотнула.

— Делай, как он говорит, Тупень. Что, решили нашу добычу забрать?

Рагнар покрутил в руках цепь.

— А ты бы иначе поступила?

— Это много от чего зависит. — Я пожала плечами.

— Если, например, напоролась бы на того, кто свалил, когда его корешей взяли?

— А ты бы иначе поступил?

— Ты нас кинула. «Хаос» не кидает «Хаос». Это правило номер один. Да, чуваки?

— Да, — хором ответили близнецы О’Лири.

— Мы тогда проиграли, — сказала я, — я вас все равно не спасла бы.

— Серьезно? Зато этого гнома спасла, — Рагнар кивнул на Тупня, — и выдрессировала. Я гляжу, он тебе и пользу приносит. Нам тоже такой не помешал бы.

— Как все тогда закончилось? — спросила я.

Рагнар заглянул в пакеты с едой, которые я оставила на дороге.

— Герберта вздернули, Брэда забрали. Остальных отпустили. Придурки.

— А, ну тогда, значит, ты уже снова напал на них.

Рагнар непонимающе смотрел на меня.

— Ну у них же Брэд, а «Хаос» друг друга не кидает, — пояснила я, — он ведь уже попытался Брэда освободить, да, чуваки?

На этот раз близнецы О’Лири не ответили.

Рагнар прищурился еще сильнее. Но меня уже несло.

— Как, нет? Так, может, тебе как раз и хотелось нас с Брэдом слить — ведь главным-то быть круто, да?

Рагнар стиснул цепь, и у него побелели костяшки пальцев.

— Ты всегда много трепалась, Ивонн. Тебе не говорили, что, когда перед тобой «калаш», лучше заткнуться?

Я сглотнула. Вспомнила про девушку по имени Эми. Жаль, я не дала ей тот же совет.

— Я говорил с папашей Брэда. Рассказал ему обо всем, что произошло. — Рагнар взглянул на близнецов, словно хотел убедиться, что они слышат. — Он сам разберется.

— Как это ты нашел папашу Брэда?

Рагнар пожал плечами:

— Он типа сам нас нашел. Ладно… — он вытащил из пакета яблоко и откусил от него, — это теперь не мое дело, — он сморщился и отшвырнул яблоко на дорогу, — а ты в курсе, что у сутенеров, которые возле пирса топчутся, карлики и сейчас ценятся?

Я не ответила.

— Помни, Ивонн Без Затычки, я сохранил тебе жизнь, — сказал он и, развернувшись, зашагал к перекрестку.

Похоже, именно там, за углом, они и оставили свои мотоциклы.

— Жратву не забудьте! — бросил он через плечо.

— Ага! — крикнул в ответ тот из близнецов, кто целился в меня. — А стволы тоже забрать?

— Сами-то как думаете?

Хотя близнецы забрали наши пушки, они, целясь в нас с Тупнем из «калашей», все равно пятились, пока не дошли до Рагнара. Я слышала, как заревел мотоцикл Рагнара, — ревел он по-особому хрипловато. А потом он выехал из-за угла. Мне понадобилось две секунды, чтобы догадаться, что будет дальше, но Рагнар уже взмахнул цепью. Я вскочила и велела Тупню бежать. Я опоздала секунды на две, не меньше. Чавкнув, крюк впился в плечо Тупня, и я увидела, как его острие показалось спереди, под ключицей. Тупень с протяжным стоном выпустил воздух. Он вцепился было в стекло, но его оторвало, он пару раз подскочил на асфальте и скрылся за поворотом. Я развернулась, собираясь вскочить на мотоцикл и метнуться следом, когда близнецы поравнялись со мной, а мой мотоцикл затрясся от пулеметной очереди.

Они скрылись из виду, дым развеялся, я опустилась на колени и уставилась на дыры в моем святом и проклятом мотоцикле.

— Подвезти тебя? — спросил водитель машины.

Он так никуда и не уехал.

Я закрыла глаза. Хотелось реветь. Нет, этот город — не место для слез, да и время сейчас неподходящее. Да-да. И все-таки я заревела.

Поздно вечером я возвращался домой, проведя еще один день в бессмысленных поисках членов банды «Хаос». Мне нужен был свидетель-очевидец, кто-то готовый указать на Брэда Лоува.

Проезжая мимо государственной прокуратуры, я заметил, что в некоторых окнах еще горит свет, и, движимый внезапной тягой, завернул на почти пустую парковку возле входа и позвонил в дверь. Мне ответили, и я попросил переключить меня на кабинет государственного обвинителя Адель Матесон. Немного погодя я услышал в селекторе ее голос.

— Я как раз пыталась с вами связаться, — сказала она, — я уже скоро домой собираюсь, подождете пять минут?

Через пять минут она вышла из здания. Одета Адель Матесон была так же, как и во время нашей прошлой встречи, — даже блузка та же. Адель Матесон зашагала к парковке. С внутренней стороны туфли у нее стерлись, отчего она казалась кривоногой.

— Вы поможете мне отыскать Брэда Лоува? — спросила она.

— Я же сказал…

— Ничего лишнего вы не сказали, и я попросила бы вас и дальше действовать так же. Вы постараетесь сделать так, чтобы он предстал перед судом, — да или нет?

— Да… — удивленно проговорил я.

— Хорошо. Его близких мы известили, что ему выдвинуто обвинение, а теперь сообщаем об этом и вам. Это означает, что вы и те, кто вместе с вами искал Эми, выступят свидетелями.

— Это означает?..

Мы остановились возле красного «феррари». Мне с трудом верилось, что эта спортивная машина, приземистая и сексуальная, принадлежит ей, однако Адель Матесон распахнула дверцу.

— Я ничего не обещаю, — проговорила она, — скажу лишь, что государственная прокуратура пришла к выводу, что у нас достаточно оснований обвинить Брэда Лоува в убийстве.

IX

Они напали перед самым рассветом.

Они были в полной готовности; судя по всему, ознакомились с планом дома и ожидали, что могут встретить сопротивление.

Одетые в камуфляжную форму, они неслышно скользили через стену, словно дельфины по воде.

— Это профи, — сказал Даунинг, откинувшись на спинку кресла и глядя на экраны.

Меньше двух минут прошло с того момента, когда сработали беззвучные индикаторы тревоги, установленные на внешней стороне стены, и до того, когда дежуривший сегодня Даунинг разбудил нас и собрал в подвале. Женщины и дети заперлись в убежище напротив камеры Брэда, а мы с Даунингом, Чангом и Ларсеном расположились в контрольном пункте в противоположном конце подвала.

Наши замаскированные камеры — обычные оптические прицелы с функцией ночного видения — смотрели на захватчиков, которые, собравшись возле стены, тут же рассыпались по участку, окружая дом со всех сторон.

Новые бойцы не появлялись.

— Примерно тридцать человек, — прикинул Даунинг, — оружие разное, но в основном легкие автоматические винтовки. Ни ручных гранат, ни огнеметов я не вижу, значит готовятся действовать ювелирно. Погибнут только те, кто должен погибнуть.

Все, кроме Брэда, подумал я, но промолчал.

— И приборы ночного видения, того же типа, что и у меня. Это, ребята, опытные ветераны, хуже противника не придумаешь.

— Их так много, — выдавил Ларсен. Судя по голосу, он дрожал. — Может, мины активируем?

— Это сценарий номер два, — ответил Даунинг, легко постукивая пальцами по столешнице возле клавиатуры, — а что это означает, Ларсен?

Ларсен сглотнул — с бульканьем, какое издает бутылка.

— Что мины и самострельные ружья активируются только после нападения, — прошептал он.

— Вот именно. Чанг?

— Да, — подал голос Чанг.

Он отлучался проверить, все ли женщины и дети укрылись в убежище, и только что вернулся.

— Когда сработают мины и самострельные ружья, включаешь ток в стене. Сбежать отсюда никто не должен.

— Ясно.

— Адамс, отвечаешь за дрон и докладываешь обстановку.

— Принято. — Военный полужаргон я уже освоил.

— Ларсен, пулеметы готовы, так?

— Ага. — Ларсен уселся удобнее и потянулся к пульту управления.

Всем нам хотелось выглядеть храбрее, чем мы были на самом деле. И в то же время, по-моему, все мы отчасти радовались: то, к чему мы готовились и на что настраивались, наконец-то происходит.

— Отлично, значит, сценарий два. Когда они двигаются, я начинаю обратный отсчет с трех, дохожу до нуля — и активируем. Вопросы есть?

Молчание.

— Готовы?

«Да» — в три голоса.

В жизни многое происходит не так, как в кино.

Но у нас все было именно так, как в фильмах.

Следующие секунды — потому что, как показали потом видеозаписи, длилось это всего несколько секунд — были такими же ненастоящими, как если бы я наблюдал за происходящим по телевизору.

Когда они напали и мы включили прожекторы, когда мины стали рваться, а части тел — разлетаться в разные стороны, когда самострельные ружья начали поражать одного бойца за другим, когда многие из захватчиков, отчаявшись, отступили и бросились карабкаться по находящейся под током стене, а я, наблюдая в камеру дрона, как валятся на землю тела, как они трясутся и как пули из ларсеновского пулемета заставляют эти тела замереть, — в эти секунды сложно было поверить, что все это происходит наяву.

Потом взрывы и выстрелы умолкли и все неожиданно стихло.

Кто-то из раненых громко звал на помощь. Ларсен — сидевший возле Даунинга и управлявший пулеметом при помощи джойстика, как в компьютерной игре, — прекратил стрельбу. Он смотрел на мониторы, в том числе и тот, куда передавалось изображение с моего дрона. Вглядевшись в него, он прицелился. Теперь Ларсен ограничивался лишь короткими очередями. После каждой очереди крики о помощи раздавались все тише.

Вскоре над виллой повисла тишина.

Мы смотрели на монитор. Трупы валялись повсюду.

— Мы их разбили, — осторожно сказал Чанг, будто и сам не верил собственным словам.

— Йу-ху! — Ларсен вскинул руки.

В его глазах словно включили выключенный давным-давно свет.

Я переправил дрон через стену. В сотне метров вниз по холму стояли три мощных броневика с заведенными двигателями. И еще внедорожник, показавшийся мне знакомым.

— Снаружи их кто-то ждет, — сказал я, — включим громкоговоритель и скажем, что откроем ворота и пускай заберут мертвых?

— Погоди, — сказал Даунинг, — смотри.

Он показал на индикаторы тревоги. Один из них светился.

— Кто-то выбил окно в кухне, — добавил он.

Я вернул дрон обратно. И правда, ставню перед окном, видимо орудуя ломом, свернули в сторону.

— Это свободный художник, — сказал Даунинг. Он водрузил на себя прибор ночного видения и схватил ружье. — Адамс, за старшего тут.

В следующую секунду он скрылся в темноте коридора.

Мы переглянулись. Свободными художниками, как мы знали, называются солдаты, действующие независимо от остальных. Приказов они иногда не дожидаются и молниеносно реагируют, если представится возможность. Мы прислушались, но шагов Даунинга не услышали. Он успел показать нам технику ниндзя, позволяющую бесшумно передвигаться, однако времени потренировать приемы ближнего боя у нас не было — вся наша подготовка основывалась на убеждении, что в дом никто не проникнет.

Раздался выстрел, мы вздрогнули.

А потом такой звук, словно кто-то покатился по лестнице.

Мы выжидали. Я с такой силой вцепился в ружье, что рука заболела.

Я досчитал до десяти, но Даунинг все не возвращался, поэтому я обернулся к остальным:

— Даунинга подстрелили.

— Этот свободный художник до убежища не доберется, — уверенно заявил Чанг.

— Но он может Брэда освободить, — сказал я, — я пойду.

— Ты чего, спятил? — прошипел Ларсен. — У свободного художника прибор ночного видения. У тебя нет шансов, Уилл!

— Как раз это-то и есть мой шанс.

Я удостоверился, что оружие заряжено и снято с предохранителя.

— В смысле?

Я показал на панель управления, на выключатель, отвечающий за свет во всем доме.

— Как только я выйду, включи свет, а через восемь секунд выключи и после включай и выключай каждые пять секунд.

— Но…

— Делай, как он велит, — сказал Чанг.

Он, похоже, все понял.

Открыв дверь, я выскользнул в темноту. В доме зажегся свет. Я бросился к лестнице. Если я и смахивал на ниндзя, то на ниндзя-носорога. У лестницы лежал Даунинг. За очками ночного видения глаз не разглядишь, но я знал, что он мертв: во лбу у него зияла дыра. Я отсчитал про себя несколько секунд и снял с него очки. Приближение врага я скорее не слышал, а ощущал и надеялся лишь, что свет задержал его и что он снял очки.

Шесть, семь.

Я едва успел надеть очки, как свет погас. Теперь я слышал шаги — они удалялись. Он отступает, собирается опять надеть очки.

Я двинулся на звук. Ступать я старался осторожно, но полагал, что сейчас, когда он сам шагает, слышит меня не так отчетливо.

Я приблизился к концу коридора, где справа располагалось убежище, а слева — винный погреб, в котором сидел Брэд. Я принялся считать. Три, четыре. Я сдвинул на лоб очки и свернул за угол, направо, как раз в тот момент, когда включился свет.

Пусто.

Я обернулся, и там — в семи или восьми метрах от меня, возле двери в погреб Брэда, стоял он. Одетый не в камуфляж, а в черное. Он повернулся ко мне на звук, потому что видеть уж точно ничего не мог, и поднял руку, чтобы снять очки ночного видения.

Возможно, это из-за маски мне было так легко, не знаю, но я опустился на колено и выстрелил в него. К моему удивлению и ужасу, похоже, ни одна из пуль в цель не попала. Он сбросил очки, так что те отлетели в сторону, и открыл огонь. Коридор наполнился грохотом выстрелов. Боли я не чувствовал, лишь удар в левое плечо, как будто после дружеского тычка, однако рука обессилела, и ружье упало на пол.

Свободный художник видел мою беспомощность, но вместо того, чтобы палить в меня, он вскинул оружие к плечу. Судя по всему, для него было делом принципа поразить врага выстрелом в лоб.

Я поднял правую руку, и на секунду он замешкался, словно этот общеизвестный вневременной жест, свидетельствующий о капитуляции, пробудил в нем некие инстинкты. Потому что мне нравится думать, что великодушие — это инстинкт.

Пять…

Дом погрузился в темноту, я распластался на полу и откатился в сторону, а он выстрелил. Я надвинул очки на глаза и, увидев в болотно-зеленом свете его фигуру, поднял правой рукой оружие и надавил на спусковой крючок. Один выстрел, и еще один. Второй попал в цель. И третий. Четвертая пуля пролетела мимо и срикошетила от стены у него за спиной. Зато пятая, кажется, угодила куда надо. И шестая.

Пока я расстреливал всю обойму, свет гас и загорался дважды. Позже, когда они уже забрали своих убитых и раненых, а я снял очки, меня вдруг осенило: а ведь меня не тошнило и голова, как прежде, не кружилась. Совсем наоборот — никогда еще я не чувствовал себя более уравновешенным и собранным.

На рассвете, впервые с того дня, когда исчезла Эми, Хейди забралась ко мне в кровать и обняла меня. Я поцеловал ее, а затем мы — правда, с большей осторожностью, чем обычно, — занялись любовью.

Х

Спустя несколько дней после того, как мы отразили нападение, я снова наведался на Крысиный остров. Колин снова ждал меня на пристани. Он похудел. Не постройнел, а именно похудел.

Пока мы шли к зданию бывшей тюрьмы, мимо нас сновали крысы.

— Их больше развелось. — Я посмотрел на валуны на берегу.

В прошлый мой приезд они были белыми, но сейчас почернели, однако не потому, что их намочили волны, как я предположил, разглядывая берег с лодки, а оттого, что на них сидели крысы.

— По-моему, они ночью приплывают, — Колин проследил за моим взглядом, — они боятся.

— Чего же?

— Других крыс. На материке еда скоро закончится, и крысы начали пожирать друг дружку. Поэтому более мелкие крысы бегут сюда.

— То есть друг дружку есть они не станут?

— В самом крайнем случае.

Мы вошли в тюрьму, в ту ее часть, что была оборудована как богатое жилище, похожее на средневековую крепость. Лайза ждала меня на площадке лестницы, ведущей на второй этаж. Она пожала мне руку. Прежде мы при встрече обнимались. После пандемии этот обычай стерся из правил этикета, и все же не прикасаться друг к другу мы старались не только поэтому. Отсутствие Эми и Брэда словно сделало их чересчур настоящими.

Лайза сослалась на дела и исчезла, а мы с Колином прошли в просторную, но скромно обставленную столовую, и как раз вовремя: в противоположную дверь выбежала на удивление крупная крыса.

— Охренеть, какая огромная, — удивился я.

— Но это она от нас убегает, а не наоборот, — сказал Колин, но тут же вздохнул. — Хотя это, пожалуй, вопрос времени.

Мы сели, а двое официантов положили нам на колени белые салфетки. Еду нам накладывали прямо из кастрюли.

— На блюде подавать нельзя, — пояснил Колин, — крысы повсюду, и стоит им увидеть еду, как у них все страхи исчезают. Они плодятся быстрее, чем мы успеваем их истреблять.

Я взглянул на куски мяса в тягучем коричневом соусе. Разумеется, мясо принадлежало животным, которыми мы привыкли питаться, однако мысль мне в голову уже заронили, и дальше фантазию было не остановить.

— Спасибо, что согласился приехать, — сказал Колин, у которого, похоже, тоже аппетита не было, — учитывая все случившееся.

— Ты напал на нас, — проговорил я, — и убил одного из наших.

— А ты убил девятнадцать наших и держишь в плену моего сына.

— В предварительном заключении, — поправил его я, — в ожидании справедливого судебного разбирательства. От государственных обвинителей ты узнал, что Брэд предстанет перед судом, и все равно напал. Потому что знаешь — его признают виновным.

— Ты ставишь себя превыше закона.

— А я думал, ты в закон не веришь.

— Нет, но ты-то утверждаешь, будто веришь. И упрекнуть человека можно, только когда он предал свои собственные принципы, а не чужие.

— Или когда у него вообще нет принципов.

Колин едва заметно улыбнулся. Я понял почему. Такие словесные перепалки мы вели в далекой юности, в дальнейшем развили это искусство, блистая в школьном клубе ораторов, а впоследствии прибегали к ним, когда моей работой стало оказывать сопротивление его чересчур торопливому уму. Как обычно, последний укол остался за Колином.

— Не иметь принципов — это тоже принцип, Уилл. Например, строго придерживаться убеждения, что никакие принципы не должны мешать жизни — твоей собственной и твоих близких.

Я посмотрел на руки. Обычно они у меня дрожат — это началось примерно в то же время, что и пандемия. Но теперь не дрожали.

— Чего тебе надо, Колин?

— Мне нужны Брэд и твоя вилла.

Я не засмеялся и даже не улыбнулся. Я лишь положил салфетку на стол и встал.

— Погоди, — Колин тоже встал и поднял руку, — ты не знаешь, что я предлагаю.

— У тебя, Колин, нет ничего, что мне понадобилось бы. Неужели тебе это не ясно?

— Тебе, может, и нет, а Хейди и Сэму? Вдруг я способен дать им новую жизнь, лучше этой, шанс построить общество, в котором правит закон? Ты слышал про авианосец «Новые рубежи»? Отплытие уже скоро, и на борт он примет только три тысячи пятьсот человек. У меня есть три билета на этот корабль, за них я некоторое время назад целое состояние выложил. Сейчас билетов уже не достать, сколько ни предложи. В обмен на Брэда и виллу я отдам тебе мои три билета.

Я помотал головой:

— Оставь свои билеты себе, Колин. Позволить Брэду избежать наказания — оскорбление памяти Эми.

— Смотрите-ка, а вот и наш великодушный Уилл Адамс. То есть главное — это все-таки не принципы правового государства в масштабах человечества, а отомстить за собственную дочь.

— Это фигура речи, Колин. Да и что бы я там ни думал, Хейди на такой обмен ни за что не пойдет.

— Женщины в таких вещах часто бывают прагматичнее нас, мужчин. Они прикидывают, что будет выгоднее, и смеются над нашей глупой зацикленностью на гордости и чести.

— Значит, мне следует дать ответ, опередив ее. Ответ — нет.

Когда Колин пошел проводить меня до лодки, крысы разбегались из-под наших ног довольно неохотно.

— Ты не испугался, что я схвачу тебя и потребую обменять на Брэда?

Я покачал головой:

— У нас существует договоренность, что, если я не вернусь, никаким формам давления поддаваться нельзя. И хотя я не давал им никаких указаний, как в этом случае поступить с Брэдом, думаю, нам с тобой обоим понятно, что именно они сделают.

— Перед судом бы он тогда не предстал.

Естественно, он все понимал.

— Это из-за крыс ты хочешь отсюда переехать? — спросил я.

Колин кивнул:

— Бет заболела. Кажется, тифом. Возможно, потому, что ее крыса укусила. Мы испробовали все средства убить крыс так, чтобы самим не отдать концы. Ты знал, что у крыс и людей ДНК на девяносто семь процентов совпадают? Однажды в мире появится крысочеловек. А может, уже появился.

— На авианосце ее вылечат, — успокоил его я, — я слышал, что нескольким лучшим врачам страны дали скидку на билет.

— Да, — сказал Колин, — ты и впрямь хочешь лишить свою семью этих билетов лишь из-за какого-то принципа, который — ты и сам в курсе — в нашем крысином мире ничего не значит?

Вместо ответа я шагнул с пристани в лодку и, развернувшись, смотрел, как фигура Колина становится все меньше.

И тем не менее одна мысль не давала мне покоя. Я изучил Колина чересчур хорошо — он ни за что не отпустил бы меня так легко, не имей он в рукаве козыря. Запасной план.

XI

Я мчу на мотоцикле в южном направлении и вспоминаю тот день, когда Рагнар с близнецами О’Лири забрали Тупня. Ведь все могло бы сложиться совершенно иначе. Или нет? Как бы то ни было, я приближаюсь к бойне, к окончанию этого рассказа. Позади осталась лента-еж с чуваком, который пытался меня остановить, дом, где я впервые встретила Уилла Адамса, и здание корпорации Лоува, которое сброд того и гляди возьмет штурмом. Возможно, все предрешено с самого начала, возможно, такие, как я, просто на побегушках у судьбы. Стрелка на датчике уровня топлива дрожит на красной линии. Ну и ладно, пускай судьба и решает, кончится ли у меня бензин и таким ли будет конец, как задумывалось. Нечто неожиданное на каждом шагу случается. Я, например, и не ожидала, что Тупень объявится всего неделю спустя после исчезновения.

Я уже потеряла всякую надежду снова увидеть Тупня, когда телефон у меня зазвонил. Мария проснулась первой и почти испуганно протянула мне телефон. Он уже пару месяцев молчал: сотовые вышки почти все разрушены и остался только один оператор мобильной связи.

Я ответила, и в трубке послышался голос Тупня:

— Мне разрешили сделать один звонок.

Он сидел в тюрьме в Даунтауне, единственной действующей тюрьме в городе, куда помещали как на предварительное заключение, так и отбывать срок. Через час мы смотрели друг на друга, разделенные толстой стеклянной стеной, прижимая к уху телефонную трубку. На Тупне была полосатая роба. Я назвала этот наряд «винтажным», и тогда Тупень, по крайней мере, рассмеялся, так как понял, что я сказала что-то прикольное.

А потом он рассказал, что с ним стряслось, и никто из нас больше не смеялся.

Похитив Тупня, Рагнар отвез его в новое пристанище «Хаоса» — по объяснениям Тупня я поняла, что это заброшенная бойня возле нефтяного месторождения, по дороге к аэропорту. Однажды вечером Рагнар притащил с собой какого-то мужика. Они выгнали из комнаты тех, кто жил там вместе с Тупнем.

— Рагнар показал на меня и сказал, что я шикарно подхожу, — сказал Тупень, — мужик может меня забрать, если поселит остальных в нормальном месте, раздобудет Рагнару новый мотоцикл, двенадцать «калашей», пятьдесят гранат для базуки, пятьдесят ручных гранат, сто пятьдесят граммов мета, двести таблеток с рогипнолом, двести таблеток антабиато… нет, анта…

— Антибиотиков, — подсказала я.

— Точно, и…

— Хватит, — перебила я.

Случалось, в памяти у Тупня оседали мельчайшие подробности, особенно совершенно неважные.

— Но мужик же не за одну ночь все это заплатил? Или как?

— Нет, — покачал головой Тупень, — вообще за все.

— То есть он приперся из того клуба в порту?

— Нет, он сказал, что он с Крысиного острова.

— Да ладно? А он сказал, чего ему от тебя надо?

— Да. Точнее, это Рагнар сказал.

— И чего Рагнар сказал?

— Он сказал, что скоро приедут полицейские и чтобы я им передал, что это я ударил ту девушку по голове клюшкой для гольфа. И чтобы судье я сказал то же самое.

Я уставилась на него:

— А если ты этого не сделаешь?

Большие глаза Тупня наполнились слезами, а голос задрожал:

— Тогда они скормят меня крысам на Крысином острове.

— Понятно, почему ты согласился. Но когда судья услышит…

— Я не согласился, — всхлипнул Тупень, — я отказался. Потому что иначе мне пришлось бы всю оставшуюся жизнь сидеть в тюрьме, а я не хочу.

— Ясен пень. Но полицейским ты сказал, что это ты сделал, — поэтому ты тут и сидишь, верно? Это ты хорошо придумал, потому что теперь они не скормят тебя крысам, а судье ты скажешь, что они тебе угрожали.

— Нет! — выкрикнул Тупень и стукнулся лбом о стекло.

Он так делал порой, когда был не в состоянии объясниться. Тюремный надзиратель посмотрел в нашу сторону.

— Уймись, Тупень.

— Они мне не угрожали. Они тебе угрожали! Сказали, что, если я их не послушаюсь, они убьют Ивонн.

Я переваривала услышанное. Вот твари. Им главное — узнать, что тебе дороже всего, и все, он у них на крючке. Или она. Надзиратель кашлянул, и я прижала ладонь к стеклу.

— Я тебя вытащу отсюда, Тупень. Обещаю. Я тебя вытащу, слышишь?

Тупень по другую сторону тоже прижал ладонь к стеклу, а по щекам у него катились слезы.

— Минута! Вертолет приземлится через минуту!

Нелепое ощущение: стоишь на крыше небоскреба, держишь в руках бокал шампанского, а знакомый тебе мир там, внизу, катится в тартарары. С другой стороны, оно и без шампанского было бы не менее нелепо.

Подойдя к нам, лейтенант шепнул что-то на ухо Колину и вернулся на вертолетную площадку, где последняя группка богачей ожидала, когда их доставят на авианосец, в новую жизнь.

— Он сказал, что сброд прорвался внутрь, — сказал Колин, — но охрана обрубила кабели лифтов, поэтому всем желающим придется штурмовать лестницы. Ты, кстати, знаешь, почему винтовые лестницы в древних соборах и крепостях всегда закручиваются по часовой стрелке? — Как обычно, Колин Лоув ответа не дожидался. — Чтобы тем, кто защищает здание, проще было махать мечом. Ведь меч-то держали в правой руке.

— Интересно. — Я кивнул. — Кстати, ты не знаешь, отсюда можно выбраться так, чтобы тебе голову не оторвали? Тем, кто не улетит на вертолете?

— Разумеется. Расслабься, все будет путем. Смотри, вот и вертолет.

К нам приближалась светящаяся точка. Я посмотрел в бокал, на пузырьки, поднимающиеся со дна к поверхности. Неохотно, повинуясь законам физики.

— Скажи, Колин, ты заразился страхом, как крысы?

Колин немного удивленно посмотрел на меня. Он еще не поднимал бокал и не произносил тост, который — я не сомневался — он произнесет. За дружбу, за семью, за хорошую жизнь. Три неизменные величины.

— О чем задумался? — спросил он.

— Когда ты купил признание Тупня. Ты запаниковал?

Колин покачал головой:

— Не знаю, насколько рационально способен мыслить отец, когда речь заходит о его сыне или дочери, но когда этот Рагнар связался со мной и сказал, что у него есть предложение, от которого я не смогу отказаться, он был прав.

— И совесть у тебя не возражала?

— Как ты знаешь, голос у моей совести тише, чем у твоей, Уилл. Поэтому нет, она меня особо не тревожила. По словам Рагнара, у Тупня была сильная умственная отсталость, поэтому его сочли бы невменяемым и наказание смягчили бы.

— Все не так просто, Колин. И ты, по-моему, это знаешь.

— Ты прав, но мне хотелось, чтобы все было просто. К тому же мне хотелось, чтобы его хоть как-то наказали. Рагнар сказал, что Тупень изнасиловал Хейди.

С силой стиснув ножку бокала, я не сомневался — она вот-вот сломается. Точка на оранжевом небе все росла и приближалась к небоскребам. Это прилетел вертолет. Он походил на кузнечика. На того чудесного зеленого кузнечика, которого я взял с собой домой, возвращаясь с бабушкиной фермы после летних каникул. Я посадил его в банку из-под варенья и проделал в крышке дырки. Однако, когда мы доехали до дому, кузнечик был мертв, и потом, на протяжении нескольких лет, отец на семейных праздниках вспоминал тот случай, мою безутешность и то, как я, желая себя наказать, проколол иголкой палец. Я так и не понял, почему взрослые смеются.

— Я думаю о том, что случилось после, — сказал я.

— Ты прекрасно знаешь, что я тут ни при чем, — вздохнул Колин.

— Но ты мог бы предотвратить это.

— Уилл, мы много чего не учли — таким прегрешениям числа нет. Конечно, можно обвинить меня в отсутствии фантазии, потому что я не учел того, насколько Рагнар циничный. Но если бы он спросил моего мнения, я ни за что не допустил бы подобного.

До меня донесся гул вертолета, шум бьющего о воздух пропеллера, бормотание двигателя.

Когда я на следующий день поехала в суд, шел дождь. С Тупнем я не встретилась, но узнала, что адвокатом ему назначили некоего Марвина Грина из «Эмбер и Догерти». Остаток дня я посвятила поискам этой конторы — в суде мне дали адрес, но контора, похоже, съехала и теперь располагалась в исписанном граффити здании. Внутрь меня не пустили, а через селектор сказали, что Грина на месте нет. Когда я спросила, где его искать, и сказала, что это важно, потому что у меня есть информация по делу, над которым он работает, в трубке расхохотались и сказали, что либо я найду Грина в пабе на углу, либо он уже дома. Я дошла до паба, где бармен сообщил, что Грин только что ушел, поэтому я вернулась к офису и выпросила адрес Грина. Зарядил ливень, и дорога превратилась в настоящий ручей.

Жил он неподалеку от виллы, откуда нас выгнали. Но дом у Грина был маленький, почти бунгало, какие сооружали себе художники, первыми поселившиеся в этих краях. Однако дом все равно был обнесен стеной с внушительными воротами и колючей проволокой.

Я позвонила в ворота.

— Кто там? — У говорящего через динамик заплетался язык.

Посмотрев в камеру на столбе, я представилась и сказала, что у меня есть информация, которая, возможно, поможет мистеру Грину в защите Гэбриела Нортона, также известного как Тупень.

Я услышала, как звякнул бокал.

— Ну валяй, — проговорил он.

— В смысле, можно войти?

— В смысле, выкладывай. Я чужих в дом не пускаю.

Стоя под дождем перед воротами, я рассказала все, что знала. Что Тупень не убивал Эми, а стал жертвой заговора, цель которого — отмазать Брэда Лоува, сынка богатея. Монолог получился длинный, меня не перебивали, слушает ли он меня, я не знала, поэтому чуть погодя заподозрила, что Грин отключился. Но меня никто не прогонял, делать мне все равно было нечего, так что я рассказала все до конца. И о том, как мы с Тупнем — хотя в тот момент мы были незнакомы — почти случайно спасли друг дружке жизнь во время пожара. И о том, как с тех пор держимся вместе. Нас приняли в банду, и благодаря этому мы выжили. Я сказала, что Тупня можно много за что под статью подвести, но уж никак не за смерть Эми, я сама тогда находилась в доме и могу обеспечить ему алиби на момент убийства.

В конце я так промокла и замерзла, что у меня зубы клацали, но я все стояла и пялилась на латунную дощечку с гравировкой под кнопкой звонка. Я подумывала было выложить и про то, как Брэд убил Эми, однако заиметь среди врагов Брэдова папашу — значит не только собственной жизнью рисковать, но и Тупня с Марией подставить. Моя цель — освободить Тупня, а уж будет ли сидеть Брэд, мне вообще до лампочки.

— Мистер Грин? — спросила я.

Тишина. Но затем в динамике послышался влажный кашель. И снова тот же хриплый голос, причем язык заплетался меньше:

— Чтобы вызвать тебя в качестве свидетеля, мне нужен твой адрес.

Я продиктовала название улицы, номер дома, где жили мы с Марией, и номер квартиры — так медленно и внятно, что запомнит даже забулдыга-адвокат, которому давно уже на все на свете положить.

— Тебе безопаснее всего никому не рассказывать ни о том, что тебе известно, ни о том, что ты там была, — сказал он, — я с тобой свяжусь, а ты больше не приходи.

Когда я возвращалась оттуда, мне пришлось притормозить после одного поворота: прямо посреди дороги неподвижно стоял койот. Он не отрываясь смотрел на меня. Из-за отраженного света фар глаза его горели и сам он напоминал привидение. Обычно койоты убегают, но этот никуда не спешил. Прямо как я. Я подумала было, что надо взять «ремингтон» и пристрелить его, а то у нас мясо кончилось, а койот, возможно, съедобный, если хорошенько его прожарить. Но потом я вспомнила, что мое ружье забрали Рагнар с близнецами. Я все ждала, когда он наконец свалит, вот только он и не собирался уходить. Наоборот — с обочины к нему вышли еще два койота.

В последнее время на дорогах их стало больше, да и не только койотов. Зверей вообще прибавилось. А людей стало меньше — я, бывало, несколько кварталов проезжала, не встретив ни единой живой души. Может, все по домам сидят, как в пандемию? Или в деревню перебрались?

Я машинально взглянула в зеркало заднего вида — хотела проверить, нет ли и сзади койотов.

Нет, там их пока не было.

Я дала по газам, рванула вперед и посигналила.

Койотов это не особо впечатлило, потому что отошли они неохотно. А один, когда я проезжала мимо, еще и оскалился.

XII

Вернувшись с Крысиного острова, я не стал рассказывать Хейди о том, что отказался от билетов Колина на авианосец «Новые рубежи». Она и сама вряд ли согласилась бы на такой обмен — уверен, ей не меньше моего хотелось, чтобы Брэд предстал перед судом. Но знай она о существовании такого варианта, она стала бы задаваться вопросом, ее душу выматывало бы сомнение в том, что мы поступили правильно, лишив Сэма шанса на более удачную жизнь.

В то же время я почти ожидал следующего хода Колина. Если у него имеется запасной план освобождения Брэда, не пожалею ли я о том, что отверг предложение Колина? Или по-прежнему буду считать свое решение верным, полагать, будто поступил, как и полагается добропорядочному человеку? Возможно, мне не довелось увидеть, как убийца моей дочери несет заслуженное наказание, зато и собственной души я не потерял.

И наконец я его дождался. Следующего хода.

Я сидел в саду, когда мне позвонила Адель Матесон. Прорываясь сквозь помехи на линии, она сообщила, что некий Гэбриел Нортон по кличке Тупень сознался в убийстве Эми. И что пока он не откажется от признательных показаний или пока мы не получим доказательств невиновности Нортона, она, разумеется, не может выдвинуть обвинение против Брэда Лоува.

Я сказал, что это дело рук Колина Лоува, что либо этот Тупень жертвует собой ради банды, либо они угрожают ему чем-то пострашнее пожизненного заключения.

— Этого исключать нельзя, — согласилась Матесон, — но…

Говорить еще что-то не было смысла. Пока мы не способны доказать, что Тупень врет или что он — орудие в чужих руках, сделать она ничего не может.

Я привалился к дереву, удостоверился, что Хейди с Сэмом далеко и ничего не слышат, и собрался с мыслями. Адель Матесон меня не торопила, однако я лишь открывал и закрывал рот, не в силах выдавить ни слова.

— Мне очень жаль, — проговорила она немного погодя, — остается лишь надеяться, что этот Тупень изменит показания или ему не удастся убедить суд в своей виновности. Я слышала, как один из следователей говорит, что Нортон карлик и траектория удара должна бы быть иной.

— Карлик?

— Ох, прошу прощения, низкорослый. Или какие уж там сейчас приняты эвфемизмы. Как бы то ни было, технические улики почти не играют роли, поскольку у них есть признательные показания.

Занятый собственными мыслями, я слушал ее вполуха. Значит, признавшийся в убийстве — парнишка, который вместе с девушкой позвонил той ночью в ворота нашего дома. Парнишка, которого я отпустил, когда мы захватили виллу.

— Я поговорю с ним, — решил я.

— Попробуйте, — сказала Матесон.

— Постараюсь. Когда они еще с одной девушкой уезжали на мотоцикле с виллы, я не дал одному из наших пристрелить их… Он должен был запомнить, что я… ну да, что я спас им жизнь. Возможно, он почувствует себя моим должником.

Матесон не ответила.

— Я буду держать вас в курсе дела, — пообещал я.

— Всего доброго, — попрощалась она так, как прощаются, не собираясь снова встречаться.

XIII

Обыскав, меня пропустили в просторную комнату для свиданий. Там уже сидели четверо других посетителей, и все они разговаривали по телефонам со своими близкими, которые находились с противоположной стороны стекла. Совсем как в больнице, когда в пандемию я навещала Марию. Надзиратель показал мне на стул. Номер восемь. Тупень еще не пришел.

Я радовалась, представляя, как расскажу ему, что говорила с его адвокатом и что тот вызовет меня свидетелем, чтобы я предоставила Тупню алиби. Нам надо просто сказать, что в это время были вместе. Про то, что именно я видела в замочную скважину и что это сделал Брэд, я умолчу. И все будет хорошо. Это не вранье, просто мы расскажем не все.

Усаживаясь, я заметила за стеклом, в углу, в кабинке номер один, знакомую физиономию. Кевин Ванкель. Так вот, значит, где отбывает пожизненное этот любитель мета.

Я села и стала ждать, поглядывая на дверь, в которую должен был войти Тупень.

У Кевина, похоже, новостей для своей посетительницы было негусто, они оба сидели ссутулившись, она раскачивалась из стороны в сторону, он — приоткрыв рот с коричневыми остатками зубов. Волосы у него жирно поблескивали.

Тут дверь в стене позади них открылась и в комнату ввели Тупня в прежней полосатой арестантской робе. Увидев меня, он просиял, да и я тоже. Тюремщик у него за спиной сказал что-то — из-за стеклянной стены я все равно не услышала — и показал на стул передо мной.

Тупень направился в мою сторону, и краем глаза я уловила какое-то движение, но сперва не обратила внимания, — кажется, Кевин решил, что свидание окончено, и шагнул к двери и Тупню. Когда он приблизился, я обратила внимание на руку Кевина — он держал ее за спиной. Я вскочила и закричала, но эта проклятая стена — она до потолка и глушит все звуки.

Блеснула сталь, Кевин взмахнул рукой, ударил Тупня в живот и отдернул руку. Тупень согнулся пополам, прижимая обе руки к животу. Между его короткими пальцами выступила кровь. Кевин ухватил Тупня за волосы, чуть оттянул его голову назад и рывком перерезал Тупню глотку. Кровь выплескивалась на пол, Тупень повалился вниз, в комнату ворвались двое охранников, Кевин выпустил из рук оружие, похожее на плоский кусок металла, и поднял руки, сдаваясь. Охранники уложили Кевина на пол, вбежавший в комнату третий охранник зажал ладонью зияющую рану в горле Тупня. Кровь уже не хлестала, а слабо, будто бы толчками, выплескивалась.

Взгляд у Тупня остекленел, но смотрел он на меня. Из него столько кровищи натекло, он наверняка уже был без сознания, и я это прекрасно понимала, но все равно сняла трубку и, приложив ладонь к стеклу, проговорила:

— Все будет хорошо, просто смотри на меня, Тупень. Все будет хорошо.

Потом остекленевший взгляд точно подернулся пленкой, и я уже точно знала: он мертв.

Я вошел в комнату ожидания возле зала свиданий, отыскал свободный стул и уселся ждать свидания с Гэбриелом «Тупнем» Нортоном. Чуть раньше в тот же день я ознакомился с фотографией заключенного и еще раз убедился в собственной правоте: передо мной был тот самый парнишка, который стоял в ту ночь на крыльце нашего дома. Который помог связать меня. Который…

Я знал — об этом думать нельзя, если, конечно, я хочу добиться поставленной цели. Выстроить отношения, добиться взаимной симпатии и понимания, основы человечности, сопереживания и — сложнее всего — прощения.

С кем у него свидание, я не знал, по крайней мере точно не с адвокатом — с ними встречаются не в зале свиданий.

Внезапно из-за двери послышались крики, визг и грохот падающих стульев.

Надзиратель приоткрыл маленькое окошко в двери и заглянул внутрь, а после удостоверился, что запер его.

— Что случилось? — спросил я.

— Поножовщина, — бросил он, не оборачиваясь.

Через минуту он отпер дверь и выпустил пятерых посетителей. Они были бледными и потерянными, но ножевых ранений ни у кого не имелось.

Одна девушка плакала. Беззвучно, но лицо ее было залито слезами. Возможно, слезы ее ослепили, потому что меня она не узнала.

Я быстро сопоставил события и увидел четкую закономерность.

И пошел следом за ней.

Она заметила меня лишь на улице, когда уселась на мотоцикл, а я встал перед ней.

— Тупень мертв? — спросил я.

Девушка машинально пошарила рукой сбоку, возможно искала оружие, которого там не было.

— Это ты его убила?

Я уставилась на него. Ведь это и впрямь он — отец Эми, я только сейчас его толком и разглядела-то. Он что, серьезно думает, что я убила Тупня?

— Нет… — Мой голос не слушался. — Но возможно, это вы его убили.

— Тогда мне проще было бы разрешить лысому убить вас тогда, на вилле. Он уже и прицелился.

Что ответить, я не знала. И как поступить — тоже. Потому что да, судя по голосу, именно он тогда не дал мужику с лазерным прицелом нас пристрелить. Закричал, что «мы-де не убийцы», и — если я не ошибаюсь — еще и пушку на того мужика наставил.

— Тогда кто же убил? — спросил он.

— Не знаю. — Я завела двигатель.

— Но ты знаешь, что мою дочь убил не Тупень.

Ну какого хрена? Чего ответить-то? Тупень мертв, спасать некого. Кроме меня самой.

— Ничего я не знаю.

Мотор заревел, но этот упрямый дурак не уходил.

— Ты знаешь, что убил ее Брэд. — Он положил обе руки на руль.

Глаза у отца Эми так блестели, словно он спидами закинулся.

Я не ответила.

— Перестань, — уперся он, — ты же не такая, как они.

— Как кто?

— Все остальные в банде. «Хаос». Тебе нужно больше, ведь так?

— Мне нужна моя пушка, «ремингтон», — отрезала я, — а на все остальное мне положить. Сдвиньтесь-ка, мистер.

— Я живу на вашей бывшей вилле. Если ты, как и я, за справедливость, то приходи. По-моему, мы можем помочь друг другу.

Я отпустила сцепление, и он отскочил в сторону. Я дала по газам, выхлопная труба кашляла и шипела — все потому, что О’Лири продырявил мне тогда мотоцикл. Неслась я так, что слезы текли горизонтально, забирались под шлем и капали с висков.

Это все Рагнар. Я знала, что это Рагнар, только он мог подбить Кевина на такое. Вопрос лишь в том, каким образом до Рагнара дошло, что я хочу уговорить Тупня отказаться от показаний. Да и этот вопрос не особо сложный.

Все стало еще очевиднее, когда я, добравшись до дому, увидела на улице «скорую». С одной стороны, я удивилась, потому что «скорую» сейчас редко где увидишь, а с другой — почти ждала этого.

Я спрыгнула с мотоцикла и подошла к двоим санитарам, заносившим в машину носилки.

— Кого… — начала было я, но они запрыгнули внутрь вслед за носилками, захлопнули дверцы прямо у меня перед носом и, врубив сирену, скрылись из виду.

Я обернулась и посмотрела на кровавый след, ведущий от того места, где стояла «скорая», до подъезда. И сглотнула. Это я виновата. Опять я.

Это же я оставила свой адрес продажному алкашу, которого назначили адвокатом Тупня.

Да уж, вопрос несложный.

Дверь в подъезд распахнулась, и ко мне подбежала молодая красивая женщина.

— Что случилось? — спросила я.

— Приезжал какой-то парень в таком же шлеме, как у тебя.

— И в красной кожаной куртке, а на ней еще дракон из моря вылезает?

— Да.

— И что?

— Он вытащил лом и вышиб дверь квартиры на первом этаже.

— Но…

— Когда этот вломился в квартиру, хозяин попытался его ножом пырнуть, но тот дал по нему очередь из «калаша» и свалил. Я с женой соседа разговаривала. Она сказала, он выживет.

Мария вытерла слезу, я обняла ее и прижала к себе.

— Я боюсь. — Она шмыгнула носом.

— Понимаю, Мария.

Тишина была такая, что я слышала, как вдалеке завывает сирена «скорой», словно никак не может попасть в определенную частоту.

Я вспомнила того мужчину. Он похож на свою дочь, Эми. Я вспомнила, как он, связанный, сидел в гараже, вспомнила его лицо, когда он услышал крики. Боль от мысли о боли, которую испытывают те, кого любишь.

— Значит, убийство Тупня — дело рук Рагнара, а не твоих? — спросил я.

Вертолет приближался, поэтому мне почти пришлось кричать.

— Он доложил мне обо всем уже потом, сам бы я, как я уже сказал, ни в коем случае не допустил подобного. Убийства — уж точно, — Колин вздохнул и посмотрел на небо, — но совсем невиновным меня не назовешь.

— Вон оно как.

— Я связался с Марвином Грином, адвокатом Тупня. Хорошие адвокаты — на вес золота, в городе их почти не осталось, и поэтому Тупню выделили Грина, спившегося беднягу, которому просто денег не хватило, чтобы уехать отсюда. И да, он оказался легкой добычей и попросил совсем немного. Ему велели не слишком усердствовать, защищая Тупня, и не позволять Тупню давать свидетельские показания, чтобы он не отказался от признания. Но потом Грин позвонил мне и сказал, что к нему заявилась какая-то девушка, которая может обеспечить Тупню алиби. Он дал мне ее адрес. — Колин вздохнул. — Знаешь, пока тут не начались перебои с электричеством, я и не подозревал, что над этим городом такие чудесные звезды.

— Не отвлекайся.

— Поэтому я снова связался с этим Рагнаром и сказал, что оружие и все остальное он получит при условии, что Тупень не откажется от признательных показаний и что Брэда никто не обвинит.

— Иначе говоря, ты приказал ему убить и Тупня, и эту девушку.

Колин покачал головой:

— Достаточно было бы запугать эту девушку и заставить ее молчать, а Тупня осудили бы. И на этом все. Вместо этого Рагнар начал действовать более решительно, потому что — он сам потом так сказал — мертвые не болтают. Когда он приехал рассказать о своих подвигах, то от гордости едва не лопался. До девушки он не добрался — она, похоже, Грину не доверяла и адрес дала неправильный, но Рагнар сказал, что это ничего, потому что он все равно заткнул Тупню рот, причем навсегда, так что теперь он от признательных показаний точно не откажется. Он и не понял, чего я так разозлился…

— А сам ты, Колин, не считаешь себя виноватым?

Пожав плечами, он выпятил нижнюю губу, как делает обычно, притворяясь, будто не понимает очевидного.

— Это не мой выбор, Уилл. Он поступил так по доброй воле.

— Ты дал его злобе фору, потому что знал, каков будет итог. И ты, очевидно, дал ему адрес девушки. Это ты поступил так по доброй воле, Колин.

— Я думал, он с ней поговорит, а не… — Он всплеснул руками. — Ладно, возможно, я наивный, но я верю в человеческую способность учиться. В способность меняться и выбирать добро.

— Это хорошо, — сказал я.

— В смысле?

— Хорошо, что ты полагаешь, будто желание и опыт могут заставить злодеев выбирать добро.

— А ты в это не веришь?

— Да, — кивнул я, — поэтому по окончании срока преступники выходят из тюрьмы, и мы надеемся, что опасности они больше не представляют. Поэтому, Колин, будем на это надеяться — это в твоих интересах и в интересах твоей семьи.

— О чем это ты, Уилл?

Рев вертолета приходилось перекрикивать.

— О том, что моя, твоя, да и чья угодно жизнь зависит от нашей способности проявлять жалость, мудрость и милосердие. И особенно — от способности научить им наших близких.

— Аминь! — прокричал Колин, глядя на звезды и на вертолет и подняв наконец бокал.

XIV

Прошли сутки после того, как мы с Ивонн встретились возле тюрьмы после убийства Тупня. Сейчас Ивонн стояла у ворот виллы.

— Спасибо, что пришла, — поблагодарил я.

Она что-то пробормотала в ответ. Я уже давно понял, что представители некоторых общественных классов к благодарности не привыкли.

Ее имя я узнал, когда мы стояли в гостиной и, глядя в окно, смотрели, как Хейди с Сэмом играют в кошки-мышки. Хейди рычала и, скрючив пальцы, словно кошачьи когти, наступала на Сэма. Что именно она рычала, я не расслышал — сквозь стекло до нас доносился лишь радостный визг Сэма.

— Замечательный мальчик, — сказала девушка, — как… — Она осеклась.

— Он, кажется, все забыл, — ответил я. — Думаешь, бывает такое?

Ивонн пожала плечами:

— Не знаю, но для детей почти все новые события удивительные и необычные, в том числе и совсем пустячные мелочи, к которым мы, взрослые, давно привыкли. Возможно, ребенку не так страшно, когда дерут задницу кому-то из родных, чем когда его самого жалит оса или когда у его любимого плюшевого медвежонка глаз отвалится.

Я посмотрел на девушку. Что-то подсказывало мне, что она основывается на собственном опыте.

— Тогда почему от сексуального насилия у детей бывают травмы, а от обрезания — нет?

— Не знаю, — покачала она головой, — но, по-моему, боль и унижение проще перенести, если считать, что это дело естественное, без которого не обойтись. Те, кто пережил бессмысленную войну, сходят с ума, а те, кому без обезболивания вырвали зуб, — нет. И те, кто ребенка родил, тоже нет.

Я кивнул. Хейди поймала Сэма, и они, катаясь по траве, весело хохотали. Хейди смеялась. Меня вдруг осенило: а ведь я не слышал ее смеха с той самой ночи.

— Контекст, — сказал я.

— В смысле?

— Я читал, что некоторые полагают, будто наша психика лучше переносит боль, если мы находим ей обоснование.

Ивонн кивнула:

— Ага, значит, кто-то написал как раз то, что я думаю.

— Но… — я умолк и сцепил руки, — ни я, ни ты не найдем обоснования ни боли от потери Эми, ни боли из-за смерти Тупня. Значит, надо найти другие способы, как справиться с болью. Верно?

— Месть, — сказала она.

Я посмотрел на руки. Колин говорил, что я сцепляю пальцы перед тем, как скажу что-нибудь важное. А когда юрист готовится сказать что-то важное, у него для вас, как правило, плохие новости.

— Есть только один способ, — продолжал я, — человеческая жажда мести отличает нас от животных, но в смете эволюции она логически необъяснима. Если все узнают, что в случае убийства ребенка тебе, убийце, отомстят, то жизнь ребенка станет более безопасной. Но если непонятно, кто именно виноват в гибели ребенка, возможная месть может вызвать ответную месть. В ответ на которую снова будут мстить. И такие кровавые спирали кровной мести в десять раз сократили население, например, Исландии и Албании. В Исландии эту проблему решили, создав независимый судебный орган, состоящий из мудрых людей. В их задачи входило прояснить вопрос вины, назначить возможное наказание, а также привести его в действие. Тем самым они устраняли мотив ответной ненависти. Эта идея легла в основу не только правовой системы, но и общества, члены которого согласны жить по законам, касающимся всех. Таким образом общество также избавлялось от тирании, так как она представляет собой право сильнейшего: теперь сильнейшим становится государство, и тиран тоже повинуется власти закона. Правят справедливость, здравый смысл и человечность. Именно этого я и добиваюсь, поэтому я не казнил Брэда, а хочу, чтобы он предстал перед независимым судом.

Не факт, что я поняла все, что он наговорил, но смысл, кажется, догнала.

Когда едешь по дороге, лучше будет, если все водители руководствуются одними правилами, и если кто-то попал в аварию, то лучше не позволять тем, кто въехал друг в друга, самостоятельно решать, кто прав и кто виноват.

— Ладно, — сказала я, — но вдруг вы поймете, что судью купили, чтобы он принял сторону противника, и что тут все равно действует право сильнейшего? Вы просто опустите руки и смиритесь? Или будете драться?

Уилл — он уперся и попросил меня называть его так — посмотрел на меня и потер подбородок.

— Мои жена с сыном возвращаются, — сказал он, — наверное, лучше вам будет не встречаться. Пойдемте.

Я спустилась следом за ним в подвал. И заметила, что они много чего тут поменяли. Он провел меня в помещение, одновременно смахивающее на капитанский мостик и студию звукозаписи.

— Что тебе нужно, — спросил он, — чтобы добиться того, чего ты хочешь?

— Оружие.

— Оружие?

— Рагнар забрал мой «ремингтон». Но для того, чего я хочу, мне надо будет что-нибудь потяжелее.

Уилл кивнул. Он сказал, что сходит в прачечную, вышел и вернулся с пулеметом. И показал, как этот пулемет устроен. С его помощью с полпинка расстреляешь небольшую армию, и это притом, что сам пулемет был совсем легкий. Уилл положил на стол передо мной четыре ручные гранаты.

— Достаточно?

— Спасибо, — сказала я. — А почему вы мне помогаете? Я ж была с теми, кто напал на вашу семью.

Он посмотрел на меня:

— Во-первых, я хотел попросить тебя об ответной услуге. Во-вторых, мне известно, что ты не… когда мою жену… Ты унесла Сэма из комнаты…

Уилл вдруг охрип и дважды моргнул. Над нами послышались шаги его жены и сына. Он прокашлялся.

— А в-третьих, ты напоминаешь мне Эми.

На глазах у него заблестели слезы, и он с такой нежностью посмотрел на меня, что, казалось, того и гляди погладит по голове.

— Ты такая же неуступчивая и так же хочешь справедливости. Когда нас, стариков, не станет и мир перейдет в ваши руки, я надеюсь, что управлять им будут такие, как ты, Ивонн. А не такие, как Брэд и Рагнар.

Я медленно кивнула. В ту ночь я ничего не сделала, чтобы его жену не насиловали, но пускай думает обо мне лучше, чем я того заслуживаю.

— Я постараюсь, мистер Адамс. Но о какой услуге вы хотели меня попросить?

Он пустился в объяснения, говорил медленно и обстоятельно. Судя по отчаянию, исказившему его лицо, решение это далось ему с трудом и его по-прежнему мучили сомнения.

И на этот раз меня потянуло погладить его по голове.

— Ладно, — согласилась я.

— Правда? — Он почти удивился.

— Да. Я все сделаю.

Удостоверившись, что жены и Сэма нет поблизости, Уилл проводил меня до мотоцикла.

— Как по-твоему, не очень жестокий план? — спросил я.

— Ясное дело, жестокий… — Ивонн спрятала разобранный пулемет в футляр сбоку на мотоцикле, — пускай жестокие бьются с жестокими.

Она уселась на мотоцикл.

— Не знаю, сработает ли ваш план, Уилл, но если сработает, то лучше справедливости не придумаешь. Если обходиться без этого вашего суда.

— Когда все рухнет, восстанавливать придется тебе.

Она закатила глаза и нахлобучила на голову шлем с убитой Юстицией. Мотоцикл по-звериному заревел. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

Когда я заехала в долину, койотов нигде не было. Я слышала, они чуют опасность. Мудрые зверюги.

XV

На следующий день после того, как я побывала у Адамса на вилле, я установила пулемет на руле мотоцикла, чтобы стрелять прямо во время езды. Изумленно наблюдая за мной, Мария спросила, не на войну ли я собралась.

— Ага, — кивнула я.

Бойня находилась в промзоне к югу от Даунтауна, на пустоши, а вокруг стояли нефтяные вышки-качалки, похожие на здоровенных муравьев, которые поднимают и опускают передние лапки. Казалось, будто эти старые насосы, совсем как муравьи, живут своей жизнью, и не важно, живо еще человечество или провалилось к хренам собачьим.

Когда я въехала во двор бойни, солнце у меня за спиной уже садилось. Это время я выбрала не случайно. Тупень рассказывал, что на бойне ужинают перед закатом, а едва солнце сядет, выезжают на рейд. Надо застать их всех, это мой единственный шанс.

Чуть раньше я заехала сюда и убедилась, что дежурных они не выставляют и что большие раздвижные ворота в одно крыло бойни всегда стоят открытыми — скорее всего, потому, что обесточены. И прекрасно, значит, они чувствуют себя в безопасности.

Я въехала прямо в цех бойни — вытянутое помещение площадью с два футбольных поля. Свет сюда падал из прорезанных в потолке окон. Со шкивов наверху свисали стальные прутья с крюками для мяса. Естественно, без мяса — все мясо отсюда давно уже съели и переварили. Бетонный пол был скошен, так чтобы кровь, не успев засохнуть, стекала в слив.

Мотоциклы стояли в противоположном конце цеха. Прямо посредине располагался длинный стол, за которым все и сидели, прямо как на той картине с Иисусом и Его учениками. Разве что Иисус куда-то подевался. Я сосчитала их за две секунды. Двенадцать. Рагнара среди них не было.

Двое вскочили и кинулись к мотоциклам. Новенькие. Они не знали, кто я.

Я открыла огонь. Прицелилась так, чтобы пули угодили в стену перед ними, — пускай увидят, как крошатся кирпичи, и думать забудут про оружие и мотоциклы. Новенькие бросились на пол.

— Лежать! — заорала я.

Эхо отскочило от стен. Новенькие послушались.

Я медленно проехала вперед и остановилась между двумя свисающими с потолка крюками, в пяти-шести метрах от стола, там, где пулемет добрался бы до каждого из них.

— Тебе чего надо? — спросил один из близнецов О’Лири, но кто именно, непонятно, их отличаешь друг от дружки, только когда они сидят на мотоциклах.

— Мне нужен мой ствол и моя банда.

— Твоя банда? — переспросил второй из близнецов.

— Моя банда, — повторила я. — Когда Брэда нет, главная в «Хаосе» я.

Кто-то громко заржал. Тоже новенький.

— Где Рагнар? — спросила я.

Вместо ответа зарычал мотор. С особой хрипотцой. Я посмотрела туда, где стояли мотоциклы, и увидела, как Рагнар, ухватившись за руль красной «ямахи», движется к нам. Второй рукой он сжимал «калаш» — новенький, блестящий, с пистолетной рукояткой. Откуда бы, интересно, такая роскошь? Впрочем, я догадывалась откуда. Он был в пятидесяти метрах от меня, когда я повернула руль мотоцикла в его сторону и выдала короткую очередь.

Пули пролетели мимо, но Рагнар резко затормозил — разглядел, видать, у меня пулемет и понял, что вооружен он слабее.

— Взять ее! — заорал он. — Всех она не перебьет.

— Но на многих хватит, — сказала я так тихо, что слышали только сидящие за столом.

— Это приказ! — снова заорал Рагнар.

— Оставайтесь на местах — вот это приказ, — сказала я, — вы мне живыми нужны.

Все уставились на меня. Никто не шевелился. Нет, я не стала тут главной. Пока нет. Но сейчас, по крайней мере, главным был пулемет, а не Рагнар. Рагнар же явно проигрывал.

Однако правила игры Рагнар тоже знал. Он спрыгнул с мотоцикла и поднял «калаш».

— Один на один, без оружия!

Крикнув это, он вытащил магазин и отбросил его в сторону. Тот громко брякнул об пол.

— Или зассала, мисс кикбоксерша?

Я, разумеется, могла бы и отказаться, пристрелить его на месте, но я знала, что банда ни за что не признает главной телку — для этого спустить курок недостаточно.

Я слезла с мотоцикла, взяла с собой пулемет, подошла к столу и, вытащив обойму, положила ее перед ними. За спиной у меня зарычал мотоцикл, я обернулась и увидела, что Рагнар снова оседлал его и уже направляется прямо на меня, раскручивая над головой цепь с крюком. Шагнув к нему, я остановилась между крючьями для туш и замерла. Я наблюдала это столько раз, что давно уже изучила его технику — я знала, когда он выбросит крюк. И, увидев перед собой крюк, я выставила вперед пулемет. Цепь обвилась вокруг дула, крюк зацепился прямо посередине, в моем распоряжении была одна секунда. Я закинула пулемет на крюки для туш, так чтобы они находились по обе стороны от крюка Рагнара, выпустила оружие из рук и отступила назад. Шкивы и стальные тросы наверху дрогнули и натянулись, а от мотоцикла Рагнара до балки наверху будто бы пролегла прямая железная линия. Взвыв, мотоцикл затормозил, колеса оторвались от пола. Сам же Рагнар, описав изящную дугу, перелетел через руль и, пролетев десять метров, в глухим шлепком шмякнулся об пол и растянулся под несколькими крючьями для туш.

Я подошла к нему.

Он лежал, повернувшись ко мне спиной, по всей видимости без сознания. Однако стоило мне приблизиться, как морское чудовище у него на куртке ожило, и я заметила, как Рагнар потянулся к поясу. Я поспешно врезала ему по руке. Он успел обернуться, но блестящий пистолет — похоже, дорогой «глок» — выронил. Я могла бы позволить Рагнару подняться на ноги, я все равно его прикончила бы, но приходилось работать на публику. И публика эта пока сомневалась, что телка, утверждающая, будто она тут главная, и впрямь такая крутая и ловкая. И безжалостная. Поэтому, пока он еще лежал, я наградила его простым, но эффективным футджобом и, не дав опомниться, угостила так называемым удушающим сзади — левой рукой обхватила за горло, взяла правой в захват и уткнулась лбом ему в затылок, вроде как утешая, а на самом деле перекрыв доступ крови к мозгу. Десять секунд — и Рагнар вырубился. Я выпустила его из рук и дернула вниз крюк. Взглянула на стол в пятнадцати метрах от меня. Они во все глаза таращились на нас. Я перевернула Рагнара на живот, сорвала с него куртку и, сдерживая тошноту, воткнула крюк в обтянутую бледной кожей спину.

Отойдя к стене, я повернула лебедку, и Рагнар поднялся над полом. Кровь тихо струилась у него по спине, затекая под пояс. Когда он повис в полуметре над полом, я подошла к его мотоциклу, взяла цепь и связала ему за спиной руки. Рагнар пришел в себя, кричал и ругался, начал было дергаться, стараясь высвободиться, но вскоре прекратил — похоже, не понравилось, как крюк впивается в мышцы и плоть.

Я вернулась к столу и встала перед ними. На их лицах читался вопрос: и кто теперь позаботится, чтобы они не ложились спать голодными, чтобы у них была одежда и крыша над головой, куда не доберутся враги? Лузер на крюке выбыл из игры, это очевидно, но неужто главной теперь будет она — телка?

— Вы забрали мою вещь, — сказала я, — мой «ремингтон». У кого он?

Естественно, они не удержались и как по команде уставились на одного.

— Давай-ка, — приказала я ему — парнишке со здоровенными прыщами, которому от силы было лет пятнадцать. — Живо тащи его сюда.

Он встал и пошел к мотоциклам.

— Бегом!

Он побежал.

— Остальные за мной! — бросила я и, развернувшись, зашагала к Рагнару.

За спиной было тихо, и я подумала, что вот отстой, они для меня потеряны. Но потом звякнули брошенные на стол вилки и заскрипели стулья.

Мы выстроились полукругом перед Рагнаром. Он тяжело дышал, его физиономия кривилась от боли, и тем не менее он молчал. Кровь — правда, ее было меньше, чем вытекло у Тупня из сонной артерии, — стекала на сапоги, оттуда капала на пол и действительно устремлялась к ближайшему сливному отверстию.

— Он заставил одного из наших сознаться в убийстве, которого тот не совершал, — я показала на Рагнара, — а затем убрал его. В «Хаосе» у нас мало правил, но без тех, что есть, мы никто.

Я говорила громко, громче, чем намеревалась. Может, для того, чтобы заглушить эхо, а то получилось, будто в церкви.

— Правило первое: один за всех и все за одного. Будем ему следовать — и нас не победить. Не будем ему следовать — и «Хаос» через месяц стухнет.

Я огляделась. Некоторые закивали.

Откуда-то сбоку послышались шаги. Я обернулась. Мальчишка с прыщами протянул мне мой «ремингтон».

— Рагнар, — начала я, — это твои присяжные. Признаешь ли ты себя виновным?

Он застонал и дернул ногой, отчего тело вполоборота развернулось.

— Ясно. — Я зарядила ружье и вскинула его. — Тогда…

Рагнар захрипел, и я опустила ружье.

— Я ради нас старался, — едва слышно прошептал он, — ради «Хаоса». Если бы Тупень отказался от показаний, никакого оружия нам не видать бы.

— Сколько мета ты предложил Кевину за убийство Тупня?

— Не особо много, — прошептал Рагнар.

— Естественно, потому что Кевин и так на пожизненном, убийством больше, убийством меньше — терять ему нечего.

— Терять нечего, — повторил Рагнар.

Его голова опускалась все ниже.

— Полагаю, ты никому здесь не рассказывал, что собираешься слить одного из своих?

— Оружие, еда… — просипел Рагнар. Его подбородок упирался теперь в грудь. — Если б не я, ничего этого не было бы.

— Зато, — возразила я, — у нас был бы Тупень.

Рагнар не ответил. Тело его скрючилось и смахивало на эмбрион.

— Ладно. — Я обратилась к остальным: — Приговариваю этого человека к смерти, и пускай те, кто не согласен с этим решением, поднимут руку.

Ни единой поднятой руки я не увидела.

— Приговоренные к смерти могут выбрать. Хочешь висеть так, пока не умрешь, или подарить тебе пулю?

Рагнар едва заметно мотнул головой. Веки у него потяжелели. Я с трудом разбирала слова.

— Давай пулю.

Я подняла «ремингтон», прижалась щекой к прохладному прикладу. Рагнар напрягся и поднял голову чуть повыше, будто желая облегчить мне задачу. Я прицелилась ему в лоб — решила выстрелить так, чтобы отверстие от пули и глаза образовывали правильный треугольник.

И спустила курок.

XVI

С Адель Матесон и старшим инспектором Гарделл я встретился утром в аэропорту. Его как закрыли во время пандемии, когда большинство негосударственных авиакомпаний обанкротились, так заново и не открыли. Я припарковался на взлетно-посадочной полосе и наблюдал, как приближаются их машины, в горячем дрожащем воздухе напоминавшие призраков. Мало-помалу их контуры становились все отчетливее: полицейский автомобиль и низкий красный спорткар. Они притормозили по обе стороны от меня, и мы вышли из машин.

— Спасибо, что приехали, — начал я.

— Пустяки, но я очень тороплюсь, — сказала Адель Матесон.

— Почему именно здесь? — спросила Гарделл, не снимая солнцезащитных очков.

— Обзор хороший, — объяснил я. Я знал, что от их внимания не укрылся лежащий на пассажирском сиденье «калашников». — Просто хотел сообщить вам, что с сегодняшнего вечера Брэд Лоув свободен. Я позаботился о том, чтобы его забрал кое-кто ему близко знакомый.

Матесон кивнула.

— Старший инспектор Гарделл и я считаем, что вы просто владеете этой информацией, но не имеете отношения к тому, что Брэд Лоув был, возможно, лишен свободы.

— Моя формулировка допускает такое толкование.

— Тогда с нашей стороны никаких препятствий не возникнет, — пообещала Адель Матесон.

— Разумеется, нам предстоит увидеть, каким образом это толкует сам Брэд Лоув. Если он заявит на меня в полицию, вы знаете, где меня искать.

— Если на этом все, то мне пора — через час у меня слушания в суде, — сказала Матесон.

Я протянул ей руку. Сперва Матесон посмотрела на нее так, словно жест этот был непристойным или в лучшем случае старомодным. Но потом она непринужденно пожала ее. Матесон вернулась к своему «феррари», а Гарделл по-прежнему стояла рядом.

— Почему? — спросила она.

— Разве я уже однажды не ответил?

— Вы про уважение к закону и правовое государство? Я в это не верю. Точнее говоря, я не верю, что вас, как и всех нас, не мучит жажда отомстить.

— Око за око, зуб за зуб, — проговорил я, глядя, как красная машина Матесон растворяется в дымке, — это из Книги Моисея, одного из первых известных нам сводов законов. Там говорится, что преступник должен понести ущерб, равный тому, что он причинил. Но каким образом преступник может возместить потерю родственника? Самый страшный ущерб в этом случае несет порой не тот, кто расстался с жизнью, а те, кто потерял близкого. Оставшиеся вынуждены жить с чувством утраты и вины и мучиться от боли. Значит, преступник тоже должен испытать такую же боль.

— Око за око, — повторила Гарделл.

— Хороший закон, — сказал я.

Когда Гарделл тоже уехала, я уселся в машину и посмотрел на оружие.

Я ждал. Вглядывался в дымку. И ждал.

И наконец дождался. Ко мне приближался большой черный внедорожник, тот же самый, который я видел возле виллы в ночь нападения. Машина Колина Лоува.

Когда я объявил Брэду, что отпускаю его и что человек, которого, я надеюсь, он любит, скоро заберет его, Брэд заплакал.

— Я этого не заслужил, — шмыгнул он носом, а на матрас закапали слезы.

— Ты тут уже порядком просидел. — Я собрался с силами и добавил: — И все заслуживают второй шанс.

— Знаете, мистер Адамс, за то время, что я провел тут, вы научили меня большему, чем отец — за все мое детство. — Он открыл рот, закрыл его, а затем всхлипнул. — Эми мертва, но как же я раскаиваюсь в этом! Не знаю, смогу ли я для вас что-нибудь сделать, но…

Я положил руку ему на плечо:

— Сможешь. Чанг и Ларсен вчера съехали отсюда, и мне нужен кто-нибудь посильнее, чтобы перенести сюда оружие из прачечной.

Он с недоумением посмотрел на меня.

— Нам с Хейди прачечная нужна больше, чем винный погреб, — соврал я.

— Конечно помогу.

Брэд не спрашивал, не боюсь ли я складывать оружие так близко от недействующей сливной трубы, — он, как настоящий герой, таскал ящик за ящиком: патроны, гранаты, динамит и бензин.

К концу работы мы оба были потными и усталыми. Возможно, физический труд и впрямь связывает людей. Я предложил ему пива, но Брэд отказался, сказал, что знает — это товар редкий, и вместо этого попросил воды. И тут я вспомнил, как судебный психиатр сказал мне однажды: многие полагают, будто ошиблись в человеке, узнав, что тот, кто жизнь положил, помогая бедным, оказался педофилом. Однако на самом деле они не ошиблись и не стали жертвой обмана, сказал психиатр. Доброе начало действительно побуждало его помогать людям, он делал это не для того, чтобы замаскировать свое дурное начало. Просто нет людей полностью добрых и полностью злых. И Брэд не исключение. И его отец. И сам я.

Ночь медленно опускалась на крышу здания, принадлежащего корпорации Лоува, и огромный насекомоподобный вертолет с оглушительным ревом приготовился к посадке. Мы молча смотрели на него, а воздух вокруг наполнился ветром, взметнувшим волосы, галстуки и платья. Несколько капель шампанского сорвались с бокала Колина и, будто капли дождя, упали мне на лицо. Я открыл рот и ощутил их горьковато-сладкий вкус.

Наконец вертолет опустился на площадку, двигатель выключился, пропеллер продолжал крутиться лишь по инерции, а рев превратился в свист, который постепенно стихал и понижал тон.

Колин посмотрел на меня. По обе стороны от него стояли Лайза и Бет.

— Последняя группа, на посадку! — послышалось от дверцы вертолета.

С десяток пассажиров направились туда.

Колин расправил плечи, и я почувствовал, как глаза у меня наполняются слезами.

Совсем так же, как пять дней назад, когда Ларсен и Чанг с семьями собрали свои немудреные пожитки и уехали. Ларсен потратил сбережения на небольшую ферму на юге. Там они смогут сами обеспечивать себя продуктами и меньше пострадают от кризиса, чем жители города. Чанг купил рыбацкую лодку и маяк, где хватит места для всей семьи.

Совсем так же глаза мои наполнились слезами и четыре дня назад, когда Брэд покинул виллу.

Почему же я плачу? Потому что знаю, что пути назад не будет и осознание этого непременно затрагивает некие запрятанные глубоко в нас струны? Или же это из-за прощания, или смерти, или просто оттого, что поток времени, событий и жизни уносит нас все дальше друг от друга?

— Прощай. — Я протянул Колину руку.

— Спасибо. — Колин пожал мне руку и обнял меня. — Спасибо, что отпустил моего сына.

— Уилл! — крикнула Хейди. Держа за руку Сэма, она стояла возле вертолета. — Дорогой, пойдем!

— И спасибо, что отдал мне виллу, — сказал Колин.

— Это тебе спасибо — за билеты. Жаль только, что на нас всех мест не хватит.

— Для нас правильнее будет остаться, — сказал Колин, — я уверен, что Брэд возьмется за ум и найдет нас. По-моему, твой поступок, Уилл, заставит его задуматься. Да и всех нас тоже.

— Уилл, любимый, они говорят, что больше ждать нельзя!

— Иду! — крикнул я и посмотрел моему другу детства в глаза.

Свобода выбора и тем не менее неизбежность. Наше обманчивое чувство свободы и то, что предрешено выбором, который наш мозг сделает, проанализировав все данные и предпочтения на момент действия. Неизбежность: я никогда больше не увижу Колина, не услышу его смеха, не почувствую его запаха, тепла его рукопожатия или объятий. Разумеется, я могу ошибаться — могу надеяться, что ошибаюсь. Однако если по-настоящему покопаться в собственной душе, то, боюсь, я не надеюсь и не думаю, что снова его увижу. И тем не менее на глазах у меня слезы, да и у него тоже.

Когда вертолет оторвался от крыши и взлетел, я посмотрел на три фигуры внизу. Они махали нам. Затем я обернулся к Сэму — сидя между мною и Хейди, он тянул меня за руку.

— Мы куда летим, папа?

— Туда. — Я показал вперед.

— А там что?

— Запад.

— Что такое запад?

— Будущее.

— А будущее — это что такое?

— Это то, что скоро будет. Смотри… — Я изобразил рукой подобие бабочки и защекотал Сэма. — Вот оно! — крикнул я, а он заерзал и громко захохотал. — А вот оно уже и кончилось! — Я прекратил щекотать. И снова поднял руку. — Но сейчас оно вернется.

Сэм захихикал от предвкушения. Я перехватил взгляд Хейди. Смотрела она спокойно, но с улыбкой. Я опять поднес к Сэму руку:

— И снова кончилось! — Я не сводил глаз с Хейди. — Но погоди, сейчас опять придет…

XVII

Я отыскала тень, где палящее солнце было не таким жарким, и стала ждать, когда Уилл Адамс отпустит Брэда. Наконец за стеной послышались их голоса. Радостные, легкие. Зашибись — прямо друзья.

— Так это ты за мной приехала, — сказал Брэд, когда ворота виллы за его спиной закрылись. — Я думал, он про отца говорит.

Он на секунду замер, гладя на меня и мой мотоцикл.

— Ты в ту ночь свалила, — проговорил он.

— Они нас все равно схватили, другого выхода, кроме как свалить, и не было.

Брэд задумался. Кивнул:

— Ладно. Я б так же поступил. Ну, чего дальше?

— Вот и мы об этом же думаем.

— В смысле?

— Ты же в «Хаосе» главный. А какие у тебя планы, мы не знаем.

Брэд изумленно уставился на меня.

Я кивнула на мотоцикл:

— Я тогда сзади сяду. Ты-то наверняка за руль захочешь.

Брэд широко ухмыльнулся. И приобнял меня за плечо.

— Я знал, что могу на тебя положиться, Ивонн. Жаль, что ты лесбиянка, — иначе стала бы моей девушкой. Куда поедем?

— На качели-карусели, ясное дело.

Когда я сказала ребятам, что еду за Брэдом и что отныне он тут главный, восприняли они это по-разному. Они сказали, что им и со мной ништяк, и явно не догоняли, на хрена мне отказываться от таких привилегий, как лучший мотоцикл и право первого в выборе оружия, еды, комнат и женщин.

Но они сделали, как я попросила: состряпали баннер с надписью «С ВОЗВРАЩЕНИЕМ, БРЭД» — он висел над воротами, когда мы с Брэдом въехали в маленький заброшенный парк развлечений, куда все остальные явились за день до нас. С собой мы привезли два генератора тока, восемь килограммов мяса и десять литров бухла.

Если начистоту, то в темноте место выглядело стремновато, но после ужина мы запустили аттракционы и началось веселье: карусели и ралли с музыкой, тир, где ребята стреляли по шарикам из воздушных винтовок, и даже хриплый голос, который зазывал в полусгоревший дом с привидениями. Мы с Брэдом запрыгнули на лошадок на карусели. Поскрипывая, они неспешно поднимались и опускались, и я, перекрикивая звуки шарманки, повторила вопрос. Какие у него планы?

Взгляд у Брэда затуманился, а язык от выпитого заплетался.

— Мы прикончим эту мразь — Уилла Адамса, и всех его ушлепков тоже.

— Почему?

— Почему? Потому что он закрыл меня там и не выпускал!

— То есть не потому, что они убили Герберта?

Брэд усмехнулся и поднес к губам бутылку виски:

— И поэтому тоже. Но Брэда Лоува запирать нельзя. И не хрен говорить с ним как с сопляком. Не хрен вести себя, как будто ты лучше, ты просто… — Он скорчил рожу и замахал руками, но получилось нечто невнятное.

— Лицемер? — подсказала я.

— Ага. Уилл Адамс говорит, как священник, а на самом деле он просто… — Он взмахнул бутылкой, будто пытаясь припомнить, что я сказала.

— Лицемер? — повторила я.

— Ага! — Он покачнулся и, чтобы не упасть, ухватился за лошадку. — Он и его кореши не только Герберта убили — папа отправил людей меня спасти, а они и тех прикончили.

— То есть они защищались?

Брэд исподлобья глянул на меня, и я прикусила язык.

— Каким образом ты убьешь его? — поинтересовалась я. — Я так понимаю, дом у него — ну чисто крепость.

— Ага, но у Брэда Лоува вот тут… — он постучал бутылкой по виску, — созрело решеньице.

— Это какое?

— Сколько гранат для базуки отец дал Рагнару?

— Пятьдесят.

— Достаточно одной! — Громко захохотав, Брэд отшвырнул пустую бутылку, и откуда-то из темноты послышался звон. — Всего одной! У них сливная труба проложена в винном погребе, где они хранят все боеприпасы. Запустим гранату в трубу — и ка-а-а-а-ак бум! — весь дом… — Покачнувшись на лошадке, он взмахнул руками и надул щеки.

Я кивнула.

— А куда именно выходит труба? И ты уверен, что она прямая, — а то ведь граната просто взорвется где-нибудь посередине, и все?

— Это мы выясним. — Уверенности у него поубавилось.

Я вздохнула:

— То есть я выясню, да?

— А ты можешь?

— А кто обычно все улаживает, Брэд?

— Ты, Ивонн, — выдохнул он, и даже на карусели, в движении, я почувствовала запах спиртного, — ты улаживаешь все, на что не способны остальные. Мозги-то у них куриные.

— Дай мне четыре дня.

— Четыре? Почему…

— Потому что у меня есть один знакомый в управлении картографии и недвижимости, но сейчас он в отъезде. Я выясню, прямая ли там труба и куда именно она выходит, чтобы мы кого-нибудь другого случайно не взорвали. Идет?

— Охереть, Ивонн, и чего бы я без тебя делал?

— Это точно. А ты точно этого хочешь?

Огни вокруг внезапно погасли, шарманка зафальшивила, а карусель сбавила ход.

— Что за херня?

— Электричество кончилось, — объяснила я. — Так что… ты и впрямь хочешь его убить? Адамс, несмотря ни на что, тебя отпустил.

— Ивонн, ну ты чего, совсем охренела, неужто не ясно? Как раз это больше всего и бесит. Я хочу… — он сглотнул, и на глазах у него блеснули пьяные слезы, — хочу, чтоб мой отец знал: я отомстил тому, кто его унизил. Папа, конечно, мудак, но я его люблю. Маму и сестру тоже, но папу… Я разочаровал его.

Наши лошадки остановились, причем Брэд оказался ниже меня, поэтому я смотрела на него сверху вниз. Он выпрямился:

— Но если я взорву эту их крепость и сделаю то, чего у него не получилось, до него наконец дойдет, на что я способен. Поняла?

Хлопок, радостные вопли — и снова загорелись огни и заиграла музыка, карусель опять закрутилась, и лошадка Брэда поднялась.

В ту ночь мы все спали в доме с привидениями, и когда я проснулась и потащилась на залитую светом улицу, ко мне подошел Брэд. Он был бледным, и его явно мучило похмелье.

— По-моему, я сегодня ночью херни наговорил. — Он кинул камешек в карусель. — Забудем, ладно?

— Ты про то, чтобы Адамса взорвать? — Мне полегчало. — Ну ясен пень.

— Да нет. Я про весь этот треп про отца. Забудь. Это приказ. Просто найди эту сливную трубу, и все.

Мотоцикл наконец выехал из города и помчался по пустому шоссе. Асфальт поглощал свет — и лунный, и от моих фар. Я проехала мимо сожженного автомобиля, который стоит тут уже недели две. Обгоревший труп из-за руля тоже вытащили не сразу. Не знаю, что за история на этом закончилась, но бензиновый бак слили уже давно. Четыре дня назад Брэд попросил меня найти сливную трубу с виллы, и сегодня вечером я выполнила задание. Стрелка на индикаторе уровня бензина упала налево, эта история тоже закончилась, и осталось только, чтобы двигатель это понял. А вот и нефтяные насосы. Я сбавила скорость. Высоко в небе затарахтел вертолет, я подняла голову и увидела, как светящаяся точка двигается в сторону порта. До бойни еще было довольно далеко, когда я услышала музыку. Праздник — еще один — в самом разгаре.

Я завернула во двор и увидела, как близнецы поддерживают под руки Эрика, чувака, у которого было мое ружье. Эрик в зюзю пьян, но базуку на плече держит ровно. Похоже, целится он в ржавый фургон в паре сотен метров отсюда.

Я медленно заехала в цех. В одной раздолбанной колонке ревела «We Are the Champions» — господи, как же я ее ненавижу. Несколько человек сидели за столом и подпевали, другие, пошатываясь, танцевали под крюками. Брэд сидел в одиночестве в самом конце стола, закинув ноги на стул и сжимая в пальцах толстый косяк. На меня он посмотрел выжидающе.

Я решила не торопиться. Слезла с мотоцикла. Отряхнула брючины.

— Ты поздно, — сказал Брэд, когда я уселась рядом с ним.

— На дороге сплошные кочки, — ответила я и вспомнила то чувство, с которым ехала по упавшему на ленту-еж телу. — Я кивнула в сторону двери. — Ты видел, что близнецы и Эрик…

— Я им разрешил. Ну так что?

— Мой приятель из управления картографии дал мне чертежи. — Я расстегнула молнию на куртке и вытащила бумаги, которые Уилл Адамс отдал мне вместе с пулеметом, когда я обещала оказать ему ответную услугу. — Сливная труба прямая, достаточно сунуть внутрь базуку и выстрелить. Отверстие я нашла на холме, склон там крутой, поэтому придется полазить, но добраться туда можно так, чтобы никто не увидел.

— Шикарно! — Брэд рассмеялся. — Что сама-то думаешь?

— О чем?

— Об этой моей идее.

Я пожала плечами. Адамс ясно сказал, что советовать Брэду или влиять на его решение нельзя, надо позволить ему выбирать, свободно и беспрепятственно. Или, как сказал Адамс, настолько свободно, насколько нам в этот жизненный момент позволено выбирать. По словам Адамса, смысл в том, чтобы Брэд сам себя наказал или освободил.

— Тебе решать, — сказала я.

— Это понятно, но ты, может, знаешь, что хорошие начальники всегда спрашивают совета. А потом выбирают, следовать ему или нет.

— Я не могу ничего советовать тебе, если «Хаос» на этом ничего не теряет и не выигрывает. В этом деле, Брэд, ты должен следовать своему сердцу и разуму.

Брэд, похоже, был недоволен.

— Отлично. Я уже решил, что так и поступлю, просто хотел твое мнение узнать.

За окном раздался грохот, потом в цеху повисла тишина, кажется, будто даже «Чемпионы» на несколько секунд замолкли. На стекле заплясали блики, Эрик с близнецами радостно завопили.

— Я думал, может, на рассвете, — продолжал Брэд, — что скажешь?

— На рассвете — это неплохо.

— Ты же знаешь, нападают всегда на рассвете. Думаешь, они особенно осторожничать не станут?

— Может, и станут.

— Но ты все равно думаешь, что на рассвете лучше всего?

— На рассвете — всегда лучше всего.

Брэд кивнул. Испытующе вгляделся мне в лицо, встал и крикнул:

— «Хаос», сворачиваемся! Бутылки заткнуть, стаканы осушить! За час до рассвета выезжаем!

Наша пьяная банда встретила его слова ликованием. «Брэд! Брэд!» — принялись они скандировать чуть погодя.

Широко улыбнувшись, он поднял руки, словно одновременно просил всех умолкнуть и принимал их признание. Он выглядел радостным, даже счастливым. Таким я видела его в последний раз.

Я проснулся. Вслушался в ровное дыхание Хейди и Сэма. В каюте было по-прежнему темно, однако из-за занавески пробивался серый рассвет. Просторная каюта, предназначавшаяся Колину Лоуву, была трехкомнатной и располагалась на палубе — для меня ничего неожиданного в этом не было, а вот Хейди заплакала от радости. Я взглянул на часы. Солнце вот-вот выглянет из-за горизонта.

Хейди прильнула ко мне.

— Что случилось? — сонно прошептала она.

— Просто сон приснился.

— Какой?

— Не помню, — соврал я.

Мне снилось, будто мы — я, смеющийся Брэд и серьезная Ивонн — смотрим на горящую виллу. Брэд вдруг захохотал еще громче: он услышал крики и увидел трех человек — они вырвались из пламени и бежали к нам, к склону.

— Гори в аду, Адамс! — захлебывался от восторга Брэд.

Я повернулся к нему и спросил, видит ли он, кого сжег, но Брэд меня не видел и не слышал. Объятые пламенем фигуры приблизились к нам, самая большая прижимала к себе двух других, поменьше, и вот все они упали перед нами на колени.

— Брэд, — проговорила самая большая фигура, — сгори с нами. Сгори с нами.

И я видел, как распахнулись глаза Брэда, как приоткрылся его рот, а смех умолк.

Он обернулся ко мне — теперь он видел меня.

— Это ты, — сказал он, — ты это сделал.

— Нет, — возразил я, — я лишь дал тебе выбор. Ты решил поджечь их.

Брэд опустился на колени и обнял тех троих, чтобы огонь перекинулся и на него. Но слишком поздно: почерневшие и обугленные, они рассыпались у него в руках. Брэд уставился на усыпанную пеплом землю, погрузил в пепел руки и отчаянно закричал, когда ветер принялся понемногу развеивать прах.

— А ты не помнишь, это был хороший сон? — спросила Хейди.

Я задумался.

— Нет, — на этот раз я говорил правду, — не помню. Пойдем?..

Мы вышли на палубу. На руках я держал все еще спящего Сэма. Все вокруг было серым, море и небо неотличимы друг от друга, горизонта не было. Жизнь в одной клетке — наверное, именно так она и зародилась. Однако потом из-за горизонта показалось солнце. И, словно по волшебству, предметы вокруг обрели контуры и цвет, прямо у меня на глазах появлялась новая вселенная.

— Наш первый рассвет, — прошептал я.

— Наш первый рассвет, — повторила Хейди.

Макулятор

На тыльную сторону моей руки села муха. Я уставился на нее. Средняя продолжительность жизни мухи — двадцать восемь дней. Знает ли об этом муха? Хочется ли ей, чтобы жизнь была подлиннее? Если бы ей предложили пожить дольше, но при этом стереть все воспоминания о близких, о том, чего она успела достичь, о ее лучших днях и мгновениях, что бы она выбрала?

Времени на размышление у меня нет. Я дернул рукой, и муха взлетела.

Пришло время забыть, причем срочно.

Я сел за стол перед макулятором. Размерами и видом он смахивает на персональные компьютеры, которые когда-то, еще до войны и технологического кризиса, имелись в каждом доме. Присоединив мозг — который, в сущности, тоже представляет собой компьютер — к макулятору и воссоздав событие, лица и опыт прошлого, мы позволяем макулятору стереть конкретные воспоминания из памяти мозга, сохранив при этом все остальные.

На миг прикрыв глаза, я вслушался в монотонный гул. Возможно, его источник — вентилятор на потолке. Или звук идет из чемодана. Или это человеческая толпа на улице. Но не исключено, что это шпионские дроны, — говорят, военные до сих пор такими пользуются.

Как бы то ни было, они уже давно меня выслеживали, и я знал, что на этот раз мне не смыться, все закончится здесь, в зловонной жаркой квартире в Эль-Аюне. На потолке, между пулевыми отверстиями и щербинами от гранатных осколков, медленно вертится вентилятор. Он едва заметно разгоняет раскаленный воздух пустыни, который принес сюда сирокко, разметав марокканские занавески, тяжелые, берберские, — ими завешены окна и балконная дверь.

В углу, перед холодильником, стоит коричневый кожаный чемоданчик. В нем бомба. Когда его откроют, все взлетит на воздух, все, что мы знаем и не должны знать, исчезнет. Но прежде чем это случится, содержимое чемодана должно перевариться, каждая клеточка мозга должна погаснуть и отрастить крылья. Лишь тогда придет время великого побега. А перед этим я должен все забыть.

Но сперва мне надо вспомнить, вызвать воспоминания, который потом сотрутся.

Белое лицо на экране макулятора выглядит маской из греческой трагедии. Глядя на мое собственное отражение, я пытаюсь не моргать и наклоняю голову так, чтобы мои зрачки совпали с отверстиями в маске. Все следы, которые прямыми или окольными путями могут вывести их на формулу, следует стереть. Я пытаюсь сосредоточиться, потому что знаю, что сейчас вспомню только это, то, что нужно стереть. Все остальное они восстановят из моего мозга даже после моей смерти. И я также знаю, что воспоминания стираются лучше всего, если задавать их макулятору в хронологическом порядке: тогда они утянут за собой и ассоциации. «Представь, что чистишь рыбу, — говорил сержант, инструктируя нашу научную группу, — только рыба — это ты сам и есть».

Ладно. Сперва сама идея.

Идея

Она пришла ко мне посреди ночи. Я проснулся, под боком у меня спала моя жена Клара, а мне понадобилось помочиться. Я встал, стараясь не разбудить Клару, и прошел в туалет. Мы жили на Райнерштрассе, в той части города, где по-прежнему есть водопровод и электричество. На улице шел дождь. Это я знаю, потому что, не будь тогда дождя, я запомнил бы. Когда я в полусне собрался помочиться, то заметил, что у меня эрекция. Я попытался вспомнить, что именно мне снилось, но не вспомнил ничего способного вызвать сексуальное возбуждение. Мой мозг ученого лишь машинально отметил, что тело у меня вырабатывает оксид азота и норадреналин. Пока я там стоял, мысли потекли дальше и породили новый сон. Я умер, и мое состояние соответствует тому, которое сразу после Великой войны у повешенных и называли ангельской похотью. Будучи студентом-медиком, я узнал, что ангельская похоть, иначе говоря, тот факт, что у повешенных предателей-конфедератов случалась эрекция, имеет простое физиологическое, а не химическое объяснение. Веревка давит на мозжечок, и это технически вызывает приапизм. Тот, кто придумал название «ангельская похоть», видно, забавлялся мыслью, будто в смерти тоже имеется наслаждение и радость, возможно даже облегчение. Но такая гипотеза — лишь забава. Смерть, как бы то ни было, тяжела. Она враг, который идет по нашему следу, и хотя мы посвящаем нашу жизнь тому, чтобы убежать от него, рано или поздно он отыщет нас — это вопрос времени.

Причина, по которой мои мысли в ту ночь крутились вокруг связи между желанием и гибелью, движением и смертью, была очевидна. Наша исследовательская группа уже долго трудилась над разработкой лекарств против аидита, смертельного заболевания, передающегося половым путем и поразившего человечество прямо перед войной. Оно в разы сократило население Африки и теперь добралось до нас, а также до Западной и Восточной конфедераций, подобно тому как почти столетие назад это произошло с ВИЧ-инфекциями. Нам удалось продлить жизнь некоторым пациентам благодаря лекарству АИД1, и среди отдельных групп пациентов мы сократили смертность, однако в целом она по-прежнему составляла девяносто процентов, и шла работа над новой, как мы надеялись, улучшенной версией лекарства — его назвали АИД2. Мы также изучали и механизм распространения заболевания. Неудивительно, что люди с частыми сексуальными контактами и постоянной сменой сексуальных партнеров сильнее подвержены заражению аидитом, чем все остальные. Только когда я стал анализировать колонки цифр, меня поразило еще кое-что, в высшей степени странное.

Мы собрали данные, касающиеся небольшой группы умерших, которую составляли проститутки и порноактеры. Некоторые из них умерли от аидита, другие — по иным причинам. Мы же искали признаки того, что смертность и опасность заражения на протяжении длительного времени меняются. Дело не только в том, что бактерия аидита приобрела устойчивость к медикаментам, — она, как и все живое, пытающееся продлить себе существование, стала запускать стратегии самосохранения. Как уже сказано, смертность от аидита составляет более девяноста процентов, поэтому я немало удивился, увидев, что у представителей нашей выборки — а у нас имелись все основания полагать, что секс у них бывает чаще, чем у населения в среднем, — средняя продолжительность жизни тоже выше. Учитывая повышенный риск заражения аидитом и нездоровый образ жизни многих проституток, можно было бы ожидать, что живут они не больше, а меньше.

Сейчас ученые нередко усматривают загадочные связи и закономерности в изучаемом материале, чаще всего совершенно не связанные с гипотезой, достоверность которой они проверяют. За подобный научный подход многих вполне оправданно высмеивают. Допустим, что мы, бросая кубик, считаем, будто способны силой мысли заставить его выпасть на четверку. Если при этом кубик много раз выпадет на пятерку, соблазнительно заявить, что исходной нашей целью было проверить склонность кубика выпадать на число, на единицу больше задуманного, однако с точки зрения научной этики это шарлатанство. Вот вам правило: проверяйте то, что собирались, отвечайте на заданный вопрос. Каждый ответ можно исказить и поменять вопрос так, чтобы подогнать под него ответ и тем самым продемонстрировать удивительный прорыв в совершенно иной сфере. Именно это я в ту ночь и сделал. Размышляя про оксид азота и норадреналин, я, полусонный, но тем не менее трезвомыслящий, разглядел взаимосвязь. Взаимосвязь, от которой — это я знал — отмахнуться не получится, хоть она и представляла собой классическую ловушку. Я также знал, что никому не расскажу о научном грехе, который вот-вот совершу.

Я спустил воду и прошел в гостиную. Стекающий по окну дождь отмывал свет последнего уцелевшего на Райнерштрассе фонаря. Свет этот падал на фотографию моего брата Юргена на стене, на висящее над камином ружье для охоты на слонов и на ручку, которую Клара подарила мне на сорокалетие. Я схватил ручку, отыскал лист бумаги и принялся записывать мои дикие соображения. После я тихо вернулся в кровать, где в блаженном неведении спала Клара. Я посмотрел на ее мягкие черты, на все еще красивое, но чересчур быстро стареющее лицо и перевел будильник на полтора часа раньше.

Отперев на следующее утро лабораторию, я, явившийся первым, тотчас же бросился тщательно изучать статистику, чтобы проверить мою гипотезу.

Гипотеза

Спустя три месяца после той ночи, когда была выявлена связь между сексом и продолжительностью жизни, я сидел в кабинете моего непосредственного начальника, управляющего директора «Антойл мед» Людвига Копфера. Почти не перебивая, он слушал меня два часа. А сейчас скрестил на груди руки и смотрел поверх очков. Очки он носил без дужек, такие, что держатся лишь на носу.

— Поправьте, если я ошибаюсь, — по обыкновению, начал он. Это вовсе не означало, что его действительно разрешается поправлять. — Но основная мысль заключается в том, что сочетание оксида азота и норадреналина может отсрочить старость и действовать в качестве профилактики заболеваний. И происходит это на клеточном уровне. И в теории это сочетание способно полностью остановить процесс старения.

— Как известно, при сексуальном возбуждении оксид азота воздействует на кровеносные сосуды в мужских и женских гениталиях, однако оксид азота задействуется также и в иммунной системе. Процесс старения тормозится за счет его сочетания с норадреналином и некоторыми другими веществами. И я не нашел никаких причин полагать, будто верное соотношение всех компонентов не способно остановить этот процесс полностью.

— Вы о… — он перешел на шепот, — о бессмертии?

Я кашлянул.

— Я о том, что тело не разрушается процессом старения и не умирает от самых невинных недугов. Существует множество других способов умереть.

— Бессмертие, — повторил Копфер, словно не слыша меня. Он откинулся на высокую спинку кресла и задумчиво посмотрел в окно. — Поиски святого Грааля.

Мы долго молчали. За окном из фабричных труб Дюссельдорфа беззвучно валил дым. Даже удивительно, что пятьдесят лет назад они едва не исчезли. Наконец Копфер заговорил:

— Вы хоть понимаете, о чем просите, господин Ясон?

— Да, — ответил я.

— Вы рискуете опозорить всю нашу корпорацию.

— Это я осознаю.

— А если я скажу «нет»?

— Тогда я уволюсь и передам материал кому-нибудь из наших конкурентов.

— Вы не имеете права. Данные, на которых вы основываетесь, являются собственностью «Антойл мед», и мы подадим в суд и на вас, и на компанию, в которую вы обратитесь.

— Разумеется, я не стану использовать наши данные, я соберу другие. И теперь, когда я знаю, чего ищу, искать будет проще. А идею у меня не отнять, она вот тут. — Я постучал пальцем по виску.

Копфер промычал нечто нечленораздельное, а после громко застонал:

— Но вечная жизнь! Господи, господин Ясон…

Такая игра слов получилась у него случайно, и тем не менее я улыбнулся.

— Разумеется, чтобы доказать мою правоту, потребуются годы исследований, но готов поручиться моей карьерой и добрым именем, что так оно и есть.

— Ну конечно, и, если вы правы, вас ждет Нобелевская премия по медицине или биологии, а скорее всего, в обеих отраслях науки. Если же вы ошибаетесь, то просто начнете заново. А для корпорации…

— Если я прав, стоимость компании возрастет в сотни раз. Или даже в тысячи. Это означает, что, даже если вероятность моей правоты составляет два промилле, вложиться в мою идею будет экономически выгодно.

— Для семейства Эггер и других акционеров это, возможно, и представляет интерес, но рисковать таким образом рабочими местами…

— Рабочими местами придется рисковать намного сильнее, если развитием препарата займется кто-нибудь из конкурентов. Этот препарат заменит от шестидесяти до семидесяти процентов других лекарств, следовательно, вся отрасль превратится в бойню. Вопрос лишь в том, в каком месте этой бойни вы захотите находиться, господин Копфер.

У Копфера имелась привычка тереть ладонями свои седые кудри — размышляя, он всегда так делал, словно возникающий при трении электрический заряд приводил в действие его мозг. Вот и сейчас то же самое.

— Если… — простонал он, — если я предоставлю вам ресурсы, о которых вы просите, работа должна проводиться в совершеннейшей тайне. Никто не должен знать, над чем вы работаете, даже супруги.

— Это я понимаю.

— Я переговорю с Даниэлем Эггером, и пускай решает, захочет он сообщать обо всем другим членам правления или нет. А пока этот разговор должен остаться между нами, господин Ясон.

— Разумеется.

Через четыре дня меня снова вызвали в кабинет Копфера.

— Мы с Эггером приняли решение пока не обнародовать информацию об этом исследовании, — сказал Копфер, — в том числе и внутри компании. Чем меньше людей знает, тем лучше. В бухгалтерии такой высокобюджетный проект скрыть невозможно, поэтому необходимо сделать вид, будто цель исследования иная.

— Ясно.

— Сообщим, что вы осуществляете углубленное изучение аидита, и из практических соображений перенесем работу в Африку.

— В Африку?

— У компании есть здание в Эль-Аюне, в Испанской Сахаре. Не на виду, промышленных шпионов там нет, и любопытные журналисты тоже не доберутся. А обоснуем тем, что так исследовательская группа будет располагаться ближе к источнику данных.

— Понимаю. Как в Манхэттенском проекте — множество светлых голов в пустыне.

— Да, — он посмотрел в окно, — с той лишь разницей, что целью Манхэттенского проекта было создание бомбы, способной истребить человечество. А у нашего проекта… — он повернулся ко мне, — цель противоположная.

Бомба

Каждый раз, когда ветер колышет занавески, в комнату проникает запах дизеля, а на полу появляются полоски белого света. Последний электромобиль уже много лет назад отправился на свалку, и в Сахаре расконсервировали нефтяные скважины. Где-то вдалеке завыла сирена — может, это «скорая помощь», или полицейские, или военный автомобиль. Два выстрела, один за другим. Ответный огонь, или обе пули выпущены из одного ствола где-нибудь у дорожного кордона? Будем надеяться, что это колонисты охотятся на герилью или наоборот, а меня все это не касается.

Эль-Аюн всегда задает много вопросов, а ответов у него меньше.

Часы у меня на запястье тикали. Подарок от Клары на день нашей свадьбы. Я знаю, что они отстают, но все равно недостаточно.

Спустя три месяца после того, как главы нашей корпорации приняли окончательное решение, я, двадцать два ученых и три трейлера с лабораторным оборудованием заняли свое место в Эль-Аюне. Для несведущих проект назывался АИД2, но между собой мы называли его «Анх». Хотя ученые привыкли подписывать обязательство о неразглашении тайны и никто из участников проекта не знал больше положенного ему, я понимал, что они догадываются: вздумай они продать информацию о проекте кому-нибудь из наших конкурентов, и цену им предложат весьма привлекательную. По этой причине я, воспользовавшись связями Даниэля Эггера, председателя совета директоров и полковника в отставке, раздобыл макулятор памяти. Мы привезли его с собой, и каждый из участников письменно подтвердил свое согласие на уничтожение памяти после того, как они представят свой последний научный отчет. Макулятор памяти был сконструирован во время Великой войны, когда военные получили единоличное право на разработку и использование технологий выше третьей степени, и применялся офицерами, обладающими информацией, которая больше им не требовалась, но которую враг мог использовать в своих интересах, если офицера взяли бы в плен. На тот случай, если офицеры выдержат пытку или, выполняя приказ, примут пилюлю с цианидом, враги нашей российско-европейской конфедерации придумали «Экзор» — устройство, вскрывающее память, даже когда мозг мертв и физически разрушен. Макулятор памяти против «Экзора» — словно наглядное воплощение технологической войны, действие и противодействие, которые привели мир к разрухе и к тому, что после войны технологии в гражданской жизни попали под запрет. Нам, медикам, время от времени разрешается использовать макулятор памяти для того, чтобы стирать воспоминания у пациентов, переживших психическую травму, но в этих случаях пациентами бывают разве что представители элиты.

Научная работа одновременно похожа на стройку и кино: ее никогда не заканчивают вовремя и она никогда не укладывается в бюджет. Однако с «Анхом» дела обстояли иначе.

Объясняется это в основном тем, что я, будучи руководителем проекта, оказавшись на перепутье, принял рисковое решение о том, в каком направлении двигаться, и бросил все ресурсы на работу лишь в одном направлении. Если бы этот путь оказался тупиковым, проект рухнул бы. Мой помощник Бернард Юханссон, единственный, кроме меня, знавший о целях проекта, пришел в недоумение и спросил:

— Ральф, куда мы торопимся?

Он считал, что нам следует разделиться на группы и прорабатывать разные направления по примеру Манхэттенского проекта, и был прав: у нас хватало сотрудников, денег и времени. У них всего этого хватало. О том, что у меня время поджимает, я с Юханссоном делиться не стал. Чем я с ним поделился, так это эйфорией, когда мы поняли, что создали его. Препарат. Наше наивысшее достижение.

Это оказалось — как бывает, когда ответ уже знаешь, — на удивление просто. Но в то же время и сложно, потому что требовало нового способа мышления. Эволюцией решено, что биологические виды живут, производя на свет новых, более здоровых и приспособленных индивидов, старые же списываются и умирают. Но если обновление клеток в существующем индивиде поддерживает также способность к обучению, ничто не мешает индивиду снова и снова воспроизводить самого себя. Новорожденного ребенка всему учат с нуля, однако, возрождаясь, индивид не утрачивает уже однажды приобретенного опыта, а это дает ему огромное преимущество в борьбе за существование. Тогда почему же подобного биологического вида до сих пор не существует? По-моему, ответ заключается в том, что развитие вида, достаточно умного, чтобы разрешить подобную загадку, занимает немало времени, но так как все загадки рано или поздно будут разгаданы, мы — то есть природа — уже давно к этому шли. Умом нас наделяет природа, инстинктом выживания нас тоже наделяет природа, следовательно, вечная жизнь — изобретение природы.

По крайней мере, именно в этом я и пытался убедить самого себя, когда однажды холодным эль-аюнским утром, в шесть часов, оторвался от микроскопа и, посмотрев на Бернарда Юханссона, прошептал:

— Мы его нашли.

И задушил вопрос «Что же мы наделали?».

Мы отдернули занавески и посмотрели на пустыню. Глядя на красный дрожащий диск, выступающий над горизонтом, Юханссон сказал, что это начало — начало нового дня для человечества. Я же думал, что солнце, наверное, похоже на облако от первых испытаний атомной бомбы в Нью-Мексико в 1945 году.

— Нобелевская премия, — обрадовался Юханссон.

Возможно. Наверняка. Однако новая жизнь человечества моей целью не была.

В спешке мы собрали лабораторное оборудование, хотя кое-что, в частности макулятор, все же оставили, взяли с собой мышей и вернулись домой, в Европу.

Мыши

— Это, — проговорил я в темноту, — двадцать африканских карликовых мышей, которые участвовали в эксперименте.

Я поменял картинки в диапроекторе, и на экране появилась новая фотография.

— В начале опыта возраст каждой из них составлял один год, что соответствует средней продолжительности жизни карликовой мыши. Десяти мышам мы сделали инъекции. Спустя два месяца они были по-прежнему живы, а десять мышей, которым инъекции сделаны не были, умерли.

В темноте послышалось покашливание. В комнате для совещаний мы с Копфером были одни, остальные одиннадцать стульев стояли пустыми. Однако он уселся чуть поодаль.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, Ясон. Но ведь все сводится к химической формуле, верно? Довольно длинной, да, и тем не менее обычной формуле.

— Эта формула состоит из ста пятнадцати символов, — сообщил я.

— И хранится она не на бумаге и не в компьютере, а… — судя по движениям, которые я разглядел в темноте, он постучал указательным пальцем по виску, — у вас в голове.

— Все воспоминания, связанные с участием в проекте в Эль-Аюне, уничтожены, включая память тех, кто не имел доступа к информации чрезвычайной секретности. То есть у всех, кроме меня, Бернарда Юханссона и Мелиссы Ворт.

— Мелиссы?..

— Ворт. Заведующей лабораторией.

— Ясно. Но я надеюсь, вы понимаете, что правление не поставит под угрозу существование всей корпорации только потому, что вам посчастливилось на два месяца продлить жизнь нескольким мышам.

— Они по-прежнему живы, — сказал я, — по человеческим меркам им уже больше ста пятидесяти лет. Всем десяти.

— Или потому, что вы вдруг забыли формулу или погибли в автокатастрофе. Мы не сохранили подробный протокол работы, а это довольно странно.

— Мы все сохранили, Копфер. Я предоставил письменное разрешение применить в случае моей смерти восстановитель биологической памяти.

Он фыркнул:

— Восстановителей биологической памяти больше не существует.

— Один существует.

— «Экзор»? — Он снова фыркнул. — Вы хоть в курсе, сколько стоит им воспользоваться? И известно ли вам, сколько времени займет сканирование мозга взрослого человека?

— Да, и мне известно, что, по слухам, такой восстановитель ржавеет где-то в руинах Парижа, однако он действует, а в армии найдутся специалисты, способные им управлять. Главное — получить мой мозг, и тогда в его недрах вы отыщете и формулу. Вам даже весь мозг и не понадобится, насколько я понимаю, достаточно фрагмента.

Что-то пробурчав, Людвиг Копфер поднял руку. Циферблат его часов светился зеленым. Копфер принадлежал к тем, кто снова приобрел пристрастие к часам, цифры на которых нарисованы краской, содержащей радий, — в 1960-х такие часы запретили. К сожалению, технология, позволяющая часам светиться, но при этом лишающая их канцерогенности, давно утеряна.

— Ладно, Ральф. Посмотрим, что скажут члены правления. Я позвоню вам после совещания.

В одиннадцать вечера мы с Кларой сидели на диване, пили белый чай и смотрели по телевизору «Титаник». Корабль, затонувший более ста пятидесяти лет назад, по-прежнему лежит на дне морском — это и впрямь странно. И еще более странно, что были времена, когда люди снимали фильмы, подобные этому. Да, в былые времена человечество воспринимало прогресс в области технологий, знаний и цивилизации как данность. В то время никто не думал, что искусство производить бетон забылось еще в Средневековье.

Клара вытерла слезу — с ней такое каждый раз случалось, — когда Леонардо Ди Каприо в последний раз целует Кейт Уинслет. Клара объяснила мне, что плачет, оттого что они едва познакомились, едва обрели любовь всей своей жизни, но им были дарованы лишь эти несколько дней и часов на пути к неизбежной катастрофе.

Клара вошла в мою жизнь и наш дом, когда мне было восемнадцать. Мой брат Юрген, на три года старше меня, — вот кто привел и представил нашей семье ее, свою девушку. У Клары были светлые кудряшки, жизнерадостный нрав и улыбка, способная растрогать камни. Вежливая, отзывчивая, чуткая, смешливая. Совсем скоро в нее влюбилась вся семья. Но разумеется, не так, как я. Клара обладала обаянием невинности, в ней напрочь отсутствовала всякая скрытность, и тем не менее порой я замечал в глубине сияющих голубых глаз некую темную страсть. Однако я не осмеливался думать, будто я имею какое-то отношение к этой страсти. Во-первых, я был младшим братом, во-вторых, я не относился к числу тех, кто пробуждает в женщинах подобные чувства. Исключение составляли несколько коллег — впрочем, их, как мне кажется, привлекал определенный ум и невозмутимость, возможно, способность к самоиронии и почти самоуничижительное стремление помочь. Как бы то ни было, на протяжении всей супружеской жизни моего брата и Клары мы с ней строго придерживались отведенных нам ролей деверя и невестки. Тридцать лет я скрывал мою неугасающую страсть. И Клара тоже. Узнав, что им с Юргеном не суждено иметь детей, я проявлял участие, а когда Юрген заболел, я изображал преувеличенное отчаяние. Всего десятью годами ранее обществу было доступно лекарство, которое могло бы исцелить Юргена, и я знаю, что благодаря связям в среде медиков я вполне способен был — пускай и незаконными методами — достать какой-нибудь препарат из старых запасов, которые хранятся для знаменитых политиков, ученых и военных. Однако я даже попытки не сделал, оправдав перед самим собой собственное бездействие тем, что, помимо риска угодить в тюрьму, с моей стороны безнравственно и эгоистично заботиться о своих родных, жертвуя при этом людьми, играющими намного более важную роль в нашем обществе.

Дни, недели, а потом и месяцы после смерти Юргена я не отходил от Клары. Мы все делали вместе. Ели, читали, ходили в кино и на прогулки. Мы ездили в Вену и Будапешт, где ходили в рестораны, кафе и музеи, в том числе и технологические музеи, где знакомишься с наивной верой прошлых поколений в то, что развитие движется лишь в одном направлении. Ночами мы бродили по выложенным брусчаткой улочкам этих городов и болтали обо всем и ни о чем. Нам обоим вскоре должно было исполниться по пятьдесят лет, однако мои волосы оставались темными, а вот светлая шевелюра Клары поседела, живая улыбка и блестящие глаза были закованы в сетку морщин. Я объяснял эти ранние признаки старения скорбью по усопшему супругу.

Как-то раз, возвращаясь домой из такого путешествия, мы стояли вдвоем на носу речного парохода, и я впервые признался Кларе в своих чувствах к ней. В том, что чувства эти со мной всегда. Клара же ответила, что всегда это знала и что чувства эти взаимны. Целуя ее, я трепетал от счастья, к которому, однако же, примешивалась удивительная печаль. Печаль оттого, что это счастье мы искали тридцать лет, то есть почти половину средней продолжительности жизни гражданина российско-европейской конфедерации.

К тому моменту со смерти Юргена уже прошло четыре года, однако же ради родных мы подождали еще год и лишь потом скрепили наши узы браком.

Я был счастлив так, как только бывает счастлив мужчина, хотя мое исследование теломер — белых концевых участков хромосом, вероятно определяющих наибольшую продолжительность человеческой жизни, — похоже, застопорилось. Возможно, уходить из лаборатории пораньше меня заставили разочарование в работе и в то же время радость оттого, что мы с Кларой вместе. Или, может, у меня имелось предчувствие и я узнал в Кларе некоторые из симптомов: в наших исследованиях участвовали дети, страдающие синдромом Хатчинсона — Гилфорда, так называемой прогерией, или преждевременным старением. Однако я отгонял эту мысль, такой синдром генетически обусловлен, а значит, проявляется с самого детства.

Вскоре Клара, жаловавшаяся на боль в ногах, обратилась к врачу, а вернувшись домой, рассказала, что врач, который ее обследовал, поинтересовался, действительно ли ей всего сорок девять. Тогда я связался с этим врачом, и он подтвердил, что думал, будто рентгеновские снимки принадлежат восьмидесятилетней женщине.

Я отправил Клару к специалисту, где ей диагностировали синдром Вернера — это тоже преждевременное старение, но наступающее во взрослом возрасте. По мнению специалиста, Кларе оставалось пять лет до того, как она умрет от старости в пятидесятичетырехлетнем возрасте.

Клара отнеслась к этой новости с пониманием.

В отличие от меня.

— Сколько нам отмерено, столько и проживем, — успокаивала она меня, хотя я не мог сдержать слез. — Времени осталось не много, зато это самое лучшее время, верно?

Чтобы быть вместе с Кларой, я уволился с работы, но спустя пару месяцев передумал. Моя специальность — это исследования продолжительности жизни, значит я вполне способен хоть что-то предпринять, по крайней мере не сидеть сложа руки, глядя, как моя любимая умирает у меня на глазах. И я взялся за работу с бо́льшим рвением, чем когда бы то ни было: я был охотником и добычей одновременно. Но потом руководство компании решило, что времена сейчас непростые и вкладываться разумнее в то, что принесет результаты в обозримом будущем, поэтому меня переориентировали на исследование аидита.

О своем открытии Кларе я не рассказывал — она, как и родственники остальных ученых, полагала, будто в Африку я отправился искать лекарство от этого венерического заболевания. Сейчас же она радовалась моему возвращению, мы сидели на диване и смотрели, как тонет непотопляемый корабль, а я украдкой поглядывал на Клару. Наблюдал, как она подносит к губам чашку чая, что я заварил для нее, и смахивает со своих прекрасных голубых глаз слезы.

В прихожей зазвонил телефон.

Я вышел и снял трубку.

— Члены правления согласны продолжать исследования… — раздался в трубке голос Копфера.

Я вдохнул, почувствовав, что до этого боялся дышать.

— …но на определенных условиях.

— Каких?

— Они говорят, что медицинская комиссия должна получить описание состава препарата, причем письменное. В противном случае одобрения мы не дождемся, и эксперименты с участием людей нам разрешат лишь через много лет. Учитывая объемы инвестиций, нестабильность и далекие перспективы коммерческой продажи препарата…

— Они хотят, чтобы я предоставил им формулу?

— Да.

Я посмотрел на Клару. Она склонилась над чашкой чая. Хотя нет, это самообман, Клара теперь всегда сутулилась. Величавая осанка Клары стала достоянием прошлого.

— А если воздействие препарата на человека уже доказано? — спросил я.

— Вы о чем?

— Что, если я уже сейчас могу предоставить доказательства, что препарат останавливает человеческое старение?

Я услышал на другом конце трубки дыхание Копфера.

— Вы и правда можете их предоставить?

Клара отставила чашку. Она обожала мой чай — особенно тот новый сорт, который я привез из Африки.

— Скоро предоставлю, — пообещал я и положил трубку.

На улице раздаются громкие сердитые голоса — слова испанские, арабские, берберские. Но думать об этом сейчас я не в силах. Может, надо было захватить с собой ружье, снова висящее без применения над камином? Нет, я здесь один, защититься мне все равно не удастся, и ускользнуть тоже. Людям хочется жить, чего бы это им ни стоило. Это они так думают. Потому что они не знают, во что им это обойдется и какие последствия их ждут. Жужжание в чемодане тоже будто бы стало громче, злее, напористее. Тик-так, бегут секунды, трость приближается. Все, что они способны захватить, надо уничтожить. Тактика выжженной земли. Не только ради Клары. Или ради меня. Ради всего человечества. Мне стыдно, но мое предательство — единственный достойный поступок, который я совершил за всю жизнь.

Предательство

Копфер по-прежнему требовал предоставить формулу и ссылался на правление, которое якобы давило на него. Однако я напирал на то, что кто-нибудь, захотев разбогатеть, перепродаст формулу нашим конкурентам.

— Ральф, давать такие оценки не в вашей компетенции.

— Может, и нет, но я все же возьму на себя смелость.

— Я в том смысле, что вам не дано такого права. Ваша обязанность…

— Моя обязанность касается Бога и человечества, Людвиг, — я видел, как Копфер подпрыгнул, когда я назвал его по имени, — не компании «Антойл мед». И даже не корпорации «РЕК». Это открытие больше, чем какая-то корпорация или даже целая страна. Первые обладатели этой формулы попытаются наложить на нее монополию и использовать в политических интересах. Единственная организация, которой я мог бы доверить формулу, — это Организация Объединенных Наций, существуй она и по сей день. Я скорее умру, чем поделюсь ею.

Копфер долго смотрел на меня, но потом встал и вышел.

Я долго смотрел ему вслед, и меня трясло.

В глазах его было нечто скорбное, почти страдальческое, такими же глазами смотрели на нас врачи, приносившие нам анализ крови. В ответ они слышали, что их пациент страдает от аидита.

Я регулярно брал у Клары анализы крови и мягких тканей, а ей врал, будто отправляю их одному коллеге, который работает над препаратом против синдрома Вернера. В лаборатории я убеждался, что препарат оказывает на человека то же воздействие, что и на мышей: старение не просто замедлялось, оно, судя по всему, вообще прекращалось.

Однако у препарата имелся и побочный эффект, который у мышей мы обнаружили далеко не сразу. Мелисса сообщала, что мыши сделались более неподвижными, что они перестали заглядывать в общую клетку и кажутся апатичными. Единственная живая реакция заключалась в том, что, когда мышей кормили, те скалили зубы. Не знаю, насколько африканские карликовые мыши — а если уж на то пошло, то и Клара — предрасположены к депрессиям. Некоторое время мне казалось, будто ее внезапные перепады настроения, апатия и безынициативность объясняются мыслями о скорой смерти. Вот только я этого не замечал, пока не стал подмешивать лекарство Кларе в чай, — и изменения нагрянули, пускай ушла на это не одна ночь, однако настолько существенные, что я решил снизить дозу. Правда, это, похоже, не помогло. Как раз наоборот — перепады настроения и тоска усилились, словно у Клары появилась зависимость от препарата. Когда я посоветовал Мелиссе давать двум подопытным мышам сокращенную дозу «Анха», она сообщила мне, что поведение их не изменилось. Повлиять на них мы смогли, лишь начав вводить антидепрессанты. И когда я подмешал тот же антидепрессант Кларе в чай, результат, к счастью, был похожим.

Однажды ко мне в кабинет вошел Даниэль Эггер, седовласый председатель правления. Семейство Эггер владеет шестьюдесятью процентами акций в «Антойл мед», а бессменный глава семьи носит твидовый костюм и кроссовки. Из рук он не выпускал трость, однако ее функции я не понимал, особенно учитывая тот факт, что походка Даниэля Эггера скорее напоминает бег, а не ходьбу.

Он уселся, обхватил ладонями блестящий набалдашник трости и уставился на меня.

— Подумать только, — начал он чуть погодя и улыбнулся, обнажив ряд зубов, таких перламутрово-белых, будто они и сделаны из перламутра, — мозг сидящего передо мной человека хранит ответ на вопрос, которым человечество задавалось испокон веку. Как избежать смерти.

— Возможно, — согласился я.

— Но самое удивительное не это, господин Ясон, — вытащив носовой платок, Эггер принялся протирать набалдашник, вырезанный, видимо, из слоновой кости, — самое удивительное — это что вы, ученый, исследователь, хотите предать важнейший принцип науки. Принцип этот заключается в том, что знаниями необходимо делиться.

— По-вашему, Оппенгеймеру и его коллегам, ядерным физикам, следовало поделиться знаниями с Гитлером и Сталиным?

— По крайней мере, Оппенгеймер поделился ими со своим начальником, президентом Западной конфедерации. И ваш долг — последовать его примеру, Ясон. Правление этой корпорации выделило вам средства на этот проект и платило зарплату. Ваше открытие — это наша собственность.

— Мой долг перед…

— Богом и человечеством. Копфер говорит, что именно так вы и сказали.

— Эту формулу я не унесу с собой в могилу. Я передам ее вам. Когда придет время.

— Время… — Эггер убрал платок во внутренний карман пиджака, — может прийти раньше, чем вы думаете, Ясон.

Я вдруг заметил, что в коридоре, возле моего кабинета, стоят двое здоровяков в костюмах, которые им явно малы.

Я кашлянул.

— Вы мне угрожаете, господин Эггер?

Эггер бесстрастно посмотрел на меня:

— По словам Копфера, ради сохранения этой тайны вы готовы умереть.

— Разумеется, я боюсь, что это открытие, попав в чужие руки, может послужить не во благо, а во вред. Три мировые войны, господин Эггер, были развязаны и по менее значимым поводам. Одна жизнь — не так уж и много.

Эггер вздохнул:

— Бог и мученик. Крайние противоположности, и все же оба — излюбленные человеческие роли. И вы, Ясон, пытаетесь сыграть сразу обе. Это несправедливо. Разрешаю вам сыграть Бога, но роль мученика отдадим другому.

— О чем это вы? — В голове у меня мелькнула неприятная догадка.

Он улыбнулся:

— По-моему, на роль мученицы прекрасно подходит Клара Ясон.

Во рту у меня пересохло.

— Что вы такое говорите?

— Если предыдущий Бог пожертвовал своим Сыном во имя спасения человечества, то что вам стоит пожертвовать женой? А?

— Я по-прежнему не понимаю…

— Понимаете. — Эггер показал на набалдашник. — Вам известно, что это? Нет, вряд ли. Это кость черного носорога. Черные носороги…

— Я видел фотографии.

— Вымерли. Это кость последнего. Трость досталась мне по наследству от дедушки, у которого с ногами тоже все было отлично. Для него, как и для меня, эта трость служила напоминанием о том, что ничто в мире не вечно, все исчезнет, как бы то ни было. Или, как говорили евреи — по крайней мере, те, что жили в Штатах, — this too shall pass[1]. Сейчас, когда смерть не обязательно настигнет любого из нас, еще досаднее преждевременная смерть, поражающая нас самих или тех, с кем мы собирались провести всю жизнь.

В его серых глазах блеснул лед.

— Формула, Ясон. Здесь и сейчас. А если нет, то сегодня вечером, вернувшись на Райнерштрассе, своей супруги вы не найдете. И когда наконец вы ее отыщете — если отыщете, — то распятой на кресте. И это не фигура речи. Вы найдете ее в лесу, с руками и ногами, прибитыми к кресту, с терновым венцом на голове, все как по книжке, разве что без воскрешения на третий день. Так что скажешь, Господь?

Я сглотнул. И посмотрел на него. Так игрок в покер смотрит на противника, который пошел ва-банк. Блефует? Мне было сложно поверить, что Даниэль Эггер, один из наиболее уважаемых граждан нашего города, настоящий столп общества, жонглирует угрозами, достойными мафиози. С другой стороны, во время войны он служил офицером, а ведь альфа-самцов и альфа-самок отличает от остальных именно стремление преступать границы дозволенного, верно?

Покорно кивнув, я достал из ящика лист бумаги и начал записывать.

Почти четыре минуты ушло у меня на то, чтобы написать формулу на языке химических кодов, который сводит весь мир к веществам, молекулярным связям, давлению и температурам.

Я протянул ему листок.

Он пробежался глазами по строчкам:

— Священные письмена. А это что? — Он показал на заголовок, символ, похожий на букву Т с петелькой сверху.

— Иероглиф «анх». В древние времена египтяне обозначали им вечную жизнь.

— Изящно, — похвалил он.

Бережно сложив листок, он убрал его во внутренний карман пиджака.

Эггер скрылся за дверью, а я проводил его взглядом. Он помахивал тростью, и та, касаясь паркета, издавала бодрое постукивание. Как секундная стрелка на часах. Обратный отсчет начался.

Скоро ли Эггер поймет, что я обманул его, я не знал. Даже мои собственные коллеги не сразу раскусили бы подвох, увидев формулу на листке, который я отдал Эггеру, ведь они были посвящены в тайну лишь частично. Однако пройдет время — они, разумеется, сложат два и два и догадаются, что четыре с этой формулой у них никак не получится.

Я неделю искал место, где спрятать Клару.

Будучи студентом, я как-то вместе с однокурсниками ездил в ознакомительную поездку в психиатрическую лечебницу. В этом месте наши представления о преисподней перекликались с ночными кошмарами и галлюцинациями пациентов. Темные коридоры воняли средством для дезинфекции и испражнениями, из-за закрытых дверей раздавались душераздирающие крики и стоны. Когда я заглянул в окошки, через которые пациентам давали еду, то увидел бледные лица с пустыми, полными ужаса взглядами, которые, будто заколдованные, смотрели во тьму и сумятицу собственной души. Сотрудник, сопровождавший нас в лечебнице, по нашим испуганным лицам догадался, о чем мы думаем, и объяснил, что так было не всегда и что до Великой войны у государства имелись деньги и технологии, чтобы сделать жизнь психически больных более достойной.

Именно такое место я и подыскал для Клары. Там сохраняли достоинство.

Сами себя они называли санаторием, а располагалось здание на склоне холма, откуда открывался вид на озеро. Горный воздух, чистый и прозрачный, огромные парковые территории, просторные палаты, двое медработников на каждого пациента и ежедневные беседы с психиатром. И что еще важнее, находилось это заведение на территории, которая прежде называлась Швейцарией и в которой сохранилась определенная автономия, благодаря чему у них имелись некоторые привилегии, например право на сохранение тайны. Это означало, что они не обязаны раскрывать властям или другим лицам личность своих пациентов. Разумеется, доступно это заведение было лишь представителям элиты. И лишь элита способна была заплатить требуемую сумму.

Хоть мы и скопили немного денег, долго держать там Клару у меня не хватило бы средств. Поэтому я вспомнил про наш дом на Райнерштрассе. Он принадлежал нашей семье уже много лет, и мы с Кларой его просто обожали, однако дом был большой, и в нем могла бы — нет, должна бы жить семья с детьми. Нам же с Кларой нужны разве что две комнаты да кухня. И мы сами.

— Давайте я покажу вам зал для тренировок, — предложила директриса.

— Благодарю, госпожа Чехова, но я уже достаточно увидел, — сказал я, — давайте подпишем документы. И завтра привезу вам пациентку.

Там, за окном, ветер пустыни нашептывает тайну, секретную формулу. Совсем как Клара: приникнув ко мне, она шептала мне на ухо запретные слова — слова, предназначенные только для моих ушей, формулу, открывающую ворота, заставляющую оксид азота и норадреналин бурлить. Формулу, дающую вечную жизнь. Я не хочу вспоминать другие ее слова, полные ненависти, те, что она выплевывала мне в лицо, когда я собирался отвезти ее в лечебницу. Но придется вспомнить и их. Вспомнить приступ ярости, как Клара плевала в меня, царапала стены и вопила, закатив глаза, чтобы ее выпустили. Вспомнить, как я в конце концов заставил ее принять успокоительное и усадил в машину. Но вспомнить и ее умиротворенное лицо, когда она спала на сиденье рядом. Я гнал машину до самого рассвета. На последнем крутом серпантине автомобиль едва не загорелся, и тем не менее мы добрались целыми и невредимыми. Когда я уезжал оттуда, Клара стояла на крыльце, между двумя медсестрами, готовыми в любой момент вмешаться. Но Клара не сдвинулась с места, руки ее висели плетьми, а из глаз катились крупные тяжелые слезы. И она снова и снова повторяла мое имя, оно всю дорогу отдавалось у меня в ушах. Дважды я чуть было не развернулся и не помчался забирать ее.

Все это мне необходимо вспомнить. Прокрутить в голове, чтобы воспоминания стерлись из мозга и ни единая зацепка не вывела бы на след Клары. И вспомнить надо быстро, не отклоняясь от темы, но обстоятельно — только так все, совершенно все, исчезнет. Потому что часы мои тикают все громче, тик-так, трость Даниэля Эггера приближается. И мне нужно вспомнить о визите.

Визит

Как-то поздним вечером, спустя две недели после того, как я отвез Клару в Швейцарию, в дверь позвонили.

День тогда выдался тяжелый. Мне звонила госпожа Чехова — она сообщила, что их врачи отказываются давать Кларе препарат, который я, будучи врачом Клары, оставил им и велел вводить в качестве инъекций каждый вечер. Я объяснил им, что это лекарство сдерживает синдром Вернера, однако они пришли к выводу, что именно эти инъекции и являются причиной ее психозов и что если они не прекратят давать ей это неизвестное им лекарство, то Клара всю оставшуюся жизнь проведет в застенках шизофрении.

За окном лил вечный дождь — вгрызаясь в черепицу, он миллиметр за миллиметром разъедал дом. Я уже выставил его на продажу, и на газоне даже стояла табличка о том, что дом продается, поэтому, услышав звонок в дверь, я сперва решил, что это потенциальный покупатель. И что Даниэль Эггер никак не успел бы догадаться, что формула неправильная.

Однако когда я приоткрыл дверь и увидел на крыльце Бернарда Юханссона, то понял, что ошибался и такую возможность исключать не следует.

— Ну так что? — подал он голос. С его гладкого и формой удивительно смахивающего на яйцо черепа стекали капли дождя. — Впустите меня?

Я открыл дверь, он вошел в дом, снял пальто и легонько встряхнул его. Капли упали на турецкий ковер, который Клара купила, когда мы с ней ездили в Будапешт. Я провел его в гостиную, и он уселся на диван, где прежде сидели мы с Кларой.

— Чем могу служить? — спросил я, вернувшись из кухни с чашкой чая для Бернарда.

Юханссон засмеялся:

— Господи, Ральф, к чему церемонии!

— Может, ты и прав, но давай уже по существу?

Он выпрямился. Конечно, мы могли бы сделать вид, будто это самое что ни на есть обычнейшее дело и что в пятницу вечером Бернард просто заглянул навестить старого коллегу. Однако, если учесть, что за пятнадцать лет нашего с ним знакомства ничего подобного — да и вообще ничего похожего на приятельское общение — между нами не наблюдалось, я подумал, что возможных причин для его визита две. Что он, единственный в целом мире, кто способен меньше чем за три недели разоблачить мой обман, решил предупредить меня. Или он хочет извлечь из этого выгоду.

Разумеется, правильным оказалось последнее.

— У меня к тебе деловое предложение, которое может обогатить нас обоих. — Он улыбнулся так натянуто, словно ему было так же неловко, как и мне.

Бернард рассказал, что, когда Эггер принес ему написанную мною формулу, он, обладая исчерпывающими сведениями о нашем исследовании, сперва не сомневался, что формула настоящая, в чем и заверил Эггера.

— Но когда я занялся ею более плотно, то понял, что ты поступил, как и любой другой искусный лжец: сказал почти правду. И тем не менее самых основных элементов в формуле нет, поэтому, чтобы дополнить ее или исправить ошибки, надо обладать такими знаниями, какие имеются разве что у меня.

— При всем уважении, Юханссон, в этом я сомневаюсь.

Впрочем, отрицать, что формула ложная, смысла не было. Химия — это, как ни крути, химия, а Юханссон не дурак.

Он медленно кивнул:

— Если я поеду в Шанхай и предложу Индокитаю купить эту почти готовую формулу, мне не только предоставят неограниченные ресурсы и лучшую в мире исследовательскую группу — там мне заплатят целое состояние, чтобы я разгадал для них эту загадку.

— А вдруг у тебя ничего не выйдет? Наверняка-то ты не знаешь.

— Рано или поздно мы докопаемся до ответа.

Он пригубил чай — в этом чае «Анха» не было.

— А вместе мы с тобой быстрее справимся, да и заплатят они больше. Поэтому я предлагаю партнерство. Поделим пополам.

Я рассмеялся:

— А ты не подумал, что если бы я жаждал разбогатеть, то давно уже так и сделал бы, только в одиночку?

— Да, поэтому я знаю, что пряника недостаточно, тут нужен и кнут, — с сожалением в голосе проговорил он.

Глаза его смотрели на меня по-собачьи виновато.

— Вон оно что?

— Если ты откажешься от моего предложения, то я продам информацию Индокитаю. Они обнародуют, над чем именно работают, чтобы биржевой курс подскочил, — тогда при эмиссии они скопят капитал для развития проекта. И когда информация станет достоянием общественности, я сообщу правлению «Антойл мед», что это ты сам продал формулу. Мне — в отличие от тебя, ведь ты не проявлял особого желания сотрудничать, — поверят. Возмездие Эггера будет…

Юханссон снова пригубил чай. Едва ли для пущей убедительности. По-моему, он и впрямь не отваживался на жестокость, какой требовала ситуация. Наконец он отставил чашку, словно чай ему разонравился.

— Быстрым, но не факт, что безболезненным, — закончил он.

— Ты так хорошо все продумал, Юханссон. Вот только кое-что забыл. Что, если я не боюсь умирать? Или, точнее говоря, вдруг я полагаю, что «Анх» для человечества — все равно что расщепление плутония сто пятьдесят лет назад? То есть возможность создать лучший мир, но также и возможность разрушить его за одну ночь. Ни в земной коре, ни в атмосфере не достаточно компонентов для того, чтобы изготовленного из них «Анха» хватило на всех. Кто тогда будет решать, кого одарить вечной жизнью? Кто смирится с мыслью, что решать не ему самому? Если население будет умирать лишь в результате катастроф, самоубийств и убийств, придется вводить строгие правила контроля рождаемости — иначе уже через поколение планету ждет перенаселение. И кому решать, кто именно получит право на размножение? Короче говоря, если распределением «Анха» не займется некий общемировой орган власти, то война развяжется не между конфедерациями — каждый будет за себя, все, соседи и родственники, станут биться друг с другом. Моя смерть — это капля в море. Море крови. Если я передам им формулу. Так что валяй, Юханссон, действуй.

Юханссон кивнул, как будто ему такая мысль уже приходила в голову. Или, по крайней мере, он учел, что такая мысль придет в голову мне.

— Сколько тебя помню, Ральф, ты всегда был утилитаристом. Разумеется, считать, будто человек обязан жертвовать собой ради, как говорят в Западной конфедерации, высшего блага, — идея благородная. Поэтому я всегда восхищался не только твоим умом, но еще твоим характером и способностью любить других больше, чем самого себя. Кстати, где Клара?

Я не ответил. Вообще бровью не повел. Но он, возможно, заметил, как на лбу у меня выступил пот.

— Ясно, — тихо проговорил он, — они ее найдут. И формулу тоже. Они пропустят твой мозг через «Экзор». Они высосут из тебя все.

— Чушь, — отмахнулся я.

— Правда?

Несколько секунд в гостиной слышен был лишь стук капель о вечнокоричневый газон там, на улице. «Экзором» владеет армия. По слухам, он стоит в бункере на месте древнего Лувра и его охраняет целое войско. Чтобы восстановить воспоминания, ему не нужен мозг целиком — крошечных фрагментов достаточно, чтобы воскресить всю память. С другой стороны, не исключено, что на всю процедуру потребуется год, а стоит она столько, сколько стоит энергопотребление целого города за тот же срок. Как и в научных вопросах, Юханссон был прав. Ради препарата, способного обеспечить вечную жизнь, они согласятся и на «Экзор».

Мой мозг отнесся к проблеме так, как предписывал Декарт: сперва интуитивно, затем дедуктивно. Вывод получился удручающий, и как раз поэтому — как бы странно это ни звучало — мне полегчало. Существовало лишь одно решение, это очевидно, и мне не требовалось мучить мозг сомнениями, размышлениями и уговорами.

— В прежние времена охотники нередко привозили с собой из Африки трофеи, — сказал я, поднимаясь. — Головы носорогов, зебр, львов и антилоп прибивали вот здесь, — я показал на стену над камином, — но крупных млекопитающих в Африке не осталось, поэтому я привез вот это. — Я поднял старую тяжелую винтовку для охоты на слонов, которую купил на базаре в Марракеше. — Продавец утверждал, будто из этой винтовки убили последнего слона в Африке. Мне показалось это забавным: повесить над камином не львиную голову, а винтовку. Мертвая винтовка, утратившая свою функцию, побежденная, висит на стене, на посмешище всем вокруг. Все мы умрем, но что, если перед смертью совершим что-нибудь полезное для стаи, для общества? Да, я, пожалуй, утилитарист, я верю, что мы обязаны совершать любые поступки, которые приносят человечеству больше пользы, чем вреда, хотим мы того или нет.

Я передернул затвор, и ржавый механизм нехотя послушался. Я заглянул в дуло.

— Ральф, — встревоженно начал Юханссон, — не дури, если застрелишься, пользы от этого не будет. Возможно, это проявление утилитаризма, но «Экзор» вскроет твой мозг и после того, как ты умрешь.

— Я вот о чем, — сказал я, — нравственный поступок вовсе не обязательно имеет нравственную же мотивацию. Например, вот в этом поступке я руководствуюсь собственным эгоизмом, моей любовью к жене и ненавистью к тебе.

Я навел ружье на Бернарда Юханссона, прицелился ему в голову и нажал на спусковой крючок.

Выстрел был громким, а вот отверстие во лбу Юханссона, учитывая крупный калибр пули, довольно маленькое.

— И тем не менее поступок мой очень утилитаристский.

Я обошел труп и убедился, что дивану Клары прежним никогда больше не стать.

До Испанской Сахары я добирался долго. Несколько дней я прислушивался к тихому потрескиванию, которое издавали жующие личинки, — не уверен, что звук этот доносился из чемодана, возможно, он живет в моей голове. Потом он стих. Так умолкает кофейник перед тем, как закипеть. Затем послышался тихий гул. Который становится все громче и громче. Наконец закипело. Клара, любимая моя. С лестницы доносятся голоса и тяжелый мерный топот. Они не боятся меня, знают, что у них вся власть на свете, вот только времени недостает. Времени у всех нас мало. С самого рождения мы уже начинаем умирать.

Вот мои последние мысли. Они — о письме. О мышах. Об Антоне. О решении. А теперь, Клара, я вынужден тебя покинуть.

Решение

Проснувшись на рассвете в нашей с Кларой супружеской кровати, я первым делом подумал, что мне приснился кошмар.

Вот только Клары рядом не было, а на диване в гостиной лежал труп Бернарда Юханссона.

Я всю ночь раздумывал, как поступить, и до меня в конце концов дошло, что избавиться от трупа крайне непросто. Что за исключением очевидных способов — например, выбросить тело в море или закопать его в лесу — остальные требуют действий, которые кажутся почти будничными, однако при этом удручающим образом увеличивают возможность разоблачения.

Меня тревожил не риск быть осужденным за убийство, а то, что они, не добравшись до моего мозга, пропустят через «Экзор» мозг Юханссона. Формулу целиком они не получат, однако настолько продвинутся в своих поисках, что, как верно заметил сам Юханссон, рано или поздно доберутся до правильного ответа.

Я посмотрел на часы. У меня имелись все основания полагать, что Юханссон — который был классическим закоренелым холостяком — ни с кем не поделился планами навестить меня, поэтому, очевидно, хватятся его не сразу.

Оттащив тело в ванную, я уложил его в ванну и укрыл турецким ковром из прихожей. И поехал на работу.

Я сидел в кабинете и смотрел на клавиатуру. Рядом лежала газета, где на первой странице рассказывалось о предстоящей встрече глав четырех конфедераций в Ялте. Разумеется, такая мысль уже приходила мне в голову. Я прогнал ее, но потом снова вспомнил и опять прогнал. И вот сейчас она появилась вновь, я даже вставил в пишущую машинку лист бумаги и приготовился печатать. Потому что Эггер был прав: ученого непременно тянет поделиться своими знаниями. И если «Анху» суждено стать благословением рода человеческого, произойдет это лишь одним способом: все, все без исключения получат формулу одновременно, чтобы никто из власть имущих не стал злоупотреблять этим знанием. Возможно, конечно, что война за ресурсы все равно разразится, однако если я передам формулу правителям мира, пока они все в Ялте, и они поймут, что единственная альтернатива хаосу и беспорядкам — это согласие и общие правила распределения ресурсов, то не исключено, что завершится вся эта история успешно.

Вопрос лишь в доверии к человечеству. Кьеркегор называет подобное скачком веры: нужно убедить себя в том, во что ты, принимая во внимание опыт и логическое мышление, прежде не верил. Потому что выбора не существует. Если я, ученый очень хороший, но не уникальный, наткнулся на формулу долгой и в теории вечной жизни, то и кто-нибудь еще на это тоже способен, и тут уж не важно, что я храню эту формулу в секрете. Такова теория хаоса: все, что может случиться, непременно произойдет.

Итак, один и тот же текст, четыре копии, четыре письма, адресованные главам конфедераций. Формула и объяснение того, что это такое и почему разослано всем. Наверняка мои послания дойдут до них не сразу, сейчас все иначе, не то что во времена интернета. Но мои бланки для писем и моя подпись — старший исследователь компании «Антойл мед» — сделают свое дело, и уж ученые-то с моими письмами наверняка ознакомятся. А значит, совсем скоро они поймут, что именно попало им в руки, поймут, что дело неотложное и подлежит обсуждению в Ялте.

Я стукнул по клавише. Дверь в кабинет открылась.

Когда мои подчиненные входят без стука, я имею обыкновение их отчитывать, однако, увидев встревоженное лицо Мелиссы Ворт, я понял, что она не просто забыла постучаться.

Я собрался с духом. Загадочное отсутствие Бернарда Юханссона — вот о чем она наверняка пришла сообщить мне.

— Мыши, — выпалила Мелисса, и я заметил, что на глаза у нее навернулись слезы, — они… они…

— Они — что?

— Они убивают друг дружку.

Когда мы с Мелиссой вбежали в лабораторию, остальные уже столпились вокруг одной из общих клеток, где мы держали мышей, пока те не начали проявлять признаки агрессии.

В покрывавшей пол стружке лежали шесть дохлых мышей, а четыре оставшиеся были заперты в одиночных клетках.

— Мы действовали по программе, — сказала Мелисса, — сократили до минимума инъекции, и когда во время кормления в одиночных клетках они перестали вести себя агрессивно, мы выпустили их в общую клетку, как и было решено. И тут они вцепились друг другу в горло, все сразу, будто только того и ждали. Произошло это все так быстро, что мы не успели вернуть их в клетки… — Голос Мелиссы дрогнул.

Она работала с нами с самого начала, была одной из тех, кто видел рождение чуда, кто вложил в эту работу все свое время и жизнь.

— Достаньте их оттуда, — попросил я, — и положите в холодильник.

Я вернулся в кабинет, собираясь дописать письмо главам конфедераций.

Но вместо этого я неподвижно сидел, уставившись на чистый лист и вспоминая дохлых мышей. Случившееся не особенно меня удивило. Вот только почему? Агрессия как побочное действие «Анха» — дело одно, но ведь мыши оставались агрессивными и после того, как дозу уменьшили. Способен ли препарат навсегда изменить состав мозга? И еще вопрос. У мышей проявление агрессии более или менее одинаково, для них шипеть и убивать — примерно одно и то же. Каким образом «Анх» изменит поведение человека? Поведение Клары — это отдельный случай и, разумеется, может объясняться совершенно иными факторами, да и склонности к убийству у нее не появилось. Или я ошибаюсь? Что произошло бы, не давай я ей одновременно с «Анхом» антидепрессанты?

Покраснев от фабричного дыма, солнце скатилось к крышам домов, а я по-прежнему не написал письмо. Вместо этого я принялся просматривать наши исследовательские материалы. Может ли «Анх» содержать вещества, вызывающие агрессию? И если да, то можно ли исключить эти вещества, чтобы при этом сохранить эффект продления жизни?

В десять вечера, когда все остальные разошлись по домам, я вернулся в лабораторию, взял анализ крови у двух дохлых мышей, а после — у себя самого и запустил кровь в аппарат, анализирующий ее состав. Ознакомившись с результатами, я убедился в том, что и так подозревал: агрессию вызывает как раз то действующее вещество, которое предотвращает старение. Таковы были две стороны одной медали.

Однако анализ крови показал и еще кое-что. Концентрация «Анха» в крови мышей была ниже, чем следует, особенно учитывая, что препарат им ввели в тот же день. Я достал из холодильника одну капсулу с препаратом и поместил ее под микроскоп. Минуты не прошло, а я уже обнаружил в крышке два отверстия, невидимые для глаза, но настоящие гигантские кратеры под стеклом микроскопа. Кто-то прокалывал капсулы сверхтонким шприцем. Через одно отверстие вор вытягивал из капсулы «Анх», а через другое впрыскивал взамен украденного препарата какую-то другую жидкость, по всей видимости воду.

Будучи руководителем научной группы, я имел доступ к протоколу посещения лаборатории. Я тщательно изучил его, выискивая того, кто в последнее время чаще других покидал лабораторию последним. Срок годности у «Анха» непродолжительный, африканским карликовым мышам большие дозы не требуются, поэтому препарат производился непрерывно, но в маленьких количествах. Иначе говоря, вор выходил на охоту регулярно и таскал по чуть-чуть.

Я нашел то, что искал. Имя. Антон, тихий скромный мужчина, который в свои тридцать девять лет по-прежнему трудился лаборантом. Может, он был просто лишен тщеславия, а может, так и не сдал выпускной экзамен по биологии. Не исключено, что причиной стало его здоровье, — по крайней мере, последние несколько лет он надолго брал больничный. Несмотря на это, работал он у нас давно и отвечал за уборку лаборатории в конце дня, поэтому ему и ключи доверяли. Судя по протоколу посещения, за последний год Антон не реже двух раз в неделю оставался в лаборатории один.

Я немного поразмыслил, а после позвонил Копферу и поделился своими догадками с ним.

Потом я погасил свет и поехал домой.

Когда спустя два часа я с бутылкой пива сидел перед телевизором, в новостях показали этот репортаж.

Репортер стоял на улице перед полицейской машиной с мигалкой. Он говорил, что полиция попыталась арестовать тридцатидевятилетнего мужчину, подозреваемого в краже препарата, принадлежащего компании, в которой он работал. Но подозреваемый напал на двоих полицейских с ножом и нанес одному серьезные ранения. Сейчас преступник забаррикадировался в собственной квартире. К его дому прибыли вооруженные полицейские — они пытаются завязать разговор с преступником, но тот не желает ни разговаривать с ними, ни сдаваться. Оживленно жестикулируя, репортер показал на дом и сообщил, что подозреваемый только что выглядывал из окна, размахивая окровавленным ножом и выкрикивая угрозы и ругательства. На этом месте репортаж прервался, и серьезный диктор в студии сказал, что с ними только что связались из больницы: тяжело раненный полицейский скончался.

Я уставился на экран. Прячась за машинами, полицейские целились в дом Антона. Может, пока они и не знают о случившемся, но вскоре им скажут, что их напарник мертв. И я представил, как их пальцы чуть сильнее надавят на спусковой крючок. Я выключил телевизор. Видел я уже достаточно — исход мне и так был понятен.

Поставив на стол пустую бутылку из-под пива, я посмотрел на шприц.

То, что я сам приносил «Анх» домой, воровством не считалось: я поступал так для того, чтобы ускорить тестирование препарата на людях. На Кларе. И когда действие препарата показало положительные результаты, хоть и имевшие досадное побочное действие, — на себе самом. Я принимал «Анх» полтора месяца и не замечал у себя ни подавленности, ни повышенной агрессивности. Впрочем, возможно, что сам человек собственных чувств не замечает, отсекает их и полагает, будто это обстановка на него давит или требует жестокости.

Я вспомнил про труп у меня в ванне.

Я — а ведь я ни разу в жизни, даже в детстве, не поднял руки на другого — убил человека.

«Анх». Если я прежде не понимал этого, то теперь все стало яснее, чем когда бы то ни было: это рецепт не вечной жизни, а хаоса и смерти. Сейчас этот рецепт, к счастью, хранится в секрете. Его не воссоздать, если изучить собственно препарат или формулу, которая дает только состав веществ, без описания процессов — давления и температуры. Им нужен я и мой мозг, где хранится рецепт.

Уничтожитель памяти. Он по-прежнему находился в Эль-Аюне. Я позвонил в аэропорт. И мне повезло. Если мне удастся добраться на следующий день до Вены, то я сяду на курсирующий каждую неделю самолет до Лондона, откуда каждые два дня летает самолет до Мадрида. Но дальше придется импровизировать. Я забронировал билеты.

А затем позвонил в Швейцарию.

Услышав в трубке голос госпожи Чеховой, я извинился за поздний звонок и попросил, чтобы Кларе прекратили колоть препарат, который я высылаю им, — сказал, что, по моим наблюдениям, именно этот препарат и вызывает такое психическое состояние. Остается лишь надеяться, что это расстройство — не навсегда, однако на восстановление уйдет немало времени.

Я прошел в спальню и собрал дорожную сумку. Взял кое-что из одежды, имеющиеся у меня в наличии рубли и нашу с Кларой свадебную фотографию. Если я проведу за рулем всю ночь, то к рассвету доберусь до Вены.

Когда я заглянул в ванную за туалетными принадлежностями, то взгляд мой упал на ванну.

Я развернулся, приподнял ковер и посмотрел на Бернарда Юханссона. На дыру у него во лбу. На почерневшую и запекшуюся кровь у стока. Свой мозг я очищу, но когда они найдут труп моего коллеги, то наверняка пропустят его мозг через «Экзор». Сколько времени у них уйдет, чтобы восстановить всю формулу? Сто лет? Десять лет? Год? Вот только сейчас прятать труп было уже поздно.

Покойник словно смотрел куда-то на потолок над моей головой. Как будто ждал, что ангелы прилетят с небес и вознесут его туда на крыльях. Вознесут на крыльях его душу.

На крыльях.

Я сглотнул.

Да, так и придется поступить.

Я вернулся в спальню и достал старый кожаный чемодан.

Потом спустился в подвал и взял пилу.

Дорога

В коридоре выкрикивают мое имя.

В дверь чем-то громко колотят. Возможно, прикладом.

Дорога, надо вспомнить дорогу. Вена. Лондон. Мадрид. На грузовом самолете я долетел до Марракеша, а оттуда поймал попутку — грузовик.

Водитель, немного говоривший по-русски, спросил, что у меня такое в чемодане и почему оно так воняет.

Я объяснил, что везу человеческую голову, что я вскрыл топором череп и положил голову на солнце, чтобы на нее налетели мухи. Что через все отверстия мухи пробрались внутрь и отложили яйца, из которых и вывелись личинки. И теперь личинки эти пожирают мозг. Услышав такую шутку, водитель рассмеялся, но все равно спросил зачем.

— Чтобы он попал на небеса, — ответил я.

— Так ты верующий?

— Пока нет. Сперва посмотрю, как он воскреснет.

Больше водитель ничего не говорил. Но когда он высадил меня в Эль-Аюне и я отдал ему мои последние рубли, высунулся из окна и быстро прошептал:

— Они идут по вашему следу, сеньор.

— Кто?

— Не знаю. Я слышал это в Марракеше.

Он дал по газам и скрылся в черных клубах дыма.

Я отпер дверь в квартиру и вдохнул затхлый воздух. Я жил и работал тут несколько месяцев. Здесь я страдал, надеялся, ликовал, плакал, ошибался и, несмотря ни на что, сотворил чудо. Но прежде всего я тосковал по дому и по Кларе. Распахнув двери и окна, я вытер пыль с макулятора памяти, включил его и облегченно вздохнул: похоже, батареи по-прежнему производили ток. Я вытащил из сумки свадебную фотографию, поставил ее на стол возле макулятора, сел, еще раз вздохнул и сосредоточился. Ветер из пустыни колыхал тяжелые занавески на окнах. Я начал с самого начала.

Змея кусает себя за хвост, круг замкнулся.

Я закрываю глаза. Теперь все на месте. Все, что нужно удалить, стереть навсегда. И Клара тоже. Клара, любимая моя. Прости меня.

Дверь с грохотом распахивается, а я нажимаю большую кнопку с надписью «Delete» и больше ничего не пом…

Я смотрю на большой вентилятор на потолке. Его лопасти медленно вращаются, а вот я шевельнуться не могу. До меня доносятся два звука — тихое жужжание и мерный стук. Затем в поле зрения показались два лица. Какие-то люди, одетые в песочного цвета униформу, целятся в меня из автоматов. Вопросов у меня много, а вот ответ есть только на один из них. Стук. Узнать его не сложно — это трость Даниэля Эггера, председателя совета директоров «Антойл мед», компании, в которой я работаю.

— Отпустите его, — донеслось до меня.

Голос тоже принадлежит Эггеру.

Способность двигаться вернулась ко мне, и я сажусь. Озираюсь. Я сижу на полу в полутемной комнате, куда свет просачивается лишь сквозь занавешенные окна. Где же это мы?

Эггер усаживается на стул передо мной. На нем такая же униформа, как на всех остальных, чересчур новая, так что вряд ли это его старая полковничья униформа, сохранившаяся с тех времен, когда он еще не встал во главе семейного предприятия. Лицо у него слегка покраснело от солнца. Он упирается подбородком в гладкий черный набалдашник. Узнать бы, из чего этот набалдашник, а то Эггер вечно трет его, словно талисман. Эггер обращает на меня холодный умный взгляд.

— Где формула? — хрипло спрашивает он.

Наверное, простудился.

— Формула?

— Описание препарата, придурок. — Он произносит это спокойно, словно называя меня по имени.

Придурок? Я допустил какую-то ошибку?

— Но она же есть в отчетах, которые я отправлял Копферу, — растерялся я.

— В каких отчетах?

— В каких?.. Исследовательских отчетах по препарату АИД1, мы каждую неделю их отправляем и…

— «Анх»! — прошипел Эггер. — Я про «Анх» говорю.

Я смотрю на него, потом на вооруженных людей в комнате. Что здесь такое творится?

— «Анх»? — повторяю я, а мозг принимается искать закуток, в котором прячется это слово.

Эггер выжидающе смотрит на меня. И мой мозг наконец находит где-то внутри это слово. В ящичке, куда сложены мои детские воспоминания тех времен, когда я интересовался Египтом.

— Вы про иероглиф, обозначающий вечную жизнь?

Обожженное лицо Эггера краснеет еще сильнее. Он оборачивается к столу за спиной, на котором стоит непонятно для чего предназначенный прибор, похожий на персональные компьютеры, которые существовали до краха технологий. Эггер хватает какой-то предмет, стоящий возле прибора, и подносит к моему лицу:

— Если не дашь мне формулу, мы найдем ее и убьем.

В руках у него фотография в рамке. Себя я, разумеется, узнаю, а вот женщина рядом со мной совершенно незнакомая. Мы одеты как жених и невеста, и я силюсь припомнить, по какому случаю мы так нарядились — наверное, в честь карнавала или какой-то розыгрыш придумали. Я по-настоящему пытаюсь вспомнить, но красивое, хоть и стареющее лицо женщины не вызывает у меня никаких воспоминаний. А Эггер, похоже, всерьез полагает, будто угрожает мне. Может, он слегка не в себе?

— Господин Эггер, мне и впрямь очень жаль, — говорю я, — но вынужден признать, что не понимаю, о чем вы говорите.

Чувства, которые я вижу во взгляде Эггера, сложно охарактеризовать однозначно. Ярость? Ненависть? Отчаяние? Страх? Как я уже сказал, точно и не определишь.

— Шеф! — послышался другой голос.

Я посмотрел вглубь комнаты, на мужчину с сержантскими нашивками на груди. Автоматом он показывает на потертый кожаный чемодан:

— Там что-то гудит.

Остальные машинально отступают к стене.

— Браун! — командует Эггер. — Проверь, не бомба ли там.

— Яволь! — Из полумрака выступает еще один мужчина.

Он держит в руках металлический предмет, похожий на те, что в былые времена назывались мобильными телефонами. Подносит его к чемодану. И я наконец узнаю этот чемодан — он достался мне от моего брата Юргена. Неужто это я его сюда привез? Но тут я понял, почему ничего не понимаю и почему у меня такое ощущение, будто я смотрю на пазл, где отсутствуют не просто отдельные кусочки, а целые фрагменты. Стоящий на столе прибор с монитором очень похож на тот, что я когда-то применял при работе с пациентом, пережившим травму. Такой прибор называется макулятором памяти, и он способен стирать из памяти отдельные образы и темы, оставляя остальные воспоминания нетронутыми. Значит, я пропустил собственную память через уничтожитель? Эггер спрашивал про какое-то описание… Получается, я удалил из памяти это описание? Чего — бомбы? И эта самая бомба лежит в…

— В чемодане все чисто, — говорит мужчина с металлическим аппаратом.

— Открывай! — командует Эггер.

Люди вокруг прижимаются к стенам. Сердце у меня колотится быстрее.

— Если мы не найдем формулу, то умрем, — шипит Эггер. — Давай живей!

Сержант делает шаг к чемодану и, расстегнув оба замка, кажется, задерживает дыхание и роняет открытый чемодан на пол. Жужжание оглушительное, а перед глазами словно бушует черная буря, живая ночь. Лишь секунду спустя я понимаю, что это такое. Тяжелой неделимой массой поднимается оно к потолку и дробится на части, которые распадаются на более мелкие части. Это мухи. Жирные, мясистые мухи. И теперь, когда они заполонили всю комнату, взгляд мой упал на содержимое чемодана.

Человеческая голова — вот что там лежит.

Череп вскрыт. Глаза, губы, щеки — все мягкие ткани отсутствуют. Видимо, их пожрали личинки — целое поколение, а может, и больше, — которые уже успели превратиться во взрослых мух. И несмотря ни на что, возможно благодаря безволосой голове и черепу в форме яйца, я узнаю необычайно умного ученого, которого я когда-то назначил своим заместителем, Бернарда Юханссона.

Ветер откидывает в сторону тяжелые занавески, в комнату врывается солнечный свет, и мое лицо обдает горячим воздухом.

— Мухи! — кричит Эггер. — Они к свету летят! Ловите мух!

Остальные недоуменно смотрят на него. Переводят взгляд на мушиный рой, волшебным образом рассосавшийся. Теперь в комнате осталось лишь несколько мух — они вьются под потолком, вокруг вентилятора.

Один из мужчин принимается стрелять по ним.

— Нет! — кричит Эггер.

Судя по голосу, он того и гляди расплачется.

Меня никто не останавливает, я встаю, подхожу к окну и раздвигаю занавески.

Я смотрю на склон холма, на крыши внизу, чуть поодаль застройка заканчивается, уступая место пустыне. А дальше — лишь песок и солнце, оно либо молодое и поднимается, либо старое и садится, сложно сказать, когда не знаешь, где какая сторона света. Вид очень красивый. И кстати, о небе: ведь эти мухи впервые за всю свою короткую жизнь — средняя продолжительность жизни мухи составляет двадцать восемь дней — ощутили свободу и уносят в небеса голову Бернарда Юханссона, то есть ее съеденные частицы. Я закрываю глаза и сам тоже ощущаю удивительную свободу, несмотря на вооруженных людей у меня за спиной. Не знаю, отчего это, но я совершенно точно от чего-то избавился и теперь чувствую себя легким, как… да, как муха.

А если они не лишают меня свободы, значит пристрелят? Возможно, и так. Ведь я что-то забыл — скорее всего, решил стереть из памяти. По крайней мере, это единственное возможное объяснение, которое кажется очевидным, если соединить точки, представшие передо мной в этой комнате. И, подводя итог отмеренного мне времени, что я скажу?

Что я потратил мою жизнь, мои двадцать восемь дней, разрабатывая АИД1, препарат, благодаря которому человек, возможно, будет меньше страдать. Поэтому нет, это время не потрачено впустую. Все хорошо, у меня всего было вдоволь.

И тем не менее где-то там, внутри, меня гнетет странная пустота. Словно ампутированный орган — да, иначе и не опишешь. И, вглядываясь в эту пустоту, я чувствую: мне чего-то недостает. Мне недостает былой любви — любви к одной-единственной женщине.

Цикады

— На старт, — сказал я.

— Внимание, — сказал Питер.

— Марш! — крикнули мы оба хором и побежали.

Уговор был следующий: тот, кто последним пересечет воображаемую черту между берегом пляжа Сурриола и спасательной вышкой, стоявшей от него где-то метрах в двух, покупает нам обоим пиво. А еще эта инсценировка — тренировка перед забегом с быками, который состоится в Памплоне через два дня.

На первых метрах я не стал выкладываться полностью. Не потому, что у меня денег много, — просто я был вполне уверен, что выигрываю, да и в то же время мне не хотелось побеждать с таким преимуществом, чтобы портить Питеру настроение. Питер Коутс был из тех, кто не научился проигрывать. Семья — ученые, модели и бизнесмены, все успешные, при деньгах, и зубы у них — у тех, кого я видел, — необычайно белые. А вот выдающимися спортсменами их не назовешь. Отстав от Питера на пару метров, я наблюдал, как он бежит — старательно, но без особых результатов или элегантности. Мышцы, сильные бедра и широкая спина, но хоть лишнего веса у Питера вообще не было, на него давило что-то тяжелое, как будто он двигался в более мощном гравитационном поле.

На узком отрезке — между лежаками и купающимися, выходящими из прохладного Бискайского залива, я оказался прямо за ним. Песок, летевший от босых ног Питера, попадал мне в живот. Нам вслед что-то кричали по-испански, но ни один из нас не притормозил. Я двинулся правее от Питера, ближе к воде, где песок был жестче, прохладнее — бежать приятно. Когда мы планировали эту поездку, Питер рассказал мне, что в Сан-Себастьяне не просто находится ряд лучших ресторанов Европы — еще город известен тем, что там довольно прохладно, хоть во всей Испании жара стоит страшная. Что в Сан-Себастьяне отдыхают другие туристы — не так сильно мечтающие погреться на солнце и более искушенные. И к счастью, облака и ровный бриз, не покидавшие Сан-Себастьян с тех пор, как мы туда накануне приехали, принесли облегчение после душного Парижа — и поезда.

Я ускорился, оказался сбоку от Питера, и мне было видно, что на его раскрасневшемся лице уже читается триумф — до финиша оставалось меньше пятнадцати метров. Но это выражение сменилось отчаянием, едва он заметил, что я его догнал. У меня по-прежнему оставался выбор — я мог позволить ему выиграть. Поражение дорого ему обойдется — он потеряет больше, чем победа принесет мне; как объяснял Питер, это уже не игра с нулевой суммой, когда в большой задаче минусы всегда уравновешивают плюсы. Вопрос в том, не будет ли больнее, если он поймет: я отдал ему победу. Питер запыхался и выжал из себя все, что можно, — разве я не должен проявить уважение и тоже выложиться по полной? И разве где-то в самой глубине души я не хотел сокрушить его — того, кто превосходил меня во всем остальном? Осталось тридцать метров. Выбор. Вроде бы путь свободен — но так ли это на самом деле? Разве уже не предрешено, как я сейчас поступлю? И как поступит он?

Я стал быстрее перебирать ногами и обогнал его за пару секунд. Я заметил, что он пытается мне ответить, но, поскольку сил ускориться у него не осталось, бежать он стал более рвано и совсем выбился из ритма. Я сбросил скорость, чтобы не оторваться слишком сильно, но он тем не менее отстал. Еще пять-шесть шагов — и вот он, финиш. Что-то ударило меня в голень — я потерял равновесие и упал. Я успел выставить руки и увидеть, как мимо несется Питер.

Когда он вернулся ко мне — руки подняты над головой, белые зубы сияют в широкой победоносной ухмылке, — я сел, все еще выплевывал песок.

— Ты фуничал. — Я откашливался, пытаясь набрать слюны во рту.

Питер загоготал:

— Сжульничал?

Я все отплевывался и отплевывался.

— Прием за спиной, явная подножка.

— Ну да, а мы разве договаривались, что так нельзя?

— Да это же и так понятно.

— Ничего просто так не понятно, Мартин. Правила — это конструкции. А конструкции надо устанавливать. Прежде чем это случилось, способность, — он сжал руку в кулак и постепенно разгибал пальцы, — искать выход, быстро принимать решения, видеть нестандартные пути, не подчиняться контрпродуктивным понятиям о морали и… — Он улыбнулся и протянул руку, чтобы помочь мне встать. — Умение применить прием за спиной противника столь же достойны победы, как и способность быстро шевелить ногами.

Я ухватился за его руку и встал. Отряхнул песок.

— Ладно, — сказал я. — Утешусь тем, что в одной из твоих параллельных вселенных прием у тебя за спиной применил я, урок тебе преподал я, а покупать пиво идешь ты.

Питер расхохотался и положил руку мне на плечо:

— Я плачý, а ты идешь за пивом. О’кей?

— Параллельные вселенные существуют, — повторил Питер.

Он сделал глоток из бутылки и, повертевшись, вместе с полотенцем закопался поглубже в песок.

— Ладно. — Я пил свое пиво лежа; сощурясь, посмотрел на серое небо у нас над головой. — Понимаю, что не понимаю эту твою квантовую физику и теорию относительности и что говоришь ты верно — на параллельные вселенные темной материи хватает. Но вот что их количество бесконечно — в это мне верится с трудом.

— Во-первых, это не мои теории, а Альберта Эйнштейна. И его недооцененного, но столь же талантливого друга Марселя Гроссмана.

— Ну, Питер, я же не Гроссман — меня уравнениями и числами не убедишь.

— Но мир — это и есть уравнения и числа, Мар-тин.

Питер — его челка выгорела на солнце — открыл голубые глаза и засмеялся, глядя на меня и показывая белые зубы. Как-то раз одна девушка спросила меня, настоящие ли они. Но к Питеру меня привлекли — а в итоге я, вероятно, оказался его лучшим другом — не мозг ученого и не зубы. Не знаю, что это было. Возможно, непринужденная, приятная уверенность в себе, порой идущая в комплекте с врожденными способностями и полученными в наследство деньгами. Потому что Питер был из тех мальчиков, кто знает, что выполнит требования, не особо-то напрягаясь. Им двигало любопытство — а не возлагаемые на него семейные амбиции. Возможно, это и есть истинный ответ на вопрос, почему он выбрал другом бедного студента, занимавшегося искусством, из дурного района города. Потому что Питера тянуло ко мне — и наоборот. Наверное, я олицетворял то, что вызывало у него любопытство, то единственное, чего не было у его семьи: чувствительный, парящий разум художника, который — несмотря на то, что сильно уступал его разуму в физике и математике, — способен выйти за рамки логики и создать нечто новое. Музыка чувств. Красота. Радость. Тепло. Ладно, пока еще нет, но по крайней мере я работал над этим.

Возможно, мое условие, выдвинутое перед совместной поездкой, он принял скорее из любопытства, чем из уважения. Что он не будет за меня нигде платить, а значит, мы будет держаться в рамках того бюджета, который я потяну. Железнодорожный проездной, дающий право проехать из Берлина через всю Европу, ночевки в поезде или в дешевых отелях, еда из ресторанов с приемлемыми ценами — или готовка в номерах, где были кухни. Питер потребовал сделать лишь одно исключение. Когда мы приедем в Сан-Себастьян — последний пункт перед целью нашего путешествия, Сан-Фермином и забегом с быками в Памплоне, — мы за его счет сходим во всемирно известный ресторан «Арзак».

— Тебя убедит, если я скажу, что Стивен Хокинг перед смертью занимался параллельными вселенными? — спросил Питер. — Физик, ну ты знаешь, в инвалидной коляске и…

— Я знаю, кто такой Хокинг.

— Или кто он сейчас. Если подсчеты верны, в параллельной вселенной он все еще жив. Как и все мы. Фактически мы живем вечно.

— Если подсчеты верны! — заныл я. — Христианство, по крайней мере, связывает вечную жизнь с верой в Христа.

— Вообще, интересно будет разузнать про Христа в тот день, когда мы сможем подконтрольно и по собственной воле перемещаться между вселенными.

— Да? А неподконтрольно такое бывает?

— Конечно. Слышал про Стивена Вайнберга?

— Нет, но думаю, что у него какая-нибудь Нобелевская премия есть.

Моя бутылка опустела, и я перевел взгляд с моря, лениво покачивающегося у нас перед глазами, к барам у нас за спиной.

— По физике, — сказал Питер. — Согласно его теории, мы — а являемся мы скоплением колеблющихся атомов — можем колебаться в унисон с параллельной вселенной; это примерно как слушать радио и порой вдруг слышать фоном вещание другой станции. Когда такое случается, вселенные расщепляются, а ты можешь оказаться в той или иной реальности. Знаешь, кто такой Митио Каку?

Я сделал вид, что имя мне знакомо и я изо всех сил пытаюсь что-то вспомнить.

— Ну же, Мартин. Такой приятный профессор, по виду японец, он по телевизору про теорию струн рассказывает.

— У него еще волосы длинные?

— Ага, он самый. По его мнению, дежавю у нас бывает, потому что нам удается заглянуть в параллельные вселенные.

— Где мы бывали?

— Где мы находимся, Мартин. Мы проживаем бесконечное количество параллельных жизней. Эта реальность, — он протянул руку к зонтам, лежакам и купающимся — не более и не менее реальна, чем остальные. Поэтому возможны путешествия во времени, ведь благодаря параллельным вселенным не существует временны`х парадоксов.

— Временные парадоксы — это такие противоречия, из-за которых путешествие во времени становится невозможным. Например, отправиться в прошлое и убить собственную мать.

— Да. Но взгляни на дело по-другому. Когда ты путешествуешь во времени, ты по определению расщепляешь вселенную надвое, а в той или иной параллельной вселенной может существовать две версии тебя — ты можешь одновременно быть и живым, и мертвым.

— И ты это понимаешь?

Питер посмаковал вопрос. Затем кивнул. Не высокомерие — обычная самоуверенность семьи Коутс.

Я рассмеялся:

— И ты собираешься выяснить, как путешествовать во времени?

— Если повезет. Сначала мне надо попасть в исследовательский проект в Церне.

— А что там говорят, когда человек в двадцать пять лет утверждает, что хочет отправить людей в путешествие во времени?

Питер пожал плечами:

— Когда на Луну садился «Аполлон-одиннадцать», тем, кто сидел в Центре управления в Хьюстоне, в среднем было двадцать восемь лет.

Я с трудом поднялся на ноги:

— Планирую отправиться в бар и вернуться с пивом.

— Я с тобой. — Питер тоже встал.

В ту же секунду раздался крик, и Питер обернулся к воде. Глаза он прикрыл от солнца рукой.

— Что такое? — спросил я.

— Кажется, с кем-то беда. Вон там, — показал Питер.

В Сан-Себастьяне мы поехали на серферский пляж Сурриола. Не потому, что мы и сами серфим, а потому, что люди там, как следствие, моложе. А значит, и пляжные бары круче. А еще — волны повыше. Я увидел, как между двумя синими вершинами мелькает розовая купальная шапочка. А теперь услышал, как за нами закричала женщина. Я на автомате повернулся к месту спасателя — стулу-переростку на столбиках, стоявшему в отдалении. Там пусто, и спасателей, бегущих к воде, я тоже не увидел. Не помню, чтобы принимал какое-то решение, — я побежал, не дожидаясь Питера, который по каким-то непонятным причинам не умел плавать.

Вскидывая колени, я несся по мелководью, стараясь зайти поглубже, прежде чем поплыть кролем. Последнее, что я сделал перед тем, как нырнуть, пока я еще был повыше, — нацелился в сторону человека в розовой купальной шапочке. Вновь вынырнув на поверхность и немедленно задействовав освоенную самостоятельно, но тем не менее эффективную технику плавания кролем, я сказал себе, что, судя по всему, плыть придется дольше, чем кажется, что мне нужно распределить силы, найти ритм — так, чтобы между гребками я смог нормально дышать. Сколько туда плыть? Пятьдесят метров? Сто? На воде было сложно оценить расстояние. На каждый десятый гребок я прерывался — проверить, верный ли взял курс. Волны были не настолько высокие, чтобы добраться сюда, — потому-то сегодня в воде не видно ни одного серфера. И тем не менее они были высокими: каждый раз, когда я оказывался во впадине между волнами, девушка — теперь я видел, что это девушка, — пропадала из виду. Оставалось не больше десяти-двадцати метров. Она больше не кричала — крик послышался всего один раз. Или она видела, что спасение на подходе, и экономила силы, или силы у нее иссякли. Ну или с ней все нормально, а вскрикнула она, может быть, потому, что ее ноги коснулась рыбка. Второй вариант я отмел, когда меня подняла следующая волна и я увидел, как розовая купальная шапочка опускается под воду и исчезает подо мной, во впадине между волнами. Затем она вновь показалась. И вновь пропала. Я набрал воздуха, заработал ногами и нырнул следом. При ярком солнце в чистой воде я бы, наверное, сразу ее заметил, но, поскольку Сан-Себастьян почтили своим присутствием облака, в тусклом свете я видел лишь пузыри и все оттенки зеленого. Я опускался все глубже. Становилось темнее и холоднее. Я не часто думаю о смерти, а теперь задумался. Спасла меня купальная шапочка. Или она. Не будь шапочка столь яркой, возможно, я бы ее не заметил, поскольку купальник черный, а кожа — темная. Я подплыл ближе. Она казалась спящим ангелом — невесомая, она покачивалась и приплясывала на добиравшихся сюда слабых волнах. Было так тихо. Так одиноко. Двое. Она и я. Я обвил рукой ее ребра под грудью и потащил нас к свету. Рукой я чувствовал тепло ее тела и то, что мне казалось слабыми ударами сердца. А потом произошло нечто странное. Перед тем как мы вынырнули на поверхность, она обернулась ко мне и посмотрела огромными черными глазами. Словно восстала из мертвых, словно перешла границу вселенной, где дышат под водой. Когда в следующую секунду наши головы пересекли барьер между водным и воздушным мирами, ее глаза закрылись и она вновь обмякла в моих руках.

Лежа на спине, держа на груди голову девушки и работая ногами, я слышал доносящиеся с пляжа крики. Когда мы уже доставали до дна, по воде подбежали Питер, спасатель и какой-то человек, сообщивший, что он врач; они забрали ее у меня и понесли на сушу. Сам я лежал у кромки воды, откашливал воду и пытался очухаться.

— Патру-у-ульный!

Я открыл глаза. На меня смотрел человек с рыжей бородой и покрасневшим, обгоревшим лицом. Ухмылке недоставало зубов, килт грязный, да и синяя футболка тоже — если я не ошибся, это форма сборной Шотландии.

— Ты настоящий спаситель, — гнусаво, но тем не менее понятно заговорил он на шотландском английском, помогая мне встать на ноги.

Когда мы оба встали, мне пришлось его поддержать — тот был пьян в стельку.

— Вопрос в том, патрульный, сможешь ли ты меня спасти. Мне надо двадцать евро на билет до Памплоны.

— Извини, мне они самому нужны, — честно ответил я.

Я посмотрел на кучку людей, собравшихся чуть в отдалении, и обратил внимание на женщину средних лет, чей наряд превзошел костюм шотландца: хиджаб и бикини. Она стояла, склонившись над врачом и Питером — я заметил его среди людей, когда он опустился рядом с девушкой на колени. Женщина то плакала, то замолкала, но, судя по всему, никто не обращал внимания на то, что она говорила. Когда я обернулся к шотландцу, тот уже брел к другим купающимся. Я подошел к собравшимся.

— Как…

— Она дышит, — ответил Питер, не поднимая глаз. — Ждем «скорую».

Он провел рукой по лицу девушки — так, что частично скрыл его от меня, мне был виден только лоб. На нем возле черных блестящих волос рос пушок — он уже высох и колыхался от дуновений ветра.

Я почувствовал, как мою руку сжала чужая ладонь: со мной заговорила женщина в бикини и хиджабе. Как будто бы по-арабски, может, по-персидски, а может, по-турецки. А может, я так решил просто потому, что, судя по внешности, она родом из этой части мира; в любом случае я не понимал ни слова.

— По-английски, пожалуйста, — сказал я.

— Рус-ски? — спросила она.

Я помотал головой.

— Дочка, — произнесла она, показывая на девушку. — Мириам.

— «Скорая помощь», — сказал я, но она лишь непонимающе на меня смотрела, сыпля словами на непонятном языке, и сжимала мою руку, будто языковой барьер исчезнет, стоит мне только сосредоточиться.

— Hospital[2], — сделал попытку я, изобразив, что веду машину, но отклика не добился.

Издалека с ветром прилетел и улетел вой сирены, и я показал в ту сторону, откуда донесся звук. Женщина оживилась.

— Aha, hospital, — сказала она, и я не почувствовал особой разницы с тем, как я сам произнес это слово.

Женщина пропала и вернулась с двумя сумками, когда работники «скорой» прибежали с носилками от машины, остановившейся напротив ряда пляжных баров. Врач и мать девушки пошли за носилками. Мы с Питером смотрели им вслед. Затем, не сказав ни слова, Питер поднял с полотенца свой телефон и побежал к «скорой». К моему большому удивлению, заговорил он с матерью. Он набрал что-то на телефоне, показал ей, и она утвердительно кивнула. Потом женщина поцеловала его в щеку и села в «скорую помощь», которая тут же уехала — уже без сирен.

— Как ты объяснился? — спросил я, когда ко мне подошел Питер.

— Я слышал, как она тебя спрашивала, говоришь ли ты по-русски.

— Ты говоришь по-русски?

— Немного, — улыбнулся он. — Предмет по выбору в гимназии.

— А русский ты выбрал потому…

— Потому что половина всех хороших научных статей по физике написана на русском.

— Разумеется.

— Они из Киргизии, а там все старше сорока немного говорят по-русски.

— В любом случае она, кажется, обрадовалась, что ты по-русски говоришь.

— Наверное.

— Она тебя поцеловала.

Питер рассмеялся:

— По-русски я говорю паршиво. С моих слов она поняла, что ее дочь спас я, и я…

— Ты?

Питер улыбнулся. Парень он симпатичный, но за время поездки — вероятно, из-за необычно скромного для него питания — с лица отчасти ушла ребяческая округлость, а на загорелом, до недавнего времени пухловатом теле проявились мышцы.

— Я не стал ее разубеждать.

— Почему? — спросил я, хотя подозрения у меня были.

— Лицо девушки, — ответил он, продолжая улыбаться. — И глаза. Когда она пришла в себя и открыла глаза… — мечтательно произнес он, что на Питера было совсем не похоже; по его собственным словам, он не способен к проявлению чувств. — Видел бы ты ее глаза, Мартин.

— А я видел. Когда мы были под водой, она на секунду-другую открывала глаза.

— Как думаешь, она тебя видела? — Питер нахмурился. — Ну то есть думаешь, она в тебе своего спасителя опознает?

Я помотал головой:

— Под водой лицо очень сильно меняется. Не знаю даже, смогу ли я сам ее узнать.

Питер подставил лицо солнцу, как будто хотел ослепнуть.

— Ты не против, приятель?

— Против чего?

— Что мы сделаем вид, будто за ней поплыл я.

Я не ответил. Не знал, что ответить.

— Какой же я идиот, — сказал Питер с закрытыми глазами. Кажется, он просто не мог перестать улыбаться. — О чем мечтают, когда занимаются плаванием — день за днем, год за годом, зная при этом, что чемпионом все равно никогда не стать. Ну, однажды ты спасешь утопающего, тебя будут чествовать как героя, может, дадут медаль, а когда-нибудь ты расскажешь детям, как она тебе досталась. Разве не так?

Я пожал плечами:

— Если покопаться глубже, то да, как раз такая глупая мечта.

— И когда это наконец случается, я прошу тебя отдать все заслуги мне. И все из-за красивых девичьих глаз. Какой из меня друг! — Он засмеялся, тряся головой. — Видно, у меня солнечный удар. Я попросил у ее матери номер телефона, чтобы можно было позвонить и убедиться, что с ней все хорошо, как врач и обещал.

— Ого. Ты…

— Да, черт побери, Мартин! Я обязан снова увидеть эти глаза. Брови. Лоб. Бледные губы. Мириам, ее зовут Мириам. И тело… Боже мой, она же нимфа.

— Именно. Может, она еще для тебя слишком юная?

— С ума сошел? Нам по двадцать пять. Для нас слишком юных не существует!

— Не уверен, что ей больше шестнадцати, Питер.

— В Киргизии выходят замуж в четырнадцать.

— А если ей четырнадцать, ты хочешь на ней жениться?

— Да! — Он положил руки мне на плечи и затряс, как будто это я умом тронулся. — Я влюбился, Мартин! Знаешь, сколько раз со мной такое бывало?

Я задумался.

— Два с половиной, если ты не врал.

— Ноль! — крикнул он. — Не то чтобы я врал — я только думал, будто знаю, что такое любовь. А теперь знаю.

— Ладно, — сказал я.

— Что — ладно?

— Ладно, ты ее спас.

— Ты серьезно?

— Да, если ты перестанешь меня трясти и если ей больше восемнадцати, то мы договорились.

— И ты клянешься, что никогда-никогда не расскажешь правду ни ей, ни ее матери, ни кому-нибудь еще?

Я засмеялся.

— Никогда, — пообещал я.

В ту ночь мне приснился странный сон.

Мы с Питером сняли на двоих номер в маленьком отеле в старой части города. Перекрывая разговоры и смех, доносящиеся с мощеных пешеходных улиц с ресторанами под нашим открытым окном, друг с другом переплелись звуки улиц, мерное дыхание Питера на кровати в другом конце номера и впечатления прошедшего дня, послужив материалом, из которого, как я предполагаю, получаются сны.

Я очутился под водой — что неудивительно — и обвивал руками нечто, что казалось мне человеком, но когда оно подняло веки, я заглянул в пару темных, кровавых рыбьих глаз, как те, что Питер рассматривал на прилавке с рыбой у ресторана, где мы тем вечером ужинали. Он объяснил мне, что глаза выдают бóльшую часть той информации, что мы хотим знать о выбранной рыбе, а еще он сжал рыбью тушку, чтобы оценить свежесть и наличие жира, а кроме того, поскреб ногтем рыбью кожу — с выращенной в неволе рыбы соскребались чешуйки. Питеру пришлось учить меня подобным элементарным вещам, касающимся еды и не в последнюю очередь вина. До того как мы познакомились, я и не думал, что у меня дома не хватает особой культуры. Означает это следующее: у меня дома разбирались в трендах современного искусства, музыки, кино и литературы, но в вопросах классической литературы и драматургии — Питер систематически изучал их с двенадцати лет — он оказался подкованнее меня. Питер мог наизусть цитировать длинные пассажи из Шекспира и Ибсена, но иногда признавался, что не понимает содержания и смысла. Он как будто применял научные методы для того, чтобы проанализировать даже самый эмоциональный и изящно написанный текст.

Увидев рыбьи глаза девушки, я вздрогнул, и гладкая рыбья тушка выскользнула из моих рук. Когда она поплыла вниз, во тьму под нами, я увидел, что купальная шапочка у нее не розовая, а красная.

Я очнулся от мелькавшего света, как будто кто-то развлекался и водил по моим векам лучом карманного фонарика. Открыв глаза, я увидел, что между шторами, колыхавшимися под утренним ветерком, пробралось солнце.

Я встал с постели, поставив ноги на прохладный деревянный пол большого, по-спартански обставленного номера, натянул штаны и футболку, параллельно обращаясь к неподвижной спине Питера на другой кровати:

— Завтракать пора. Пойдешь?

Судя по прозвучавшему в ответ бормотанию, сказалось вчерашнее вино. Питер переносил алкоголь плохо — по крайней мере, хуже меня.

— Тебе что-нибудь принести?

— Тройной эспрессо, — хрипло прошептал он. — Я тебя люблю.

Я вышел на солнце и нашел открытое летнее кафе, где, к моему удивлению, подавали хороший завтрак — в отличие от того, что обычно бывает в туристических городах, этакий стандарт Европейского союза, не имеющий вкуса.

Я полистал оставленную кем-то газету на баскском — проверить, может, там написали про героический поступок на пляже, но, поскольку баскский из тех языков, что не похожи ни на какой другой, я не понял ни единого слова. Наверное, и киргизский такой же? Ведь так он, видимо, называется, не кыргызстанский[3] же, ну или еще как-нибудь? С другой стороны, есть пакистанский язык, не пакский. Обдумав все это и не придя ни к какому заключению, съев завтрак и взяв тройной эспрессо в бумажном стаканчике, я вернулся.

Когда я запер дверь в номер и поставил стаканчик с кофе на прикроватный столик у пустой постели Питера, я обнаружил, что с пола пропал коврик.

— Где коврик? — крикнул я в сторону ванной, где, как я слышал, Питер абсолютно точно чистил зубы.

Я подумывал получше ознакомиться с его методом, — возможно, в нем и крылась разгадка белых зубов.

— Пришлось его выбросить, я на него наблевал, — послышалось из ванной.

В дверном проеме показался Питер. Вид у него был неважный. Лицо серое, будто загар смыло хлоркой, под глазами залегли круги. Он казался на десять лет старше того пребывающего в эйфории юноши, который накануне объявил, что впервые влюбился.

— Вино?

Он помотал головой:

— Рыба.

— Да ну?

По моим ощущениям, у меня с желудком все было в полном порядке.

— Как думаешь, тебе к вечеру станет полегче?

Питер скорчил рожу:

— Не знаю.

Столик в «Арзаке» мы забронировали четыре месяца назад — в последний момент. Скачали меню и, пока ехали по Европе на поезде, с энтузиазмом в нескольких вариантах распланировали ужин — от начала и до конца. Не будет преувеличением сказать, что я его предвкушал.

— У тебя вид как у покойника, — сказал я. — Ну же, Лазарь, пусть испорченная рыба не…

— Дело не только в рыбе, — сказал он. — Только что звонила мама Мириам.

От его серьезного лица моя улыбка погасла.

— Все идет не как надо, и она попросила меня приехать в больницу. Там никто по-русски ни слова не знает.

— А Мириам, она…

— Не знаю, Мартин, но я сразу поеду туда.

— Я с тобой.

— Нет, — просто сказал он, всовывая голые ноги в мягкие лоферы — такие носят в его районе нашего родного города.

— Нет?

— Туда пускают по одному, поэтому они захотели, чтобы я один пришел. Я позвоню, когда разузнаю побольше.

Я стоял на полу, в светлом прямоугольнике, оставшемся на месте коврика, и думал, на что он намекает — на Мириам или на наш поход в ресторан.

Выходя, я увидел край нашего коврика. Скатанный, он торчал из мусорного контейнера на парковке за гостиницей. Представив себе вонь исторгнутой рыбы, я быстро прошел мимо.

Весь день я бесцельно бродил по улочкам Сан-Себастьяна. Город явно для богатых. Не для вульгарных русских, шумных арабов, хвастливых американцев и раздражающе самодовольных нуворишей из моих соотечественников. Город для тех, кто принимает свое богатство как нечто само собой разумеющееся, но тем не менее знает, что относится к привилегированному классу. Кто не гордится своим положением и не стыдится его, кто не чувствует потребности ни выпячивать, ни скрывать тот факт, что он состоятельный человек. Ездят они на машинах, похожих на все остальные, и надо разбираться в автомобилях, чтобы понимать: стоят они в два раза больше. В Сан-Себастьяне и других курортных городах они живут в больших коттеджах, стоящих за высокими заборами с ржавыми коваными воротами, а фасады порой не помешает покрасить — этакая потрепанная, непринужденная элегантность. Носят одежду, которая им удобна и которая, на взгляд непосвященного, кажется безликой, но обладает вневременным, сдержанным стилем, — куплена она в тех магазинах, о местонахождении которых известно Питеру, не способному понять, что я про них не знаю, а денег на такое у меня все равно нет. Высшие слои могут хорошо разбираться и питать глубокий интерес к рабочему классу и беднякам, особенно если могут заявить, что выходцами из него были их прадедушки и прабабушки. Но они полные невежды в том, что касается верхушки среднего класса — тех, кто жаждет преодолеть последние ступени и подняться на их уровень. Они напоминают жителей столицы, которые не знают о ближней периферии даже самых элементарных вещей — только о далеких и экзотических местах.

Я шел по переулкам и широким улицам Сан-Себастьяна и слушал, как звучащие вокруг голоса говорят по-испански, по-баскски, по-французски и, должно быть, по-каталански. Но скандинавских языков не слышно. По городу я шел как посторонний — то же самое было с кругом общения Питера. Знакомясь со мной, его друзья учтиво проявляли дружелюбие и гостеприимство и распахивали двери, делая вид, что не знают: доступа туда у меня нет.

— Обязательно приходи к нам на осенний бал, Мартин, там все будут!

Стоп-сигналы начинались с правильного attire, что в переводе означает «наряд», но в их контексте это не просто смокинг, а правильный смокинг, то, как его носят, и мелкие потайные детали, которые способны выдать — и выдают — в тебе постороннего, коим ты и являешься. Несмотря на любезность, их пересекающиеся взгляды способны выдать — и выдают — то самое незначительное презрение, которое они питают к постороннему, — его они, сами того не осознавая, считают честолюбцем, который стремится войти в их круг и которому автоматически приписывается желание стать одним из них. Потому что они, как уже сказано, осознают свое место и знают: это вершина пищевой цепочки. А значит, всегда есть место еще чуть выше, и именно туда прежде всего направлено их внимание — на следующую, более высокую ступеньку.

В этом отношении Питер, возможно, вел себя спокойнее своих друзей. Не то чтобы он был лишен соревновательного духа, когда ставил себе какую-то цель. Но им как будто двигали не социальные амбиции, а скорее любопытство и чистый энтузиазм. Разумеется, тот, кому все позволено, в меньшей степени нуждается в одобрении, и, по-моему, именно поэтому Питер такой независимый и его так просто полюбить. Или так сложно не любить. И мне, ставшему другом Питера, от этого тоже перепадало.

Кажется, в окружении Питера я особенно нравился девушкам. Одобрение Питера служило пропуском, в то же время я понимал, что меня считали «интересным», даже отчасти «опасным», — услышав подобное, жившие по соседству парни, которые меня знали, громко рассмеялись бы. Говорил я — довольно умеренно и со временем все меньше — на диалекте восточной части города, а Питер представлял меня как художника и без заслуженной оговорки «мечтающий стать». С некоторыми из этих девушек я провел пару ночей, не разбив им сердце, — казалось, они, как и я, остались довольны этими краткосрочными отношениями без обязательств. Могу догадаться, что, рассказывая обо всем подругам, они называли это приключением. Потому что так оно и было: нечто на стороне их реальности. Потому что они, естественно, не собирались вступать в серьезные отношения со столь несерьезным человеком, как мечтающий стать художником житель восточной части города, сколь бы милым и симпатичным он ни был.

Одна из них раньше была девушкой Питера, она интересовалась лошадьми. На вечеринке у Питера, когда я рассказал ей, что скакал на лошади на ферме моих бабушки и дедушки, она пригласила меня покататься. Я ответил, что мне нужно поговорить с Питером — не против ли он. Питер только посмеялся, сказав: «Ну конечно». «Вперед!» — воскликнул он, ткнув мою руку кулаком. Я поступил, как он велел. Вероятно, в какой-то момент мне пришла мысль, что секс с девушкой из высшего общества в костюме для верховой езды на брикетах сена в стойле — эротическое клише, но менее приятным дело от этого не стало. Наверное, даже наоборот. Но когда я начал было с восторгом рассказывать о случившемся Питеру, то осознал, что неверно понял ситуацию. Лицо его чуть заметно дернулось, улыбка еле уловимо стала жесткой. Вот я и соврал, сказав, что пытался, но потерпел неудачу. Не знаю почему, но я как будто начал нравиться ему больше. Насколько я мог судить, не было никаких возражений против того, чтобы я соблазнил юношескую любовь своего лучшего друга. Мне оставалось лишь надеяться, что она никому не расскажет о нашем маленьком приключении. Ведь на долю секунды я увидел в застывшей улыбке нечто незнакомое, но в то же время понятное — неизвестного Питера, о существовании которого я так или иначе знал.

Вернувшись в гостиницу, я увидел, что мусорный контейнер забрали. Поднялся в номер, лег на кровать и прислушался к звукам за окном. Я и раньше обращал внимание на то, что и на природе, и в городе звуки в течение дня меняются, словно циклы, установленные распорядком, взаимоотношениями и дневным светом. Сейчас с улицы доносился дребезжащий звук — это кузнечик или цикада, — издаваемый вибрирующей мембраной, отчаянный призыв, который самец создан издавать, а потому остановиться он не может, будучи рабом собственного полового влечения.

Когда я очнулся, в номере было темно, во рту — вкус пепла, а то, что мне приснилось, ускользнуло из памяти — но там был ковер-самолет.

Я посмотрел на часы. Половина девятого. Столик забронирован на девять. Я проверил телефон. От Питера — ничего. Я позвонил, трубку он не снял, и я отправил сообщение — один лишь знак вопроса. Я подождал десять минут, потом оделся и вышел.

В пять минут десятого такси высадило меня у входа в «Арзак», расположенный на первом этаже здания, похожего на жилой дом. Название ресторана значилось на узкой маркизе, нависающей над входом. Ни кричащей вывески — ничего, что сообщало бы о трех звездах «Мишлен». Я отправил Питеру сообщение, написав, что надеюсь, у него все в порядке, а я стою у входа в «Арзак», хочу войти внутрь и подождать его за столиком, если он скоро будет.

На этот раз ответ пришел сразу.

Не надо. Поезжай обратно в гостиницу, из больницы я сразу поеду туда, и мы встретимся. Угощу тебя в «Арзаке» в другой раз.

Засунув телефон в карман, я оглядел улицу, ища такси, но машин не оказалось. Я решил зайти в знаменитый ресторан и объяснить ситуацию — может, мне вызовут такси. Меня поприветствовал метрдотель в красном жилете. Я извинился и пояснил, что Питер Коутс не сможет прийти сегодня вечером — ему надо навестить кое-кого в больнице. Метрдотель посмотрел план рассадки, а я огляделся по сторонам. Ресторан был оформлен просто, но со вкусом, одновременно стильно и уютно, как дома. Моим родителям здесь понравилось бы, будь у них деньги. Возможно, поэтому у меня возникло странное ощущение, что я бывал здесь и раньше.

— Но мистер Коутс и его сопровождающие здесь, сэр, — сказал метрдотель с явным испанским акцентом. — Он смотрел на мое растерянное лицо. — Если произошло недопонимание, может, вы хотите с ним поговорить, сэр?

— Да, — не задумываясь, ответил я. — Да, спасибо.

Следуя за метрдотелем, я пожалел о своем решении. Ясное дело, тут ошибка — или метрдотель не туда посмотрел, или кто-то увел нашу бронь. Все равно я ничего не мог поделать. Я глянул на сообщение Питера в телефоне, чтобы убедиться, что сам я все правильно понял.

Подняв взгляд и заметив ее, я, естественно, удивился, что мне раньше не пришла в голову эта мысль, — и одновременно опешил.

Питер сидел спиной ко мне, и по его позе я понял, что он о чем-то увлеченно говорил — вероятно, о наших ограниченных представлениях о времени и пространстве. Она молчала. Ее взгляд блуждал над его плечом и наткнулся на мой. Ее словно ударило током. И меня тоже. На ней было простое черное платье. На широком лице ее глаза — а может быть, только зрачки — выглядели неестественно большими и черными. Рот тоже широкий, губы полные. А все остальное — маленькое. Нос, уши, плечи. И будто бы под тканью платья нет груди. Наверное, из-за этого тонкого девичьего тела мне и подумалось, что она моложе, чем я теперь увидел. Должно быть, она наша с Питером ровесница.

Она не отводила взгляда. Возможно, я пробудил дремлющее воспоминание — она же видела меня под водой. В любом случае больной она вовсе не казалась. Питер все углублялся в описание той реальности, что, по его мнению, реальнее, чем та, в которой мы трое в данный момент находимся, но я знал, что он заметит выражение лица Мириам и обернется ко мне — это вопрос нескольких секунд.

Не могу изложить все мысли — додуманные, наполовину додуманные и еще даже не оформившиеся, — которые, столкнувшись, заставили меня сделать то, что я сделал: плавно отвести взгляд в сторону и, будто не найдя искомого, развернуться на каблуках и быстро ретироваться.

Когда Питер в половине первого ночи вошел и запер дверь в номер, я сделал вид, что сплю.

Он постоял у двери и прислушался, потом беззвучно снял одежду и лег, не зажигая свет.

— Питер? — пробормотал я, как будто только что проснулся.

— Прости, — сказал он. — Они не хотели меня отпускать.

— Да? Как дела у девушки? Мириам — так ведь?

— Ей очень плохо, но она поправится.

Он зевнул в темноте.

— Спокойной ночи, Мартин, я совсем вымотался. Извини еще раз. Найдем хороший ресторан в Памплоне.

Надо было мне признаться. Сказать, что видел их в ресторане. Триумфально разоблачить его, рассмешить, объяснить, что я, естественно, понимаю расстановку приоритетов, что, раз у него забронирован столик в лучшем в мире ресторане, он должен был пригласить туда девушку, на которой надеялся жениться, — ну о чем тут речь. Что в подобной потенциально судьбоносной ситуации приятелю достанется меньше внимания. Ведь до недавнего времени этот самый приятель не проявлял особого интереса к ресторанам высокой кухни. Я сказал бы, что Питер на самом деле уделил мне больше внимания, чем вообще можно требовать. Может, он был не готов врать, вводить меня в заблуждение? И он взял на себя все эти неприятные хлопоты только ради того, чтобы я не обиделся. Но я ведь и не обиделся! Ну чуть-чуть. Обиделся из-за того, что он не верит в мое участливое к нему отношение. Я бы прекрасно понял, если бы меня променяли на нее — ту, кто, если он правильно разыграет карты за то скромное время, имеющееся у него в распоряжении, может стать женщиной всей его жизни.

Но я этого не сказал. Не знаю почему. Может, потому, что, по-моему, он должен был мне все рассказать, а не я — изобличать его. Секунды в любом случае шли. И когда миновало определенное их количество, было уже поздно. Скажи я что-то сейчас, он бы потерял лицо — смеяться будет уже не над чем. Потому что в течение этих секунд я тоже соврал. И, солгав, притворившись, что ничего не знаю, я дал ему возможность продлить ложь, запутаться в ней. И разоблачи я его сейчас, я вобью между нами клин недоверия.

Я закрыл глаза. Запутанно все, да уж.

Я видел ее глаза на внутренней стороне собственных век. Что она знала? Обо мне, о Питере. Разоблачила ли она ложь о том, что ее спас он? Помнила ли она меня — это ли я увидел в ее взгляде? И почему она в таком случае не сказала Питеру, что видела меня в ресторане? Нет. Нет, она не могла меня запомнить, она тогда едва пришла в себя.

Через некоторое время я услышал, как Питер ровно, глубоко задышал. А потом и я уснул.

На следующее утро мы с Питером освободили номер, взяли такси до вокзала и на переполненном поезде доехали до Памплоны, куда мы, к счастью, заранее заказали билеты. Поездка вглубь страны, на возвышенность, заняла полтора часа. Когда мы вышли в Памплоне, было чуть больше девяти, а воздух по-прежнему прохладный — прохладнее, чем в Сан-Себастьяне, хоть на безоблачном небе сияло солнце.

Мы нашли то место, где будем жить, — частный дом, где, как и во многих других в городе, сдавали туристам комнаты на время фестиваля Сан-Фермин.

Программа у фестиваля широкая, я читал, что для множества католиков и местных жителей важнее всего были религиозные шествия, народные танцы и театральные представления. А для aficionados[4] кровавого спорта — «Смерть после полудня» Хемингуэя, коррида на Пласа-де-Торос-де-Памплона. Для всех остальных — забеги с быками, которые каждое утро проводились на узких мощеных улочках старой части города и оканчивались на арене для корриды.

Мы с Питером договорились, что за девять дней фестиваля поучаствуем в забеге с быками два раза, поскольку мы ожидали, что во второй раз — когда мы уже будем знать, на что идем, — впечатления будут не такими, как в первый. Или, по словам Питера: «Это как первые впечатления два раза». Я и не думал о том, что вновь испытывать нечто тоже можно в первый раз.

Познакомившись с хозяевами и обустроившись в отдельных маленьких, но чистых комнатках, мы пошли позавтракать, до того как в двенадцать часов с балкона ратуши запустят el chupinazo — сигнальную ракету, возвещающую о начале фестиваля. Мы стояли на ратушной площади вместе с тысячами ликующих, поющих людей, многие одеты как на фотографиях: белые рубашки и брюки, красные нашейные платки. Обстановка наэлектризовалась — на мгновение я даже позабыл все, что случилось в Сан-Себастьяне.

От ратушной площади до нашего дома было не больше нескольких сотен метров, но тем не менее на то, чтобы проложить себе дорогу через толпу, почти перекрывшую узкие пешеходные улочки, у нас ушло двадцать минут. Здесь мы услышали речь на большем количестве языков, чем в Сан-Себастьяне. Возле бара, посетители которого выпирали на улицу, нам предложили вино — без какого-либо другого предлога, кроме того, что мы купили себе у уличного торговца красные нашейные платки и баскские шапочки.

— Я счастлив, — сказал Питер после того, как мы влили в себя сладкую сангрию, обменялись обещаниями о вечной привязанности с новыми друзьями-испанцами и пошли дальше.

Я, конечно же, обратил внимание на то, как он сегодня с самого утра каждые пять минут смотрел в телефон, но от комментариев воздержался.

Немного поспав, мы снова вышли на улицу, съели чуррос и выпили бренди. Мы следовали за музыкой и потоком людей и пытались говорить на тех языках, что звучали вокруг. В какой-то момент в районе полуночи мы оказались на маленькой площади с фонтаном, где несколько молодых людей выстроились в пирамиду, а один спрыгнул сверху, с пяти метров, на брусчатку. Его поймало человеческое полотно, сотканное шестью-семью другими парнями и девушками. Действие повторялось, люди каждый раз громко ликовали, и вдруг я увидел, что наверху стоит Питер. Он вытянул руки в стороны, оттолкнулся и прыгнул. Но когда он перевернулся вокруг собственного центра тяжести, оказавшись головой вниз, у меня в груди чуть сердце не остановилось. По толпе пронесся гул. Питер исчез за спинами стоящих передо мной людей. Тишина. И затем к звездному небу вновь вознесся ликующий крик.

— Ты больной? — крикнул я, когда передо мной оказался Питер. Мы обнялись. — Ты же погибнуть мог!

— Питер Коутс уже миллион раз умер, — сказал он. — Если он умрет молодым в этой вселенной, есть бесконечное множество других — там все может сложиться лучше.

Я цеплялся за эту мысль следующим утром, когда мы стояли в группе мужчин — большинство из них были одеты в белое — перед маленькой статуей в нише стены. Мы слушали, как они произносят молитву перед фигурой, должно быть изображавшей святого Фермина. В половине восьмого утра, идя от нашего дома, мы видели людей, в основном молодых мужчин, — они отсыпались после ночного пьянства, прислонившись к стенам и улегшись поближе друг к другу, чтобы сохранить тепло на прохладном горном воздухе. Теперь они встали, готовые к сегодняшнему забегу с быками. Молитва состояла всего из одного предложения на испанском языке и испрашивала благословение и защиту от быков. Мы с Питером старательно повторяли слова.

До начала забега было еще полчаса, мы пошли в кабак — бар «У Джейка» — и заказали эспрессо и бренди. На стойке лежала газета — я видел, что многие мужчины, одетые в белое, держали такие же свернутыми в руке. Полистав ее, я попытался понять какие-нибудь баскские слова, но в итоге бросил и стал смотреть на фотографии. Большинство из них, видимо, были посвящены вчерашнему открытию фестиваля и сегодняшней корриде. Среди прочего, как я понял, там были фотографии и факты о, насколько я понял, шести быках, которые сегодня выйдут на арену. Вид у них был, мягко говоря, жуткий. Я стал листать дальше. Скользнув на следующую страницу, мой взгляд остановился на фотографии. Коврик. Точь-в-точь такой же, как в нашем номере в Сан-Себастьяне. А еще я увидел название города в подписи к фото. Повернувшись к Питеру, я увидел, как его спина удаляется в направлении туалета. Наклонившись к стоявшему рядом со мной мужчине, я вежливо спросил по-английски, может ли он это перевести. Он с улыбкой помотал головой: «Я испанец».

Должно быть, нас подслушал владелец бара, наливавший стакан бренди, — он развернул газету к себе лицом и смотрел на нее пару секунд.

— В Сан-Себастьяне на свалке полиция обнаружила неопознанный труп. Он был завернут в ковер.

Хозяин исчез в другом конце бара, а я сидел, уставившись на фотографию. Самый обыкновенный коврик — Питер рассказывал, что, когда он отдавал деньги за него владельцу, стоил он так мало, что все равно не было смысла пытаться его очистить.

Питер вернулся бледным.

— С желудком все нормально? — спросил я.

Он кивнул и улыбнулся. В руке он держал мобильный телефон. Сегодня ночью, идя в туалет и обратно, я слышал из комнаты его тихий голос. Поскольку за время поездки я ни разу не слышал, чтобы он говорил с кем-нибудь из домашних, я решил, что это она. Мириам. И я решил, что скажу ему про это после забега. Брошу вскользь: «Кстати, я слышал, как ты ночью разговаривал. С ней, с Мириам, или еще с кем-то?» Может быть, это сподвигнет Питера рассказать все. Или он как минимум опустит плечи и заговорит о том, о чем думает, — как обычно, спонтанно и непосредственно. Ну да, вел он себя, как всегда, дружелюбно, но появилась некая бдительность, осторожность. Я истолковал это как угрызения совести в сочетании с осмотрительностью, дабы не проговориться о произошедшем. Но, увидев Питера теперь, я понял, что не стану спрашивать про Мириам. И ни про что другое.

Выдыхал Питер шумно, долго, как спортсмен перед выступлением.

— Пошли?

Ровно в восемь часов вдалеке прогрохотала пушка. В старой части города взлетела ракета, возвещавшая, что быков выпустили. Мы с Питером стояли вместе с примерно пятьюдесятью другими участниками забега в месте, которое нам обозначили как подходящее для начинающих. Располагалось оно примерно на середине маршрута длиной в восемьсот метров — пока мы не увидим быков, оставалось лишь держать себя в руках и не побежать слишком рано. В том месте, где мы стояли, две девушки забрались на заграждение у переулка, смеясь, кричали нам и плескали сангрией из двух кожаных фляжек — наши белые футболки покрылись красными брызгами. Потом я крикнул: «Jake’s bar después!»[5], благодаря чему они, да и те, кто стоял рядом, бурно обрадовались и стали посылать нам воздушные поцелуи.

— Сосредоточься, — тихо сказал стоявший рядом Питер. — Прислушайся.

Вид у него был серьезный. А теперь и я услышал низкий грохот, как будто приближается гроза. Кое-кто из участников забега — в том числе и, судя по всему, участвующие в первый раз туристы — не справился с напряжением и побежал. А потом в пятидесяти метрах от нас мы увидели первых участников забега, завернувших за поворот. А за ними — быков. Бегуны вжались в стены, и огромные животные пронеслись мимо. В это время сзади кто-то упал, несколько человек упали сверху, и я увидел, как бык врезался в беспомощную кучу — даже с такого расстояния было заметно, как из груды людей поднимаются белые рога, красные и в пятнах крови, словно сангрия из кожаных фляжек. Я слышал, что бык скорее нападет на того, кто лежит и двигается. Поэтому, если падаешь, не надо шевелиться, даже если на тебя наступили.

Я увидел, как побежали двое мужчин, одетых в белое.

— Вперед! — крикнул я и побежал.

Бежал я вдоль стены с левой стороны улицы. Питер тут же оказался рядом. Обернувшись, я увидел крупного зверя с огромными рогами, но по белым пятнам я понял, что это просто корова, которых выпускают вместе с быками, чтобы чуть успокоить и показать дорогу. А вот то, что позади коровы, — уже другое дело. Черный колосс. Казалось, у меня остановилось сердце, хотя на самом деле все было ровно наоборот: билось оно быстрее, чем когда-либо. Полтонны мышц, рога, тестостерон и ярость. И мне вдруг пришло в голову, что, толкни я Питера сейчас, пошатни его равновесие хоть чуточку, он поскользнется на гладкой брусчатке, и не важно, что он притворится мертвым, — через несколько секунд сзади его атакует машина смерти.

— Тут! — крикнул я, показывая на баррикаду у переулка рядом с нами, запрыгнул на деревянную стену и схватился за край.

То же самое сделал Питер. Заботливые руки рьяно схватили нас и перетащили на другую сторону, к поющим зрителям. К моему рту приложили кожаную флягу, словно оказывая первую помощь. Я видел, что с Питером проделали то же самое, мы смеялись и дышали, смеялись и дышали.

Мы вернулись к себе в комнаты, чтобы отдохнуть и смыть с себя липкую сангрию, пахнущий адреналином пот и пыль. Когда я увидел Питера в коридоре, идя после него в душ, на нем было лишь полотенце, повязанное вокруг талии, а слева на груди — маленькая татуировка: сердечко с буквой «М» в середине.

— Эй! — воскликнул я, показывая на нее. — Когда…

— В Сан-Себастьяне, — только и сказал он.

— Ты это серьезно?

— Да.

— Но разве не надо заклеить пластырем такую новую…

— Я не захотел, чтобы она казалась новой. Попросил татуировщика сделать так, как будто она у меня всегда была.

Приглядевшись, я убедился, что ему это удалось, — татуировка и правда казалась чуть выцветшей.

Питер захотел поспать, но я сказал, что пойду завтракать и погляжу, пришли ли девушки в бар.

Проходя сквозь толпу по узким улочкам, я узнал, что двух человек, мужчину и женщину, во время забега быки проткнули рогами, пострадавшие находились в больнице — и неясно, выживут ли.

Проходя мимо бара «У Джейка», я услышал девичий голос:

— Hola, mister bullrunner![6]

Я прикрыл глаза рукой. Все верно: в темноте сидели те две девушки с заграждения. Я вошел, заказал багет и бутылку воды и слушал, как они оживленно болтают на смеси испанского и английского. Местные, из какой-то деревушки, расположенной неподалеку от Памплоны. Та из них, что лучше знает английский, учится в Барселоне, но всегда приезжает домой на Сан-Фермин. Она рассказала, что в Памплоне многие — в том числе ее родители — так устают от туристов, попоек и беспорядка, что уезжают из города до окончания фестиваля.

— На Сан-Фермин в деревнях вечеринки еще безумнее, — сообщила та, что лучше говорит по-английски, пухлая блондинка с добрыми и живыми глазами. — А выпивка намного дешевле. Здесь во время Сан-Фермина цены на пиво бешеные. Поехали с нами!

— Спасибо, мне кое-куда нужно, — ответил я. — Может, завтра?

Я взял у блондинки номер телефона, отсалютовал багетом и ушел.

На вокзале мне пришлось прождать поезда час, и когда я приехал в Сан-Себастьян, сиеста была в самом разгаре, а большинство магазинов и закусочных закрыты. Я попросил таксиста отвезти меня в полицию.

Меня высадили у реки, перед двумя модернистскими — или, возможно, постмодернистскими — высотными зданиями, смахивающими на пирожные. Через двадцать минут я сидел в кабинете перед одетой в гражданское детективом Иммой Алуарис. Она была старше меня — наверное, где-то между тридцатью и сорока. Невысокая, крепко сбитая, лицо строгое, но карие глаза, как я вообразил, могли смягчиться, если смотрят на то, что им нравится. Послушав меня две минуты, она набрала номер, и сразу после этого пришел молодой человек, сообщивший, что он переводчик. Что удивительно, поскольку сотрудница криминальной полиции Алуарис хорошо говорила по-английски. Но поскольку речь шла об убийстве, они хотели быть уверенными, что не случится недопониманий. Я объяснил, что у нас с другом был коврик, точно такой же, как тот, что в газете, и что его выбросили в мусорный контейнер позади гостиницы, потому что моего друга на него вывернуло. Эти двое посмотрели на адрес гостиницы и заговорили по-баскски. Сжав пальцы, Алуарис посмотрела на меня.

— Почему, — медленно и четко спросила она, чтобы я понял: на этот вопрос нужен хорошо обдуманный ответ, — вы сюда пришли?

— Потому что, — произнес я, автоматически копируя ее медленный ритм, — я думал, что это может помочь вам в расследовании.

Алуарис медленно и серьезно кивнула, однако словно бы сдерживала насмешливую улыбку.

— Most people would not come from Pamplona just to tell us they have seen a carpet that is…[7]

Она взглянула на все еще стоявшего переводчика.

— Similar[8], — подсказал он.

— …similar to the one in the newspaper[9].

Я пожал плечами:

— Я пришел на тот случай, если вы нашли на коврике рвоту. Или кусочки кожи с кончиков моих пальцев: я ходил по коврику босиком. Так что… — Я смотрел на них — естественно, они понимали, куда я клоню, но отказались договорить за меня. — Думаю, ДНК могла превратить нас в подозреваемых.

— Have you or your friend had your DNA tested by the police?[10]

— No. I mean, not me. I also doubt if my friend have ever been in contact with law enforcement[11].

Слишком поздно я, к своей досаде, услышал, что употребил глагол «have» там, где надо было сказать «has». С другой стороны, я употребил выражение «law enforcement», с моей точки зрения довольно элегантное. С чего бы мне сейчас об этом думать? С чего мне переживать о том, какое я произвожу впечатление?

— There was no vómito on the carpet[12], — сказала Алуарис.

— О, — произнес я, — ну раз такое дело…

— Никакого дела нет, — договорила она за меня.

Я что-то почувствовал. Что? Слабое разочарование? Имма Алуарис склонила голову набок:

— Но чтобы мы могли исключить вас, мистер Дос, может, вы предоставите образцы своей ДНК?

— Конечно, — согласился я. — Если вы расскажете мне о деле.

— Вы о чем?

— Жертва. Женщина или мужчина? Причина смерти? Подозреваемые есть?

— Мы не заключаем подобных сделок, мистер Дос.

Я почувствовал, что краснею. И возможно, по ее мнению, если человек краснеет, это знак примирения — она, во всяком случае, кажется, передумала.

— Мужчина, за двадцать. Голый, никаких следов, без документов, потому-то мы и не можем установить его личность. На голове — рана, нанесенная тупым предметом. Пока подозреваемых нет.

— Спасибо вам.

— Все, что я сказала, было в новостях, — заметила она.

— По-баскски.

Я впервые увидел ее улыбку и насчет глаз оказался прав.

В отделе экспертизы, где мне предстояло сдавать образцы ДНК, была сиеста, поэтому я договорился с Алуарис, что приду после обеда. А пока я съездил на такси в больницу Университета Доностии. Сама она огромная, но очередь в регистратуру стояла небольшая. Однако пришлось потратить время на то, чтобы убедить женщину за стойкой мне помочь. Я объяснил, что спас чуть было не утонувшую Мириам, что ее повезли сюда, что я встретил ее после выписки, что теперь она уехала с матерью дальше, что она забыла у меня кольцо, а мне нужно ее полное имя и — желательно — номер телефона. Я мог сообщить, что Мириам из Киргизии, дату и примерное время госпитализации. Сотрудницу регистратуры я, видимо, не убедил, но она отправила меня в приемный покой. Там мне снова пришлось соврать, но теперь, когда я потренировался, ложь звучала убедительнее. И тем не менее молодая женщина в окошке помотала головой:

— Мы не можем предоставить вам сведения о пациенте, поскольку вы не можете доказать, что являетесь его близким родственником.

— Но…

— Ну раз у вас все, у нас тут дел много.

Одета она была в белые брюки и блузку, и я представил, как она бежит впереди быков. И ее пронзают рога. Еще одна женщина, стоявшая позади одетой в белое, рылась в ящике картотеки — очевидно, она нас подслушала, подошла к окошку, наклонилась к первой и стала нажимать на клавиши клавиатуры. Обе смотрели на монитор, и свет от него отражался в очках подошедшей женщины.

— Похоже, да, в это время к нам поступал пациент с пляжа Сурриола, — сказала она. Я видел, что перед именем на бейдже, прикрепленном к нагрудному кармашку ее белого халата, значилось «Dr.». — Извините, у нас полная конфиденциальность. Оставьте сообщение и ваши контактные данные — мы все отправим пациентке.

— Отсюда я еду в горы в Андорру, и со мной нельзя будет связаться по телефону или электронной почте, — соврал я. — Возможно, согласно этим сведениям, на «скорой» работал врач-испанец.

— Да, и я знаю, кто это, но он в этой больнице не работает.

— Но вы можете сообщить ему сведения о пациентке, и потом он сможет решить, давать ли их мне. Можете сказать ему, что я тот юноша, который вытащил девушку на берег.

Рассматривая меня, доктор колебалась. У меня возникло ощущение, что она поняла: дело не только в забытом кольце. Потом она достала телефон и набрала номер. Быстро говоря по-испански, она изучающе на меня смотрела, как будто описывала человеку на другом конце. Положив трубку, она вырвала листок бумаги из блокнота, лежащего рядом с клавиатурой, и начала писать. И протянула листок мне.

— Buena suerte[13], — сказала она, слегка мне улыбнувшись.

— Алло?

Я ни разу не слышал ее голоса, но тем не менее я знал: это она. Я стоял возле больницы: в лицо дул теплый ветер, к уху я прижимал телефон.

— Я Мартин, — сказал я. — Друг Питера.

— Это ты, — произнесла она.

— Я в Сан-Себастьяне, и у меня есть пара часов до того, как идти в полицейский участок. Ты не против кофе?

— Не против ли я? — засмеялась она.

Непринужденный, приятный смех — такой хочется все время слышать.

— Хочешь, — поправился я. — Хочешь кофе?

— Я не против и хочу кофе, Мартин.

— Это ты, — сказала она, когда через полчаса оказалась возле моего столика на тротуаре перед баром, где я накануне завтракал.

От порывов ветра вокруг нее плясали и свободно сидящее платье, как у хиппи, и черные как вороново крыло волосы. Одной рукой она напрасно пыталась убрать волосы с лица — широкий рот и темные глаза оказались наполовину скрыты. Я встал и протянул ей руку. Она была худая, но выше, чем мне казалось. Когда я смотрел, как она идет к бару по вымощенной брусчаткой открытой площади — медленной походкой, покачивая бедрами, — я подумал, что она, должно быть, ходила по подиуму.

— Здорово, что ты пришла, — сказал я.

Мы сели, и она вздохнула, улыбнулась и долго на меня смотрела. Не боится, заключил я. Кожа у нее была смуглой, но местами попадались более светлые шрамы — возможно, отметины, оставшиеся после оспы или прыщей. Лицо оказалось не таким красивым, как я запомнил в ресторане, но ведь тогда она была накрашена. Но я заметил то же, что и Питер. Глаза. Яркое сияние, почти навязчивое. Я видел только их. И белые зубы, два из них — кривые. И брови, конечно же. Густые, форма естественная, скошенные, как птичье перо.

— Мы раньше виделись, — сказала она.

— Так ты помнишь? — сказал я и сделал знак официанту.

— А ты нет?

Я снова на нее посмотрел:

— На пляже ты выглядела по-другому. Глаза у тебя были закрыты.

— Не на пляже.

— Si, senhor?[14]

Я поднял глаза, заказал два эспрессо и бросил взгляд на Мириам — уточнить, все ли верно.

— Тройной, — сказала она.

— И мне тоже, — сказал я.

Официант исчез.

— Почему именно здесь? — спросила она.

— Я здесь завтракал. Мы с Питером вон там жили.

Я показал на гостиницу, расположенную на другой стороне площади. Окно нашей комнаты на третьем этаже было закрыто.

Мириам обернулась:

— Ой, здорово. Ну и как завтрак?

— Завтрак?

— Люблю завтраки. К сожалению, кажется, они по всей Европе одинаковые. Во всяком случае, в тех городах, где мы были. Дорогие и безвкусные.

Я кивнул.

— Тут он вкусный. И кофе тоже.

Она все смотрела на гостиницу, благодаря чему у меня появился шанс получше ее рассмотреть. Затылок, шею. Плечи. Костлявые, что навело меня на мысль о тощем коте.

— Дорого вам то жилье обошлось? — спросила она.

— Нет, дешево. Во всяком случае, учитывая расположение. Но номера там обставлены просто.

— Просто — это хорошо. — Она снова обернулась ко мне. — Мы с мамой ищем что-нибудь подешевле по сравнению с тем местом, где сейчас живем.

Да, подумал я, просто — это хорошо.

— Ты моделью работаешь?

— Ой! — Она закатила глаза.

Я засмеялся:

— Да-да, я знаю, банальный подкат. Знаешь, почему я спрашиваю?

— Потому что я тощая?

Я засмеялся:

— Потому что ты ходишь как модель, а это не самый эффективный способ добраться из точки А в точку Б.

— То есть примерно так же, как я плаваю.

— И потому что модели часто носят уродскую одежду. Не уродскую в смысле безвкусную, а потому, что как бы хотят показать окружающим, что на самом деле им нет дела до внешности и всяких поверхностных вещей. А еще, естественно, благодаря им порой даже самая скучная одежда хорошо смотрится.

— Намекаешь, что у меня платье уродское?

— А как по-твоему?

— По-моему, ты чересчур напористо пытаешься меня убедить, что ты умный и интересный.

— Если не брать в расчет, что я чересчур напористо себя веду: у меня получается?

Солнце нашло прореху в облаках, и Мириам, зажмурившись, достала большие темные очки.

— На моделей надевают столько одежды, которую неприятно носить во время работы, что в свободное время мы предпочитаем комфорт вау-эффекту. А еще, разумеется, есть надежда, что вещь, которую мы купили на блошином рынке или достали из бабушкиного шкафа, войдет в моду после того, как ее увидят на нас.

— Хорошая попытка, но теперь я знаю, что ты не модель.

Она засмеялась:

— Почему?

— Ты достала темные очки не потому, что хотела скрыть ложь, но когда ты их все же надела, то решила ради смеха не упускать возможность.

Она оперлась локтями о круглый шаткий металлический столик, положила на руки подбородок и улыбнулась:

— А теперь ты кажешься слегка умнее и интереснее.

— Ты часто врешь?

— Не часто, но бывает. — Она пожала плечами. — А ты?

— То же самое.

— Ты врешь друзьям и любимым?

— Это два разных вопроса.

— Точно, — засмеялась она. — Друзьям.

Я подумал о Питере. О том, что я тайно поехал в Сан-Себастьян, что я связался с Мириам, а теперь сижу здесь. Если бы я хотел с ней встретиться, я мог бы просто попросить у него номер телефона. Это не значит, что я его получил бы. Но он соврал — так почему мне нельзя чуть-чуть приврать?

— Всегда, — сказал я.

— Всегда?

— Я несу чушь. Сократ сформулировал этот парадокс, он о жителе Крита, который говорит, что все критяне все время врут. Но следовательно, не может быть такого, чтобы все…

— Это сказал не Сократ, а Эпименид.

— Да? По-твоему, я вру?

Она не засмеялась, а издала слабый стон. И когда у меня запылали уши, я понял, почему так похожи слова «острóта» и «краснота».

— Кто ты? — спросил я.

— Студентка.

— История? Философия?

— И английский. Всего понемногу. И ничего.

Вздохнув, она достала платок и повязала его на голову, как ее мать, но Мириам, казалось, сделала это для того, чтобы укротить волосы.

— И беженка.

— От чего ты сбежала?

Солнце снова скрылось, и следующий порыв ветра тут же стал прохладнее.

— От мужчины, — ответила она.

— Расскажи.

Официант поставил перед нами кофейные чашки. Она снова сняла темные очки и уставилась в свою чашку.

Мириам рассказала, что выросла с родителями в Алматы, в Казахстане. Я помню, как про Алматы — или Алма-Ату, как город тогда назывался, — рассказывал мой отец, о мировых рекордах в конькобежном спорте, которые ставили на разреженном воздухе, о дующих с гор специфических ветрах, благодаря которым на всей дорожке ветер попутный. Отец Мириам работал в нефтяной отрасли, и по уровню благосостояния семья считались новым высшим классом этой большой, но малонаселенной страны.

— Коррупция и цензура, диктатор, назвавший столицу в честь себя, самая большая страна в мире, не имеющая выхода к морю. И тем не менее там мы были счастливы. Пока мой отец не пропал.

— Пропал?

— Он угрожал рассказать о том, что американцы приобрели права на добычу нефти с помощью подкупа сотрудников госаппарата. Помню, папа говорил, что мне надо аккуратнее разговаривать по телефону. И вот однажды он не пришел домой после работы. Мы так ничего и не узнали, ни разу не получили от него вестей. Мама отметила, как имевшиеся у нас привилегии исчезли одна за другой, нам пришлось переехать из дома, который, как нам сказали, находится в собственности у нефтяной компании. Мы поехали в Киргизию — как я думала, на каникулы, — откуда родом мамина семья, но назад не вернулись.

Мириам описала Киргизию как более красивую, но более бедную версию Казахстана. И более открытую. «По крайней мере, люди не боялись сказать про диктатора что-нибудь плохое», — посмеялась она. Но и более старомодную версию, даже в столице, Бишкеке. Например, до сих пор практиковали ала качуу — похищение невесты. Хотя официально это запрещено, по подсчетам, треть всех браков заключалась после того, как мужчина похитил будущую жену, а затем вместе со своей семьей — а порой и при помощи родных невесты — принудил к замужеству.

— У маминой семьи были деньги. Не много, но их хватило, чтобы я смогла учиться в Москве. И когда я приезжала домой к маме, жизнь в Киргизии как будто с каждым разом отдалялась. Это…

Она развела руками. Длинные, тонкие пальцы с обгрызенными ногтями.

— Знаешь, в Казахстане многие хотят убрать окончание «стан», потому что не хотят ассоциаций с подобного рода страной. Так олигархи пытаются избавиться от деревенского выговора. Ну а в Кыргызстане даже не пытаются — люди собой вполне довольны. Я привыкла к комментариям мужчин на улицах, я их игнорировала и не обращала внимания на паренька, который стоял у стойки и пялился на нас с двоюродными сестрами, когда мы взяли выпить в баре отеля. Как-то вечером, когда мы, как обычно, шли туда, меня схватили двое мужчин, а двое других держали моих двоюродных сестер. Меня затолкали в машину и увезли.

Я видел, что она пытается рассказывать о случившемся как ни в чем не бывало, как будто это лишь забавная, да, веселая история, но ее выдал слегка дрожащий голос.

— Я сидела на заднем сиденье между двумя мужчинами, и когда я спросила, чего они хотят, они сказали, что меня отдадут сыну того, кто сидит на пассажирском сиденье. Я заплакала, и тогда сидевший на переднем сиденье мужчина обернулся и ухмыльнулся, вроде как утешая. Уже одетый на свадьбу, толстяк, около пятидесяти, золотых зубов больше, чем своих. И потный — день тогда был жаркий. Он сказал: «Мой мальчик будет тебя любить, а ты будешь любить его». Вот и все.

Когда мы приехали на место, нас повели в большой дом. Снаружи стояли мужчины — видимо, охраняли, — и у одного из них было ружье. Тогда я не знала, что на переднем сиденье сидел Камчи Колыев, глава мафии, контролировавшей кладбища Бишкека. Если нужно место на кладбище, покупать придется у него.

У самой двери стоял невысокий и худой молодой человек в черном костюме и колпаке — это такая традиционная шапочка, мужчины надевают ее на свадьбы и похороны. Он просто смотрел и, казалось, боялся точно так же, как я. За ним стояла толпа людей — видимо, гости свадьбы. Пожилая женщина — думаю, его бабушка — хотела накрыть меня белым платком. Я знала, что, если дам ей это сделать, это будет означать, что я согласна выйти замуж, — я ведь слышала страшные истории про ала-качуу, только я никогда не думала, что подобное случится со мной. Но как и во всех услышанных мной историях, я так испугалась, что не осмеливалась сопротивляться. Все гости хлопали в ладоши, и мне дали рюмку арака — киргизского варианта обыкновенной водки. Мне велели выпить крепкое спиртное, и церемония началась. У меня отобрали мобильный телефон и все время держали под присмотром, поэтому сообщить кому-нибудь или сбежать оказалось невозможно. Я все плакала и плакала, но женщины пытались меня утешить. «Когда появятся дети, станет полегче, — говорили они. — Вот тогда о другом будешь думать. А семья Колыевых о тебе позаботится, они хорошие люди, влиятельные, у них деньги есть. Тебе повезло больше, чем многим в этой комнате, так что не трать слезы, девочка».

Я спросила парня, за которого только что вышла замуж, почему он выбрал именно меня. Он даже покраснел. «Я несколько вечеров видел тебя в баре отеля, — сказал он. — Но ты же такая красивая, я не отважился с тобой заговорить». Поэтому, когда отец заставил его выбрать девушку, на которой он мог бы жениться, он выбрал меня, и они проверили, не замужем ли я уже. Пока он рассказывал, мне стало его жалко почти так же, как саму себя. Потом на улице стемнело, и нас с мужем привели на второй этаж, в нашу спальню, как двух пленников в камеру.

Мириам посмеялась, и две слезинки, покатившиеся по ее щекам, были такими прозрачными, что я их едва видел.

— Нас заперли внутри, и снаружи сидели охранник и три женщины — родственники юноши, — очевидно, чтобы подслушивать, что происходит внутри. Я умоляла его оставить меня в покое, но парень уложил меня на пол, крепко держа, и попытался раздеть. Но ему это не удалось — отчасти потому, что он некрупный и ненамного сильнее меня, отчасти потому, что он был пьян. Но когда он прошептал мне на ухо, что, если я не позволю ему это сделать, ему придется позвать на помощь, я перестала сопротивляться. Мы улеглись в постель, и он попытался… да, он был слишком пьян. Бедняга, он сам чуть не плакал, говорил, что отец его убьет. Я его успокоила и прошептала, что не буду сплетничать, и он сказал мне спасибо. Ради собравшихся в коридоре я несколько раз простонала, как будто мы занимаемся любовью, и он засмеялся — мне пришлось прижать к его лицу подушку.

Когда я ее убрала, на секунду мне показалось, что я его задушила. Но потом он захрапел. Я подождала, пока не услышала, что женщины ушли, и выбралась из постели. Я надела темный костюм юноши — как я уже говорила, он был некрупный, только ботинки оказались велики. Нашла кошелек и вытащила оттуда немного денег — на такси до дому. Затем надела его колпак, спрятала под него волосы, открыла окно, повисла на подоконнике и приземлилась на газон. Было темно, пошел дождь, и многие гости свадьбы расходились. Несмотря на то что Киргизия — страна мусульманская, многие воспринимают запрет Корана на алкоголь с меньшей серьезностью, чем брачный обет, скажем так. К счастью для меня. Я просто-напросто прошла через ворота среди пьяных гостей и охранников — никто и внимания не обратил. Поймала такси чуть дальше по улице и доехала до дому. На следующий день мы с мамой собрали чемоданы и еще до обеда улетели в Стамбул со своими немногочисленными сбережениями.

— Вы сбежали?

Мириам кивнула.

— Семья Колыевых никогда бы не допустила, чтобы я ушла от парня, за которого вышла замуж. Это вопрос чести и уважения. Без этого самого уважения Колыев — никто. У них просто-напросто нет выбора.

— Но тебя ведь похитили. Почему ты не обратилась в полицию и не попросила защиты?

Мириам хихикнула:

— Ты живешь в другом мире, Мартин. Они — Колыевы, а мы с мамой — две малоимущие женщины из Казахстана. В глазах властей я иностранка, которая вышла замуж в присутствии свидетелей-киргизов, — они скажут, что произошло это добровольно. А теперь я пытаюсь уклониться от брачного обета.

Я хотел было возразить, что у похищения есть свидетели, но она, конечно, права. Я жил в другом мире, где сильнейший не всегда — или, по крайней мере, не обязательно — прав.

— Давно это было? — спросил я.

— Три месяца назад. Мы сбежали. Выжили. Переезжали всякий раз, когда чувствовали, что люди Колыева где-то рядом.

— Много городов вы сменили?

Мириам кивнула.

— И надолго у вас еще хватит денег?

Мириам пожала плечами.

— Должно быть, это ад, — сказал я.

— Хуже всего то, — сказала Мириам, — что я испортила маме жизнь. Во второй раз. Порой мне хочется, чтобы она пошла самым легким путем и уговорила меня жить в браке — я бы тогда рискнула и сбежала одна. С другой стороны, она же знала, что, если останется, Колыев использует ее для того, чтобы до меня добраться. В любом случае я камень у нее на шее. Поэтому я отвечаю за маму в той же степени, как она за меня.

Возможно, ассоциация с камнем намекала на утопление, но мне вдруг пришла в голову безумная мысль. Что Мириам уплыла по волнам, чтобы ее мама отпустила камень. Но я не собирался об этом спрашивать. Я посмотрел на небо. Мы находились довольно далеко от моря, но в воздухе все равно чувствовалась соль.

— Вид у тебя потрясенный, — сказала она и поднесла чашку к губам. — Надеюсь, я не пробудила в тебе угрызения совести — я такого не хотела.

— Угрызения совести?

— Знаю, ты не сможешь нам помочь. Я не поэтому согласилась на кофе.

А ведь меня мучили угрызения совести. Но из-за другого. Я не только не сказал Питеру о моих планах на Сан-Себастьян — я ему ничего не скажу, даже когда вернусь.

— Почему ты согласилась? — спросил я.

Она склонила голову набок:

— Потому что ты друг Питера.

— И потому что, по-твоему, Питер сумеет вам помочь?

— Он так сказал, — кивнула она.

— Ты поэтому пошла с ним в «Арзак»?

Она снова кивнула.

— Не потому, что он тебя спас, когда ты чуть не утонула?

Она не ответила, только убрала с лица прядь волос и посмотрела на меня.

— Когда я пришел в «Арзак», ты меня узнала?

— Откуда?

— Да, откуда? — повторил я.

Я и не думал нарушать данное Питеру обещание, что спасителем будет считаться он, но раз она помнит меня, помнит те секунды под водой, когда мы смотрели друг на друга, значит это не будет предательством.

— Но ты помнишь, как смотрела на меня?

— В тебе было что-то знакомое. Но это было что-то вроде…

— Дежавю?

— Точно. Как будто ты человек, с которым я познакомилась именно так, только я ведь раньше не была в этом ресторане.

— Как проблеск из параллельной вселенной.

— Ты этим тоже интересуешься?

Я засмеялся.

— Питер говорит, что будет это исследовать. Посмотрим, что он выяснит. Но ты сказала кое-что по телефону. Ты сказала: «Это ты». Как будто ждала, что я приду. Тоже дежавю?

— Наверное. Твой голос… — Ее взгляд как-то настороженно скользнул по площади. — Честно говоря, не знаю. Как-то все запутанно, да?

Я взял кошелек.

— Мне надо в полицию, — сказал я. — Ты со мной?

— Зачем?

— Чтобы сдать…

— Нет, зачем мне с тобой идти?

Я пожал плечами.

— Питер не знает, что я здесь. Давай договоримся, что это так и останется?

— Нет, — возразила она. — Я не вру. По крайней мере, друзьям.

— Так вот кто он? Друг?

— Да.

— А если он тебя любит?

— В таком случае это его проблемы.

— Но что ты будешь делать? Пусть он все равно помогает вам с мамой?

На меня она смотрела со своего рода изумлением и негодованием.

— Не знаю, достаточно ли хорошо мы с тобой знакомы, Мартин, чтобы у тебя было право получить ответ на такой неприличный вопрос.

— Ты только что рассказала мне свою очень личную историю, Мириам. Полагаю, если я захочу, то смогу продать информацию этому Колыеву за приличную сумму денег. Но ты мне доверяешь. Знаешь, почему ты мне доверяешь?

— Нет. — Она отодвинула стул от стола, будто собираясь встать и уйти.

— Не доверяешь или не знаешь почему?

— Второе, — кратко ответила она.

— Инстинкт. У тебя могли бы возникнуть подозрения, что меня Питер подослал — разузнать твои мотивы, но ты же знаешь, что я здесь не поэтому.

— А тогда почему?

— Потому что я тебя люблю.

Мне на голову словно рухнули небеса. Не потому, что это неправда: я любил ее с той секунды, как заглянул ей в глаза под водой. Или раньше. Да, раньше. Под водой была не первая встреча, не могу по-другому это объяснить, у меня случилось дежавю. Причина того, что на меня рухнули облака, солнце и небо Сан-Себастьяна, крылась в следующем: я сказал это вслух — словно мне удалось покинуть реальность, пробить стеклянную крышу, фальшивый небосвод, выйти из реальности «Шоу Трумана» и войти в другую. Возможно, не более настоящую, чем та, фальшивая, возможно, в ней тоже есть свой фальшивый небосвод и свои тайные наблюдатели, но вместе они чуть более настоящие, чем всего лишь одна, насколько я знал.

Мириам встала, и когда я поднял взгляд, чтобы увидеть ее лицо, меня ослепило низко висящее солнце, и я ничего не увидел, пока она не ушла.

— Вот и все, — сказала следователь криминальной полиции Имма Алуарис, провожая меня по коридору от криминалистической лаборатории до лифта. — Надо вам вернуться в Памплону до того, как праздник снова будет в самом разгаре.

Я кивнул. Процедура прошла быстро. Длинная ватная палочка в руках у мужчины в латексных перчатках, у меня провели ею во рту — вот и все, как подытожила Алуарис.

— Осталось еще кое-что, — сказала она, нажимая кнопку вызова лифта. — Вы спрашивали, кем был покойный.

— Мне просто любопытно…

— Посмотрим на него?

Перед нами открылись двери лифта, и она пропустила меня вперед. Вошла следом и нажала кнопку минус первого этажа.

— Отдел судебной медицины находится в подвале, так что мы быстро.

— Мне не нужно…

— Только чтобы точно установить, видели вы раньше жертву или нет. Нам это поможет.

Мы молча стояли, пока лифт опускался с тихим гулом — Питер говорил, что людям нравятся такие эффекты в фильмах про космос, хотя им стоило бы знать, что, если нет атмосферы, нет и звука.

На подвальном этаже мы прошли в новый коридор. Света было меньше, людей тоже. Потолок и температура — ниже. И тем не менее я вспотел. Руки стали влажными, сердце заколотилось быстрее.

Мы миновали пару дверей — Алуарис прикладывала к считывателю карточку, которая висела у нее на шее, — и внезапно оказались в ледяной комнате перед мужчиной в одежде хирурга. Голубая простыня на стальном столе, очевидно, закрывала тело. По тому, что этот человек был готов к встрече, и безмолвному кивку, которым он обменялся с Алуарис, я понял: они обо всем договорились заранее. А когда он сдернул простыню, как во время церемонии открытия, я заметил, что их взгляды направлены не на труп, а на меня. Другими словами, все это было устроено для того, чтобы посмотреть на мою реакцию. И наверное, из-за того, что я все понял, мне удалось сдержаться и, по крайней мере отчасти, скрыть изумление.

— Вид у вас потрясенный, — сказала Алуарис.

— Извините, — произнес я. — Я просто еще никогда не видел труп.

— Вы этого человека раньше встречали?

Я сделал вид, что задумался. Потом медленно помотал головой:

— Никогда. Извините.

Я ушел из полицейского участка, оставив адрес в Памплоне и пообещав сообщать о своих возможных перемещениях в следующие четырнадцать дней, пока не будет готов анализ ДНК. В такси по дороге на вокзал я смотрел на свои ладони. Они до сих пор тряслись.

Последний поезд в Памплону ушел, но я знал, что сейчас, во время Сан-Фермина, туда ходит полно автобусов. Но когда я подошел к кассе на автостанции, мне сказали, что все автобусы забиты, что ближайшее свободное место есть на очень ранний рейс завтра утром и тогда можно успеть к el encierro — забегу с быками. Я вышел на улицу и поймал такси. Спросил, сколько водитель возьмет за то, чтобы отвезти меня в Памплону. Он назвал неслыханную цену — таких денег у меня не было, — с сожалением пожал плечами, когда я попытался поторговаться, и сказал: «Сан-Фермин». Тогда я попросил его отвезти меня в Сан-Себастьяне куда-нибудь, где можно недорого переночевать, и он подождал, пока я куплю билет на автобус в 5:30.

Я побывал в двух гостиницах — в обеих сказали, что не только у них все занято, но и в других известных им гостиницах тоже. Я заплатил таксисту, и он высадил меня там, где жили мы с Питером. Хоть там был большой двухместный номер, он стоил не дороже, чем одноместные в тех гостиницах, где я побывал. Пока я стоял на заднем дворе, а владелец открывал дверь в свою квартиру, по нему не было заметно, что он меня узнал. Видимо, так бывает, когда каждый год видишь лица сотен новых гостей.

— Все занято, — только и сказал он.

Я объяснил, что номер, в котором я жил, всего час назад был свободен.

— Да, но гость смотреть его сейчас, — ответил он на ломаном английском.

— Я его беру, — услышал я знакомый голос у себя за спиной.

Я обернулся.

Рядом с женой владельца гостиницы стояла Мириам.

— На какой срок? — спросил владелец.

— Неопределенный, — ответила Мириам и посмотрела на меня.

— Perdón?[15]

— Извините, — сказала она, не сводя с меня глаз. — Думаю, надолго.

— Не ожидала, что так скоро снова тебя увижу.

Мы шли вдоль широкой реки, пересекавшей город, — называется она Урумеа, как мне сообщила Мириам.

— Ты вообще ожидала, что снова меня увидишь?

Мириам позвонила матери, и они пришли к тому, что им не обязательно переезжать до завтра, поэтому сегодня я мог там переночевать.

— Раз ты говоришь, что ты лучший друг Питера, то да.

— Говорю? — Я улыбнулся. — По-твоему, настоящий лучший друг не станет признаваться в любви девушке друга.

— Я не девушка Питера.

— Или его избраннице.

— Мне не нравится, что меня выбирают.

— Но возможно, на этот раз они правы — голоса, которые шепчут тебе на ухо, что тебе, несмотря ни на что, повезло и не стоит тратить слезы. Питер — хороший парень. И вполне обеспеченный, чтобы помочь вам с мамой.

Она остановилась, повернулась к реке и посмотрела на другой берег.

— Не все так просто.

— Знаю. Ты несешь ответственность не только за себя, но и за маму. Моральная дилемма. Если вы примете его помощь, тебе придется дать ему надежду, что между вами может что-то быть. Следовательно, тебе придется соврать.

— Почему «соврать»? — Она хмыкнула. — Я же не могу сейчас знать, полюблю я его или нет.

— Почему же, знаешь.

— Да ну?

— Потому что ты любишь меня.

Она рассмеялась, помотала головой и снова пошла вперед. Я тут же оказался рядом с ней.

— Любишь, — сказал я. — Просто, судя по всему, еще этого не знаешь.

— Знаешь, в чем разница между вами, западными людьми, и нами? Мы все проглатываем романтические книги и фильмы, но вы считаете, что это правда.

— Может быть. Но иногда случается действительно правдивая история — эта как раз такая.

— Сколько девушек ты таким образом использовал, Мартин?

— Парочку. Я их не обманывал, но ошибался — это были не такого рода истории. На этот раз я не ошибаюсь. Мы не ошибаемся.

— Мы? Ты ничего обо мне не знаешь, Мартин. Ты осознаёшь, сколько времени мы знакомы?

— Нет. Я об этом думал, но не знаю. А ты знаешь?

Она замедлила шаг. Затем и вовсе остановилась:

— Ты о чем?

Я пожал плечами:

— С тех пор как я увидел тебя в первый раз, как я поговорил с тобой, меня не покидает ощущение дежавю. Как будто все, что сейчас происходит, уже происходило.

— Вот как? Что же сейчас случится?

— Сейчас ты меня об этом спросишь, а я отвечу, что фора у меня невелика — все равно что петь песню, но не помнить слов, когда про них думаешь, — ты просто знаешь, что слова сами придут к тебе в нужный момент; нужна только музыка — она тебя и направит. И я узнал, что это скажу, как раз перед тем, как сказал.

— Фигня, фигня. — Она замахала рукой. — Это все отговорки. Дай конкретный пример.

— Сегодня ночью мы будем спать вместе.

— Размечтался! — воскликнула она, замахнувшись на меня.

— Нет, я не про это. В одежде. Мы даже не поцелуемся.

— Точно. А теперь ты дашь мне предлог согласиться на то, чтобы с тобой спать? Спасибо, я парней вроде тебя уже видела. Какие же вы скользкие!

В кармане опять завибрировал телефон, и я знал, что Питер предпринимает новую попытку меня найти. Я не стал отвечать, потому что не знал, что ему говорить — по крайней мере, теперь, раз вернуться сегодня вечером я не мог. До поездки в Сан-Себастьян план был следующий: объяснить свое отсутствие тем, что я просто-напросто окунулся в шумный moveable feast[16] Памплоны и даже не замечал, что телефон звонит.

Мириам скрестила руки на груди и вздрогнула. Ветер не утих, а облака сгустились и закрыли собой вечернее солнце.

— Мне пора возвращаться к маме.

— Уверена? Я хотел угостить тебя ужином в благодарность за то, что у меня есть номер на ночь.

Она издала краткий, почти отчаянный стон и покачала головой.

— Денег на то, чтобы пригласить тебя куда-то вроде «Арзака», у меня нет. Но если тапас тут неподалеку такие же вкусные, как завтрак в том баре, ты многое упустишь.

Склонив голову набок, она убрала волосы от красивых глаз и посмотрела на меня:

— Упущу?

Судя по тому, как она на меня смотрела, она как будто что-то искала. Или узнавала.

— Ну, я преувеличиваю, — признал я. — Но наверное… ужин получится вполне сносный.

Она кивнула.

— Да? — недоверчиво спросил я.

— Я очень голодная, — сказала она, уже разворачиваясь, чтобы идти обратно.

За ужином я рассказал ей о себе все, что пришло мне в голову. О неумении справляться с повседневными задачами, о нехватке дисциплины, об ограниченной способности к аналитическому мышлению. О чересчур развитой фантазии и желании быть креативным — и одновременно сомнениях в том, что мои художественные амбиции соответствуют способностям. О том, какой я неуклюжий в романтических делах. Об интрижке с бывшей девушкой Питера. Как будто надо было выложить все, хорошее и плохое, пока у меня есть шанс.

— Если кратко обобщить, то ты глупый эгоист, — сказала она и пригубила бокал красного вина.

Она переплела длинные худые ноги, сгорбилась, узкие плечи выпирали, она как будто слегка покалечилась. Некоторое время назад она казалась мне не такой красивой, как тогда, в «Арзаке». А теперь она казалась еще красивее. Может, свет был мягче. Может, потому, что она чуть сильнее расслабилась. Или, возможно, я.

— Да, я глупый эгоист, — подтвердил я.

— Ты так говоришь, потому что, по-твоему, так ты кажешься интереснее? Просто я плохого парня не вижу, Мартин.

— А что же ты видишь?

— Довольно милого юношу.

— Почему ты говоришь это так, будто ты на пять лет старше меня, а не наоборот?

— Мы ровесники.

— Откуда ты знаешь?

— Питер рассказал мне, что вы ровесники.

— Ну да. Что еще он про меня говорил?

— Не много на самом деле. Впервые твое имя прозвучало, когда я настойчиво спросила, правда ли он один приехал на Сан-Фермин.

— Он так сказал?

— Нет, не прямо, но он как будто бы пытался создать такое впечатление. Словно тебя не существует. Во всяком случае, он избегал разговоров о тебе.

— Странно, — сказал я, поднимая свой бокал.

— Не то чтобы он решил, что я буду принадлежать ему, а вам обычно нравятся одни и те же девушки.

— И тем не менее ты считаешь, что я милый парень?

— Я думаю, ты совершаешь поступки, которые сам же считаешь неправильными, но тебя хотя бы совесть мучает.

— Да, есть такое. А у тебя какие темные стороны?

— Я ворую, — без колебаний ответила она.

— Воруешь?

— Ага. Привычка такая. Не то чтобы я клептоманка, но, по-моему, мне нужны острые ощущения. Поэтому-то я ворую то, что мне не нужно.

— Вроде сердец наивных парней?

— Дешевый подкат, — засмеялась она, и мы подняли бокалы.

Стемнело, и, пока мы доедали последние тапас и она рассказывала о себе, под облаками раздавался угрожающий грохот. О своем московском парне, о планах переехать в Сингапур, может быть, устроиться журналистом в англоязычную газету. Но ничего о том, как она уплыла по волнам и чуть не утонула. В какой-то момент она взяла телефон, в темноте экран осветил ее лицо, и она нахмурилась.

— Мама? — спросил я, когда она отложила телефон, не ответив на звонок.

— Да, — невыразительно сказала она.

— Ой, — произнес я.

— Ой?

— Может, воровать ты умеешь, а вот врешь даже хуже меня. Питер?

Она вздохнула:

— Со вчерашнего дня он мне двадцать сообщений уже точно прислал.

— По-твоему, чересчур много?

Она скорчила рожицу. Мне хотелось спросить, сколько сообщений она отправила в ответ, но я сумел удержаться.

— Спасибо. — Она кивнула в сторону пустых тарелок. — Вкусно было.

— Еще выпьешь?

— Точно нет. Мама ждет.

Я попросил счет. Она следила за тем, как я расписываюсь на чеке.

— Кристофер, — сказала она.

Я поднял глаза.

— Думала, тебя Кристофер зовут, — улыбнулась она.

— Когда?

— Когда я тебя увидела.

— Питер говорил, что…

— Патру-у-ульный!

Возле нашего столика стоял кривоногий мужчина в килте и футболке шотландской национальной сборной. Его качало, а дыхание пахло стеклоомывающей жидкостью.

— Мой герой! Мне нужно десять евро — завтра на забег с быками поехать. Я сыграю вам песню о любви.

— Vete![17] — рявкнул официант и показал на площадь.

Я дал шотландцу пять евро — он, пошатываясь, побрел прочь и растворился в темноте.

— Будем надеяться, перед забегом с быками он протрезвеет, — сказал я.

— О, этот не протрезвеет, он тут все время бродит, — закатил глаза официант.

Мы встали. Мириам вздрогнула, когда ветер вдруг подул сильнее — теперь это уже был не просто порыв ветра, листва окружавших нас деревьев шумела все громче и громче.

— Найдем такси, — сказал я и посмотрел вверх, когда сверкнуло.

Казалось, небо буквально раскололось, молния напоминала тонкую светящуюся трещину, дающую возможность заглянуть в то, что за ней, в другой мир. А потом из трещины хлынула вода. На зонтики, столики, брусчатку — все вскочили и побежали. Через несколько секунд я и Мириам, успев промокнуть насквозь, нашли укрытие в подворотне между площадью и задним двором гостиницы.

— Сейчас мы такси не найдем, — вздохнул я.

— Дождь скоро кончится.

— Может быть. — Я посмотрел на небо. — Ты замерзла.

— Ты тоже.

Я достал ключ от номера:

— Пойдем со мной, обсохнем пока.

Мы заперлись в номере, и я включил свет. Нового коврика не появилось.

— Прими душ, согреешься, — предложил я.

Мириам кивнула и скрылась в ванной, а я сел на кровать, на которой спал две ночи назад. Смешались звуки дождя и воды в душе — как мои собственные ощущения счастья и подавленности. Снова зазвонил телефон. Питер. Надо было мне ему позвонить. Я подкорректировал объяснение: теперь я поехал в деревню с двумя испанскими девушками с заграждения, мы с блондинкой сошлись и я, видимо, там заночую. Он на это купится. Или нет? Я подумал о трупе в морге. Я больше ни в чем не был уверен. Закрылась дверь душа, и я положил телефон обратно в карман. Я не мог врать Питеру при Мириам — этого я просто-напросто не выдержу.

Мириам, завернувшись в белое полотенце, выскочила из ванной, быстро прошла ко второй кровати и, дрожа, забралась под простыню.

— Там резко горячая вода кончилась, — простонала она. — Прости.

— Все нормально. Раз уж я весь мокрый, пойду кое-что куплю. Ты чего-нибудь хочешь?

— Хочешь выйти и Питеру позвонить.

— И это тоже.

— Соври, — тихо сказала она.

— Зачем? Мы ведь ничего не сделали.

— Но ты соврешь. Просто говорю, что я не против.

Я вышел и спустился по лестнице. Остановился в подворотне и достал телефон. Набрал имя Питера и уже собирался нажать кнопку вызова, но вдруг сообразил: дождь барабанит так громко, что Питер его обязательно услышит, а неизвестно ведь, идет ли дождь в окрестностях Памплоны. Кроме того, это маловероятно: до поездки мы читали, что, хоть эти два города расположены близко, в это время года в Сан-Себастьяне выпадает в два раза больше осадков, чем в Памплоне.

Я бросил взгляд на площадь. Людей нет, но сквозь шум дождя я слышал, как хриплый голос поет «Mull of Kintyre»[18], если я не ошибаюсь. А там, по другую сторону, под маркизой закрытого магазина, стоял бренчавший на гитаре шотландец.

Перебежав площадь, я встал под той же самой маркизой. Он просиял и перестал играть.

— Патруль-ный, что хочешь послушать?

— Знаешь что-нибудь на испанском или баскском?

В ответ он тут же принялся горланить «La Bamba».

— Пой, пока я разговариваю, — сказал я.

Он кивнул. Я нажал кнопку вызова, и Питер взял трубку еще до второго гудка.

— Мартин! Я начал думать, что ты умер!

— Я думал, ты умер, — не удержался я.

Но он не отреагировал — вместо этого стал распинаться, как он волновался. В ответ я выложил свое объяснение.

— Я слышу, — сказал он. — Настоящий праздник, мне тебя почти не слышно.

Я замахал рукой шотландцу — тот, судя по всему, собирался закругляться, — чтобы пел дальше.

— Пожелай мне удачи, Питер, увидимся завтра!

— Не нужны тебе никакие пожелания удачи, паршивец.

Он хохотнул, но уже не так добродушно, как я привык.

— А ты должен вернуться к забегу с быками.

— Да.

— Обещаешь?

— Да.

Пауза. Вокруг капал дождь, и мне оставалось только надеяться, что эти звуки заглушила хриплая «La Bamba» шотландца.

— Ты влюбился, Мартин?

Я растерялся.

— Может быть. — Я сглотнул.

— Просто по голосу кажется, что влюбился.

— Правда?

— Да, теперь-то я знаю, как звучит голос влюбленного, — с тобой все так и есть.

Я сглотнул еще раз.

— До скорого, — сказал я.

— До скорого.

Я засунул купюру в десять евро под струну, торчавшую на колке гитары шотландца, и пошел по площади обратно.

— Что он сказал? — спросила Мириам, когда я вернулся в номер.

Одеяло она натянула до самого носа.

— Что, судя по голосу, я влюбился.

— В любом случае тебе, судя по виду, холодно. Иди обсушись.

Я пошел в ванную, разделся, взял последнее полотенце и понапрасну попытался растереться, чтобы мне стало потеплее. Стоя там, я увидел, как по стене возле унитаза ползет здоровенное насекомое. С виду пришибленное, оно двигалось неуверенно и волочило лапки. Я подошел поближе, чтобы, возможно, положить этому конец, и увидел, что лапки склеены, а за ними тянется тонкий след. Наклонившись, я заглянул за унитаз. Там, под трубой, куда сложно добраться половой тряпкой, осталась лужица чего-то засохшего. Я засунул туда палец, уже догадываясь, что это такое. Под черноватой пленочкой было что-то мокрое и вязкое. Я рассмотрел палец при свете. Сомнений не осталось: это кровь.

— Ты какой-то бледный, — сказала Мириам, когда я вошел в спальню с полотенцем, повязанным вокруг талии.

— Намазался кремом с фактором защиты пятьдесят.

Она мягко засмеялась. Приподняла одеяло:

— Иди погрейся.

Я залез и прижался к ней.

— Руки не распускай, — сказала она, повернулась на бок и уткнулась носом в ямку у моей шеи.

Она напоминала маленькую печку, от ее жара я покрылся мурашками сильнее, чем от холода.

Я лежал неподвижно, не смея пошевелиться из страха разрушить чары. Или очнуться ото сна. Такими были ощущения: это как оказаться во сне, наполовину чудесном, наполовину кошмарном. Кровь, коврик, труп в подвале морга. И еще кое-что.

— Эй, — заговорил я, — ты знала, что Питер сделал себе татуировку в тот день, когда забирал тебя из больницы?

— Нет. Что за татуировка?

— Он про нее ничего не сказал?

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

— Не важно. А то, что меня зовут Кристофер, он тебе сказал?

— Нет. А тебя так зовут?

— Это мое второе имя.

— Правда? — Она засмеялась. — Да это просто невероятно.

— Да, — согласился я. — Невероятно.

Не знаю, вообразил ли я это, но она, казалось, прижалась ко мне чуть сильнее. И ни один из нас уже не мерз. Но я не пошевелился. И она тоже. Дождь снаружи перестал барабанить и мерно закапал. Был слышен хриплый печальный голос поющего шотландца, — должно быть, на улице он совсем один. А в песне, очевидно, было много куплетов.

— Я эту песню слышал, — сказал я. — Только не помню где.

— Он рассказывал нам, что это старая ирландская песня, — сказала Мириам. — About the merrow with the red cap[19].

— Merrow?

— «Русалка» по-ирландски.

Русалка в красной шапочке. Я подумал о сне. О том, как поднимался из холодной, темной воды к поверхности, к свету. К поверхности поднялось нечто иное.

— Когда ты сказала, что он рассказывал нам, ты имела в виду вас с мамой?

— Нас с Питером. Мы проходили мимо, а он стоял и играл неподалеку от ресторана, где мы были. Питер дал ему пятьдесят евро и попросил еще раз спеть «The Red Capped Merrow».

Закрыв глаза, я выругался про себя.

Хоть Питер и не особо разбирался в музыке, он наверняка услышал, что этого же парня, поющего «La Bamba», слушали они с Мириам. Ладно, даже если он это услышал, мне, может, удастся его убедить, что шотландец приехал выступать в деревню. В любом случае: если меня раскрыли, значит меня раскрыли. Что странно, от этой мысли мне стало спокойнее.

— Пятьдесят евро — это, конечно, чересчур много, — сказала Мириам. — Но не думаю, что Питер поступил так, чтобы произвести на меня впечатление. Я думаю, он так поступил… как мне сказать? Из долга?

Я кивнул и заложил руки за голову.

— Думаю, ты права. Питер понимает, что деньги способны помочь, что иметь их полезно, но они не способны произвести впечатление или заставить окружающих чувствовать себя ничтожнее. Может, он, наоборот, чувствует неловкость от подобных привилегий. И я знаю, что для него они, возможно, как бремя и долг. Он как-то сказал, что завидует мне.

— Завидует?

— Он не пояснил, но, думаю, он видит во мне что-то такое, чего у него быть не может, наивная невинность и свобода обычного человека — отсутствие влияния и денег, из-за которых приходится брать на себя ответственность. Точно так же я вижу его невинность — он ведь считает, что несет моральную ответственность за мир, что он один из избранных, что унаследованное им богатство — свидетельство того, что нашей жизнью кто-то управляет.

— Но ты в это не веришь?

— Я верю в хаос. И нашу способность воображать себе несуществующие связи, ведь для нас он невыносим.

— Ты не веришь в судьбу?

— А надо?

— Ты предсказал, что мы с тобой окажемся в одной постели.

— Ты слышала предсказание, — возможно, из-за него ты неосознанно позвала меня в свою постель. Кроме того, я говорил, что мы будем в одежде.

— Мы в полотенцах. И мы не целуемся.

Я хотел было повернуться к ней, но ощутил с ее стороны еле уловимое сопротивление и не стал. Вместо этого уставился в потолок.

— Может быть, мы всегда так поступаем, — сказал я. — Пытаемся сделать так, чтобы исполнилось то ли иное предсказание, в которое мы верим. Может быть, такова наша жизнь.

Мы молчали и слушали, как стихает дождь. Скоро люди снова выйдут на улицы. Будут ездить такси. Мириам поедет к маме. Я бросил взгляд на часы. Всего через несколько часов мне надо встать, чтобы успеть на автобус, но это ничего, я все равно сегодня ночью спать не буду. Дождь совсем перестал. Шотландец умолк, но с площади доносились редкие голоса других людей. Мириам подвинулась. Я думал, она встает, но она все еще лежала. Было так тихо, что мы слышали, как капли с крыши падают на брусчатку под открытым окном. Звук напоминал глубокий, тяжелый вздох. Я решился.

— То, что я сейчас скажу, я говорю не для того, чтобы отпугнуть тебя от Питера. Просто, по-моему, тебе надо об этом знать.

— И что именно? — спросила она, словно это было ожидаемо.

— Я думаю, — произнес я и сглотнул, — что Питер кого-то убил.

— Ну да. Но он все равно может быть хорошим человеком.

— Может? — удивленно спросил я.

— Надеюсь. Я тоже кое-кого убила.

Люди разошлись по домам, птицы еще не проснулись, поэтому на улице было совсем тихо, когда Мириам завершила свой рассказ. По ее словам, она говорила правду, когда сказала, что не врет друзьям.

— Но тогда ты не был другом, Мартин. А сейчас — да.

То, что мужчине, за которого она вышла замуж, не удалось вступить в половой акт, оказалось неправдой. Наоборот, когда он пригрозил позвать помощь, она ему отдалась. «Изнасилована без насилия» — вот как она это назвала. Детали она вытеснила из памяти — помнила только запах водки от его дыхания. И когда они легли спать, он сразу же уснул. Она положила подушку на его лицо — это было правдой. Но она ее не убрала. Она сидела верхом на тощем парне, придавив его руки своими коленками, жала и жала, пока он не перестал сопротивляться, и снова жала.

— Пока его тело не обмякло и у меня не появилась уверенность, что я вдова, — сказала она.

В остальном ее рассказ был вполне правдив.

— Я была уверена, что на следующий день полиция задержит нас в аэропорту. Но семья Колыевых не обращается в полицию. Тем не менее, если бы мы сели на более поздний рейс, я уверена, они нас схватили бы.

Мириам с мамой жили у друзей в Стамбуле.

— Пока кто-то не постучал в дверь и не спросил про нас. Друзья мамы поняли, что это люди Колыева, и не осмелились больше нас прятать. Потом мы изъездили всю Европу. Дорого, но преимущество в том, что, пока мы в Шенгенской зоне, не надо предъявлять паспорт. Мы не летаем на самолетах и не пользуемся другими видами транспорта, где есть списки пассажиров. Но два раза они бывали в отелях, где мы жили, и мы только-только успевали уйти. Теперь мы живем в более дешевых гостиницах, где постояльцев не регистрируют в компьютерной базе. Но невозможно вообще не оставлять следов, поэтому это лишь вопрос времени, когда они нас найдут. Они остановят поиски, только если узнают, что искать больше некого. Что я мертва. Поэтому… — Она сглотнула. — Поэтому я попросила маму поехать на пляж Сурриола.

Я тоже сглотнул.

— Ты хотела утопиться.

Она медленно кивнула.

— Чтобы мама была свободна, — сипло выговорил я.

Мириам посмотрела на меня, и по ее выражению лица я сообразил, что все неправильно понял.

— Все должно было выглядеть так, будто я утонула, — сказала она. — Я прекрасно плаваю. В Москве вхожу в университетскую команду. План был такой: привлечь внимание, чтобы были свидетели тому, что у меня возникли сложности, а затем исчезнуть. Я должна была проплыть какое-то расстояние под водой — это я хорошо умею, — а потом к мысу на восточной стороне: там нет дорог и совсем пусто. Я спрятала сумку с одеждой и обувью за скалой, должна была сесть на автобус до Бильбао, где забронировала себе номер под вымышленным именем, и остаться там на неделю. Мама должна была заявить, что я пропала без вести, это напечатали бы в газетах.

— И Колыев прекратил бы охоту.

Она кивнула.

— Но ты так быстро приплыл. Я нырнула и подумала: у нас будет по крайней мере один свидетель, что я утонула. Но ты меня еще и нашел — там, в темноте.

— Из-за купальной шапочки.

— Вот я и не знала, что делать. План рухнул. Потом я подумала, что позволю себя спасти, а в другой день повторю фокус с исчезновением.

— Но вы от этого отказались?

Она кивнула.

— Потому что теперь, когда Питер собирается помочь, вам это не нужно.

Она снова кивнула.

— А про Колыева он ничего не знает, правильно?

— Я рассказывала ему о похищении невест.

— Но он не знает, что ты убила своего мужа.

— Не называй его моим мужем!

— Ладно. И значит, ты все это время знала, что тебя спас я, а не Питер.

Она грустно посмеялась:

— Ты меня не спас, Мартин, ты мне все испортил.

— Но для Питера ты сыграла роль спасенной девушки.

— Он строил из себя героя!

— Ну да, все врут. Но…

Я почувствовал ее руку на своем лице. Кончики ее пальцев на моих губах.

— Ш-ш-ш, — шикнула она. — Нельзя ли немного помолчать?

Я кивнул и закрыл глаза. Она права, нам нужен перерыв. Перерыв для дыхания, перерыв для мыслей. Как за такое короткое время столько всего произошло? Два дня назад мы с Питером, два приятеля, собирались на забег с быками в Памплону — в таком участвовали его отец и дядя, так что, хоть он сам никогда в этом не признается, это был такой условный обряд инициации. В то время как для меня он чистая романтика, возможность прожить «И восходит солнце» — роман, который, по мнению моего отца, надо читать и смаковать, когда ты молод, потому что Хемингуэй — писатель для молодого мужчины, его проза блекнет по мере того, как ты становишься старше. Но я не просто пробежал три минуты по улочкам Памплоны — у меня было ощущение, что я бегу все время, все переулки перекрыты заграждениями, а бычьи рога все ближе и ближе. Как говорил Питер, все, что может произойти, происходит все время и одновременно. Время и является, и не является иллюзией, потому что в бесконечности реальностей оно столь же нерелевантно, как и все остальное. У меня закружилась голова. Я упал. Упал в пропасть и никогда не был так счастлив. Я слышал, как она дышала в такт со мной, чувствовал, как ее тело поднимается и опускается вместе с моим. Как будто на мгновение мы стали единым целым, больше уже ее тело не отдавало тепло моему или наоборот — возникло одно тело. Не знаю, сколько прошло времени — пять минут, полчаса, — прежде чем я снова заговорил.

— Ты когда-нибудь думала о том, что хорошо бы иметь возможность отправиться в прошлое и что-нибудь изменить?

— Да, — ответила она. — Но не выйдет. Возможно, у нас есть ощущение свободной воли, но ты остаешься тем же самым человеком; имея в наличии ту же самую информацию и оказавшись в той же самой ситуации, ты повторишь самого себя. Это очевидно.

— А если бы ты могла отправиться в прошлое тем человеком, которым являешься сейчас?

— Ага. Идея в том, что можно перед всем классом отплатить учителю-психопату той же монетой или разбогатеть, вложив деньги в дело, чей исход тебе известен?

— И забить гол с того пенальти, во время которого ты промахнулся в прошлой жизни.

— Веселые фантазии. Пока не дойдешь до временного парадокса: если ты изменишь прошлое, то изменишь и будущее. И тогда ничего не выйдет.

— А что, если ты не отправишься в прошлое в той вселенной, где находишься сейчас, а сумеешь проникнуть в параллельную вселенную в выбранный тобой момент времени? Вселенную, которая до этого момента была точно такой же, как та, где ты жила. То есть вселенную, где ты уже существуешь как другой человек.

— То есть, по-твоему, тебя двое?

— Да. Потому что в таком случае никаких временных парадоксов больше нет.

— Но есть какая-то безумная реальность.

— Разве не любая реальность безумна?

— Да уж! — Она засмеялась.

— Проблема в том, что, даже если ты хочешь снова пробить пенальти, более молодая версия тебя уже на своем месте — и она вот-вот промахнется. Поэтому сначала надо убрать этого человека с дороги.

— И как же?

— Если ты собираешься занять место этого человека так, чтобы никто не заметил, то с твоей стороны разумнее всего сделать так, чтобы главный герой исчез навсегда.

— Утопиться?

— Накрыть его лицо подушкой, пока он спит.

— Ага. Мартин?

— Да?

— О чем мы сейчас говорим?

— Мы говорим о том, что Питер попал сюда из другой реальности, которая еще два дня назад была точно такой же, как эта. И в этой реальности — здесь и сейчас — он совершил убийство самого себя, пока я вышел позавтракать.

— Здесь? В этой кровати, подушкой?

— Думаю, произошло это в ванной — может быть, пока мой Питер принимал душ или сидел на унитазе. Прибывший Питер ударил его чем-то тяжелым, пролилась кровь, она ведь под унитазом осталась. Новый Питер, чуть старше, вымыл там все, завернул труп в коврик, который был на полу, и выбросил в контейнер за зданием — он знал, что в тот день оттуда заберут мусор.

— Мне это нравится, — посмеялась она. — Но зачем? Зачем он вернулся?

— Чтобы изменить то, что случилось в его вселенной.

— А именно?

— Он тебя не заполучил. Думаю, ты и есть то пенальти, которое он не забил.

— Как здорово — тебе бы про это кино снять! — сказала она, возможно не заметив, как положила руку мне на грудь.

— Может быть. — Я снова закрыл глаза.

Здорово. Здорово там лежать. Снаружи опять пошел дождь. Несильный, но лежавшая рядом со мной Мириам вздохнула. Не открывая глаз, я заметил, как снова засветился ее телефон.

— Надо сказать маме, что я сегодня здесь переночую, — сказала она. — Все нормально, она знает только про то, что я забронировала комнату, а не про то, что ты здесь.

Я пробормотал что-то в ответ. На внутренней стороне век я вновь увидел обнаженный труп. Вмятину в виске. Белую, чистую кожу. Никакой татуировки. Питер. Который только что впервые в жизни влюбился. Который еще не успел допустить первый промах, из-за которого он ее не получит. С виду счастливый парень, который просто спит.

Я ошибся.

Я все-таки заснул на какое-то время.

Когда меня разбудил будильник на телефоне, на улице все еще было темно.

Я смотрел на нее — она лежала в постели спиной ко мне. По подушке разметались черные волосы.

— Мне пора, — сказал я.

Она не шевельнулась.

— Расскажешь Питеру, что мы виделись?

— Нет, я же обещал.

— Разумеется, ты обещал, но вы лучшие друзья. Знаю, каково это. Кроме того, мы же установили, что все трое — лжецы.

Повернувшись в кровати, она улыбнулась мне, — по крайней мере, в темноте я увидел, как блеснули зубы.

— Не знаю, мой ли друг тот человек в Памплоне, — сказал я. — Но я знаю, что люблю тебя.

— Вот что это такое — уважать девушку утром, — пробормотала она и снова повернулась ко мне спиной.

Выйдя на улицу, я обнаружил, что у меня не хватит наличных на такси, но, по крайней мере, пробежка до автовокзала согрела меня настолько, что высохла одежда — влажная и ледяная, когда я ее надевал.

В автобусе до Памплоны царила странная атмосфера. Пассажиры делились на три категории. Первые подзадоривали себя и друзей перед забегом с быками, перекрикивались, громко гоготали, пытаясь скрыть волнение, хлопали друг друга по плечу и уже принялись за сангрию или бренди. Вторые спали или пытались поспать. К третьей категории принадлежал я, единственный, кто обозревал местность и думал. Пытался постичь и осознать, но всякий раз терпел неудачу и был вынужден начать сначала. Наконец размышления прервал звонок Питера, но я не мог взять трубку — он услышит, что я в автобусе. Ехать оставалось еще больше часа, а с пригородным автобусом такое не стыкуется.

Перезвонил я уже с окраины Памплоны.

— Я уж думал, ты проспал, — сказал он.

— Ну конечно нет. Встретимся «У Джейка» через пятнадцать минут?

— Я уже там. Увидимся.

Я засунул телефон в карман. Был ли в его голосе некий скрежет, нечто выдававшее, что он что-то знает? Я понятия не имел. Будь это Питер, я бы знал. Но тот, с кем я только что разговаривал, был чужаком. Казалось, мой мозг вот-вот взорвется.

В баре было столько народу, что мне пришлось буквально протискиваться между мужчинами — и немногочисленными женщинами, — одетыми в белое и красное. Питер — или тот, кто называл себя Питером, — сидел у бара; пришел он, должно быть, рано. На нем была шапочка и пара больших темных очков — таких я раньше не видел.

— Прошу, — сказал он, указывая на полный стакан бренди, стоявший рядом с моим, мелким.

Помедлив, я схватил стакан и осушил его одним глотком.

— Страшно?

— Да, — сказал я.

Он кивнул в сторону газеты на стойке:

— Сегодня быки с фермы Галаванес. Говорят, лютые звери.

— Вот как.

— Не знаю, их ли убьют. То есть после обеда[20].

— По-моему, лучше не знать.

— Да.

Он смотрел на меня. А я — на него. Теперь это было заметно. Когда он вышел из ванной в Сан-Себастьяне и сказал, что его вырвало, я подумал: он побледнел и выглядит старше потому, что заболел. Откуда он прибыл — из какого времени, из какого места?

— Времени мало осталось, — сказал он, не глядя на часы. — Пойдем.

Мы встали там же, где и накануне. Идея была в том, чтобы вторая попытка оказалась как можно более точной копией первой. Как говорил Питер, превратить как можно больше переменных в постоянные. Чтобы мы могли сосредоточиться на ощущениях, а не просто обработать все новое и незнакомое. Испытать то же самое, но по-другому. Этим ли Питер занимался последние два дня? Во вселенной, откуда он прибыл, он и я — или тот, кем я был в другой вселенной, — стояли на этом же самом месте и ждали быков? Разумеется, изменения начались с того мгновения, как он вошел в эту вселенную, события перестали течь абсолютно параллельно. Но сколько всего он изменил? И сколько всего хочет изменить? Невыносимо. У парнишки рядом с нами началась истерика. Я его узнал — громогласный американец из автобуса. Нет, это невыносимо, и я повернулся к Питеру, чтобы сказать, что знаю, кем он является — или, вернее, кем не является, — но грохот оповестил нас, что быков выпустили.

У меня пересохло во рту. Я присел, заняв своего рода исходное положение. Не знаю, почему бегуны не вставали равномерно вдоль всего маршрута, — каждая точка казалась столь же пригодной, как и любая другая. Вместо этого мы собирались группами. Возможно, идея в том, что в толпе находиться безопаснее.

— Я побегу за тобой, — сказал Питер. — Между тобой и быками.

Приближались шум и крики, и казалось, в воздухе я ощущал запах паники и крови; прошедший накануне дождь спрессовал воздух — деревья согнулись и прошелестели нам с Мириам предупреждение. Парочка туристов оторвалась от нашей толпы и побежала; мне вспомнились капли, падавшие с водосточного желоба за окном комнаты сегодня ночью.

И вот они. Показались из-за поворота. Один бык поскользнулся на брусчатке, повалился на бок, но поднялся. На улице в том месте, где приземлился бык, осталась лежать фигура. Лысый мужчина, одетый в белое, бежал перед первым быком и как бы управлял им рукой, сжимавшей скатанную в трубку газету — с ее помощью он попеременно то бил быка по лбу, то восстанавливал равновесие. Окружавшая нас толпа начала двигаться, и я хотел побежать, но меня удержали за одежду.

— Подожди, — спокойно произнес за моей спиной Питер.

Во рту пересохло так, что я не смог ответить.

— Вперед, — сказал он.

Я побежал. Чуть левее от центра улицы, как и накануне. Сосредоточился на том, что передо мной. Не упасть. Со всем остальным я ничего не могу поделать. И прислушался к ощущениям. Ничего — все заслонил панический страх. А потом из-под меня ушли ноги. Явная подножка. Вот и все, о чем я успел подумать, перед тем как ударился о брусчатку. Я знал, что надо лежать спокойно. А еще я знал, что у нас за спиной бык весом в полтонны, и перекатился левее. Надо мной мелькнула тень — солнце перекрыло нечто огромное, словно корабль. Когда она миновала, я посмотрел вверх и увидел черную узкую задницу здоровенной зверюги.

Она остановилась. И развернулась.

Внезапно вокруг все стихло; тишину прорезал леденящий вскрик, — возможно, сидевшая на заграждении девушка поняла, что вот-вот произойдет.

Бык смотрел на меня. Глаза мертвые, ничего не выражающие — только то, что он меня видел. Зверь фыркнул. Поскреб мостовую копытом и опустил рога. Я не смел пошевелиться. Но теперь это уже неправильная тактика: меня обнаружили, выцепили из толпы. Черная глыба мышц дернулась, рванув ко мне. Я уже был мертв. Закрыл глаза.

Что-то схватило меня за ногу, рвануло и потащило — я чувствовал, как бьюсь подбородком о брусчатку. Я ударился обо что-то затылком, и на мгновение все почернело, а потом я открыл глаза. Ударился я о стену. Надо мной стоял Питер, все еще держа меня за лодыжку. В нескольких метрах от нас лысый мужчина с газетой приплясывал вокруг быка, отвлекая и уводя, а помогал ему еще один, тоже с газетой. Питер встал между мной и быком. Появилась корова, и бык, судя по всему, потерял интерес ко мне и побрел за ней. Сразу после этого мимо прошли оставшиеся пять быков и коров, но нас они не заметили; казалось, животные утомились от шума, хотели уйти куда-нибудь подальше, где их оставят в покое.

Я приподнялся, опираясь спиной о стену, и Питер присел рядом. Я дышал. Вдох, затем выдох. Повторил. Вдох, затем выдох. Пульс постепенно замедлялся, пока я наблюдал, как пустеет улица и люди направляются к арене.

— Это план такой был? — через некоторое время спросил я.

— Что именно?

— Вот это. Что я упаду перед быками и ты меня спасешь. Такой все это время был план?

По нему было видно, что он собирался ответить что-то вроде «Ты о чем?» или «Я не понимаю». Но похоже, он сообразил, что я все понял.

— Нет, — ответил он, — такого плана не было.

— Нет?

— Спасения в нем не было.

Он откинул голову назад, к побеленной стене. Я поступил, как он, и смотрел между фасадами домов на безоблачное небо.

С переулков вверх и вниз по улице уже начали убирать заграждения.

— Так ты в Сан-Себастьян ездил?

— Да.

— Зачем?

— Надо было выяснить, что там произошло.

— Выяснил?

— Я видел твой труп.

— Это не я. По крайней мере, не совсем.

— Кто же это тогда?

— Трудно объяснить. Это я, но без моего самоощущения.

— Поэтому ты смог его убить?

— Да. Но это было непросто, болезненно.

— Но не настолько болезненно, чтобы воздержаться?

— Боль от потери Мириам была бы сильнее. С моей точки зрения, убийство себя было необходимо.

— Тебе пришлось убить самого себя, чтобы она была твоей?

— С двумя Питерами возникло бы очень много путаницы, тебе не кажется?

— Закурить есть?

Он выпрямил ноги, залез в карман и вытащил из пачки две сигареты. Зажег обе.

— Что же первый Питер сделал не так? — спросил я.

— Он не увидел, что вы с Мириам словно созданы друг для друга. — Он затянулся. — Убери слово «словно». Вы созданы друг для друга. Ты виделся с ней в Сан-Себастьяне?

— А ты как думаешь?

— Вы же две цикады. Естественно, вы нашли друг друга.

— Я нашел ее.

— Да, поет-то самец цикады.

Я снова посмотрел на него. Он казался еще старше теперь, чем тогда, когда мы стояли и ждали быков, — словно за несколько секунд постарел на десять лет.

— Что произошло? — спросил я, затягиваясь сигаретой. — Ты выяснил, как путешествовать во времени?

— У меня ушло на это одиннадцать лет. У меня и маленькой исследовательской группы в Швейцарии. И ты путешествуешь не во времени, а между параллельными вселенными, ну или цепочками событий. Мы выяснили, как проникнуть в заднюю дверь к параллельным вселенным, но сложность в том, чтобы найти вселенную, в которую мы хотим попасть, поскольку их бесконечно много, а большинство из них — мертвые, холодные миры. Ты не можешь ничего изменить в той вселенной, где установилась цепочка событий, но ты создаешь новые вселенные, когда перемещаешь что-то — даже всего атом — из одной вселенной в другую. Если ты найдешь вселенную, которая до какой-то точки — например, до утра после того, как ты спас Мириам, — идентична с той, в которой ты находишься, и переместишься туда, образуется новая вселенная: у тебя будет ощущение, что ты изменил ход событий, но на самом деле она просто новая. То есть даже не новая — просто ты испытываешь это в первый раз. Понимаешь?

— Нет.

— Я нашел способ поиска вселенных, похожих на ту, в которой ты находишься. У нас он называется синхронизатор среды. В той вселенной, откуда я прибыл, я за это Нобелевскую премию получу.

Я засмеялся. Больше я ни на что не был способен.

— Значит, ты проник в эту вселенную сразу после того, как я спас Мириам. Но почему не раньше?

— Потому что это идеальная исходная точка — я спасаю ей жизнь. То есть она думает, что ее спас я. Поэтому для начала мне был нужен ты. — Он затянулся. — Ведь я, как известно, не умею плавать.

Я помотал головой:

— Боже мой, почему ты просто не нашел вселенную, где Мириам будет твоей без всего этого?

— Разумеется, такая тоже существует, но найти ее невозможно, поскольку в синхронизаторе среды содержатся лишь одинаковые вселенные. Поэтому мне пришлось быстро заходить в одну из них и оттуда начинать создавать, или испытывать на себе, новую — ту, в которой, я надеюсь, Мириам будет моей.

— Ты определенно придал поиску любви новое измерение, — сказал я, тут же пожалев о своей попытке пошутить.

Но Питер, казалось, не обратил на это внимания.

— Любовь превыше всего, — только и произнес он, следя за сигаретным дымом. — Существует бесконечное множество вселенных, где мы с тобой сидим и ведем эту беседу и точно так же вьется дым. И бесконечное множество вселенных, где мы ведем точно такую же беседу, но дым вьется чуть по-другому или изменилось всего одно слово. Но в моем синхронизаторе сред таким вселенным места нет. Итак, во всех, куда я могу проникнуть, Мириам становится твоей. И мне придется пройти их, чтобы создать новую — со счастливым концом.

— Потому что любовь превыше всего?

— Превыше всего это.

— Любовь — это лишь чувство, созданное эволюцией, чтобы человеческий вид сформировался и эффективно защищал свои гены и своих близких.

— Знаю. — Питер потушил сигарету о брусчатку. — И тем не менее она превыше всего.

— Настолько, что ты готов убить существующую в этой вселенной версию самого себя?

— Да.

— И меня, лучшего друга?

— В теории — да. Но на практике, очевидно, нет.

— Сначала ты пытался меня убить, а потом спас. Почему?

Он опустил взгляд на потушенную сигарету — он все водил ею по земле.

— Все как ты сказал. Ты мой лучший друг.

— Ты не смог меня убить.

— Скажем так. — Улыбнувшись, он встал. — Пойдем позавтракаем?

Мы пошли в бар «У Джейка». Я заказал омлет, Питер — ветчину и кофе.

Видимо, он выбросил темные очки и шапочку, когда мы побежали. Теперь, без них, я видел, что светлые волосы чуть потемнели и что у него мешки под глазами, и белки прежде были белыми, как сваренные вкрутую яйца, а теперь в них появилась сеточка кровеносных сосудов и нечто матово-желтое. А вот зубы все так же сияли белизной.

— Значит, если я правильно тебя понял, — заговорил я, — Мириам будет моей, а ты до конца жизни будешь несчастлив.

— Весьма вероятно, но помни: я в новой для меня вселенной, мне известно только, что она была такой же, как та вселенная, откуда я пришел, вплоть до того момента, как я здесь оказался. Теперь из-за моего перемещения она расщепилась.

— Поэтому вселенных бесконечное количество? Мы начали перемещаться между вселенными, и они тем самым расщепляются и…

— Мы не знаем. Но такое возможно. Все, что может произойти, произошло. Возможно, было всего одна-две вселенных, а потом люди нашли лазейку — так началось расширение.

— В таком случае все эти вселенные созданы человеком.

— В отличие от?..

— Созданных природой. Или законами физики.

— Человек создан природой, которая создана законами физики. Физика — во всем, Мартин.

Я почувствовал, как в кармане загудел телефон, но не взял трубку.

— Что теперь будешь делать? — спросил я.

— Начну собирать исследовательскую группу, которая откроет, как переместиться в другую вселенную. Исследования пойдут быстрее, ведь теперь мне известно многое из чужих научных областей.

— А потому ты отправишься в другую вселенную и попробуешь там добиться Мириам?

Он кивнул.

Принесли еду.

Питер схватил острый нож для мяса, но лишь смотрел на ветчину, не притрагиваясь к ней.

— Я очень надеюсь, что она будет твоей, Мартин. А еще мне нужно извиниться за то, что я чуть тебя не убил.

Свободной рукой он положил купюру на стол:

— Мне надо исчезнуть. Удачи, друг мой.

— Ты куда?

— Что делают после забега с быками?

— Спят.

— Вот я и посплю.

Он переложил нож в левую руку, встал, взял меня за правую.

— И еще кое-что: не буди меня. Не заходи в мою комнату — по крайней мере, до темноты. Ладно?

Он сжал мою руку, отпустил, протиснулся между посетителями и ушел.

— Эй!

Я хотел было побежать за ним, но у меня на дороге встал здоровый, пьяный, громогласный американец в панаме. И когда я наконец вышел на улицу, Питера уже не было видно.

Если сомневаешься, иди налево. Таков был девиз моего отца, и я ему последовал. Побежал, расталкивая людей и выкрикивая имя Питера. Я миновал площадь, где по вечерам прыгали со статуи, и остановился, лишь когда подошел к нише со скульптурой святого Фермина. Питера не было.

Я так запыхался, что пришлось опереться о стену. Хитрый засранец. «Извиниться» — вот что он сказал. Не сказал, что сожалеет, — только извинился за то, что чуть меня не убил.

Снова загудел телефон. Я взял его в руки, надеясь, что это Питер. Номер иностранный. Два сообщения.

Ты правда меня любишь?

И:

Правда-правда?

— Привет, мистер знаменитость!

Я поднял глаза от телефона и увидел двух моих подружек-испанок из деревни, идущих рука об руку. Блондинка подошла ко мне и расцеловала в обе щеки.

— Должно быть, ты очень испугался, — сказала она. — И как же тебе повезло!

— Прошу прощения?

— Когда тебя от быка спасли.

— О… вы там были?

— Нет-нет. Тебя по телевизору показывали. Ты знаменитость, Мартин!

Девушки посмеялись — должно быть, над моим удивленным лицом, — а затем повели меня в бар, откуда только что вышли. Там висевший на стене телевизор показывал самые яркие моменты сегодняшних забегов с быками, — видимо, запись шла на повторе.

— Я даже не знал, что это снимают.

— Официально забеги с быками запрещены, но полиция, ясное дело, в другую сторону смотрит. А национальное телевидение транслирует забеги. Добро пожаловать в Испанию!

Обе смеялись до слез и налили свою сангрию в бокалы бара — бармен, судя по всему, не возражал. Сам я пялился в экран: смотрел, как я бегу, а Питер, в темных очках и шапочке, — у меня за спиной. Вдруг я грохнулся лицом вперед, но под ударом оказалось столько людей, что невозможно было рассмотреть, из-за чего я упал. Камера переключилась на быка — я исчез из поля зрения. Пока бык не остановился. И тут я увидел. На заграждения за быком забрались двое мужчин. Один из них — Питер, по-прежнему в шапочке и темных очках. И он перепрыгнул на другую сторону и скрылся! Камера ухватила то, на что смотрел бык, — меня. И человека, прижавшегося к стене у того самого места, где я оказался. Теперь он сделал шаг вперед, схватил меня обеими руками за лодыжку и в тот момент, когда бык понесся на меня — рога опущены, как два металлодетектора, — протащил по земле, описав элегантный полукруг: примерно так же матадор взмахивает плащом резче, чем разогнавшийся бык успевает изменить курс.

Питер. Второй Питер. Нет, третий. Еще старше второго Питера. Пока я смотрел на то, как быка уводят и мы с третьим Питером исчезаем из поля зрения, я кое-что осознал. Третий Питер сказал, что извиняется — так обычно выражаются, когда говорят от чужого имени, — потому что второй Питер без всяких сожалений пытался меня убить. Третий Питер появился не для того, чтобы добиться Мириам, а чтобы спасти меня.

Я сглотнул.

Бармен ободряюще на меня смотрел.

— Бренди, — попросил я.

— Ты где? — спросила Мириам.

— На деревенском празднике, — сказал я и посмотрел на небо.

Только что зашло солнце, а для звезд пока было слишком светло. Я извинился и ушел с площади, где устроили танцы и играла местная группа. Встал рядом с оливой, позади — дома и отдаленный шум, передо мной — виноградные лозы, тянущиеся до самых гор. И оттуда в сумерках я позвонил ей.

— Ты пьяный?

— Слегка. Ты поговорила с Питером?

— Он, хитрец, маме позвонил. Она сняла трубку, а поскольку я сидела рядом, передала телефон мне. Она ничего не знает — только хочет, чтобы он был ее зятем.

— Что он сказал?

— Он знал, что мы с тобой виделись в Сан-Себастьяне. Спросил, приятная ли была встреча. Что он потерял тебя из вида во время забега с быками и что ты еще не вернулся. Я забеспокоилась, когда ты не ответил на мои сообщения, поэтому и позвонила.

— Я видел.

— Почему ты раньше не перезвонил?

— Ну, день выдался… безумный. Я попозже расскажу, меня ждут.

— А, Питер сказал.

— Что сказал?

— Что ты наверняка пошел на вечеринку с какими-нибудь chicas[21]. Он был прав.

Услышав ее полувеселый-полуобвиняющий тон, я улыбнулся:

— Ты чуть-чуть приревновала?

— Мартин, не говори глупостей.

— Скажи, что ты чуть-чуть приревновала. Хотя бы ради моего самолюбия.

— Ты пьян.

— Скажи, ну пожалуйста.

Наступила пауза, я прислушался. Село солнце, и цикады замолчали. Или же они пели так же, как и там, откуда я родом, а такую высокую частоту человеческое ухо не воспринимает. Я размышлял об этом, о вибрациях — обо всем, что нас окружает и что мы не видим, не слышим и не ощущаем.

— Я ревную самую-самую чуточку. Ради тебя.

Я закрыл глаза. Во мне струилось тепло — возможно, счастье.

— Приеду в Сан-Себастьян завтра утром, — сказал я. — Позавтракаем?

— Вкусный завтрак?

— Я позвоню, когда сяду в автобус или на поезд.

— Хорошо.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— А ты?

Нет ответа — она дала отбой. Но тем не менее я это сказал.

— Да. Правда-правда.

Я успел положить телефон в карман, когда он снова зазвонил.

— Да? — ответил я, продолжая улыбаться, но это была не Мириам — прозвучал голос другой женщины.

— Мистер Дос? Это Имма Алуарис из полиции Сан-Себастьяна. Где вы сейчас находитесь?

Язык у меня присох к гортани, я едва сдержал порыв бросить трубку.

— Я в Памплоне.

Достаточно неопределенно — и никакого вранья.

— Я тоже, — сказала Алуарис. — Нам надо с вами поговорить.

— О чем?

— Вы знаете о чем.

— Я… подозреваемый или как?

— Где вас можно найти, мистер Дос?

Двое копов — один в гражданской одежде, один в форме — вывели меня из авто и отконвоировали между двумя полицейскими машинами к дому, где мы с Питером снимали комнаты. Тот, что в форме, поднял заградительную ленту, и мы прошли ворота, а затем — в дверь. Вместо моей комнаты меня провели в комнату Питера. Меня остановили в дверном проеме. Людей в комнате было много, двое с ног до головы одеты в белое. Кровать закрывала собой невысокая, чуть округлая фигура, стоявшая в изножье. Одетый в гражданское полицейский — когда меня забирали из деревни, он представился следователем — покашлял, и крепко сбитая фигура обернулась.

— Спасибо, что вы так быстро приехали, — сказала Имма Алуарис.

Я хотел было ответить, что это они приехали быстро, но лишь кивнул.

— Для начала я попрошу вас опознать труп, мистер Дос.

Она отошла в сторону.

Я не знаю, может, для мозга это способ защититься или сбежать: в таких ситуациях он как будто начинает думать о никак не относящихся к делу вещах. По крайней мере, я подумал о том, что белые пододеяльник и простыня в сочетании с красной наволочкой — она, должно быть, пропиталась кровью, — соотносятся с тем, что сейчас идет Сан-Фермин. Точно так же рукоятка ножа для мяса, торчавшая сбоку из затылка Питера, символизировала рукоятку матадорского клинка, торчащего между бычьими позвонками.

— Это мой друг, — произнес я дрожащим голосом. — Питер Коутс.

Я чувствовал на себе взгляд Алуарис, но знал, что мне не нужно разыгрывать потрясение — я и так был потрясен. И все-таки нет.

— Что произошло? — спросил я.

Алуарис перевела взгляд с меня на одетого в гражданское полицейского. Он кивнул и что-то сказал по-баскски.

— Что он сказал?

— Что обе девушки говорят: вы были с ними сегодня с самого утра, — пояснила Алуарис. Казалось, она ненадолго задумалась, прежде чем договорить. — Судя по всему, ваш друг совершил самоубийство. По словам судмедэксперта, произошло это между десятью и двенадцатью. Нашла его хозяйка.

— Ага, — только и произнес я. — Откуда вы знаете, что это самоубийство?

— Мы сняли отпечатки пальцев с рукоятки ножа, и они идентичны его же собственным отпечаткам.

Идентичны, подумал я. Но не его. Нож — из бара «У Джейка».

— Что интересно, он очень похож на труп в Сан-Себастьяне. Почти близнец, вам не кажется? А в таком случае — почему вы ничего не сказали?

Я помотал головой:

— Я не слышал, чтобы у Питера был близнец, к тому же, по-моему, они не так уж сильно похожи. Труп в Сан-Себастьяне моложе — вы сами видели. Волосы длиннее и светлее. И вот этой татуировки нет.

Я указал на грудь трупа и блеклую букву «М».

— Они могут быть близнецами и не иметь одинаковых татуировок.

Я пожал плечами:

— Могу понять, что эти двое, по-вашему, похожи. Я вот тоже считаю, что басков трудно различить.

Она строго посмотрела на меня.

Достала блокнот.

— Вам известны какие-либо причины, по которым ваш друг мог захотеть покончить с собой?

Я опять помотал головой.

— Возможно, его мучила совесть из-за того, что он убил кого-то в Сан-Себастьяне? — спросила она.

— У вас есть такие подозрения?

— Коврик, в котором обнаружили труп, из вашего номера. Мы нашли там вашу ДНК.

— Тогда вы должны и меня подозревать.

— Убийцы, если только они не сумасшедшие, не приходят в полицию и не предоставляют изобличающих улик без признания. А вы, мистер Дос, не сумасшедший.

Да, подумал я. Я сумасшедший. Если бы я рассказал свою версию случившегося, вы бы это поняли. И возможно, в параллельных вселенных именно так я сейчас и поступаю, и во многих — или в бесчисленном их количестве — меня упрятывают в сумасшедший дом.

— Мне нужно точно знать, что вам известно о перемещениях Питера Коутса с того момента, как вы приехали в Сан-Себастьян, — сказала она.

— Если вы хотите устроить допрос, я должен предупредить, что очень устал. И не совсем трезв. Можно завтра?

Алуарис переглянулась с одетым в гражданское коллегой. Он чуть покачал головой, как будто взвешивал за и против. Затем кивнул.

— Ладно, — согласилась она. — У нас нет повода вас задерживать, вы не являетесь подозреваемым ни в одном из дел. И поскольку он, наш подозреваемый, мертв, спешки нет. В десять часов в полицейском участке Сан-Себастьяна — вам это подходит?

— Подходит.

Сияло солнце; когда я снял темные очки и вытер слезы, меня ослепил отражающийся от поверхности моря свет.

Оттуда, где я сидел, — с холма на пустом мысе — мне был виден весь пляж Сурриола. Я думал о лучшем друге. И о ней — о той, что плыла в море там, в глубине. Женщина, которой мы оба хотели добиться, причем любой ценой. Возможно, он бы ее бросил. По крайней мере, в некоторых вселенных. И со мной та же история. Но это ничего не значило — не сейчас и не в этой вселенной, не в этой истории. Поэтому, вытерев слезы, я вернулся к этой истории — моей истории. Я поднес бинокль к глазам, нашел в воде розовую купальную шапочку. Я не слышал ее криков, но когда перевел бинокль на пляж в трехстах метрах, то увидел ее маму, которая, как и в прошлый раз, бегала и пыталась привлечь внимание других купающихся к дочериным крикам о помощи. Я направил бинокль на высокий стул спасателя. Как и в прошлый раз, Мириам с мамой выжидали до тех пор, пока дежурный спасатель не удалился к закуткам в дальней части пляжа справить нужду, и лишь после этого начали разыгрывать представление.

Какой-то серфер побежал к воде, бросился на доску и погреб к Мириам. Но на этот раз она уплыла дальше, он не успеет к ней до того, как она исчезнет. И вот она нырнула и пропала. Я считал секунды. Десять. Двадцать. Тридцать. Сорок. У нее поразительный объем легких; когда мы проверяли все накануне, я изумился. Серфер добрался туда, где она исчезла, соскользнул с доски и нырнул. Я направил бинокль вниз на пятьдесят-шестьдесят метров ближе к суше, где море спокойно омывало параллельные каменные волноломы на безлюдном, негостеприимном побережье. Она сняла купальную шапочку, и я едва успел увидеть, как черноволосая голова поднялась на поверхность на пару секунд, только чтобы сделать вдох, и снова пропала.

Я лег на траву. Скоро она будет здесь. Одетая как другая. И тем не менее прежняя. И мы вместе попробуем улизнуть из страны и проникнуть в другую реальность. Новое начало, новые шансы. Я обратил внимание, что по-прежнему считаю, но веду обратный отсчет. Обратный отсчет времени, оставшегося от моей прежней жизни. До меня долетел высокий, пронзительный звук, слишком высокий для кузнечика или сверчка. Одинокий самец цикады, ищущий самку, — звук, способный преодолеть километры. Сильно для такого маленького существа, подумал я.

Скоро… Я представлял, что мне уже слышны ее шаги. Я закрыл глаза. И, снова их открыв, увидел ее. И на мимолетный миг пришла мысль: прежде я уже бывал здесь — вот так.

Сыворотка

Где-то мерзко вскрикнула птица. Или, может, какой-то зверь, Кен не знает. Он поднял к белому солнцу стеклянную ампулу, проткнул иглой пластмассовую крышку и потянул поршень — в шприц устремилась прозрачная желтоватая жидкость. Между густыми бровями стекла капля пота — он тихо выругался, когда в глазу защипало от соли.

Жужжание насекомых, и без того всегда оглушительное, казалось, лишь усиливалось. Он посмотрел на отца, который сидел, опираясь на серый ствол дерева, — его кожа с ним почти сливалась. По его лицу и рубашке цвета хаки блуждали пятна света, как будто он находился под дискошаром в каком-нибудь лондонском клубе Кена. Но сидит он на берегу реки на востоке Ботсваны и смотрит на листву деревьев, где солнечный свет просачивается сквозь колышущиеся листья растения, — Кен не знает, что это Acacia xanthophloea, акация желтокорая. Кен Абботт вообще не очень много знает об этом жарком, зеленом, жутковатом мире вокруг. Он знает только, что у него в распоряжении очень мало времени, чтобы спасти жизнь человека, который для него на этой земле дороже всех.

Эмерсон Абботт никогда не строил насчет сына больших планов. Он видел слишком много трагических примеров того, какие плоды в высшем классе приносит груз ожиданий, возлагаемых на потомство. И ходить далеко не надо. Даже к друзьям по частной школе, не добившимся такого успеха, как ожидалось. Они опустошали все подвернувшиеся под руку бутылки, прежде чем осмеливались совершить огромный прыжок: из пентхауса в Кенсингтоне или Хэмпстеде — пятью этажами ниже, на асфальт, столь же твердый, как в Брикстоне и Тоттенхэме. Даже к Арчи, племяннику. В последней раз Эмерсон видел его среди окровавленных простыней и одноразовых шприцев в номере отеля в Амстердаме. Арчи, на губах которого уже запечатлел поцелуй ангел смерти, отказался поехать домой и небрежно наставил на дядю револьвер. Эмерсон понял: когда Арчи нажмет на спусковой крючок, ему будет все равно, в какую сторону направлен ствол.

Нет, Эмерсону далеко ходить не надо. Достаточно в зеркало посмотреть.

Вот уже почти тридцать лет он несчастливый издатель и издает книги, написанные идиотами, рассказывающие об идиотах и покупаемые идиотами. Но идиотов хватало на то, чтобы Эмерсон за свою карьеру утроил внушительное семейное состояние — больше на радость супруге Эмме, чем самому себе. Он хорошо помнил теплый летний день в Корнуолле, когда они поженились, но забыл, почему это произошло. Возможно, она просто оказалась в нужном месте в нужное время и из нужной семьи, и вскоре он уже не знал, что интересует его меньше: деньги, книги или супруга. Он намекнул на развод, а через три недели она, сияя от радости, сообщила ему, что беременна. Эмерсон ощутил глубокую радость — она прошла через десять дней. Когда он сидел в приемном покое больницы Святой Марии, он снова был несчастлив. Родился мальчик, его назвали Кеном в честь отца Эмерсона, отдали няне, отправили в частную школу, и вдруг однажды он появился в рабочем кабинете отца и попросил машину.

Эмерсон удивленно поднял глаза и посмотрел на молодого человека. От матери он унаследовал лошадиные черты лица и безгубый рот, а все остальное, бесспорно, от него. Узкий длинный нос и отцовские густые брови сверху образовывали в середине лица букву «т», с каждой стороны — блеклый голубой глаз. Они ожидали, что его светлые волосы по мере взросления станут мышино-серыми, как у матери, но этого не случилось. Кен уже выработал раздутое, как бы самоироничное чувство юмора, из-за которого британцы кажутся привлекательными; когда он увидел замешательство отца, его голубые глаза весело заблестели.

До Эмерсона дошло, что, даже если бы он собирался строить амбициозные планы в отношении сына, он бы, вероятно, не успел этого сделать. Как могло случиться, что его сын повзрослел, а он этого не заметил? Неужели он так сосредоточился на своем несчастье, на стремлении стать тем, кем, по собственному мнению Эмерсона, его хотели видеть окружающие, и в таком случае почему все это мешало ему быть отцом своему единственному сыну? Эмерсону стало больно. Или? Он прислушался к ощущениям. Да, ему действительно стало от этого больно. Он бессильно поднял руки.

Возможно, Кен предвидел, что отца будет мучить совесть, возможно, нет. Машина у него в любом случае появилась.

Когда Кену исполнилось двадцать, машины у него уже не было. Он проиграл ее, заключив пари: поспорил с товарищем по учебе, кто быстрее доедет до кампуса от унылого оксфордского паба. Нужно сказать, что у Кирка был «ягуар», но Кен все равно счел, что у него есть шанс.

На следующий год он, напившись, за ночь просадил в покер наследнику империи «Роланд» целую годовую стипендию из отцовского образовательного фонда. У него на руках было три валета, и он счел, что у него есть шанс.

В двадцать четыре он каким-то чудом раздобыл бумагу, подтверждающую его знания в области английской литературы и истории, и без особых проблем получил должность практиканта в английском банке старой школы — то есть банке, где руководство способно оценить человека из Оксфорда, разбирающегося в Китсе и Уайльде, и предполагается, что для человека его классовой принадлежности умение прочесть отчет или оценить кредитоспособность клиента — врожденная способность; ну или он как минимум сможет это освоить по ходу дела.

Кен попал в отдел акций — там он сразу же добился очевидных успехов. Он ежедневно обзванивал важных инвесторов, чтобы сообщить им последние непристойные шуточки отрасли, еще более важных водил на ужины и в стрип-клубы, а самых-самых важных возил в загородный дом отца, где поил их допьяна и — когда в редких случаях представлялась возможность — трахал их жен.

Руководство подумывало повысить Кена и дать ему руководящую должность, но однажды выяснилось, что он нанес ущерб организации почти в пятнадцать миллионов фунтов, ведя со счета банка незаконную торговлю фьючерсами на апельсиновый сок. Его пригласили к руководству, и он объяснил, что, с его точки зрения, шанс у него был, и его в ту же секунду… нет, не повысили — вышвырнули из банка, Сити и вообще финансовой жизни Лондона.

Он запил, но не вошел во вкус — вместо этого стал ходить на собачьи бега, хотя терпеть не мог собак. Именно с тех пор игромания приобрела реальные масштабы. Не в денежном выражении, ведь Кен больше не был кредитоспособен, да и в любом случае ему было бы сложно максимально выгодно закрыть ту сделку с апельсиновым соком. На азартные игры он тратил все свое время и силы. За короткий срок его затянуло в водоворот игромании — он оказался на самом дне. То есть предполагаемом дне. Ведь на данный момент падение не остановилось, и если смотреть на происходящее с оптимизмом, вполне возможно, дна и вовсе не существовало.

Кен Абботт профинансировал усиливающуюся страсть к азартным играм, придя к единственному человеку, который, кажется, так и не понял, что произошло, — к своему отцу. Ведь сын обнаружил, что Эмерсон Абботт обладает чудесной способностью: умеет забывать. Каждый раз, когда Кен стучал в дверь, отец словно впервые видел, как тот стоит на пороге и просит денег. Да как будто он вообще впервые там стоит.

Кен вытащил иглу шприца из пластиковой крышки.

— Помнишь, как это делается? — Голос отца перешел в хриплый шепот.

Кен попытался улыбнуться. Он терпеть не мог уколы, иначе так и не завязал бы с кокаином, но шел до конца. Естественно, он не горел желанием вступать в «Клуб 27»[22], к Джими Хендриксу, Курту Кобейну и Джимми Моррисону, но, к сожалению, подобно Оскару Уайльду, он мог сопротивляться всему, кроме соблазнов. А сейчас его задача — подавить рвотный позыв от вида шприца. Но выбора нет — тут вопрос жизни и смерти.

— Помню-помню, — сказал Кен. — Напомни. Мне надо сосуд нащупать?

Отец помотал головой. Он задрал штанину и указал на голень — по двум мелким точкам было видно, где проколота кожа. Из одной слегка сочилась кровь.

— Забудь про сосуды, делай уколы возле места укуса. Небольшими порциями, тремя или четырьмя. Затем одну в бедро.

— В бедро?

Даже в таком состоянии отец сумел посмотреть на Кена столь ненавистным ему, полным отчаяния взглядом.

— Ближе к сердцу, чем к месту укуса.

— Папа, а ты уверен, что это египетская кобра? Вдруг это такая…

— Какая?

— Не знаю… бумсланг или еще кто-нибудь в этом роде.

Эмерсон Абботт попытался рассмеяться, но лишь закашлялся.

— Бумсланг — мелкий зеленый паразит, который целыми днями висит на деревьях, Кен. А та была черная и ползла по земле. И у бумсланга яд содержит гемотоксины — у меня бы кровь изо рта, ушей и жопы лилась. Разве не помнишь — мы это проговаривали?

— Просто хочу убедиться до того, как вкалывать шприц.

— Конечно. Извини.

Отец закрыл глаза.

— Надеюсь только, ты не считаешь эти недели потерянным временем.

Кен замотал головой; да, так он и считает. На самом деле он ненавидел каждую секунду из проведенных здесь двадцати шести дней, ненавидел жару, долгие дни, когда он бродил по змеиной ферме следом за отцом и темнокожим седеющим управляющим, которого родители — вероятно, не без черного юмора — решили окрестить Адольфом. Говорящие нараспев голоса влетали в одно ухо и вылетали в другое: о зеленых и черных мамбах, о ядовитых зубах спереди и сзади, о том, какие могут тебя укусить, если будешь держать их вниз головой за хвост, о том, какие едят мышей, а какие — птиц. Ему было насрать, из Египта кобры или из Мозамбика, — он знает, что их дико много и что, наверное, у его отца крыша поехала, когда он эту ферму купил.

По вечерам отец и Адольф с трубками сидели на веранде перед домом, слушая крики зверей, а Адольф рассказывал о них легенды по мере того, как те появлялись. Когда всходила луна и Кена передергивало от леденящего кровь гогота гиен, Адольф рассказывал о зулусах, которые считали змей духами мертвых и пускали их в дома, о племенах из Зимбабве, не убивавших питонов, поскольку это могло повлечь долгую засуху. Когда Кен посмеялся над подобными суевериями, отец рассказал об отдаленных районах Северной Англии, где по-прежнему практиковали древний ритуал. Если кто-то замечал гадюку, ее тут же убивали, обводили кру́гом, внутри его чертили крест и читали 68-й псалом. И Кен изумленно смотрел на отца — тот стоял на веранде и кричал во тьму джунглей:

— Да восстанет Бог, и расточатся враги Его, и да бегут от лица Его ненавидящие Его. Как рассеивается дым, Ты рассей их; как тает воск от огня, так нечестивые да погибнут от лица Божия…

Вновь крикнула птица. Она сидела на верхушке дерева — белая птица с длинным клювом и красным гребешком, похожая на петуха.

— Разве не странно, как мало мы с тобой друг о друге знаем, Кен?

Кен вздрогнул. Отец словно озвучил его мысли. Отец вздохнул:

— Мы так и не успели познакомиться. Меня… никогда не было рядом, так ведь? Жалко, что отцов не бывает рядом.

Последнее предложение повисло в воздухе и требовало ответа, но у Кена его не было.

— Ты меня ненавидишь, Кен?

Резко стихло жужжание насекомых, будто все они замерли, затаившись.

— Нет.

Кен поднял шприц и выпустил из него воздух, пока по игле не потекли капли.

— Ненависть тут ни при чем, пап.

Эмерсон Абботт проснулся рано утром, взглянул на спящую жену, словно пытался вспомнить, кто она, встал и подошел к открытому окну, посмотрел на деревья в парке, напрасно тянувшие растопыренные черные ветви к серому зимнему небу, на мокрый асфальт вдали, блестевший в свете фонарей, сгорбленных под ветром.

Плохие времена, времена утешения, — людям нужны дешевые враки и мечты, а поскольку он продавал самые дешевые, издательство процветало. Поступило предложение от американской компании. Семья владела издательством на протяжении трех поколений. Эмерсон Абботт улыбнулся. Он залез на подоконник, порывом ветра штору обмотало об его ногу, и он чуть не упал. Схватившись за водосточный желоб, он, дрожа, встал в полный рост. Сбоку долетал дождь — кожу словно пощипывали ледяные иголки. Он открыл рот. На вкус как пепел. Он знал: настало время сделать решительный шаг. Затем он закрыл глаза.

Когда он вновь их открыл, развод с Эммой уже состоялся. Теперь она носила фамилию Айвз — не девичью, а нового супруга. Он переехал туда, откуда съехал Эмерсон, поскольку дом по мировому соглашению достался ей. Американцы сняли вывеску с фамилией Абботт над входом в издательство. Они решили взять свое название, а Эмерсон в целом был только рад, что выходящая там продукция больше не будет лежать бременем на его фамилии. Через друга он купил змеиную ферму в Тули, на востоке Ботсваны. Он ничего не знал о змеиных фермах — только то, что они снабжают змеями змеиные парки и лаборатории, производящие сыворотку, спасающую людей от смерти в результате укуса змеи, и что предприятие это не особо выгодное.

Через три недели он открыл глаза, а затем вновь покрепче зажмурился. Словно огромная настольная лампа, солнце висело над стоянкой такси аэропорта, откуда выполнялись рейсы в другие страны мира, в столице Ботсваны, выглядящей совсем не как одна из мировых столиц, — деревне под названием Габороне, как он прочел в билете на самолет. Он взял такси, чтобы ездить по министерствам, и, неделю побегав по бюрократическим коридорам, уехал оттуда со всеми необходимыми лицензиями, подписями и печатями — и с тех пор в Габороне не был. А поскольку в Габороне находился единственный в стране международный аэропорт, это означало, что за пределами Ботсваны он тоже не был.

С чего бы? Он влюбился в Тули точно так же быстро и инстинктивно, как возненавидел Габороне. Ферма представляла собой три старых, но ухоженных кирпичных здания, где четверо работников жили вместе с восемью сотнями змей, способных нанести более или менее смертельный укус. Здания располагались на плато, окруженном бизоновой травой и деревьями монгонго на низких холмах. Посетители на ферме бывали редко, за исключением слонов, сбившихся с тропы по пути к водопою, шакалов, высматривавших отбросы или сношенную обувь, или приезжавших каждую неделю джипов — они забирали змей и змеиный яд и привозили по разбитым дорогам все необходимое. На горизонте с зеленых гребней холмов засохшие деревья тянули черные ведьмины пальцы в небо, но в остальном здесь не было ничего, что напоминало бы о Лондоне.

Когда начался сухой сезон, стада антилоп импала собирались на равнинах, поближе к воде, вместе со своими извечными спутниками — павианами. Затем появились зебры и куду. Львы охотились денно и нощно — для всех охотников саванны наступил праздник, — и в недолгих сумерках обитатели фермы видели, как на западе вспыхивает и скрывается солнце, а позже слышали, как в ночи раздается низкий львиный рев; снаружи в это время у фонарей, словно снежинки в метель, роятся ночные бабочки.

Всего лишь раз Эмерсон усомнился, здесь ли его место: когда у Naja nigricollis, черношеей кобры, вылупилось потомство и он увидел, как самец проглатывает детенышей заживо, одного за другим, пока его не вытащили из клетки. Адольф рассказывал ему, что мелкие змеи — естественная составляющая рациона кобр, — но собственные детеныши? В Эмерсоне это пробудило такое отвращение, такую неприязнь к звериной природе, что некоторое время он сомневался, сможет ли жить здесь дальше. Но потом как-то вечером Адольф показал ему дохлую тигровую змею, искусанную до смерти собственными детенышами, и объяснил, что естественному ходу вещей в природе неведомы родственные узы: ешь — или тебя все равно съедят, такое повсюду. Что нет ничего ужасного или аморального в том, чтобы есть собственных детенышей или родителей, — напротив, для природы это естественный ход вещей, в этом вся Африка: выжить, выжить любой ценой. И постепенно Эмерсон Абботт осознал это, принял и со временем даже стал восхищаться данной составляющей безжалостного порядка, последовательной логикой, удерживающей природу в равновесии и дающей животным и людям право на существование. К нему постепенно вернулось то, чего ему так долго не хватало: страх смерти. Или, вернее говоря, он боялся не жить.

А потом наступил сезон дождей. Первый дождь он никогда не забудет. Он заснул до того, как ночью полило с неба, и когда на следующее утро выглянул в окно и посмотрел на равнину, казалось, сумасшедший художник разбушевался, бросая краски на серо-желтый холст. За день или два равнина превратилась в буйный луг: резкие запахи, психоделическое буйство красок — и насекомые, низко проносившиеся над ковром лепестков и коричневой, раздавшейся вширь рекой.

И он подумал: а что ему делать в другом месте?

Через шесть месяцев после приезда он отправил письмо Кену. Затем, прождав ответа шесть месяцев, еще одно. На следующий год он завершил монолог: поздравил с Рождеством и — поскольку окольными путями разузнал, что в Лондоне Кен не нашел себе осмысленного занятия, — предложил постоянную работу на ферме.

На ответ он не рассчитывал — да и не получил. Ответ последовал только три года спустя.

Кокаин Кену нравился почти всем. Ему нравилось, как он на него действовал, окружающим нравилось, как он на него действовал, ему не было плохо после, он не замечал ни единого признака зависимости. Единственное, что ему не нравилось, — цена.

Поэтому — после того, как две отвратительные недели, проведенные на арене для собачьих бегов, вызвали маленький финансовый кризис, — он перешел на вариант для бедняка: амфетамин. Но потом Кен познакомился с Хильдой Бронкенхорст — страшной и вдобавок удивительной тупице, помешанной на своем здоровье. Он некоторое время спал с ней, так как надеялся, что она одолжит ему немного денег своего отца. Всякий раз, видя, как она раздвигает ноги и требует, чтобы ее обслужили, он думал, что деньги в таком случае будут честно заработанными. Как бы то ни было, именно она рассказала Кену, что амфетамин — синтетическое вещество. Что синтетические вещества организм никогда не переработает полностью. Что, как только ты принял амфетамин, внутри всегда что-то останется. Поскольку эти два слова — «никогда» и «всегда» — вгоняли Кена в панику, он тут же сказал себе «стоп». Он поклялся, что с этого момента будет принимать лишь полезные для здоровья органические вещества, такие как кокаин, и понял, что ему нужны деньги. Побыстрее.

Шанс представился, когда он пришел в офис в Сити к бывшему коллеге — восстановить дружеские отношения, чтобы при следующей встрече появилась возможность занять денег. Ради смеха бывший коллега показал Кену незаконное пари на финал чемпионата мира по футболу, где сыграют Франция и Бразилия[23]: пара крупных брокеров принимали ставки через собственные закодированные страницы в систему электронного брокера. Когда бывший коллега отправился за чаем, не озаботившись тем, чтобы сначала выйти из системы, мешкать Кен не стал. Закрыв глаза, он представил себе Роналдо — ляжки как у динозавра, — вбил свое имя и адрес, перескочил на окошко суммы, снова закрыл глаза, представил себе, как одетые в желтое герои Бразилии поднимают трофей, и вписал миллион фунтов стерлингов. «Enter». Дожидаясь ответа, он задержал дыхание: знал, что его имя не зарегистрировано, что сумма слишком крупная, а еще что в мире «Рейтерс» каждую секунду торговали облигациями на суммы в десять раз выше — никто и не спрашивал, кто там сидит по другую сторону. По его мнению, у него был шанс. Затем пришел ответ: «Confirmed»[24].

Если бы у Роналдо в ту же ночь не случился приступ эпилепсии, вызванный неумеренной игрой на «плейстейшене», возможно, Кену не пришлось бы беспокоиться ни о покупке кокаина в будущем, ни — судя по тому, как развивались события, — непосредственно о собственном здоровье. Через два дня рано утром — для Кена до одиннадцати часов — в дверь позвонили. Стоявший за ней человек в черном костюме, в темных очках и с бейсбольной битой объяснил Кену, какие неприятные последствия его ждут, если за четырнадцать дней он не подготовит к оплате миллион фунтов.

Через четыре дня, в конце июля, Эмерсон Абботт получил телеграмму, которой сын отвечал на поздравления с Рождеством, принимал предложение о работе и просил отца через пять дней встретить его в аэропорту Габороне. А еще он указал банковский счет, куда надо было как можно скорее отправить деньги на авиабилет. Эмерсон был доволен всем, за исключением того, что ему придется снова ехать в Габороне.

Кен посмотрел на наручные часы — «Raymond Weil», с южноафриканским золотом, — которые со швейцарской точностью тикали, приближая Судный день.

День начался так же, как и предыдущие двадцать шесть. Проснувшись, Кен подумал, куда его, черт побери, занесло и зачем. Сначала он вспомнил зачем. Деньги. Что должно было переключить его мысли на лондонских кредиторов, но вместо этого они перескочили на белый порошок — он уже не был столь уверен, что с этой «дамой» его связывали такие уж платонические необременительные отношения. Классические симптомы, но, по его мнению, причиной раздражительности и потливости в равной степени могло послужить это богом забытое место, где куча ядовитых гадов, повсюду насекомые, а неуважительно ведущие себя черномазые, кажется, давно позабыли, кто эту страну колонизировал и попытался принести туда цивилизацию. Но депрессия — это что-то новенькое. Внезапно наступали темные часы, когда он как бы терял связь с реальностью: пол уходил из-под ног и он проваливался в бездонные пропасти — ему оставалось лишь дождаться, когда все это кончится.

— Поохотимся на змей, — сказал за завтраком отец.

— Великолепно, — ответил сын.

Кен пытался продемонстрировать интерес, правда пытался. Двадцать шесть дней он прилежно сидел и слушал, пока его отец читал лекции. О том, что можно и чего нельзя, когда имеешь дело со змеями, какой яд какие из них производят, насколько смертельны различные яды и какие они вызывают симптомы. Последнее важно, если неизвестно, какая змея укусила пациента, чтобы вовремя ввести нужную сыворотку из сорока имеющихся на ферме. Но если говорить по правде — а этого Кен изо всех сил старался избегать, — и яды, и сыворотки, и симптомы смешались в супе из жутких способов попрощаться с жизнью. Но он, по крайней мере, уяснил, что у стеклянных ампул с сывороткой был код и синяя крышка, а у ампул с ядом — соответствующий код и красная крышка. Или наоборот?

Когда внимание Кена ослабевало, мысли уплывали, а ручка переставала писать, отец лишь сурово на него смотрел.

После завтрака они с полчаса ехали по тому, что смутно напоминало дорогу, поочередно мимо густых зеленых кустарников, грязных луж глубиной в полметра и желтых, иссушенных лунных пейзажей. Отец остановился — с точки зрения Кена, выбрав место абсолютно произвольно, — спрыгнул на землю, взяв с собой три полотняных мешка и длинную палку с петлей из стальной проволоки на конце.

— Надень.

Отец бросил ему пару очков для плавания. Кен непонимающе на него смотрел.

— Плюющаяся кобра. Нейротоксичный яд. Может попасть тебе в глаз с восьми метров.

Они начали поиски. Не на земле — на деревьях.

— Следи за птицами, — сказал отец. — Услышишь, что они кричат, или увидишь, как перескакивают с ветки на ветку, можешь не сомневаться: бумсланг или зеленая мамба где-то рядом.

— Не думаю…

— Ш-ш-ш! Слышишь щелчки? Хорьки охотятся. Пошли!

Отец побежал на звуки, а Кен нехотя потащился следом. Вдруг он остановился и сделал знак, чтобы Кен подходил осторожно. На большом плоском камне лежала длинная черная гадина и нежилась на солнышке. Кен готов был поспорить, что в длину она два метра да тринадцать сантиметров. Хотел бы он, чтобы на это можно было сделать ставку.

Эмерсон крадучись обошел камень, встал за ним, пронес палку над камнем и осторожно надел петлю на узкую, отчетливо видную голову. Затем затянул. Змея заметалась и разинула пасть — этакий смертельно опасный зевок. Кен завороженно уставился в светло-красную пасть — это навело его на мысль о Хильде Бронкенхорст.

— Видишь спереди ядовитые зубы? — восторженно крикнул отец.

— Да?

— Так что у нас здесь?

— Папа, пожалуйста, давай сначала закончим. Мне как-то неспокойно.

Эмерсон опустил змею в раскрытый Кеном мешок.

— Черная мамба, — сказал он и, прикрыв глаза рукой и прищурясь, посмотрел вверх, на деревья.

Whatever[25], подумал Кен, и его передернуло, когда змея в мешке стала извиваться.

Проведя полчаса на солнцепеке, Кен позволил себе перекур. Он стоял, опираясь спиной на какое-то дерево — отец пытался втолковать ему, как оно называется, — и думал о ружье, лежавшем в машине, о том, что, в общем-то, представившаяся возможность не хуже любой другой, когда услышал крик отца. В целом это был даже не крик, скорее, краткий лай, но Кен тут же понял, что случилось. Может, потому, что мечтал об этом, размышлял или просто неосознанно надеялся. Он потушил сигарету о ствол дерева. Если ему повезло, он, вероятно, избавится от множества хлопот. Кен прикрыл глаза рукой: там, у берега реки, в густой траве, вымахавшей до пояса, он увидел согнутую спину отца.

— Черт! Кен, меня укусили, и я не видел, что это за змея. Помоги мне ее найти!

— Я иду.

Отец на секунду замер, — наверное, его удивил тон, которым сын ответил.

Кен вспомнил, что говорил отец: если ты не опознал змею и, следовательно, придется выбирать между сорока различными сыворотками, нет смысла перестраховываться и колоть все — сыворотка убьет тебя быстрее и вернее, чем яд. Еще он вспомнил, как отец что-то говорил насчет того, что во время охоты на змей не надо сильно топать — они спрячутся, когда почувствуют сильные вибрации. Кен затопал изо всех сил.

— Вот она! — крикнул отец и зарылся в траву.

Еще один постулат: риск от того, что тебя еще раз укусят, меньше, чем от незнания, кто тебя укусил.

Кен выругался про себя.

Бедняга, подумал Кен, наблюдая за тем, как отец снова и снова молотит мешком по ближайшему стволу дерева. И думал он не о змее и не об отце. На сетчатке вновь всплыла картина: в дверном проеме стоит парень в костюме и с бейсбольной битой. Как обычно, Кен Абботт думал о Кене Абботте.

Когда Кен подошел к отцу, тот присел у ствола дерева. Кожа покраснела, он с хрипом хватал ртом воздух.

— Проверь, какая там, — прошептал отец и бросил ему мешок.

Кен закашлялся от пыли, поднявшейся с сухой земли, открыл мешок из грубой ткани и нехотя засунул туда руку.

— Не надо… — успел произнести отец.

Ладонью Кен почувствовал шершавую, сухую змеиную шкуру — за последние недели он дотрагивался до большего их количества, чем ему хотелось думать. Эта ничем не отличалась. Пока до Кена не дошло: под чешуйками он нащупал дрожащие мышцы, она не погибла. Этого и близко не было. Когда ему в руку впились зубы, он вскрикнул — скорее от ужаса, чем от боли. Он прижал руку к груди, увидел ниже сгиба локтя две круглые дырочки и снова вскрикнул. Затем мгновенно поднес руку ко рту и лихорадочно присосался к дырочкам.

— Прекрати. — Голос у отца был слабым, в нем звучало отчаяние. — Такое только в вестернах срабатывает, я тебе говорил.

— Да, но…

— А еще я тебе говорил: никогда не суй руку в мешок со змеями — не важно, дохлые они, по-твоему, или нет. Переворачивай мешок вверх дном и следи за голенями. Всегда.

«Всегда» и «никогда» в одном постулате. Неудивительно, что Кен выкинул его из головы.

— Переворачивай мешок.

Змея упала на землю с мягким стуком и свернулась в клубок, обездвиженная солнечным светом.

— Что скажешь, Кен? Капская кобра?

Не ответив, Кен, вытаращив глаза, пялился на змею.

— Песчаный удав? Габонская гадюка?

Из змеиной пасти высунулся гиперчувствительный язык, и благодаря вкусу и обонянию она за одну секунду — по крайней мере, согласно отцовской лекции — получила полное представление об обстановке.

— Не отпускай ее, Кен.

Но Кен ее отпустил. У него не хватило ни сил, ни смелости на то, чтобы снова прикоснуться к змее, а тем более к той, которая только что сократила продолжительность его жизни до двадцати семи лет.

— Черт! — выкрикнул отец.

— Издеваешься? — сказал Кен. — Ты ее видел точно так же хорошо, как я, а ты знаешь наизусть всех змей в этой проклятой Африке. Скажи, что не знаешь…

— Естественно, я знаю, что это за змея, — ответил отец, посмотрев на Кена с таким выражением лица, которое тот не сумел истолковать. — Поэтому я и сказал «черт». Принеси из машины коричневую сумку, и побыстрее.

— А не лучше ли нам вернуться к…

— Египетская кобра. Полпути проехать не успеем, как у нас парализует центральную нервную систему. Ну, делай, что я говорю.

Мозг Кена отчаянно пытался проанализировать ситуацию и найти альтернативные решения. Не вышло. Он даже язык высунул, но и это не помогло. Он сделал так, как велел отец.

— Открывай, — сказал Эмерсон, когда Кен вернулся с большой медицинской сумкой из коричневой буйволовой кожи. — Побыстрее. — Он корчился, рот был открыт, как будто ему не хватало воздуха.

— Пап, я нормально себя чувствую, зачем…

— Потому что первый укус достался мне. И в нем в пять раз больше яда, чем во втором. Значит, у меня есть примерно полчаса, а у тебя — два с половиной. Что ты видишь?

— К боковинам прицеплена куча ампул.

— Мы всегда берем с собой те сыворотки, за которыми не успеем доехать обратно. Египетская кобра, нашел?

Кен пробежал глазами по ярлычкам на ампулах.

— Вот, папа.

— Мне нужно сразу ее вколоть. Надеюсь, я буду в состоянии объяснить тебе дорогу, пока мы едем, — вернемся на ферму задолго до того, как тебе станет хуже. Шприцы в самом низу лежат. Ты знаешь, что делать, сынок.

Кен бросил взгляд на отца. Очевидно, пошевельнуться он уже не может — просто сидит с полузакрытыми глазами и наблюдает за сыном. Кен сосредоточил внимание на шприце. Подавил тошноту. Сделал вдох. Он знает, что до самой смерти будет помнить это мгновение: он берет все в свои руки и спасает жизнь человека, которого любит больше всего на свете. Он приложил иглу между двумя дырочками, оставшимися после укуса, увидел, как кожа сперва чуть поддалась от нажима, а затем снова выпрямилась, когда игла вошла в предплечье Кена Абботта. Защипало — медленно надавливая на поршень, он глубоко дышал через нос. Он смотрел на желтую жидкость, пока не осталось примерно две трети, затем чуточку потянул поршень назад, вытащил иглу и повторил процесс чуть дальше по руке. Ему вдруг пришла в голову мысль. Он все же не вступит в «Клуб 27». Наоборот — станет богатым и счастливым и проживет долгую жизнь. Все благодаря одному уколу. Умереть со смеху.

— Как ощущения? — насмешливо спросил он.

— Грустно, — прошептал отец и уронил голову на грудь.

Кен вытащил иглу, вытер ватным тампоном кровь, вытекшую там, где он делал уколы. Никакой тошноты. Никаких угрызений совести. Сплошное солнце и сплошное счастье. Короче говоря, наконец-то выпал джекпот.

— Что ж, дорогой отец. Если это и способно послужить утешением, то было довольно больно. — Кен бросил взгляд на часы. — Утешением в последние минуты твоей жизни.

— Почему, Кен? — Сделав усилие, отец поднял голову. — Бога ради, ну почему?

Кен сел рядом с отцом и положил руку ему на плечо:

— Почему? А ты как думаешь — почему? По той же самой причине, по которой я носил с собой ружье и просто ждал, что мы окажемся в ситуации, когда я смогу все свалить на неудачный выстрел, шальную пулю — ну или как там у вас это называется. Деньги, папа. Деньги.

— Так вот зачем ты приехал? — Эмерсон снова склонил голову. — За наследством?

Кен похлопал отца по спине здоровой рукой. В другой вокруг укуса и в месте уколов нарастала пульсирующая, отчасти парализующая боль.

— Я читал в «Гардиане» удручающую статью о возрастной волне. Знаешь, какова ожидаемая продолжительность жизни у мужчин среднего класса в возрасте между пятьюдесятью и пятьюдесятью пятью, у которых пока не было инфаркта или рака? Девяносто два года. У меня есть кредиторы, которые не готовы столько ждать, пап. Но я думаю, они станут гораздо спокойнее, когда я, единственный наследник, вернусь с твоим свидетельством о смерти.

— Ты мог просто попросить денег.

— Миллион фунтов? Пап, даже у моей наглости есть границы.

Кен громко расхохотался, и на его смех в ту же секунду ответили с другого берега реки, откуда на них с любопытством поглядывала стая серо-коричневых гиен. Кен невольно вздрогнул.

— Откуда они?

— Запах чуют.

— Запах? От тебя же еще не пахнет.

— Смерть. Они ее в воздухе чуют, я такое раньше видел.

— Что ж… Они мерзкие, они глупые, и они на другом берегу реки. Я их ненавижу.

— Это все потому, что с точки зрения морали они выше нас. — Кен удивленно смотрел на отца, а тот продолжил: — Без свободы выбора никакой морали — так ты наверняка думаешь. Но если свобода выбора — это возможность обуздать свою природу, а мораль — желание это сделать, то почему мы тогда такие несчастные? — Эмерсон Абботт снова поднял голову и грустно улыбнулся. — Потому что мы воображаем себе, что могли бы все сделать по-другому, мы считаем, что нас наградили способностью делать что-то, кроме того, что в итоге принесет пользу нам самим. Но мы этого не умеем. Доказательство — то, что мы здесь, что мы по-прежнему существуем. При необходимости мы поедаем наших отцов или сыновей не из ненависти, а из любви к жизни. Однако мы считаем, что будем гореть за это в аду. И наверное, будем. Поэтому кобра, которая решила съесть собственных детенышей, с точки зрения морали выше нас. Она ни секунды не стыдится, ведь греха не существует — только горячее желание жить. Видишь ли, твой единственный спаситель — ты сам, а спасешься ты, только если сделаешь то, что требуется для выживания.

Кен хотел было ответить, но от резкой боли в груди у него перехватило дыхание.

— Что-то не так? — спросил отец.

— Мне…

— В груди больно, — договорил отец, голос у него вдруг снова стал обычным. — Так оно и начинается.

— Начинается? Что…

— Египетская кобра. Помнишь, мы ведь с тобой это проговаривали?

— Но…

— Нейротоксин. Сначала жгучая боль в месте укуса, которая постепенно распространяется на все тело, кожа в месте укуса меняет цвет, распухают руки и ноги, затем приходит сонливость. И потом, в самом конце, увеличивается частота сердечных сокращений, изо рта течет слюна, слезятся глаза, наступает паралич гортани, из-за чего становится трудно говорить и дышать, и, наконец, финальная точка: нейротоксин поражает сердце и легкие — ты умираешь. Иногда на это уходят часы, и боль невероятная.

— Папа!

— Кажется, тебя это удивляет, сынок. Ты был невнимателен на занятии?

— Но ты… тебе ведь вроде бы… лучше.

— Нет, ты был не слишком внимателен, — сказал с задумчивым видом отец. — Иначе заметил бы разницу между египетской коброй и иероглифовым питоном.

— Иероглифовым… питоном?

— Агрессивный и неприятный, но не ядовитый.

Отец выпрямился и покрутил шеей.

— Ты прав, я в полном порядке, а с тобой что? Чувствуешь, как горло стягивает, сынок? Через какое-то время начнутся судороги — по правде говоря, предвкушать тут особо нечего.

— Но нас…

— Укусила одна и та же змея. Странно, верно? Возможно, внутрь к тебе попало не то же самое, что и ко мне.

Тут до Кена дошло. Он посмотрел на пустую ампулу, валявшуюся на земле, попытался встать, но ноги не слушались. Сильно заболели подмышки.

— Будь ты повнимательнее на занятиях, ты бы посмотрел на крышку ампулы, прежде чем укол делать.

Красная, подумал Кен. Красная крышка. Он вколол себе в руку яд.

— Но других ампул для египетской кобры не было, я все проверил, голубых крышек не было, никакой сыворотки…

Отец пожал плечами. Кен хватал ртом воздух. На барабанные перепонки ровно давило жужжание насекомых.

— Ты все это время знал. Ты знал… зачем… я приехал.

— Нет, я не знал. Но я же не дурак — этого я тоже исключать не стал. И конечно, я бы тебя остановил, если бы ты попытался сделать укол мне.

Кен не чувствовал, что по его щекам текут слезы.

— Папа… отвези меня обратно. Время…

Но отец, казалось, его не слышал. Он встал и, прищурясь, посмотрел на противоположный берег реки:

— Адольф говорит, они прекрасно плавают, но сам я этого никогда не видел.

Кен соскользнул назад и, лежа на спине, смотрел в небо. Солнце по-прежнему высоко висит над деревьями, растущими на вершине холма, но он знает, что в семь часов кто-то перережет невидимую нить, солнце в свободном падении закатится за горизонт и за четверть часа опустится кромешная темнота. Снова вскрикнула белая птица. Она захлопала крыльями и через две секунды промелькнула перед глазами Кена. Как красиво.

— Пора домой, — сказал отец. — Адольф скоро ужин приготовит.

Кен услышал, как отец поднял сумку с ампулами, и увидел, как он уходит. Несколько секунд тишины. Затем он услышал плеск. На этот раз Кен Абботт знал: шанса нет.

Черный конь

Часть I. Дебют

— Почувствуйте, как у вас тяжелеют веки, — сказал я.

Карманные часы — часовщик неизвестен, но, по крайней мере, золота в них столько, что раскачиваются они мерно и долго, — принадлежат семье с 1870 года.

— Вы устали, закройте глаза.

Полная тишина. На улицу выходили окна с тройным остеклением, и внутри был едва слышен звон мощных колоколов миланского Дуомо. Такая тишина, что отсутствие тиканья привлекало к себе внимание. Когда часы испустили последний вздох, их стрелки разошлись по сторонам. Немой предмет без предполагаемой у часов функции.

— Когда проснетесь, вы уже не будете помнить, что были беременны или что сделали аборт. Этого ребенка никогда не существовало.

Я вдруг почувствовал, как подступают слезы. Когда я сам потерял ребенка, то лишился того, что мы, психологи, называем эмоциональным контролем: всхлипывал и рыдал от любой напоминавшей о нем мелочи. Взяв себя в руки, я продолжил:

— Вы будете помнить, что пришли сюда избавиться от никотиновой зависимости…

Через десять минут я осторожно вывел фру Карлссон из транса.

— Никакой тяги я не чувствую, — сказала она, глядя на меня и застегивая норковую шубу.

Я сел за письменный стол и стал писать ручкой «Монтеграппа», найденной мной в антикварном магазине много лет назад. Пациентам нравится, когда пишут: благодаря этому они уже не так остро ощущают себя вещью на конвейере.

— Скажите, доктор Майер, а гипнотизировать — это трудно?

— Зависит от того, кого нужно загипнотизировать. Кинорежиссеры говорят: сложнее всего работать с животными и детьми. А проще всего — с восприимчивым творческим разумом. Как ваш, синьора.

Она рассмеялась:

— Ходят слухи, что вам удалось загипнотизировать собаку, доктор Майер. Это правда?

— Просто слухи, — улыбнулся я. — Даже если и так, я в любом случае обязан хранить в тайне все, что касается моих пациентов.

Она снова засмеялась:

— Подумать только, какая у вас сила.

— Боюсь, я столь же бессилен, как и все люди, — произнес я, роясь в ящике стола в поисках нового чернильного картриджа: ручка перестала писать.

Глава местного шахматного клуба, куда я когда-то ходил, как-то раз пояснил, в чем кроется причина моих постоянных поражений. Не то чтобы я не знал, что делаю, нет — я упускал шансы на победу из-за необъяснимой слабости к слабым. Он подозревал, что я скорее предпочту пожертвовать ладьей, чем конем, потому что конь мне больше нравится. Или потому, что сам чувствую себя конем.

— Это же фигуры, Лукас, фигуры! И конь менее ценен. Это факт, а не вопрос предпочтений.

— Не всегда. Конь может выйти из закрытых позиций.

— Конь — медленная фигура и всегда появляется слишком поздно, чтобы кого-то спасти, Лукас.

Я нашел картридж — узкий металлический цилиндр той же длины, что и ручка, но с тонким стальным кончиком, как у шприца. До меня дошло, что он последний: ручки и стержни «Монтеграппа» больше не делают. Как и многие другие производители бессмысленно красивых качественных товаров, бренд сгинул вследствие беспощадной глобальной конкуренции.

Писал я аккуратно, благоговейно и без лишних слов. Фру Карлссон снова начнет курить — и тогда расскажет подружкам, что от этого доктора Майера толку никакого. В таком случае мне удастся избежать их наплыва. Она не вспомнит, что сделала аборт. Если это произойдет, то потому, что гипноз окажется каким-то образом снят. Триггер, атмосфера, сон — мало ли что может повлиять.

Как в моем случае. Я часто думал о том, что хорошо было бы стереть Беньямина и Марию из памяти. А иногда — напротив. В любом случае способности загипнотизировать себя самого я давно лишился. Иллюзионист, который слишком много знает, больше не может наслаждаться тем, что его обманывают. Даже если хочет быть обманутым.

После ухода фру Карлссон я собрал свою отличную черную кожаную сумку от «Кальвино». Купил я ее потому, что так зовут антифашиста и бунтаря Итало Кальвино. И конечно, потому, что у меня были деньги.

Я завязал шарф «Бёрберри» и вышел в приемную. Линда, работавшая администратором у меня и еще у двоих психологов, подняла глаза.

— Хорошего дня, Лукас, — произнесла она, еле слышно вздохнув, и бросила беглый взгляд на циферблат — как обычно, сейчас всего три.

Она употребляла американское выражение не для того, чтобы благословить часы, оставшиеся до наступления темноты или моего отхода ко сну, а желая прежде всего подчеркнуть несправедливость: мой рабочий день был гораздо короче, чем у моих коллег, следовательно, и у нее. Думаю, Линда считала — или ей просто так казалось, — что я не проявляю солидарности, не беру побольше пациентов, но не могла же она знать, что для меня практика психолога в последние годы отошла на второй план. Да, на самом деле это лишь прикрытие для моей второй, настоящей работы. Убивать людей.

— Хорошего дня, Линда, — ответил я и вышел на улицу, где стояла чудесная декабрьская погода.

Я так и не определился, красив ли, с моей точки зрения, Милан. Он был прекрасен, достаточно увидеть фотографии того времени, когда Милан был городом Италии, а не Капиталии — так я называю то состояние отсутствия гражданства, что царит сейчас в мире. Перед последней физической мировой войной он, конечно, был красив невероятно, да и после бомбежек сохранил сдержанную, но отчетливую элегантность. На стиль и атмосферу города особенно влияли дома моды — и наоборот. До того как шестнадцать крупных промышленных картелей подмяли под себя Европу, Северную Америку и Азию, фабричные выбросы подчинялись регламентированию центральных властей, и даже в Милане — городе, где уровень загрязнения воздуха один из самых высоких по Европе, — в хороший день были видны белые вершины Доломитовых Альп.

Но теперь над городом постоянно висела дымка, и те, у кого не было денег на дорогущие воздухоочистители, на данный момент имеющие монополию на рынке, проживали недолгую и мучительную жизнь.

Находящиеся в собственности картелей средства массовой информации рассказывают нам, что люди стали богаче, и приводят в доказательство статистику по реальным доходам на душу населения. Разумеется, реальность такова, что теперь изобретатели и руководители картелей зарабатывают в тысячу раз больше, чем среднестатистический работник. Из этой массы у восьмидесяти процентов — временные контракты, никакой надежды на долгосрочное планирование, а селиться им приходится в растущих трущобах, окружающих город со всех сторон, кроме северной.

После того как Милан стал финансовым центром Европы — благодаря Миланской бирже и головным офисам семи картелей, — подскочила численность населения. Теперь город оказался не просто самым крупным в Европе — его трущобы третьи по размеру во всем мире. Я не социалист, но быть таковым и не требуется, чтобы заскучать по тем временам, когда доходы были ниже, но распределялись равномернее и существовало функционирующее государство, в котором по мере возможности старались заботиться о нуждающихся.

Я прошел мимо Дуомо. Перед внушительным собором на обширной пьяцца Дуомо растянулись длинные очереди туристов и верующих. В противоположном конце площади я миновал столики заведения, которое мы, работники индустрии убийств, называем Café Morte — кафе «Смерть». Сидевшие там мужчины — а это были исключительно мужчины, — держа перед собой газеты и телефоны, рыскали взглядом по площади на предмет возможных заказчиков. Рынок заказов на убийства рос в геометрической прогрессии, после того как пришли картели и нерегулируемая свободная конкуренция, а в самой индустрии существовало два основных класса — тут нет отличий от проституции. Café Morte представляло внешний рынок, уличных проституток. Приходившим сюда клиентам заказ могли выполнить за минимальную ставку в десять тысяч евро. Качество было неоднородным, то же самое можно сказать о конфиденциальности, но в обществе, где и органы охраны правопорядка, и органы гособвинения значительно ослабли и насквозь коррумпированы, риск, что тебя поймают, приемлемо низкий. Поэтому близкие или работодатели жертвы скорее наймут киллера в ответ, и при таком подходе — подобно торговле оружием или наркотиками — рынок расширялся сам по себе.

Первые картельные убийства — когда убивали ключевого человека из картеля-конкурента, чтобы ослабить его конкурентоспособность, — совершили таксисты. Предположительно, поэтому нас и стали называть водителями. Но есть те, кто дожидается работы на «стоянках такси», таких как Café Morte, а есть водители лимузинов — они работают на внутреннем рынке, как элитные проститутки, и, чтобы с ними связаться, нужно обратиться к посреднику, то есть фиксеру. Такой водитель выстроил себе реноме и стоит примерно в десять раз дороже тех, кто сидит в Café Morte, но если нужно отправить на тот свет тщательно охраняемого ключевого сотрудника из какого-нибудь картеля, нанять нужно одного из них. Такого, как я.

Я и понятия не имел о наличии у себя подобных талантов, скорее наоборот. Но высокий уровень эмпатии также может означать способность понять, как думает оппонент. За два года работы в индустрии киллеров я успел стать одним из самых востребованных. Доходы от практики психолога падали с того самого дня, как моему сыну исполнилось восемь лет и он умер, и иссякли совсем, когда через год Мария покончила с собой. Водителем я стал не ради денег. Будучи психологом, я привык выводить наружу простые и банальные мотивы, движущие людьми, в том числе и собственные. А мой мотив — месть. Я принял тот факт, что мой единственный ребенок родился немым, — это дело случая, никто тут не виноват, и ничье счастье не пострадало бы. Но я не принимал того, что отняло жизнь у Беньямина: человеческую жадность. Руководители предприятий высчитали, что, если скрыто обойти правила противопожарной безопасности для электротоваров — а их соблюдение требует больших вложений, — то можно продать их дешевле, чем конкуренты, и тем самым получить чуть бо́льшую прибыль. Знаю, странные рассуждения: разве неисправный ночник может довести до того, что человек готов поступиться своей человечностью и сеять смерть? Сеять — именно это я и имею в виду. Так как обвинять мне было некого, пришлось направить свою месть на всех, кто руководил картелями и принимал решения, на тех, кто, бездумно служа мамоне, отнял у меня Беньямина и Марию. Так террорист, потерявший семью в результате бомбардировки, направляет самолет в небоскреб с людьми — ему неизвестно, виноваты ли они лично, тем не менее они причастны. Да, я точно знал, почему стал убивать важных членов картелей. Но сформулировать мотив — не значит измениться, новая точка зрения не обязательно меняет поведение. И поскольку смерть сеялась, а напиток мести разжижался, не утоляя жажды, мне оставалось лишь одно: не останавливаться. Разумеется, я мог свести счеты с собственной жизнью, но внезапно пришедшее понимание, что жизнь бессмысленна, не обязательно приводит к тому, что у людей пропадает желание жить. Такие люди, как Мария, — это все-таки исключение.

Проверку я проводил через равные промежутки времени — как бы случайно скользил взглядом над столиками кафе, стоящими снаружи. Отметил, что и на этот раз не было признаков узнавания во взглядах, пересекавшихся с моим. Они уяснили, что я не клиент, и потеряли интерес. Хорошо. Если хочется и дальше зарабатывать на хлеб в классе лимузинов, самое главное, чтобы никто — даже клиент и уж во всяком случае конкуренты — не знал тебя в лицо. Посредник, третье лицо, забирал двадцать пять процентов гонорара, и оно того стоило — исключительно затем, чтобы мы могли за ними, фиксерами, спрятаться. Из тех, кого в классе лимузинов забрали — я имею в виду, не в полицию, — больше посредников, чем водителей: взгляните только на надгробные камни Чимитеро Маджоре, главного миланского кладбища.

Помимо исключительной жажды мести, как у водителя у меня есть ряд иных преимуществ. Первое — Юдит Сабо, в отрасли ее прозвали Королевой. Она была одной из трех-четырех лучших посредников отрасли, о ее способности вести переговоры ходили легенды. Говорили, Королева ни разу не вышла из переговорной, не заключив сделку, и в настоящее время я был ее единственным постоянным клиентом. И единственным любовником. Как я думаю. Естественно, быть полностью уверенным я не могу: ее предыдущий постоянный клиент тоже думал, что он ее единственный любовник. Второе — у меня, в отличие от многих других водителей, есть надежный фасад, во всяком случае, до тех пор, пока я регулярно посещаю офис, принимая достаточное число пациентов, и мое вечернее времяпрепровождение не сильно бросается в глаза. Третье и важнейшее преимущество — орудие убийства, которого нет у других. Гипноз.

Я остановился у пешеходного перехода. Напрягая все органы чувств, я ждал, пока светофор, стоящий на разделительном участке, сменит цвет с красного на зеленый. Мне не нравится просто спокойно стоять в общественном пространстве, не контролируя, кто находится вокруг. Винтовка с прицелом и глушителем на каком-нибудь французском балкончике; удар ножом в спину, когда на светофоре загорается зеленый; лезвие, которое вгонят в почку, — первая боль столь невыносима, что жертва не издаст ни звука, просто останется лежать, а толпа пойдет дальше.

Было время, когда водители располагались на самом верху пищевой цепочки, ну или им, по крайней мере, не надо было бояться за свою жизнь. Это было до того, как картели стали сотрудничать с лучшими водителями на постоянной основе: водители сами стали ключевыми людьми с точки зрения конкуренции, а значит — мишенями. Теперь предпринимательские картели завели собственную охрану, которая по факту ставила себя выше закона, и конкуренция за рынки — в основном технологий, развлечений и медицины — начала скорее напоминать старомодный капитализм, чем старомодную войну. Странно то, что, хоть рынки были нерегулируемы и конкуренция была во всех отношениях жестче, игроков становилось меньше, а не больше, а слияния монополий и олигополий чаще случались вследствие покупки. Как говорят в мире акул: size is everything[26]. Вот только размер не поможет, если у тебя нет зубов. «Зубами» являлись лучшие умы, лучшие изобретатели, лучшие химики, лучшие бизнес-стратеги. Постепенно ключевые сотрудники картелей обрели тот же статус и те же зарплаты, что и лучшие футболисты, и компании, не способные платить такие деньги, плелись в хвосте у конкурентов. Чтобы удержаться, менее богатые ресурсами компании начали убивать чужие лучшие умы. Крепким компаниям пришлось отплачивать той же монетой, чтобы не потерять гегемонию, и лучшие химики, изобретатели и руководители сменились другим сословием: лучшими наемными убийцами. Компания, имеющая в распоряжении лучших киллеров, в долгосрочной перспективе, судя по всему, выиграет. Тем самым начался наблюдаемый сейчас каннибализм. Компании нанимали киллеров, чтобы убивать лучших киллеров конкурентов.

Поэтому я похолодел, когда услышал голос у себя за спиной, чуть левее, в той области, что так точно зовется мертвой зоной. Не то чтобы я узнал голос — а я его не узнал, — но понял, что это, должно быть, он. Отчасти потому, что говорил он на неаполитанском варианте диалекта Калабрии, из-за чего получил прозвище Калабриец. Отчасти потому, что я в глубине души ожидал: рано или поздно он придет. Отчасти потому, что ни одному водителю, кроме Джо «Калабрийца» Греко, не удалось бы вот так незаметно ко мне подобраться. И отчасти потому, что в зеркалах заднего вида проезжающих мимо машин я увидел, что стоящий за моей спиной мужчина одет в белый костюм — известно, что Греко всегда убивает в нем.

— Достижение, черт побери, — произнес голос прямо мне в ухо.

Мне пришлось сдержаться, чтобы не обернуться. Я сказал себе, что ничего такого тут нет, что, если бы он хотел меня убить, он бы уже это сделал или еще сделает, а помешать этому не в моих силах. Потому что речь о лучшем водителе в Европе. И это не дело вкуса. Джо Греко много лет был самым высокооплачиваемым в Европе, и мы живем в то время, когда все признают тот факт, что рынок всегда прав. По словам Юдит, она, когда была посредником Греко, могла получить в два раза больше того, что платили Талю, Фишеру или Алехину.

— Думаешь, ты лучше меня, Лукас?

Я автоматически сделал полшага назад, когда у меня перед носом проехал трейлер и земля задрожала.

— Насколько мне известно, тебе они платят в три раза больше, чем мне, так что нет.

— С чего ты взял, что я о работе говорю, Лукас? Мне интересно: как по-твоему, ты ее трахаешь лучше, чем я?

Я сглотнул. Он засмеялся. Шипящий смех, начавшийся с «т» и перешедший в долгое, дрожащее «с».

— Шучу, — сказал он. — Я о работе говорю. Убийство господина Шадо. Руководству его компании так и не удалось определить, автокатастрофа это или самоубийство. Поэтому они пригласили специалиста по смерти. Меня. На записи с камеры видеонаблюдения, — он указал на фасад по другую сторону улицы, где, как мне было известно, установлена камера, — видно, что, пока горит красный, господин Шадо стоит рядом с другими пешеходами ровно там, где мы стоим сейчас. Но когда загорелся зеленый и все стали переходить дорогу, господин Шадо не пошел. Он как будто уснул на месте, с ним поравнялись другие пешеходы. Потом загорелся красный — он закрыл глаза и зашевелил губами, как будто считал про себя. Ты запись видел?

Я помотал головой.

— А может, видел, как это случилось?

Я снова помотал головой.

— Правда? Давай расскажу. Он шагнул на пешеходный переход. Знаешь, сколько машин его переехало, прежде чем удалось перекрыть движение? Нет, этого ты тоже не знаешь. Давай расскажу то, о чем не писали в газетах: господина Шадо пришлось отскребать от асфальта, как жвачку.

— Они выяснили, несчастный это случай или самоубийство?

Греко засмеялся писклявым цыкающим смехом. Тихо, но так близко к моему уху, что я расслышал его сквозь шум машин.

— Компания Шадо конкурирует с одной из тех, на которые ты работаешь. Веришь в совпадения, Лукас?

— Да, конечно, они все время случаются.

— Нет, не веришь. — Греко больше не смеялся. — Я несколько раз внимательно пересмотрел видео, потом пришел сюда — получше посмотреть. И особое внимание я уделил тому светофору, на который, как видно на видео, смотрел господин Шадо.

Джо Греко показал на светофор на разделительной полосе напротив нас.

— На нем следы отвертки. Когда я осмотрел камеру видеонаблюдения, оказалось, что накануне ночью она не работала в течение часа — никто не смог объяснить почему. Как ты это провернул, Лукас? Установил в светофор экран, держал с ним связь по телефону и загипнотизировал господина Шадо в режиме реального времени? Велел ему выйти на дорогу — или же был триггер, например красный свет?

Даже на холоде я почувствовал, как на всей поверхности тела проступил пот. Не скажу, что как-то очень уж боюсь смерти, но я боюсь Джо Греко. Может, всего-навсего атрибуция, как ее называют психологи, может, Греко просто искусный ремесленник с ужасной репутацией. В любом случае от его присутствия у меня возникло ощущение, что в любой момент может произойти что-то кошмарное. Может, дело в его шарме. Или отсутствии шарма — так холод является лишь отсутствием тепла. Так, чистое зло — это лишь отсутствие милосердия. Психопат, с моей точки зрения, — это не тот, у кого есть нечто особенное, а тот, кому чего-то не хватает.

— Тебя за мной прислали? — спросил я. — Компания Шадо?

На стоящем перед нами светофоре красного человечка сменил зеленый, и с обеих сторон от нас на дорогу хлынули люди. Получу ли я пулю в спину, если дернусь?

— Кто его знает? В любом случае ты вроде бы не очень-то боишься смерти, Лукас?

— Есть вещи и пострашнее, чем покинуть земную юдоль.

Я смотрел в спины пешеходов, оставивших нас наедине на тротуаре.

— Так или иначе, лучше покинуть, чем быть покинутым. Тут мы с тобой солидарны, Лукас.

Сначала мне в голову пришло следующее: он, разумеется, намекает на то, что от него ушла Юдит. Наивно было бы полагать, будто он не узнает рано или поздно, что я заменил его и как клиент, и как любовник. Но то, каким тоном Греко сказал это, навело меня на мысль: возможно, он имеет в виду другое. Меня покинули сын Беньямин и жена Мария. В таком случае я понятия не имею, как он раздобыл эту информацию.

— Привет, я… — заговорил он.

Слова звучали медленно, ритмично, и я напрягся.

— Расслабься, — тихо посмеялся он. — Я не пристрелю тебя перед камерами видеонаблюдения.

Я с трудом сдвинул одну ногу, затем вторую. Шел не оглядываясь.

Наиболее очевидная причина тому, что Милан стал столицей европейских водителей, естественно, заключается в том, что это центр технологий, инноваций, наших лучших умов и богатейших компаний. Город — водопой посреди саванны, где собираются всевозможные звери. Если не брать в расчет немногочисленных травоядных, настолько крупных, что беспокоиться им не о чем, все остальные — либо хищники, либо добыча, либо паразиты. Мы живем в жутком симбиозе, от которого никто из нас не способен освободиться.

Я шел по узким мощеным пешеходным улицам — они плавно изгибались, так что далеко не просматривались. Может, поэтому от офиса до дому я всегда хожу по этой дороге: чтобы не видеть всего, что находится передо мной.

Я прошел мимо мелких эксклюзивных магазинов модной одежды и нескольких уже не столь эксклюзивных, мимо ремесленных мастерских, переживавших ренессанс, после того как массовое производство множества товаров прекратилось из-за нехватки сырья и материалов.

Дома ждала шахматная доска, на которой я смогу разыграть любимую партию: Мураками против Карлсена. Партия сыграна уже после расцвета карьеры Карлсена, но известна тем, что Карлсен еще в самом начале дебюта угодил в ловушку — явную, но хитрую; назвали ее ловушкой Мураками, а она стала столь же известна, как и ловушка Ласкера. Кстати, позже Мураками разыграет более грубый вариант этой ловушки во время еще более известной партии в быстрые шахматы против молодого честолюбивого итальянца Ольсена — он родом как раз из Милана.

После встречи с Джо Греко сердце у меня все еще колотилось. Естественно, я знал, что убийство посреди улицы не в его стиле — такое он оставляет водителям из Café Morte. Но когда он сказал: «Привет, я…» — я был уверен, что пробил мой последний час и мне предстоит снова увидеть Беньямина и Марию. Не знаю, потому ли, что Джо Греко — фанат Джонни Кэша, но его визитная карточка — прощальная фраза, обращенная к жертвам, — по легенде, звучит так: «Привет, я Греко». Рассказывают, что он стал так говорить уже после того, как возникла легенда. Надо отметить, если он при убийстве присутствовал. Потому что он мог убивать и дистанционно — таким было в прошлом году эффектное покушение на семью Джуалли в замке Сфорца.

Я знал, что за мной никто не следит, но, естественно, задумался о том, почему он так появился и произнес при мне половину фразы. Потому что Греко прав: я в совпадения не верю. Угроза? Но с чего бы мне воспринимать угрозу всерьез, когда и он, и я знаем: он мог еще тогда выполнить свою работу — возможность представилась великолепная. Что он задумал? Может, он пускал мне пыль в глаза, делал вид, якобы что-то затевает; может, просто ревнивый экс-любовник хотел лишить сна любовника нового.

Мои мысли оборвали громкие голоса и крик впереди. На узкой улочке, задрав голову, собрались люди. Я тоже посмотрел вверх. На предпоследнем этаже с французского балкончика валил черный дым. За балконными прутьями я что-то увидел — бледное лицо. Мальчик. Восемь лет? Десять? Отсюда трудно разглядеть.

— Прыгай! — крикнул кто-то из зрителей.

— Почему никто не побежал за мальчиком наверх? — спросил я кричавшего.

— Дверь заперта.

Набежали прохожие, толпа увеличилась вдвое, втрое, и я понял, что, должно быть, подошел сразу после того, как люди заметили пожар. Мальчик открыл рот, но не издал ни звука.

Мне стоило все понять еще тогда — и я, наверное, понял. Вряд ли что-то изменилось бы, подступали слезы. Я подбежал к двери и забарабанил в нее. Открылось окошко, и я уставился в бородатое лицо.

— Пожар на шестом этаже, — сказал я.

— Мы ждем пожарных, — ответил мужчина таким тоном, будто заучил эту фразу.

— Будет поздно, надо спасти мальчика. Горит внутри. Впустите меня.

Говорил я тихо, хотя больше всего мне хотелось закричать.

Дверь приоткрылась. Мужчина был крупным, широкогрудым, его голову как будто вбили между плечами кувалдой, а одет он был в обычную водительскую форму, безликий черный костюм. Поэтому я протиснулся мимо него внутрь — он дал мне это сделать.

Я ощущал, как легкие обжигает отравленный миланский воздух, в то время как я преодолевал ступеньки и считал этажи. Остановившись на шестом, из двух дверей я выбрал левую и схватился за ее ручку. Заперто, и я услышал, как внутри бешено залаяла псина. Я сделал вывод, что балкон был с правой части фасада, и взялся за ручку второй двери.

К моему удивлению, дверь открылась и повалил дым. За черной завесой я разглядел огонь. Прижав к лицу полу шерстяного пальто, я вошел. Я мало что видел, но квартира казалась маленькой. Двигался я туда, где должен быть балкон, но наткнулся на диван. Я крикнул — никто не отозвался. Покашлял и двинулся дальше. Из открытого холодильника вырывалось пламя, а на полу валялись какие-то искореженные горелые остатки. Ночник?

Как уже было сказано, в совпадения я не верю, а эту срежиссированную репризу сыграли специально для меня. Тем не менее мне пришлось сделать то, чего, как я понимал, от меня ждали, — других вариантов я не видел.

Внезапный порыв ветра на время отогнал дым от балконной двери, и я увидел мальчика. На нем был грязный блейзер с эмблемой, дырявая грязная футболка и такие же брюки. Он таращился на меня широко раскрытыми глазами. Светловолосый, точь-в-точь как Беньямин, но более хилый. Быстро сделав два шага вперед, я обхватил мальчика руками, поднял и почувствовал, как меня за загривок хватают маленькие теплые пальцы. Кашляя дымом, я бросился в направлении двери. Нашел ее, двигаясь ощупью вдоль стены, попытался нащупать ручку. Не нашел. Я пнул дверь, навалился на нее плечом, но она не поддалась. Где гребаная ручка?

Ответ я получил, когда со стороны холодильника послышалось сильное шипение, как будто прохудился шланг. Вырвавшийся газ, воспламенившись, озарил всю квартиру.

Ручки на двери не было. Ни поворотной задвижки — ничего. Режиссер: Джо Греко.

Не отпуская мальчика, я побежал обратно к открытой балконной двери. Перегнулся через невысокие кованые балконные перила.

— Дыши, — сказал я мальчику, по-прежнему не сводившему с меня округленных карих глаз.

Он сделал, как я велел, но я все равно знал, что не важно, насколько далеко от балкона я его держу, — скоро мы оба погибнем от отравления угарным газом.

Я бросил взгляд на собравшихся на улице — они смотрели вверх, разинув рот. Кто-то кричал, но я ничего не слышал из-за ревевшего за спиной пламени. И сирен пожарных машин я тоже не слышал. Потому что сюда не ехало ни одной пожарной машины.

У мужчины, открывшего мне дверь, был не только такой же костюм, как и у всех сидящих в Café Morte, но и холодный, отстраненный взгляд, столь же мертвый, как его жертвы. Я посмотрел вправо. Там обычный балкон, но он слишком далеко — перебраться туда было невозможно. Слева балкона не было, зато до ближайшего окна соседней квартиры шел узкий карниз.

Нельзя было терять время. Я чуть отодвинул от себя мальчика и заглянул в его карие глаза.

— Мы пойдем туда — будешь сидеть у меня на спине и крепко держаться. Ясно?

Мальчик не ответил — лишь кивнул.

Я переместил его на спину. Он обхватил меня за шею руками и прижал ноги к моему животу. Шагнув через парапет и крепко держась за перила, я поставил ногу на карниз. Он оказался настолько узким, что уместилась лишь небольшая часть подошвы, но, к счастью, толстые зимние ботинки у меня такие жесткие, что опоры хватало. Я отпустил перила одной рукой и уперся ею в стену.

Нам кричали снизу, но я не обращал внимания ни на людей, ни на высоту. Не то чтобы я не боюсь высоты — боюсь. Мы погибнем, если упадем, — это очевидно. Но поскольку мозг понимал, что альтернатива балансированию на карнизе — сгореть, он не колебался. А поскольку удержание равновесия требует скорее концентрации, чем мобилизации последних сил, мозг временно отключил отдел, отвечающий за страх, — в данной ситуации он не сделает ничего полезного. С моей точки зрения — и как психолога, и как киллера, — мы, люди, устроены на удивление рационально.

Я чрезвычайно аккуратно отпустил перила. Стоял, прижавшись лицом и грудью к шершавой штукатурке, и чувствовал, что держу равновесие. Мальчишка как будто бы понял, что надо тихо висеть на моей спине.

Снизу, с улицы, больше не доносилось криков; теперь слышно было только пламя, перекинувшееся на балкон. Медленно шаркая, я стал аккуратно продвигаться вправо по узкому, но, надеюсь, прочному карнизу. Увы. К собственному ужасу, я увидел, что он распадается на желеобразные куски там, где я стою. Давление от ботинок словно вызвало в карнизе химическую реакцию — как я теперь видел, по оттенку он слегка отличался от фасада. Поскольку я не мог стоять на месте дольше нескольких секунд — карниз рассыпался, — приходилось двигаться дальше. Мы уже отошли от французского балкона настолько далеко, что возвращение стало невозможным.

Подобравшись поближе к окну соседней квартиры, левой рукой я аккуратно развязал шарф «Бёрберри», держась правой за выступающий подоконник. Шарф я получил в подарок от Юдит на сорокалетие вместе с открыткой, где было написано, что я ей очень нравлюсь: шутка намекала на самые сильные слова, которые я сам употреблял, чтобы выразить свою преданность ей. Если я обмотаю руку шарфом, то смогу разбить стекло. Но один кончик застрял между рукой мальчика и моей шеей.

Мальчик вздрогнул и дернулся, когда я потянул за шарф, и я потерял равновесие. Сжимая правой рукой оконную раму и стоя лишь правой ногой на карнизе, я беспомощно качнулся, как воротина сеновала на петлях, и чуть было не упал, но в последний момент ухватился за подоконник второй рукой.

Глядя вниз, я наблюдал, как шарф «Бёрберри» медленно падает на землю. Высота. Засосало под ложечкой. Надо от этого отгородиться. Я поднял голый кулак правой руки и изо всех сил ударил по стеклу, вообразив себе, что порезов будет меньше, если я сильно ударю. Стекло оказалось тонким и слабо зазвенело, тем не менее руку пронзила боль. Не от порезов — кулак наткнулся на что-то твердое. Схватившись за твердое рукой, я наклонился в сторону и увидел, что ударился о кованую решетку. Решетки с обеих сторон висели на петлях, а посредине их запирал большой висячий замок. Кто на шестом этаже ставит кованые решетки за оконным стеклом?

Ответ очевиден: за решетками я увидел пустую полутемную маленькую квартиру. Без мебели — только посреди стены, как на выставке, висел большой пожарный топор. Или, выражаясь другим языком, как будто Греко хотел, чтобы я сразу его увидел.

Царапающие, скребущие звуки. По полу пронеслась черная тень, оскалилась, прыгнула, и я почувствовал на пальцах, держащих прутья решетки, влажную пасть и зубы. Затем тень вновь упала на пол и бешено залаяла.

Когда на меня прыгнула собака, я автоматически отпрянул, а теперь чувствовал, как маленькие ладони мальчишки соскальзывают с моей шеи. Он долго держаться не сможет. Нам надо попасть внутрь, и побыстрее.

Пес — ротвейлер — сидел на полу под самым окном. В открытой пасти сияли белые зубы, из нее капала слюна. Собака встала на задние лапы и положила передние на стену, но морда уперлась в прутья, мешавшие ей добраться до моих пальцев. Зверюга уставилась на меня невыразительным взглядом, полным холодной ненависти. Я заметил, что на ошейнике, обвивающем толстую шею, что-то болтается. Ключ.

Собака сдалась, передние лапы соскользнули, и она уселась на пол, снова на меня залаяв. Мальчик крепче обвил меня ногами, одновременно пытаясь подтянуться на моей спине повыше. Он тихо захныкал. Я смотрел на ключ. На пожарный топор. И на висячий замок. Греко хотел пожертвовать фигурой. Так поступают великие шахматисты: не для того, чтобы дать противнику преимущество, а для того, чтобы улучшить свое положение на доске. В данный момент я не понимал, каков его умысел, но знал, что он, разумеется, есть. В 1936 году, во время шахматного турнира в Ноттингеме, немец Эмануил Ласкер, чемпион мира по шахматам, наблюдал за тем, как его противник полчаса думает, а затем подставляет под удар сильную фигуру. Немец не стал ее брать, но партию выиграл. Когда позже его спросили, почему он не взял сильную фигуру, он ответил: если достойный противник полчаса раздумывает и приходит к выводу, что сильная фигура того стоит, не стоит отвечать ходом, на который соперник и рассчитывал.

Я задумался. Рассчитывал. И сделал ровно тот ход, на который рассчитывал мой соперник. Я просунул между прутьями левую руку. Там было так узко, что задрались рукава и пиджака, и рубашки, открывая голую уязвимую кожу. Моя жертва собаке, среагировавшей быстро и беззвучно. Она ощерилась; я увидел, как в мое предплечье впиваются зубы. Боль накатила, лишь когда сомкнулись челюсти. Я просунул внутрь правую руку, но, когда ладонь потянулась за ключом на ошейнике, собака дернула мою левую руку к полу, уворачиваясь от моей свободной руки.

Неправда, что одни собаки намертво сжимают челюсти, а другие кусают сильнее. А третьи умнее. Ротвейлеры набирают высокие баллы и по силе укуса, и по коэффициенту интеллекта. Настолько высокие, что я выбрал именно ротвейлера, когда поспорил с двумя студентами-психологами, что смогу заставить животное выполнять простые команды — например, кивнуть несколько раз — под гипнозом. Правда, единственное, чего мне удалось добиться, — чтобы он неподвижно сидел, а умение с помощью простых техник заставить животных, от собак и цыплят до свиней и крокодилов, замереть в глубоком с виду трансе далеко не ново. Заслугу за кататоническое состояние можно лишь отчасти приписать гипнотизеру — в той же степени оно объясняется инстинктом, свойственным добыче: притворись мертвым, если не получается убежать. Задача — сыграть на отвращении хищника к уже мертвой и потенциально больной добыче. Но мой фокус, очевидно, поразил двоих моих новых друзей, которые сочли, что я выиграл пари. Я получил деньги и незаслуженную славу великого гипнотизера животных. В тот период жизни я не мог отказаться ни от того, ни от другого.

Просунув правую руку между прутьями, я дотянулся до собаки и осторожно положил ладонь ей на лоб. Спокойно и плавно погладил, тихо разговаривая с ней. Собака посмотрела на меня, не ослабляя хватки. Не знаю, что она чувствовала. Гипнотизер не становится мудрецом в силу своего ремесла — он просто знает техники; среднестатистический шахматист, не особо вникая, в дебюте делает ходы, которые, как он читал, считаются удачными. Но разумеется, есть разница между хорошим и не столь хорошим гипнотизером — а я все-таки хороший, может, даже один из лучших. Даже у людей гипноз играет в чехарду с медленными когнитивными процессами, поэтому он и действует поразительно быстро и поэтому человеком, ждущим на пешеходном переходе, можно управлять, если он посмотрит на светофор в течение нескольких секунд и увидит там то, что запустит реакцию, заложенную заранее.

Я увидел, как у собаки приподнялись веки, и почувствовал, как расслабляется хватка. Говоря все так же тихо, я продвинул правую руку к ошейнику, отцепил ключ и понес его к себе. В ту же секунду я почувствовал, как ослабла хватка мальчика и его тело соскользнуло по моей спине вниз. Я завел руку за спину, нащупал маленькое мальчишечье тельце и схватил его за пояс брюк, не дав упасть. Я держал его, но понимал, что долго так не протяну.

Мне удалось просунуть большой палец в широкое кольцо, на котором висел ключ, а теперь надо было снять его и вставить в замок на кованой решетке. Одной рукой этого не сделаешь. Хватка челюстей ослабевала. Я осторожно потянул руку к себе, но почувствовал, что тащу собачью голову. Зубы хищника загнуты внутрь, подумал я; логично — чтобы добычу не упустить. Поэтому я протолкнул руку чуть внутрь, прежде чем приподнять, — и на этот раз я ее высвободил. По моему предплечью на ладонь стекала кровь — я чуть не соскользнул, когда обхватил прутья решетки мизинцем и безымянным пальцем.

— Продержись еще десять секунд, — громко сказал я. — Считай вслух.

Мальчишка не ответил, но снова обхватил меня за шею. Я отпустил его и с помощью оставшихся трех пальцев и правой руки вставил ключ в замок. Повернул. Замок открылся. Я оттолкнул в сторону одну половину решетки, чтобы мальчик смог спуститься с моей спины и пролезть в окно.

С улицы послышались аплодисменты и крики «браво!». Я оказался в квартире. Собака сидела неподвижно, уставясь перед собой или погрузившись в себя — откуда мне знать? Я профессиональные журналы больше не читаю, но как-то видел список животных, которые, по мнению ученых, имеют ощущение собственного «я». Собаки к ним не относятся.

Дверь имела матовую металлическую поверхность; как и в соседней квартире, ручка у нее отсутствовала. На всякий случай я слегка пнул ее, только чтобы убедиться, что она заперта, а затем снял со стены пожарный топор, висящий на двух крюках. Взвесив топор в руке, я посмотрел на дверь.

Кровь из моей руки шумно капала на деревянный пол. Я услышал другой звук — рычание — и обернулся к окну. Мальчишка стоял у собаки прямо перед носом — и похлопывал ее! Я увидел, как под гладкой темной шкурой пса напряглись мышцы, как поднялись уши. Никакого транса. Низкое рычание.

— Отойди! — крикнул я, зная, что уже поздно.

Мальчишка успел сделать полшага назад, прежде чем его лицо окрасила кровь. Он рухнул на колени, взгляд выражал потрясение. Лезвие топора вошло в пол прямо перед мальчишкой, а между ним и лезвием лежала отрубленная собачья голова, ощерившая клыки. Из шеи искалеченной собачьей туши сердце выкачало две последние порции крови.

Пару секунд я просто стоял. И лишь тогда впервые отметил, что до сих пор с губ мальчишки не сорвалось ни слова. Я встал перед ним на колени. Снял с себя пальто и вытер им кровь с его лица, положил руку ему на плечо и поймал его взгляд, прежде чем показать жестами:

— Ты немой, да?

Он не ответил.

— Ты немой? — повторил я громко и четко.

Мальчик кивнул.

— У меня сын был, тоже немой, — сказал я. — Он на языке жестов разговаривал, поэтому я его понимаю. Язык жестов знаешь?

Мальчик помотал головой. Открыл рот и показал в глотку. Затем показал на лезвие топора.

— О господи, — произнес я.

Зазвонил телефон. Я вытащил его из кармана пиджака. Звонили по FaceTime, номер неизвестен, но я догадывался, кто это. Я принял вызов, и на экране появилось лицо. Оно напоминало маску Гая Фокса — маску, которую когда-то во всем мире надевали идеалисты-бунтовщики, выступающие против действующей власти, против национального государства. Тонкие усы, бородка клинышком и неизменная ироничная ухмылка, из-за которой щурились глаза, — Джо Греко слегка смахивал на свинью.

— Поздравляю, — сказал Греко. — Вижу, вы добрались до камеры пыток.

— Здесь, по крайней мере, пожара нет.

— А, когда увидите, что у меня для вас есть, вы пожалеете, что в пожаре не погибли.

— Зачем ты это делаешь, Греко?

— Потому что картель Абу-Даби заплатит мне два миллиона. Тебе надо бы гордиться — рекордная цена за водителя.

Я сглотнул. Наличие репутации водителя высшего класса влечет за собой и рост, и снижение риска. Рост — потому что растет цена за твою голову. Снижение — потому что другие водители не хотят браться за заказы, зная: велик шанс угодить в могилу. Я полагался на то, что благодаря второму у меня есть защита.

— Я мог бы еще выше задрать цену, — сказал Греко, — если бы они пришли ко мне.

— Ты сам к ним пошел?

— Я предложил заказ, да, и цену, на которую, как я знал, они согласятся.

По всему телу выступил пот, как будто организм решил, что избавление от жидкости повысит мои шансы на выживание.

— Но зачем… это все? Мог бы просто меня на пешеходном переходе пристрелить.

— У нас ведь есть бюджет на нечто позамысловатее пули, и это нечто эхом прокатится по всей отрасли. Все-таки приобрести репутацию…

— Зачем?!

Заорав, я увидел, что мальчишка испуганно таращится на меня. На другом конце линии стало тихо, но я буквально слышал, как Греко довольно улыбается.

— Зачем? — повторил я, стараясь сдерживаться.

— Тебе ли не знать. Ты же Королеву трахаешь, да еще и психолог.

— Ревность — неужели все так просто?

— О, но ревность — вещь непростая, Лукас. Видишь ли, после того как ушла Юдит, у меня началась небольшая депрессия. Так я попал к психологу, который сказал, что, помимо депрессии, я страдаю нарциссизмом. Не знаю, страдают ли от высокой самооценки, но я ему сказал, что пришел за антидепрессантами, а не за сраным диагнозом, который связан совсем с другими вещами.

Я промолчал, но то, что рассказал Греко, — классический случай нарциссизма, эти люди не признаются себе в наличии расстройства личности и не обращаются к врачам. Типично, что с этой частью населения размером в полпроцента мы, сотрудники сферы здравоохранения, сталкиваемся именно при депрессиях.

— Но этот идиот не остановился, — вздохнул Греко. — До того как я его пристрелил, он успел рассказать мне, что характерная черта нарциссов — крайне развитое чувство зависти. Как у первого нарцисса в литературе, Каина. Этот парень из Библии, ну ты знаешь, убил своего брата из ревности. Ну вот там я кратко описан.

Я не знал, шутил ли он насчет того, что пристрелил психолога, но спрашивать не собирался. Как и обращать его внимание на бессмысленность мести за то, что, как тебе известно, нельзя вернуть. Наверное, потому, что именно этим я сам и занимался.

— Теперь понятно, Лукас? Я жертва расстройства личности, а потому мне хочется, чтобы ты страдал. Прости, я мало что могу с этим поделать.

— Я каждый день страдаю, Греко. Бога ради, убей меня и отпусти мальчишку.

Он трижды поцокал языком, как учитель, когда ученик делает на доске арифметическую ошибку.

— Умереть легко, Лукас. А твои страдания постепенно утихают. Королева — хорошее лекарство, разве нет? Ладно, я хочу видеть, что у тебя снова вскрылась рана. Хочу видеть, как ты дергаешься у меня на вилке. Хочу, чтобы ты попытался спасти мальчишку. И у тебя снова ничего не получилось. Когда твой сын отравился дымом, ты повез его в больницу, но опоздал, насколько я слышал.

Я не ответил. Когда мы посреди ночи почувствовали запах дыма и прибежали в спальню, где рядом с тлеющим ночником лежал Беньямин, он уже не дышал. Я ехал как можно быстрее, но вожу я не быстро, а больница находится слишком далеко — я, как всегда, был конем не на той стороне шахматной доски.

— Голосовые связки мальчика, — сказал я, и мне пришлось сглотнуть, — ты изуродовал?

— Чтобы он был больше похож на твоего сына. Так что, когда ты говоришь про Бога, обращайся к тому, из-за которого твоя жена родила немого сына.

Я посмотрел на мальчика.

Где Греко его взял? Наверное, в трущобах на окраине города — там, где исчезновение мальчишки не наделает много шума.

— Я могу из окна выброситься, — сказал я. — И игра закончится.

— Тогда внутренности мальчишки разъест газ.

— Газ?

— Простое нажатие кнопки.

Греко поднес к камере маленький пульт дистанционного управления:

— Химики одного картеля кое-что новенькое придумали. Разновидность иприта, который медленно разъедает слизистые оболочки. Это очень больно, может несколько часов длиться. Прежде чем погибнуть от кровотечения, ты выблевываешь собственные внутренности.

Я оглядел квартиру.

— Забудь, Лукас, он пойдет и через потолок, и через стены — тебе это не остановить. Ровно через час я нажму кнопку запуска. Шестьдесят минут, Лукас. Тик-так.

— Сюда пожарные едут, и они услышат, как мы кричим.

— Пожар уже потушен, Лукас. На полу из огнестойкого материала был лишь тонкий слой спирта, ну и плюс горящий холодильник. Никто не придет. Поверь, вы одни.

Я ему поверил. Посмотрел на часы и покашлял.

— Мы все одни, Греко.

— Ну, по крайней мере, мы с тобой теперь одни, раз ее у нас обоих отняли.

Я снова посмотрел на лицо Гая Фокса. «Ее у нас отняли». О чем это он?

— Прощай, Лукас.

Связь прервалась. Я пялился в черный экран. Предметы замерзают с внешней стороны, но ощущаемый мной холод шел изнутри и распространялся наружу. Не мог же он?.. Нет, наверняка он пытается сделать так, чтобы я в это верил. Но зачем? Чтобы я бросился звонить Юдит, проверяя, в безопасности ли она, а он смог отследить сигнал и выяснить, где она скрывается? Нет, он так много знал, что должен был знать и еще кое-что: мой телефон — так же, как и его собственный, и мобильный Юдит, — делает произвольный выбор среди крупной сети спутников картеля и частных вышек мобильной связи, поэтому сигнал невозможно отследить.

Я буравил взглядом потолок и стены. Смотрел на часы, на секундную стрелку, суровую и неумолимую, двигавшуюся вперед. Пытался мыслить здраво, прикинуть следующий шаг, но было невозможно понять, рационально ли работает мой мозг: точно так же альпинист, покоряющий Эверест, знает, что на высоте, где мало кислорода, ослабевает способность оценивать ситуацию и толку от этих сведений никакого. Замешательство есть замешательство.

Шестьдесят минут. Нет, пятьдесят девять.

Мне надо узнать.

Я набрал ее номер, и пока ждал, мое сердце дико колотилось. Один гудок. Два гудка. Ответь. Ответь! Три гудка.

Часть II. Миттельшпиль

В миттельшпиле Ольсен потерял все. Не потому, что плохо играл, а потому, что, угодив в дебюте в ловушку Мураками, оказался в напряженной ситуации. Всегда мягкий, но молчаливый Ольсен потратил драгоценное время на раздумья и теперь сражался — и с шахматными часами, и с превосходством Мураками в виде удачно расположенных сильных фигур. Шла непрекращающаяся дискуссия о королеве Ольсена — о том, захватил ее Мураками или Ольсен ею пожертвовал. Большинство, в том числе и сам я, считали, что, очевидно, Ольсен расстался с ней не добровольно, что, когда Мураками ее взял, Ольсен добился лишь одного — отсрочил неизбежное. В обычных шахматах Ольсен капитулировал бы уже на этом этапе и отдал бы победу Мураками, но в быстрых шахматах всегда остается возможность, что в спешке противник допустит грубую ошибку. Поэтому Ольсен решил продлить мучения, дал порубить себя на кусочки — одну часть тела за другой, в то время как оставшийся у него черный конь скакал вокруг, будто обезглавленная курица. Снова играть эту партию, один болезненный ход за другим, — это как пережить греческую трагедию. Ты знаешь, где она кончится, цель — найти самый красивый путь, ведущий туда, то, что водители называют the scenic route[27].

С Юдит Сабо я познакомился, когда она еще была посредником и подругой Джо Греко. Произошло это во время бала в замке Сфорца, который Лука Джуалли, руководитель картеля Ломбардии, купил у муниципалитета и превратил в свою личную крепость. Помимо того, что он принял на службу целую маленькую армию, чтобы обеспечить безопасность семьи, он взял на работу меня, чтобы выискать дыры в системе безопасности и выявить признаки планирующихся покушений.

Я стоял у рояля в атриуме и смотрел на толпу богатых и влиятельных особ, одетых в смокинги и вечерние платья. Хотя она и пыталась слиться с этой толпой, двигаться как остальные гости, я обратил на нее внимание. Не потому, что она сногсшибательно выглядела — ярко-красное платье, длинные волосы цвета воронова крыла, — а потому, что путь ко мне она проложила как профи.

— Не очень-то хорошо ты свою работу выполняешь, — были первые слова, что она мне сказала, глядя свысока.

Она была на пару сантиметров выше моих ста семидесяти пяти.

— Ты, наверное, Юдит Сабо, — произнес я.

— Смотри-ка. Уже лучше. Как ты до этого додумался?

— То, что я слышал. И ты несешь себя как королева, а по сторонам смотришь как водитель. Тебя нет в списке гостей — как ты сюда попала?

— Я вписана как Анна Фогель из картеля Токио. На то же имя сделано приглашение. Хакнуть систему было слишком просто, а проверка моих поддельных документов оказалась чрезмерно слабой.

Она помахала банковской карточкой.

Я кивнул.

— А с чего бы мне сейчас не поднять тревогу и не заковать тебя в наручники?

Бегло улыбнувшись, она кивнула в сторону Луки Джуалли, который беседовал с мэром Милана, — этот человек горячо ратовал за возвращение в Италии системы независимых городов-государств.

— Потому что, — заговорила Юдит, и я примерно понимал, что она скажет, — тогда вскроется, что ты подпустил потенциального убийцу так близко к своему заказчику, что она, если бы захотела, могла бы отправить его на тот свет.

— Так чего ты хочешь?

— Весточку передать. Сам знаешь от кого.

— Грек. Кочан брокколи.

Тонкая улыбка.

— Он просто хотел выяснить, так ли ты хорош. Как говорят.

— Лучше, чем он сам, — ты про это?

Она не ответила, просто улыбнулась пошире. У нее были такие красивые глаза. Ледяные и голубые. Я тогда подумал, что у нее пульс психопата — то есть пульс состояния покоя в ситуациях, когда вопросы жизни и смерти решали орел и решка. Позже я узнал, что ошибся, просто она виртуозная актриса. А причина того, что она так хорошо играла роль психопата, крылась в том, что она с таким человеком жила.

— По крайней мере, теперь мы знаем, что вы не лучший, господин Штайнлиц.

Встретившись со мной взглядом, он почистила лацкан моего смокинга, хотя я знал, что там ничего нет.

— Хорошего вечера, господин Штайнлиц, меня дела ждут.

Должно быть, она заметила, что я поднял взгляд выше ее плеча и медленно замотал головой, поскольку она напряглась, обернулась и посмотрела вверх, на один из внутренних балконов, выходящих на атриум. В темноте за открытой дверью балкона она никого не увидела, но, опустив взгляд и оглядев себя, заметила красную лазерную точку, пляшущую по платью.

— Давно она там?

— Красное на красном, — сказал я. — Надеемся, никто из наших гостей пока еще не обратил на нее внимания.

— И давно вы знаете, что Анны Фогель не существует?

— Три дня. Я попросил перепроверить весь список гостей, и когда появилась Анна Фогель — а в картеле Токио никого с таким именем нет, — мне, естественно, стало любопытно, кто бы это мог быть. Кажется, я угадал.

Улыбалась она уже не столь уверенно:

— Что теперь будет?

— Пойдешь обратно к тому, кто тебя ждет, и скажешь, что ему весточка пришла.

Юдит Сабо неподвижно стояла и рассматривала меня. Я знал, о чем она думает. Заранее я собирался отпустить ее или решил этот вопрос на месте. В любом случае об этом решении я пожалею через две недели.

Четвертый гудок. Телефон она всегда держала рядом, всегда. Пожалуйста, Юдит. Пятый гудок. Не умирай.

Я позвонил ей через две недели после нашей встречи в замке Сфорца.

— Привет, — только и произнесла она.

Я сразу узнал ее голос. Очевидно, потому, что думал о нем.

— Привет, — сказал я. — Звоню, потому что по этому номеру звонила ты. Можно спросить, как он у тебя оказался?

— Нет. Но можешь спросить, хочу ли я поужинать сегодня вечером.

— А ты хочешь?

— Да. Столик заказан. В семь часов в «Шелке».

— Рано. А я живым останусь?

— Если вовремя придешь.

Я улыбнулся, решив, что это шутка.

Я успел вовремя. И тем не менее, когда я пришел, она уже сидела за столиком. Как и в прошлый раз, мне явилась в голову мысль, что красота у нее строгая: никакой миловидности — лишь здоровье, симметрия и правильные пропорции. Но вот ее глаза. Глаза…

— Ты вдовец, — сказала она, после того как мы покончили с профессиональными разговорами, не раскрывая секретов.

— С чего ты взяла?

Она кивнула на мою руку:

— Ни один водитель обручальное кольцо не носит: оно что-то о них расскажет, потенциально они станут уязвимыми, если продемонстрируют, что у них есть кто-то. Тот, кого они любят.

— Может, для меня оно как отвлекающий маневр. Или, может, я разведен.

— Может. Боль в твоих глазах говорит мне о другом.

— Может, жертвы совесть тяготят.

— Правда?

— Нет.

— Ну так?

— Расскажи мне сначала что-нибудь о себе.

— Что ты хочешь узнать?

— Между тем, что я хочу знать, и тем, что узна́ю, большая разница. Начни с чего угодно.

Улыбнувшись, она попробовала вино и кивнула сомелье — тот, не задавая вопросов, понял, кто принимает решения.

— Я из состоятельной семьи, и у меня удовлетворялись все материальные потребности — но не эмоциональные. Самым близким человеком был мой отец, который регулярно меня насиловал с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать. Подумать только, чтó психолог вытащил бы из этого и того факта, что я попала в такую индустрию.

— Да уж.

— У меня три высших образования, детей нет, я жила в шести странах и всегда зарабатывала больше, чем мои любовники и бывший муж, и мне все время было скучно. Пока я не познакомилась с этой индустрией. Сначала как заказчик. Дальше… чуть больше. В настоящее время я подруга Джо Греко.

— Почему не наоборот?

— Ты про что?

— Почему ты не говоришь, что Джо Греко — твой друг? Ты употребляешь пассивную форму.

— Разве женщины сильных мужчин обычно так не делают?

— Ты не производишь на меня впечатление человека, который с легкостью подчиняется. И ты говоришь «в настоящее время». Из-за этого кажется, будто отношения временные.

— А ты, кажется, интересуешься семантикой.

— От избытка сердца говорят уста — так ведь?

Она подняла бокал. Мы выпили.

— Я ошибаюсь? — спросил я.

— Разве не все отношения временные? — Она пожала плечами. — Некоторые заканчиваются, когда не остается любви, удовольствия или денег. Другие — когда заканчивается жизнь. Что в твоем случае произошло?

Я покрутил пузатый винный бокал.

— Второе.

— Водитель конкурентов?

Я помотал головой:

— Это было до того, как я попал в эту сферу. Она покончила жизнь самоубийством. Наш сын погиб при пожаре годом ранее.

— Горе?

— И чувство вины.

— А она была виновата?

Я помотал головой.

— Виноват был производитель лампы с Микки-Маусом, которая в спальне стояла. Ее сделали из дешевого и легковоспламеняющегося материала, чтобы предложить более низкую цену, чем у конкурентов. Производитель отказался взять вину на себя. Владельцем был один из богатейших людей Франции.

— Был?

— Он погиб при пожаре.

— Мы, случайно, говорим не про Франсуа Овьё, который сгорел на борту своей яхты, когда она стояла в порту в Каннах?

Я не ответил.

— Так это был ты. Всегда хотелось узнать, кто это, — заказчик ведь так и не объявился. Впечатляющий дебют. Ведь это дебют был, верно?

— Миру не нужны люди, которые не хотят пользоваться своей властью во благо.

Она склонила голову набок, как будто хотела рассмотреть меня под другим углом:

— Поэтому ты работаешь в этой сфере? Чтобы убивать безжалостных охотников за прибылью и мстить за сына и жену?

— Об этом психолога спроси. — Теперь настала моя очередь пожимать плечами. — Но скажи мне, как Грек отнесется к тому, что мы с тобой сегодня вечером ужинаем?

— С чего ты решил, что он об этом не знает?

— А он знает?

Она торопливо улыбнулась:

— Он работой занят. И я тоже на работе. Хотелось бы тебя к себе в конюшню заполучить.

— Ты так говоришь, будто я скаковая лошадь.

— Ты против?

— Я не про аналогию — мне посредник не нужен.

— Еще как нужен. Без него тебя слишком легко перехитрить, а тебе нужен кто-то, кто видит, что происходит у тебя за спиной.

— Насколько я помню, перехитрили как раз тебя.

— Надеюсь, ты не примешь это на свой счет, Лукас, но сейчас тебя здесь быть не должно — тебе надо быть у заказчика.

Я почувствовал, как учащается пульс.

— Спасибо, Юдит, но Джуалли в безопасности у себя в крепости, а среди наших сотрудников предателей нет — я об этом лично позаботился.

Юдит Сабо достала что-то из сумочки «Гуччи», лежащей передо мной на скатерти. Рисунок или оттиск. Сюжет: бегущий кот, к телу которого привязано что-то вроде подожженного снаряда. На фоне — замок.

— Этой иллюстрации пятьсот лет — наступательная тактика, которой немцы пользовались во время осады в шестнадцатом веке. Ловили кошку или собаку, которые пролезали в какую-нибудь лазейку — ее животные всегда отыщут, чтобы выбраться из замка или деревни, где их дом. Затем они привязывали к животному снаряд и прогоняли домой. План заключался в том, чтобы животное вернулось через лазейку как раз перед тем, как догорит фитиль.

У меня стало покалывать между лопаток. Я уже догадывался, что сейчас прозвучит. То, о чем я не подумал, хотя надо было.

— Джо…

Казалось, ей приходится подыскивать слова. И помимо того, что Юдит Сабо не была слабой, она не производила впечатление человека, который с трудом подбирает слова. Когда она наконец их подыскала, то заговорила так тихо, что мне пришлось наклониться.

— Не имею ничего против метода как такового, это все-таки наша работа, и мы делаем то, что требуется. Но где-то же проходит граница. Во всяком случае, для кого-то из нас. Как когда этот мальчик, который живет с мамой в замке Сфорца, Антон…

Я дернулся. Лука Джуалли с женой — она на двадцать лет моложе его — хорошие люди, во всяком случае хорошие для богатых и влиятельных членов картеля. У них трое хорошо воспитанных детей, с которыми я общался с отстраненной вежливостью — и наоборот. Другое дело — Антон, пятилетний сын повара, который жил в квартире для слуг на подвальном этаже и был так похож на Беньямина, что мне пришлось сопротивляться, чтобы окончательно не подарить ему свое сердце. Юдит Сабо замолчала — возможно, заметила, что имя задело слабое место. Покашляв, она договорила:

— На роль кота выбрали Антона.

Я привстал.

— Уже слишком поздно, Лукас. Не вставай.

Я посмотрел на нее. Говорила она уверенно, но, по-моему, я разглядел в ее голубых глазах слезы. Я ничего не знал — только то, что я снова оказался конем.

Прошло несколько дней, прежде чем с помощью свидетельских показаний и технических экспертиз удалось установить, что произошло. За детьми Джуалли, естественно, по пятам ходили телохранители, где бы те ни были — дома, в школе, на балете, на тренировке по карате, у друзей, — но к детям слуг это не относилось. Всех сотрудников обыскивали, когда они приходили и уходили, — ведь предательство заложено в человеческой природе, — но риск их похищения считался небольшим, тем более что все сотрудники подписали контракт, где было четко сказано: в таких случаях работодатель снимает с себя ответственность.

В тот день после обеда — на час позже обычного — Антон пришел домой из школы измученным и рассказал маме, что, когда он шел по парку Семпионе, его остановил мужчина. Он прижал к лицу мальчика тряпку, в глазах потемнело, и Антон сказал, что не знает, сколько прошло времени, прежде чем он очнулся в кустах большого городского парка. У него болела глотка и саднило горло, но в целом все было хорошо. Когда его попросили описать мужчину, Антон вспомнил лишь то, что тот, несмотря на тепло, был в пальто.

Мама поговорила с Лукой Джуалли — тот вызвал полицию и врача. Врач сказал, что, разумеется, боли могли возникнуть, а горло — опухнуть потому, что нечто — он не стал рассуждать, что именно, — протолкнули мальчику в горло, но он не мог больше ничего сказать, прежде чем проведет более тщательный осмотр.

В полицейском отчете сказано, что взрыв прогремел, когда четверо полицейских шли к входу в крепость. Взрывной силы содержимого желатиновых пакетов, находившихся в желудке мальчика, было недостаточно, чтобы убить Луку Джуалли и его жену, если бы они находились в своей части крепости, а Антон — в квартире слуг. Но, как уже было сказано, они были хорошими людьми и находились не просто поблизости, но и в той же комнате, и от них не так уж много осталось, когда пожарные и полицейские расчистили путь по руинам.

Я еще не знал всех этих деталей, когда сидел в одном из лучших ресторанов Милана и смотрел в голубые глаза Юдит Сабо. Я точно знал, что Антон мертв и Лука Джуалли, вероятно, тоже. Что я не выполнил свою работу, а теперь уже поздно. Я вдруг сообразил, что Юдит Сабо не шутила, когда сказала, что я рискую погибнуть, если не приду вовремя.

— На балу, — сказал я, — не надо было мне тебя отпускать.

— Нет, не надо. Но ты ведь хотел Греко весточку отправить, правильно?

Я не ответил.

— Ты пригласила меня сюда, чтобы меня не было в замке, когда мальчик придет домой. Зачем?

— На балу я поняла, что ты хороший. Ты бы учуял фитиль и, возможно, спас Луку Джуалли.

— Греко решил заманить меня на этот ужин?

— Греко принимал решения по поводу всей операции.

— Но?

— Но предложение внесла я.

— Почему? Как видишь, ты переоценила мою способность учуять что бы то ни было. Когда ты меня сюда пригласила, я подумал…

Сдержавшись, я прижал к глазам большой и указательный палец.

— О чем ты подумал? — тихо спросила она.

Я с трудом выдохнул:

— Что я тебя интересую.

— Понимаю. — Она положила ладонь на мою свободную руку. — Но ты не ошибся. Ты меня интересуешь.

— Да? — Я посмотрел на ее ладонь.

— Прежде всего я увела тебя потому, что не хотела, чтобы и ты погиб. В нашу последнюю встречу ты дал мне уйти. Тебе не обязательно было так поступать — даже не думаю, что у тебя это было в планах. Теперь моя очередь проявить милосердие.

— Проявить милосердие — это не то же самое, что интересоваться.

— Но я же об этом и говорю. Мне нужен новый клиент. Кажется, я только что потеряла имеющегося.

Она опустила взгляд, не убирая своей ладони с моей. Но свободной рукой она подняла с коленей салфетку и протянула ее мне.

— Ты плачешь, — сообщила она.

Вот так у нас с Юдит все и началось — со слез. Неужели и закончится все так же? Шесть гудков. Семь. Восемь. Я хотел было положить трубку.

— Привет, донжуан! Я в душе была.

Сделав глубокий вдох, я понял, что задерживал дыхание.

— Что такое? — обеспокоенно спросила она, словно считывая мое молчание.

— Меня заперли в квартире вместе с немым мальчишкой.

— Джо.

Она произнесла это до того, как я договорил.

— Да. Я боялся, что тебя он тоже нашел.

— Я же тебе говорила: он не сможет меня здесь найти.

— Найти можно всех, Юдит.

— Ты где?

— Не важно, ты мне не поможешь. Я только хотел услышать, что ты в безопасности.

— Лукас, скажи, где…

— Теперь ты знаешь, что он пытается с моей помощью добраться до тебя. Не высовывайся. Я…

Даже сейчас, в такой ситуации, я не смог этого произнести.

Люблю.

Это слово по-прежнему оставалось за Марией и Беньямином. За тот год, что мы с Юдит были вместе, я думал, что, быть может, однажды я смогу это сказать — и действительно так думать. Но независимо от того, насколько Юдит очаровывала, заинтересовывала и во всех смыслах доставляла мне удовольствие, казалось, эта дверь была заперта.

— Я так к тебе привязан, дорогая!

— Лукас!

Я положил трубку. Прислонился к стене. Посмотрел на часы. Насколько я понимал, они работали против меня, но зачем он дал мне столько времени? Зачем он рисковал — вдруг я позвоню своим товарищам, попрошу их приехать и спасти меня? Или даже в полицию?

Потому что он знал: нет у меня никаких товарищей — по крайней мере, тех, кто пойдет против самого Джо Греко. Да и когда полиция вмешивалась в разборки водителей — не важно, был там или не был в качестве приманки невинный мальчишка.

Я врезал ладонью по стене — мальчик даже вздрогнул.

— Все нормально, — сказал я. — Просто пытаюсь думать.

Я приложил ладонь ко лбу. Греко не сумасшедший — по крайней мере, не в том смысле, что он действует нерационально. Просто из-за расстройства личности — более точный диагноз, вероятно так называемый злокачественный нарциссизм, практически совпадающий с психопатией, — он оперирует другим понятием рационального, совершенно не таким, как у так называемых нормальных людей. Если я хочу предугадать его следующий ход, мне надо попытаться его понять. Итак, мы оба мстили — на этом сходство заканчивается. Мой крестовый поход против картелей — попытка очиститься душевно, заглушить собственную боль, но еще это дело принципа. Я хотел поспособствовать свержению миропорядка, при котором всю власть забирают самые жадные и безжалостные охотники за прибылью. Греко хотел помучить меня не из принципа, а ради кратковременного садистского удовольствия. И чтобы получить это удовольствие, он был готов пожертвовать жизнями невинных людей. Вот так. Должно быть, это и есть ответ на вопрос, почему он сразу не приступил ни к пыткам, ни к убийству. Удовольствие было бы слишком кратковременным. Сначала он хотел насладиться тем, что я знаю, что будет. Для него мой страх — это закуска.

Я взвесил свои рассуждения.

Что-то было не так.

То, о чем я подумал, — он хочет увидеть мои страдания — это как раз та мысль, что он мне скормил, поселил во мне, он хотел, чтобы я так думал. Слишком просто. Он хотел чего-то большего. Чего хочет нарцисс? Подтверждения. Хочет знать, что он лучше всех. Или, что еще важнее, хочет, чтобы все вокруг знали, что он лучше всех. Конечно. Он хочет показать всей индустрии, всему миру картелей, что он лучше меня.

До сих пор он заставлял меня поступать именно так, как он задумал. Я побежал наверх, чтобы спасти мальчика, я перебрался с ним во вторую квартиру, я воспользовался топором так, как следовало. Я…

Я похолодел.

Я позвонил Юдит. Он меня к этому подтолкнул, он хотел, чтобы я это сделал. Зачем? Телефонный разговор невозможно отследить, а телефон — локализовать, как раньше.

Я снова достал телефон, вбил ее имя. Прижал телефон к уху. Тишина. Телефон не звонил. Я посмотрел на экран. Судя по символу, показывающему уровень сигнала, связь не просто плохая — у меня ее вообще нет. Я подошел к окну, высунул телефон. Снова нет связи. Мы посреди Милана, такое невозможно. Или, разумеется, возможно. Если установить устройство в комнате, можно глушить сигналы, также включать и выключать глушилку когда угодно.

Я разглядывал стены, пытаясь понять, где Греко мог ее разместить. Может, на потолке? Глушилку поставили для того, чтобы я никому не смог позвонить, после того как — что вполне предсказуемо — позвонил Юдит? Все равно Греко считал, что такое возможно: у меня был кто-то, кому я могу позвонить — и кто сможет ставить палки ему в колеса.

Прими. Мне надо принять, что больше такой возможности нет. Мне надо выкинуть из головы мысль, зачем он, возможно, хотел, чтобы я позвонил Юдит; так или иначе, я не мог ничего с этим поделать. Во всяком случае, теперь она знает, что он вышел на тропу войны, и я должен верить ее словам о том, что ее нельзя выследить через телефон и что он не знает, где ее квартира. Этого даже я не знал.

Я посмотрел на часы. И на мальчика.

Я не сомневался, что Джо Греко пустит газ, он такое и раньше делал. Когда лучший изобретатель крупнейшего из трех картелей, занимающихся электроникой, сдал машину в ремонт, Греко подкупил механика, пришел ночью и с легкостью установил ампулу с газом в коробке передач — так, чтобы ампула разбилась в тот момент, когда изобретатель переключит рычаг на верхнюю передачу. Сотрудники службы безопасности картеля забрали машину на следующий день, проверили ее на наличие бомб и по перегруженным городским улицам отогнали к его дому. Лишь когда через несколько дней изобретатель поехал к себе за город на озеро Комо, машина оказалась на шоссе — появился смысл включить верхнюю передачу. На одном крупном мосту машина съехала с дороги, опрокинулась и разбилась о брусчатку на деревенской площади прямо под ним. О смерти писали как об автокатастрофе. Не то чтобы внутри системы не знали, что это газ: проводилось вскрытие тела каждого человека, представлявшего такую важность для конкурентоспособности компании, поскольку, так или иначе, убийство подозревали всегда. Но по словам Юдит, картель счел, что его репутация пострадает, если внешний мир узнает, что у них столь уязвимая система безопасности.

Ирония в том, что в среде водителей заслуги за это приписали именно мне — только потому, что я как-то ответил на вопрос другого водителя лимузина о том, как бы прикончить этого химика: у него была вооруженная армия и крепость, которую он почти никогда не покидал — и то лишь в бронированной машине с личным водителем и телохранителями, чтобы покататься на лыжах в горах Бергамо. Я предложил выследить личного водителя и загипнотизировать его так, чтобы он сам не заметил: нужно лишь внедрить слово-триггер, увидев или услышав которое он немедленно заснет. После такого рода скрытого гипноза кажется, что человек находится в абсолютно нормальном состоянии, и так же он сам себя и чувствует. Я предложил в качестве слова-триггера какой-нибудь топоним на указателе, который он обязательно увидит на скоростном и опасном участке между Миланом и Бергамо.

Не знаю, дошло ли мое предложение до ушей Греко и вдохновило ли его — или что он думает о том, что заслуги приписали мне. Дело в том, что сам я бы никогда этого не провернул, — я не беру заказы, когда могут погибнуть невинные люди.

Я еще раз посмотрел на часы. Проблема не в том, что время идет быстро, — оно идет медленно, но думал я еще медленнее.

Я должен вытащить мальчика из квартиры до того, как пустят газ.

Если я попрошу стоящих на улице людей сорвать с какого-нибудь магазина маркизу, может быть, ее получится использовать как спасательное полотно?

Я подошел к окну и посмотрел вниз. Внизу стоял мужчина в форме полицейского — а так улица была пуста.

— Эй! — вырвалось у меня. — Мне помощь нужна!

Мужчина в униформе поднял взгляд. Он не ответил — и не пошевелился. Хоть он был слишком далеко, чтобы я мог рассмотреть черты лица, я увидел, что голову крупного человека как будто вбили между плеч. Пешеходную улицу с обоих концов квартала перекрыли заградительной лентой — наверняка тоже фальшивым атрибутом полиции.

Закрыв глаза, я выругался про себя. В полицейской форме и с такими физическими данными вряд ли ему было сложно заставить людей разойтись. Кроме того, драма кончилась: пожар потушен и мальчик, судя по всему, спасен.

Я оглядел стену дома на другой стороне улицы. Попытался высчитать, сколько там метров. Фальшивый полицейский пересек улицу и скрылся в двери прямо подо мной.

Я отступил в квартиру. Итог тот же. Здесь только мы, четыре стены, пожарный топор и собачий труп, разрубленный на две части. Я обошел квартиру и постучал по стенам. Кирпичная кладка.

— Писать умеешь? — спросил я.

Мальчик кивнул.

Я вытащил из внутреннего кармана ручку «Монтеграппа» и протянул ему.

— Как тебя зовут? — спросил я, задирая рукав пальто, чтобы он смог писать на рукаве белой рубашки.

Но рукав был пропитан кровью после укуса, и, прежде чем я успел задрать другой, мальчик встал у стены и стал писать на бледно-голубых обоях.

— Оскар, восемь лет, — прочитал я вслух. — Привет, Оскар, меня зовут Лукас. И знаешь что? Надо нам тебя отсюда вытаскивать.

Я все рассчитал. До улицы примерно восемнадцать метров. Связав свои пальто, рубашку и брюки, я смогу спустить Оскара на четыре метра. А если взять и его одежду — на шесть метров. Вероятно, я могу отпустить Оскара в четырех метрах над землей — серьезных травм у него не будет. Следовательно, нам нужно еще восемь метров. И где я их возьму в абсолютно пустой квартире?

Я разглядывал собаку. Когда я учился на психолога, анатомию мы изучали не очень подробно, но вот что я запомнил — за исключением тончайшей косточки между глазницей и мозгом: в человеческом теле восемь метров кишок. Или кишки. Ведь от глотки до анального отверстия протянута непрерывная кишка. Какой вес способна выдержать кишка? Я подумал о живущем в Мюнхене дяде — он подавал на стол сосиски в соединенных друг с другом кишках, которые я, мальчишка, пытался разорвать. В конце концов мне всегда приходилось прибегать к помощи ножа.

Я схватил топор:

— Поможешь мне, Оскар?

Мальчик посмотрел на меня, вытаращив глаза, но кивнул. Я показал ему, как держать между коленок собачье тело и отгибать передние лапы в стороны и назад, чтобы на меня смотрело натянутое голое брюхо.

— Закрой глаза, — сказал я.

Странно, какие мы, млекопитающие, слабые. От меня потребовалось лишь царапнуть собачью шкуру острым лезвием топора. Брюхо вскрылось, и вывалились внутренности. Пошла вонь. Я тут же стал вытягивать кишки, стараясь дышать через нос.

В крови и слизи было сложно что-то разглядеть, но я нашел то, что, по-моему, напоминало два конца, и обрубил. Завязал на каждом по узлу, чтобы заткнуть отверстия. Не похоже на восемь метров, едва ли даже пять. Но материал казался гибким — может, растянется до восьми, если на конце будет что-то тяжелое?

Я снял одежду и связал вещи прямым узлом. Пришлось потратить время — давно я не практиковался в завязывании узлов. Этому научился у отца, думая, что буду яхтсменом, как он.

Сделав много ошибок, я наконец разобрался, но когда я привязывал кишку к рукаву пальто, они никак не стыковались — рукав пальто просто-напросто выскальзывал из петли. Сидя на полу в одном нижнем белье и дрожа от порывов холодного ветра, долетавших из окна, я пытался сосредоточиться. Просто-напросто не получалось. Громко выругавшись, я посмотрел на часы — Греко начал обратный отсчет более получаса назад.

Делая еще одну попытку, я взял очень длинную кишку. Но гладкая, скользкая кишка вновь выскользнула из узла. Отшвырнув от себя кишку и пальто, я лег на пол, прижал вонючие окровавленные ладони к лицу и почувствовал, как подступают слезы.

Я оказался ровно в том положении, какого он и хотел.

Мою ладонь убрала с лица маленькая рука.

Посмотрев на свет, я увидел, что Оскар поднял что-то вверх. Кишка и рукав пальто. Связанные. Схватив их, я потянул за концы — держались они крепко. Недоверчиво глядя на узел, я постепенно его узнал. Шкотовый узел. Я вспомнил, что говорил мой отец, когда я рассказал ему, что мы с Марией хотим пожениться: к некоторым женщинам мужчинам стоит привязываться беседочным узлом — его легко завязать, легко развязать, но жениться — это завязать шкотовый узел. Чем сильнее тянешь, тем крепче он затягивается.

— Где ты научился… — заговорил я.

Оскар отдал честь, прижав ко лбу два пальца.

— Скаут?

Он кивнул.

В ту же секунду завибрировал телефон, который я положил на пол вместе с ключами от дома и кошельком. Я поднял его. Опять FaceTime, и мощность сигнала вернулась.

Я нажал кнопку приема вызова, и экран вновь заполнило лицо Джо Греко.

— Привет, Лукас. Она на подходе. Смотри, как раз снаружи припарковалась.

Он поднес телефон к экрану компьютера. Я увидел улицу — видимо, в модном жилом квартале, — открылась дверь «альфа-ромео». Как будто мне в грудь вкололи ледяную воду. Женщина, которая вышла оттуда и пересекла улицу, двигалась как профессионал. И как королева.

Греко говорил из-за телефона:

— Когда не можешь кого-то найти, надо сделать так, чтобы они сами к тебе пришли.

На Юдит было красное пальто, которое она всегда надевала на переговоры. Как она выражалась, на войну. Она снимала его до начала встречи. Под ним была белоснежная блузка. Она говорила, что это означает чистый лист бумаги. Готовность пойти на компромисс. И до того как снова надеть пальто, она всегда — всегда — добивалась заключения сделки для себя и клиента. Сейчас, когда я об этом думал, мне это казалось настолько само собой разумеющимся — точно так же ты понимаешь все гениальные шахматные ходы, лишь когда тебе их демонстрируют.

Джо Греко был с Юдит дольше меня, он лучше ее знал. Плюс в шахматы он играл лучше меня. Произнося эти слова, он знал, что я ей позвоню. «Ну, по крайней мере, мы с тобой теперь одни, раз ее у нас обоих отняли». И он знал, как она поступит, узнав, что Греко меня поймал. Придет к нему, чтобы сделать то единственное, что она может сделать, то, что она умеет лучше всего. Вести переговоры.

Экран вновь закрыло ухмыляющееся лицо Греко.

— Кажется, ты понимаешь, что произойдет, Лукас. Королева погибнет. Все пропало. Или как? — Он драматично понизил голос, словно ведущие телевикторин, которые извергал картель Токио. — Наверное, ты еще сможешь ее спасти. Да, знаешь что? Ты получишь шанс меня остановить. Можешь воспользоваться своим оружием — великий Лукас Майер загипнотизирует ужасного Джо Греко и всех спасет! Давай, до ее прихода у тебя есть примерно пятнадцать секунд.

Греко вытаращил глаза, как бы демонстрируя, насколько он готов и восприимчив.

Я сглотнул.

Греко поднял тонкую приглаженную бровь:

— Что-то не так?

— Слушай… — заговорил я.

— Не можешь, Лукас? Что, страх потерпеть неудачу? А когда ты ее трахать собираешься, он тоже приходит?

Я не ответил.

— Ладно, тут не совсем честно вышло, — сказал Греко. — Видишь ли, тот психолог, о котором я тебе рассказывал, предложил лечить депрессию гипнозом, но когда мы попытались, выяснилось, что я к нему невосприимчив. Он объяснил это моим так называемым расстройством личности. У меня иммунитет. Должны же у сумасшествия быть преимущества.

Прозвучавший смех — «т» и долгое «с» — напоминал звук прокола велосипедной шины. Затем Джо пропал с экрана. Очевидно, телефон оказался на полке или еще где, — по крайней мере, я увидел нечто похожее на прихожую и дубовую дверь с домофоном. Пронзительно прозвенел звонок. Спиной ко мне появился Джо Греко, белый костюм буквально сиял. Казалось, он что-то держал в руке — ее он поднял перед собой так, чтобы мне было не видно. Свободной рукой он снял трубку домофона.

— Да?

Пауза. Затем — удивленный тон:

— Надо же, это ты, дорогая? Как приятно — давно не виделись. Да-да, по крайней мере, ты все еще помнишь, где ты раньше жила.

Он нажал кнопку домофона — вдалеке раздался шум, и дверь открылась. Я так крепко схватился за свой телефон, что казалось, он вот-вот сломается. Как могла Юдит — такая умная и так хорошо знавшая Греко — не заметить ловушки, не понять, что он через меня выкуривает ее из укрытия? Ответ появился так же быстро, как и вопрос. Разумеется, она понимала. И тем не менее пришла туда. Потому что других вариантов не было — это ее единственная возможность спасти меня.

Я заплакал. Слез не было, но плакало все тело. Если бы только я ей солгал. Сказал ей, что люблю. Дал ей хотя бы это. Потому что она погибнет. А я это увижу.

Ликуя, Греко повернул ко мне ухмыляющуюся рожу. Теперь я увидел, что у него в руке. Керамбитовый нож. Изогнутая рукоятка и короткое лезвие, кривое, как зуб. Таким ножом бьют, рубят или режут. Такой из раны не выпадет.

Я хотел бросить трубку, но у меня не вышло.

Греко повернулся к двери и открыл ее, держа руку с ножом за спиной — его видел только я. Она вошла. Лицо бледное, щеки от напряжения порозовели. Она обняла его, и Греко ей это позволил, не отнимая руки от спины. Теперь я видел обоих в профиль.

— Беги! — крикнул я в телефон. — Юдит, он тебя убить хочет!

Никакой реакции. Греко же выключил звук на телефоне.

— Я рад. — Голос Греко вызвал в прихожей краткое тяжелое эхо. — Чем обязан?

— Я сожалею, — сказала запыхавшаяся Юдит.

— Сожалеешь?

— О том, что ушла. Я долго об этом думала. Примешь меня обратно?

— Ой, — сказал он. — Еще до того, как ты пальто сняла?

— Примешь?

Греко покачивался на мысках ботинок.

— Я, — сказал он, — хочу вернуть Юдит Сабо.

Прерывисто дыша, она улыбнулась и приложила ладонь к груди:

— Я так рада. Потому что ты мне нужен, Джо. Теперь я это понимаю. Просто нужно было время, и я об этом сожалею. Надеюсь, ты сможешь меня простить.

— Я тебя прощаю.

— Что ж… Вот я.

Раскинув руки, она шагнула к нему, но Греко попятился. Остановившись, она растерянно на него смотрела.

— Язык покажи, — тихо сказал он.

На мгновение вид у Юдит стал такой, будто он отвесил ей пощечину. Но она быстро взяла себя в руки и улыбнулась:

— Но Джо…

— Язык!

Казалось, будто ей нужно собраться, будто с точки зрения моторики задача сложная. Она приоткрыла рот, а затем высунулся ее розовый язык.

Греко улыбнулся, чуть ли не с грустью глядя на ее высунутый язык:

— Ты прекрасно знаешь, что я бы принял ее обратно, Юдит. Ту, кем ты была. До того, как ты изменилась и предала меня.

Язык скрылся.

— Джо, милый…

Она схватилась было за него, но Греко снова попятился.

— Что такое? — спросила она. — Боишься меня? Твои люди обыскали меня в дверях.

— Не боюсь, но если мне и стоит кого бояться, так это тебя. Мне остается только восхищаться твоей смелостью. Ты ведь всегда защищала тех, кого любишь. Поэтому я знал, что ты придешь. Таков твой метод. До первоисточника.

— Ты о чем?

— Ну же, Юдит, ты ведь умеешь лучше притворяться.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, Джо.

Но я понимал. Такая у нее мантра посредника. Докопаться до первоисточника. Когда с ней связывались по поводу заказа — по понятным причинам это почти всегда делалось через третьих лиц, — она всегда находила заказчика и ездила к нему. Всегда оставался риск, что она лишится заказа и подвергнет себя опасности, но она настаивала на том, чтобы дойти до первоисточника и договориться о цене и условиях. По ее мнению, цена выгоднее, когда нет кучи третьих лиц, которые удерут, прихватив комиссионные, а еще не возникнет недопониманий по поводу того, что входит и не входит в наши услуги. Я одобрял ее метод — идти до первоисточника, — поскольку мне хотелось знать намерения, к какому результату должен привести заказ. Моя дорога в рай выложена чужими дурными намерениями — мне надо лишь удостовериться, что не победит более великое зло.

— Может быть — может быть, мне нужна та Юдит Сабо. Мне твой язык нравится. Ты пришла на переговоры. Так вперед. Что получу за то, что сохраню жизнь этому твоему психологу?

Она замотала головой:

— Его давно нет в моей жизни, Джо. Но да, естественно, предполагается, что ты не причинишь ему вреда.

Запрокинув голову назад, Джо Греко залился цыкающим смехом — поросячьи глазки скрылись за румяными щеками.

— Ну же, Юдит, переговорщик должен лучше врать. Знаешь, чего мне хотелось бы?

Меня передернуло, когда он протянул руку и погладил ее по щеке.

— Мне хотелось бы, чтобы ты любила меня настолько, чтобы сделать то, что делаешь ради него.

Юдит смотрела на него с открытым ртом. Одна рука по-прежнему была у ее щеки. Вторая крепче сжала рукоятку ножа за спиной. Я видел, как ее глаза наполняются слезами, тело как бы оседает, она уже приподнимает руки перед собой. Примерно понимая, что сейчас произойдет. Что исход был ожидаем. И что теперь уже поздно сожалеть.

— Привет… — произнес он.

— Нет! — крикнула она.

— Нет! — крикнул я.

— …я Греко, — сказал он.

Он резко описал ножом дугу — так быстро, что лезвие как бы оставило в воздухе серебряную полосу.

Юдит смотрела на него и на нож. Лезвие чистое, но на шее у нее открылась рана. Затем пошла кровь. Она выплескивалась, и Юдит подняла руки — как будто чтобы кровь не попала на пальто, волшебное пальто. Но когда она прижала руки к шее, увеличился напор, и тонкие струйки брызнули между пальцами. Греко попятился, но не слишком быстро — кровь попала на рукав белого пиджака. У Юдит подкосились ноги, и она рухнула на колени. Взгляд уже остекленел, в мозг не поступал кислород. Руки безжизненно оторвались от шеи, струя крови уже иссякала. Секунду-другую ее тело покачивалось на коленях, затем она упала лицом вперед — лоб ударился о каменный пол.

Я кричал в телефон.

Греко опустил взгляд. Не на Юдит — на рукав пиджака, он пытался оттереть кровь. Затем он подошел к телефону, и я перестал кричать, лишь когда лицо Гая Фокса заполнило собой весь экран. Он смотрел на меня, ничего не говоря, с этакой мягкой серьезностью, словно горевал. Горевал ли он? Или играл роль сочувствующего — пародию на обладающего профессиональной серьезностью агента похоронного бюро?

— Тик-так, — сказал Греко. — Тик-так.

Затем он отключился.

Я набрал номер полиции и нажал кнопку вызова. Но разумеется, я опоздал — сигнала уже не было.

Я осел на пол.

Через какое-то время я почувствовал у себя на голове руку.

Она поглаживала меня.

Я поднял глаза на Оскара.

Он показал на стену, на написанные им слова.

Скоро фсё наладица.

Потом он меня обнял. Так неожиданно, что я не успел его оттолкнуть. Я просто закрыл глаза и обнял мальчика. Подступили слезы, но я сумел удержаться от рыданий.

Через какое-то время я отстранился.

— Был у меня сын — как ты, Оскар. Он умер. Поэтому мне грустно. Не хочу, чтобы и ты умер.

Оскар кивнул, как бы говоря, что он согласен — или что понимает. Я смотрел на него. На грязный, но красивый блейзер.

Потом, пока мы занимались кропотливой работой — связывали имеющуюся у нас одежду и кишки, — я рассказывал ему о Беньямине. Что ему нравилось (старые вещи, такие как большие книги с картинками, грампластинки со странными обложками, дедушкины игрушки, особенно шарики; купание; папины шутки), что ему не нравилось (рыба во фритюре, ложиться спать, стричься; кусачие брюки). Оскар кивал и мотал головой по мере того, как я все это перечислял. В основном кивал. Я пересказал ему одну из любимых шуток Беньямина — он засмеялся. Отчасти потому, что глупо не смеяться, когда вас всего двое, но в основном потому, что, как мне кажется, он счел шутку весьма забавной. Я рассказал ему, как сильно скучал по сыну и Марии. Как меня это злит. Мальчик слышал, лишь иногда отвечал с помощью мимики, и мне вдруг пришла мысль, что он взял на себя мою роль, став немым психологом.

Я попросил его написать что-нибудь о себе на стене, пока я затягиваю все узлы и подготавливаю веревку. Он написал ключевыми словами.

Брешиа. Дедушка фабрика блейзеры. Хороший дом, бассейн. Мужчины с пистолетами. Папа мама погибли. Убежал. Один. Собачья будка. Собачий корм. Футбол. Черная машина, мужчина в белой одежде.

Я спрашивал. Проводил линию между точками. Он кивал. Большие чистые детские глаза. Я обнял его. Маленький теплый подбородок уперся в ямку у моей шеи.

Я посмотрел на собачью голову, лежащую на полу у него за спиной. Собачьи глаза. Детские глаза. Поросячьи глаза. Тик-так, тик-так. Я закрыл глаза.

Снова открыл.

— Оскар, — сказал я, — доставай ручку, попробуем одну странную штуку провернуть.

Он достал ручку «Монтеграппа». Красивую вещь, каких уже не делают.

Часть III. Эндшпиль

После того как королева Ольсена ушла с доски и наступила решающая стадия, Мураками как будто бы дал противнику чуть-чуть передохнуть. Он мог себе это позволить, цейтнот был у Ольсена, и могло показаться, что Мураками, вместо того чтобы просто поставить точку, добить из милосердия — и здесь речь действительно шла о милосердии, — захотел воспользоваться шансом блеснуть перед публикой, в последний раз сыграв в садистскую игру с мышкой. По-прежнему улыбаясь и молча, Ольсен совсем забросил кровопролитную борьбу за короля и вместо этого переместил черного коня на противоположный конец доски, словно отказываясь иметь дело с суровой действительностью, — так генерал играет в гольф, пока страну бомбят.

— Не бойся, Оскар. Ты не упадешь.

Говорил я спокойно. Смотрел ему в глаза. Сердце у меня колотилось, наверное, так же, как у него. Кишку я обвязал вокруг его груди, закрепив беседочным узлом. Он снял верхнюю одежду — ее мы привязали в конце цепочки, — и теперь полуголое мальчишечье тело в ботинках висело над мостовой, но руками он вцепился в решетку.

— Теперь я посчитаю до трех, — с напускным спокойствием произнес я, — и на счет «три» ты разожмешь руки. Договорились?

Оскар таращился на меня паническим взглядом, но кивнул.

— Раз, два… три.

Он отпустил. Храбрый парнишка. Я уперся одной ногой в стену под окном и чувствовал, как его вес тянет кишку вниз. Она выдержала. Мы проверяли в квартире, и я знал, что нет причин, чтобы она не выдержала теперь, лишь потому, что до земли восемнадцать метров. Я два раза обмотал кишку вокруг запястья, чтобы иметь возможность притормозить, однако она начала соскальзывать. Это нормально — его ведь надо было спустить вниз, но не слишком быстро; мне придется притормозить, когда дойдет до пальто, и, если остановиться резко, кишка могла треснуть.

Оскар скользил от меня вниз — мы не спускали друг с друга глаз.

Когда пошло пальто, мне пришлось затормозить. Я увидел, что кишка вытянулась, как резинка. Я был уверен, что мои восемьдесят килограммов она бы не выдержала, но мальчик вряд ли весил больше двадцати пяти. Я задержал дыхание. Кишка покачнулась. Она выдержала. Я спускал его побыстрее, прежде чем она успеет передумать. Когда я дошел до последней вещи, блейзера мальчишки, я высунулся из окна, насколько смог, чтобы Оскар упал с как можно меньшей высоты. Держа рукав блейзера одной рукой, второй я крепко держался за решетку.

— Один, — громко крикнул я, — два, три!

Я отпустил.

Сначала Оскар приземлился на ноги — я услышал, как его ботинки ударились о брусчатку. Он упал на землю. Как мы договаривались, чуть-чуть полежал, проверяя, цел ли он. Затем встал и помахал мне.

Я втащил нашу веревку и отцепил его одежду. Сбросил ее ему, и он быстро оделся. Я видел, что он лезет в карманы блейзера, проверяя, все ли на месте: ручка, деньги, которые я ему дал, и ключ от моей квартиры. Я знал, что надежда тщетная, но она, по крайней мере, была. Надежда.

Просуществовала она недолго.

Двое мужчин в черных водительских костюмах выскочили из двери, один — крупный, практически без шеи. Они побежали за Оскаром и догнали его до того, как он достиг заграждения. Они потащили брыкающегося мальчишку к внедорожнику, припаркованному на пешеходной улице.

Я не кричал им. Просто смотрел, как уезжает машина.

Я сделал то, что мог. По крайней мере, мальчик не погибнет, задохнувшись жутким газом Греко. Может быть, Джо даже освободит Оскара. Почему бы нет? Когда королю объявлен шах и мат, остальные фигуры не трогают. Водители — по крайней мере, большинство из них — не убивают ради убийства.

Я вошел в квартиру, отцепил свою одежду от кишки и стал одеваться. Собачья голова смотрела на меня одним изуродованным глазом, одним — целым.

Верил ли я в то, что Греко пощадит Оскара?

Нет.

Я посмотрел на часы. Через двенадцать минут в квартиру пойдет газ. Я сидел на полу и ждал звонка.

Снаружи стемнело.

Греко позвонил за две минуты до того, как время истекло.

Вероятно, телефон был закреплен на штативе — на экране, судя по всему, появилась его гостиная. Камень, дерево. Большие белые поверхности. Снаружи, на просторной террасе, в вечерней темноте светилась огнями рождественская елка. У двери на веранду стояли два охранника: узкие черные водительские костюмы топорщились от мышц — и оружия. Греко сидел на белом кожаном диване, рядом с ним — болтающий ногами Оскар. Блейзер застегнут криво, на нагрудном кармане — ручка «Монтеграппа». С виду испуганный и заплаканный. На низком журнальном столике перед ними стояла шахматная доска — кажется, партия в эндшпиле. Рядом с доской лежал керамбитовый нож и пульт, который и пустит иприт.

— Привет еще раз, Лукас. Насыщенный выдался день, а? Хороший, даже если учесть, что он у тебя последний.

Греко чистил рукав пиджака тряпочкой. Пятно он так и не свел.

— Надеюсь, он скоро кончится, — сказал я.

— На самом деле я подумывал отвести нашего мальчика в спальню с ночником и включить его, но слишком уж много… возни. И нож мне нравится.

Он потянулся за керамбитовым ножом.

— Греко, ты разве не понимаешь, насколько ты нездоров?

Говорил я теперь сдавленным и хриплым голосом.

— Это ребенок. Невинный ребенок.

— Именно. Поэтому мне удивительно, что ты не покончил с собой, когда у тебя был шанс. Все это… — Он развел руками. — Все это было бы не обязательно, если бы у тебя хватило ума и смелости выброситься из окна.

— Но ты бы все равно убил мальчика.

Он широко ухмыльнулся:

— С чего бы?

— Потому что это ты. Ты должен выиграть. Если бы я покончил с собой и спас тем самым мальчика, победа была бы не только твоей. Это была бы ничья.

Греко засмеялся:

— Это бред. И ты, конечно же, прав.

Он схватил нож и повернулся к Оскару — тот закрыл глаза, словно свет слишком яркий или ему хочется отгородиться от мира. Греко положил свободную руку на голову мальчика. Протяжное «с». Затем он покашлял.

— Привет… — произнес он с тем же медленным, четким ритмом.

Я заставил себя не закрывать глаза и смотреть в экран.

Оскар дернулся, его рука метнулась к нагрудному карману, схватила ручку «Монтеграппа» и раскрутила ее плавным, отточенным движением. Греко смотрел на него с веселой улыбкой.

— …я Греко, — договорил он, выделяя каждый слог.

Оскар вытащил напоминающий шприц стержень и взял его маленькой ладонью за нижний кончик. Все заняло меньше трех секунд — как и в последние разы, когда мы тренировали движения. А теперь он замахнулся рукой. Мальчик он способный, и в конце он каждый раз попадал в глаз собаке, даже когда я поднимал ее повыше и шевелил. Попадал снова и снова — холодно, спокойно, словно робот, каковыми могут показаться загипнотизированные люди. Пока мы не дошли до двух с половиной секунд от момента, когда я произносил фразу-триггер «Привет, я Греко», до того, как он выхватывал ручку из нагрудного кармана, вытаскивал стержень и наносил удар.

Я видел, как кончик стержня протыкает глаз Греко, и ощутил, как он входит в тончайшую косточку в задней части глазницы — и в мозг. Маленькая, сжатая в кулачок ладонь Оскара казалась наростом на лице Греко. Греко таращился вторым глазом — не на Оскара, а на меня. Не знаю, что это было. Изумление? Уважение? Страх? Боль? А может, ничего — может, сокращение лицевых мышц результат того, что кончик стержня задел определенные центры мозга. Точно так же во время учебы мы заставляли мертвых лягушек дергать лапками, управляя их нервной системой.

Затем тело Греко вдруг обмякло, и он испустил протяжное шипение, последнее «с», и в целом глазу потух свет — как красная лампочка на халтурно собранном электроприборе. Потому что в конечном счете, наверное, лишь это мы собой и представляем — лягушки с проводами, проводящими импульсы, продвинутые роботы. Настолько продвинутые, что мы даже способны любить.

Я посмотрел на Оскара.

— Привет, я Лукас, — сказал я.

Он тут же вышел из транса, выпустил из рук стержень и посмотрел на меня. Рядом с ним — головой на спинке дивана — лежал Греко, торчащий из глаза стержень указывал в потолок.

— Смотри на меня, — сказал я.

Я видел мужчин за спиной Оскара. Они подняли автоматы, но стояли как замороженные. Не прозвучало ни выстрела. Потому что теперь не надо предотвращать опасность. Не надо защищать босса. И, как подсказал их же мозг, хотя они пока не могли это четко сформулировать, никто не заплатит им за убийство этого мальчишки, этого ребенка, чей труп будет их преследовать.

— Спокойно вставай и выходи, — сказал я.

Оскар скатился с дивана. Поднял с пола две половинки ручки «Монтеграппа» и засунул в карман.

Один мужчина подошел сзади к дивану и приложил два пальца к сонной артерии трупа.

Оскар направился в сторону прихожей и двери.

Мужчины вопросительно посмотрели друг на друга.

Один пожал плечами. Второй кивнул и заговорил в микрофон на лацкане пиджака:

— Отпустите мальчишку.

Пауза — он поправил наушник.

— Босс мертв. Что? В смысле, спекся, да.

Лежавший Греко таращился в небо, куда его не пустят. По его щеке скатилась одинокая красная слеза.

Почти три часа ушло у меня на то, чтобы пробить топором металлическую усиленную дверь, и к тому моменту лезвие топора было уже так искорежено, что он служил мне кувалдой.

Выйдя, я никого не встретил ни в подворотне, ни снаружи, — вероятно, им сообщили, что задание отменено. Уже едут на другую работу, к другим боссам, в другие картели.

Я шел по темным улицам, не оглядываясь через плечо. Я думал про шахматную доску, стоявшую дома на столе в гостиной: Карлсен как раз угодил в ловушку Мураками и через восемнадцать ходов сдаст партию. Я шел, не зная, что через двенадцать лет увижу знаменитую партию: этот самый Ольсен — он тоже попадет в ловушку Мураками — поставит своего черного коня на поле f2 и молча посмотрит на изумленного, растерянного Мураками.

Когда я подошел к своему дому и позвонил с улицы, раздался щелчок домофонного соединения — но голос не прозвучал.

— Это я, Лукас, — сказал я.

Гул. Я распахнул дверь. И, поднимаясь по лестнице, я думал о днях, прошедших с той поры, как не стало Беньямина и Марии. Медленно преодолевая ступеньки, я мечтал о том, чтобы они стояли в дверях и ждали меня. Остановившись на последней лестничной площадке, я вдруг почувствовал такую усталость, что заболело в груди, я чуть было не упал на колени — и посмотрел вверх. Там против света я увидел силуэт — маленькую фигурку, моего мальчика.

Он показывал на свои глаза и на меня. Я улыбался и чувствовал, как по шее и под воротничок рубашки скатываются чудесные, теплые слезы.

Держась за руки, мы с Оскаром прошли мимо руин Брешиа.

Бедный город, на самом деле один из беднейших в Италии, хоть и расположен в богатой части страны, однако снаружи это было не так уж легко увидеть. Но когда национальное государство пало, Брешиа не удалось выкарабкаться и она, придя в упадок, превратилась в одни большие трущобы.

Стоя на улице, мы смотрели через забор на фабрику, где делали блейзеры. От нее теперь остался лишь пустой выгоревший остов — судя по всему, его заняла стая бродячих псов. Чтобы отогнать их, мне пришлось выстрелить.

Мы вошли в дом — когда-то он явно был красивым. Не хвастливо-огромный, но построенный со вкусом. На выкрашенных в белое стенах даже снаружи от влажности появились коричневые пятна, окна разбиты, а через одно из них наполовину вытащили диван. Внутри слышалось эхо капель, как в гроте.

Мы обошли дом — сзади после долгой зимы на коричневой, пожухлой траве до сих пор пятнами лежал снег.

Оскар постоял на краю бассейна, где было больше снега, чем мусора. Плитка потрескалась, края бассейна побурели от грязи.

Я смотрел, как глаза Оскара наливаются слезами. Притянул его к себе. Слышал, как он отрывисто, торопливо шмыгает носом. Пока мы там стояли, сквозь смесь облаков и дыма пробилось солнце и согрело мое лицо. Приближалась весна. Я подождал, пока он перестанет шмыгать носом, потом отстранил его от себя и сказал на языке жестов — мы его учили, — что не за горами лето и мы поедем на побережье купаться.

Он кивал.

Мы вошли в дом, а я посмотрел на табличку на двери. Ольсен. Несмотря на усыновление, мы решили, что Оскар оставит свою фамилию — Ольсен. На обратном пути в Милан в машине мы ели панцеротти, прихваченные мной из «Луини»; я включил радио. Играла старая итальянская поп-песенка, и Оскар энергично барабанил по приборной панели и беззвучно пел. После песни были новости, среди прочего говорили о том, что сорокалетний Мураками вновь подтвердил титул чемпиона мира. Когда мы уже могли разглядеть силуэт Милана, Оскар повернулся ко мне. Мне пришлось сбросить скорость, чтобы уследить за всеми его жестами, за тем, что он кропотливо и сосредоточенно показывал.

— Научишь меня играть в шахматы?

Примечания

1

И это пройдет (англ.).

2

Больница (англ.).

3

Жители Киргизии называют свою страну Кыргызстан.

4

Поклонники (исп.).

5

«После в баре „У Джейка“!» (исп.)

6

Привет участнику забега с быками! (смесь исп. и англ.)

7

Большинство людей не поедут из Памплоны, потому что они увидели коврик, который… (англ.)

8

Похож (англ.).

9

…похож на тот, что напечатали в газете (англ.).

10

Вы или ваш друг давали полиции образцы ДНК на анализ? (англ.)

11

Нет. Ну я — нет. И еще я сомневаюсь, что мой друг когда-нибудь сталкивался с органами правопорядка (англ.).

12

Рвоты на коврике не было (смесь англ. и исп.).

13

Удачи (исп.).

14

Да, сеньор? (исп.)

15

Прошу прощения? (исп.)

16

Праздник, который всегда с тобой (англ.).

17

Проваливай! (исп.)

18

Песня группы «Wings» и Пола Маккартни.

19

О русалке в красной шапочке (англ.).

20

По традиции после забега быки принимают участие в корриде.

21

Девушки (исп.).

22

«Клуб 27» — так называемый феномен в мире музыки, список имен музыкантов, умерших в возрасте 27 лет.

23

Финал чемпионата мира по футболу 1998 года.

24

«Подтверждено» (англ.).

25

Без разницы (англ.).

26

Размер решает все (англ.).

27

Живописная дорога (англ.).

Content

Ю Несбё
«Крысиный остров» и другие истории

Крысиный остров

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

Макулятор

Идея

Гипотеза

Бомба

Мыши

Предательство

Визит

Решение

Дорога

Цикады

Сыворотка

Черный конь

Часть I. Дебют

Часть II. Миттельшпиль

Часть III. Эндшпиль

Примечания