Олег Кудрин

Куафёр из Военного форштата. Одесса-1828

Вы сами просили Меня — веди нас через Босфор,

Дарданеллы, вообще — Балканы, отроги Альпийских гор,

но что Мне проливы и горы, острова, полуострова,

что Мне вашей истории каменные жернова?

* * *

Так, придет и наше время, не зря любимого внука

Императрица решила назвать Константином

(Константинополь в уме). Назвать нехитрое дело. А ну ка

представь, старуха, как поступят с твоим непутевым сыном…

* * *

Философ Вольтер — государыне Екатерине:

«Катя, а что ты думаешь об Украине?

О Днепре-Днестре, о горах Карпатах,

о соломою крытых беленых хатах,

не в последнюю очередь и об этих, пархатых,

которых ты проглотила совместно с большей

частью страны, именуемой Польшей?.. <…>

Что делать с украинской речью,

к которой вы, россияне, относитесь как к увечью,

как быть с Запорожской Сечью, саблями и картечью,

как быть с казаками и казацким барокко,

с морем, которое раскидывается широко…»

<…>

Екатерина — Вольтеру: «Вчера приказала

испечь пирог с начинкой из медвежьего сала.

Также ели ломтики подсоленной лососины.

И еще — велела мужчинам носить обтягивающие лосины.

Чтобы достоинство было видимо сразу

близорукому, но пытливому глазу. <…>

За ум я плачу любовью, за любовь отплачу сторицей.

Почему бы философу не встретиться с императрицей?

Приезжай в Петербург, познакомься со мной поближе!»

Вольтер — Екатерине: «Знакомиться лучше в Париже».

Из Бориса Херсонского, 2010-е

Предисловие

Знаете ли вы великолепного Люсьена де Шардоне?

«Поистине, странный вопрос», — ответит вам всякий одессит. Да кто же его не знает! Как и славное Люсьеново заведение на Дерибасовской, между Екатерининской и Красным переулком, ближе к последнему. Именуется оно гордо — Académie de coiffure[1]. Все уважающие себя мужчины благородного звания стремятся попасть к нему, к его мастерам. Что до женщин, то они не стремятся, нет, что вы. Нет… Они просто жаждут сего! Впрочем, попасть на сеанс к самому Люсьену удается не всем, столь сильно он загружен. Но и работы его подручников тоже очень хороши. Так что, между нами говоря, многие из жалующихся: «Ах, какой реприманд! Сегодня опять не попала к милому Люсьену, пришлось довольствоваться его помощником», — лукавят. На самом деле они изначально договаривались о работе не у Шардоне, а у его сподвижника по куафёрному искусству. Потому как, с одной стороны, это, в общем-то, столь же хорошо, а с другой — к тому же на треть дешевле! Что для одесситов, неглупых и любящих почитать на ночь Großbuch[2], тоже немаловажно.

Тем более что и сам уважаемый грандмастер несет полную ответственность за качество работы своей «куафёрской академии». К каждому клиенту, кому делают… Ах нет, слово в сём случае неверное — кому сотворяют прическу в этом заведении, Люсьен подходит трижды. В самом начале о чем-то шепотом на быстром французском совещается со своим соратником по бритве и ножницам. Тот начинает работу лишь после этого. Второй раз де Шардоне наведывается посреди стрижки. Иногда просто бросит быстрый взгляд, удовлетворенно кивнет головой и тут же возвращается к своему клиенту. Но порой может и что-то шепнуть на ушко другому мастеру. После чего тот восклицает нечто вроде: «Oui. À la perfection![3]» — и озаренный подсказкой гения продолжает трудиться с утроенной энергией (но за прежний гонорар). Третий раз, последний, Люсьен приближается в конце работы, так сказать, принимать ее результаты. И непременно вдохновенной рукой художника нанесет некий штрих, подправит прядь или локон, а то и сострижет несколько лишних, на его взгляд, волосков своими быстрыми ножницами. Знающие люди говорят, что именно эти важные детали, сии, ежели позволите, завершающие мазки мастера оказываются неизменно точными и пикантными.

Да, но с другой стороны возникает естественный вопрос. А как же клиенты, с которыми работает сам де Шардоне? Им не обидно ли, что Grandmaître[4] отвлекается, да и не раз, во время работы с ними, затягивая ее сеанс? О-о-о, предположить такое может только ни разу не бывавший в Académie de coiffure, поскольку в работе Люсьеновы руки быстры, как всполошенные птицы. При том — касания щекочуще нежны, как цветочный визит пчелы. Пока Шардоне отойдет на несколько мгновений, клиентке (или, что реже, клиенту) как раз самое время посмотреть на себя в зеркало, угадывая в делаемой работе контуры будущего шедевра. И это тоже, поверьте, интересно.

Не говоря уж о том, сколь сам по себе по-человечески, по-мужски обаятелен Люсьен де Шардоне. Шутки его просты, да правду говоря, это часто и не шутки, а просто текущие обиходные фразы. Однако произносятся они с такой непередаваемо неожиданной интонацией и милым акцентом, с такой лукавинкой в глазах, что кажутся именно шутками, получше иных, от признанных одесских остроумцев.

И вот как раз тут самое время рассказать о вывеске «куафёрской академии». Ибо она очень показательна и многое объясняет — в метафорическом плане. Буквы, составляющие слова Académie de coiffure, вырисованы на стволе винограда, многолетних лозах. Точки над «і» — это кокетливые стрекозы анфас (с полупрозрачными и едва заметными крыльями). А вот accent aigu[5] над «é» изображено взлетающей с лозы трудолюбивой пчелой. Впрочем, на этом остром акценте художник не остановился. Со всех сторон из старого темно-коричневого виноградного ствола берут начало светло-коричневые побеги, а то и совсем молодые — зеленые и, конечно же, аппетитные виноградные кисти. А еще важнейшая деталь — фигурные листья и усики молодых побегов. О! Усики, закрученные полукругом, — точно такие же, как и у нашего одесского Grandmaître. Но чтоб сие славное сходство ни от кого не ускользнуло да осталось в памяти, то здесь же на витрине изображено и лицо самого Люсьена де Шардоне с правой рукой, лукаво подкручивающей его же пикантный усик. По краям вывески — изображены такие же лозы, только еще более щедро усыпанные спелыми тугими кистями винограда. Какого сорта — думаю, рассказывать не нужно. Ну, разумеется, шардоне!

Да уж, не всем так везет с фамилией, столь точно соответствующей внешности. Ибо во всей наружности светловолосого и светлоглазого Люсьена есть некое глубинное, тотемное (как у древних диких народов) соответствие сему виду белого винограда. Удивительно, но и глаза его цветом похожи на спелую ягоду шардоне. Этакие, знаете ли, желто-зеленые радужки, с редкими коричневатыми вкраплениями — точь-в-точь как на зрелом винограде сего сорта, популярного и в Одессе (благодаря тому, что прежний градоначальник граф де Ланжерон любил как его, так и делаемое из него питие). Да, правду сказать и всё общение с мсье Люсьеном по вкусу и производимому эффекту сродни вину шардоне — слегка терпкое, чуть-чуть пьянящее, освежающее и в целом весьма приятное.

Но пора, пожалуй, к сему светлому и даже белому, как вино, рассказу добавить темных тонов, заимствованных у вина густо-красного. Именно такого цвета волосы были у цыганки средних лет, зашедшей однажды в заведение одесского Grandmaître…

А далее, чтобы всё было ясно, нужно дать некоторое предуведомление. Несколькими годами ранее в Одессе проживал и работал… Впрочем, нет, слово «работал» здесь будет не совсем точным, особенно ежели его услышат сотрудники генерал-губернаторской канцелярии (они, пожалуй, еще и на смех поднимут)…Проживал и творил жизнь русский поэт Александр Пушкин, как говорят, очень недурной и заслуженно известный. Перед этим он пожил, примерно в том же духе, в Кишиневе, в канцелярии генерала Инзова. Тогда же и там же познакомился и поэтически очаровался местными молдавскими цыганами, их вольным бытом и пением. Приехав в Одессу, сей Пушкин принялся за поэму в байроническом духе «Цыгане». Издана же она была как раз за год до описываемых нами событий — в 1827-м. Когда книга эта доехала до одесситов, то они отнеслись к ней с большой благожелательностью. И сочли справедливой ее аттестацию, данную в «Русском инвалиде»[6], которому все, безусловно, доверяли: «Новая прелестная безделка А. С. Пушкина». И вправду прелестная! В Одессе, кажется, не было образованного человека, который бы не рассказывал, как именно он помогал заезжему поэту сочинять чудную вещицу — подбором имен, рифм и метафор.

Это я всё к тому, что к цыганам и цыганкам благородное одесское общество относилось позитивно, с вниманием и даже симпатией. Но, как говорится, всё имеет свои переделы. Тут же случилось вот что. Цыганка средних лет в обычных для сего племени одеждах, по одним описаниям (преимущественно мужским) весьма привлекательная, по другим (чаще женским) — внешности крайне отталкивающей, заглянула в «куафёрскую академию». Да там еще и попыталась потребовать, чтобы ее обслужил тот самый гожо чаворалэ, «красавчик», который изображен на «деревяшке».

К ней отнеслись с незлым смехом и постарались объяснить, что это заведение для благородных дам и господ, а подобные места, но попроще, имеются, скажем, в Молдаванской слободе, где, кстати, бессарабским цыганам и по названию самое место. Эта острóта была благожелательно принята окружающими. Однако возомнившая о себе невесть что цыганка ответила, что заплатить сможет, и настаивала на своем. Ситуация поначалу исключительно смешная, как часто бывает в случае недоразумений, начинала становиться тупиковой. Но не полицию же из-за таких пустяков вызывать.

Тогда вышел сам чаворалэ Люсьен и постарался разрядить обстановку. Он сказал — со своим неподражаемым шармом, — что с радостью обслужит долгожданную клиентку. Но есть проблема, и она в том, что прическа цыганки, совершенна, как, впрочем, и ее наряд. Так что вмешательство может только ухудшить «стрижку египетской царицы»[7]. Публика, давящаяся смешками, уже готова была взорваться смехом, но по интонации чувствовала, что это еще не конец мизансцены. И не ошиблась.

— А впрочем… — задумался де Шардоне, подкручивая свой виноградный усик. — Да! Я вижу, что можно сделать. Вот! — и быстрым мастерским движением отстриг у цыганки кончик одного локона, действительно, слегка выпиравшего на фоне остальных.

Дальше же было вот что. Не успели присутствующие рассмеяться, а пострадавшие волосы — долететь до полу, как цыганка схватила Люсьена за правую руку, держащую ножницы. И слегка притянула к себе, чтобы проще было вглядываться в его глаза. Лицо куафёра из Военного форштата на мгновение дрогнуло, как бывает у мальчишек, когда их обижают старшие. И эта растерянность не ускользнула от внимания посетителей.

Цыганка же начала пророчествовать:

— Хорошо живешь, гаджо, хорошо работаешь, хорошо любишь. Но дальше — не всегда и не всё так же хорошо будет. Вижу, поняла уже, не тебе мои лозы стричь… И другое вижу. Знаю, какая тьма за тобою. Какая тля побеги твои точит. Худо будет! Так что берегись — когда время придет твой виноград обрезать и давить. Смотри, как бы соком не истечь кровавым!

Далее свидетельства очевидцев опять расходятся. Одни утверждают, что цыганка говорила это обычным голосом и шевелила губами. Другие же божатся — что, как некая бессарабская пифия, чревовещательница с недвижными губами молвила утробным голосом… Но как бы то ни было, а произнеся недоброе пророчество, она плюнула на правую руку, растерла слюну пальцами. И, наклонившись долу, собрала свои волосы, аккуратно, чтоб ни волосинки на чужом полу не осталось. После чего резко выпрямилась и покинула заведение.

Когда медноволосая цыганка ушла, в куафёрской на какое-то время установилась тишина. Потому как, что ни говори о сём фараоновом племени, но он обладает некоей таинственной силой эмоционального воздействия. С другой стороны, цирюльники, что французские, что русские, что смешанные, то бишь одесские, тоже не лыком шиты. Они ж не только локоны стричь умеют, но и кровь пускать, и шпанскую мушку ставить[8], они за свою жизнь и работу многого навидались. Вот и тут первым нашелся старший из помощников Люсьена:

— Полно расстраиваться, дорогой Grandmaître Шардоне! Мало ли чего наговорит бессарабка в ста юбках. К тому же лично мой опыт подсказывает, что периодическое кровопускание организму лишь полезно, поскольку ускоряет движение жизненных соков.

После этих слов, встреченных подбадривающими возгласами и смешками, непринужденная атмосфера в Académie de coiffure начала восстанавливаться. И каждый считал своим долгом лично подойти к милому Люсьену, чтобы сказать: случившееся, де — пустяк, нелепица, не заслуживающие внимания…

Но те же люди в тот же день, ну и позже, общаясь с родственниками и друзьями, не преминули сообщить, да по возможности в ярких красках и в лицах, о происшествии с цыганкой и ее пророчествах. Так что история эта стала известна всем. Что только укрепило всеобщую любовь к Люсьену де Шардоне как невинно пострадавшему, пускай пока лишь эмоционально.

А самые горячие и проницательные одесские головы начали рассказывать, что, мол, после посещения цыганки клиенты и клиентки заведения не досчитались серёг, перстней и кошельков. Но мы повторять этот навет не решимся, поскольку имеем точные свидетельства от Афанасия Дрымова, частного пристава I части города Одессы (входящей в Военный форштат), что никаких заявлений по этому поводу ни в тот день, ни позже в одесскую полицию не поступало.

На том описанный сюжет закончим и вернемся к яркой личности лучшего одесского куафёра, ибо всякому интересно знать, кто он такой и откуда взялся. В этом нам поможет одно из уважительных прозвище, данных ему, — Наследник Леонарда. И тут почти всё становится ясным. Потому что все знают и помнят великого куафёра Леонарда, переехавшего в Одессу при дюке де Ришелье. Так же все знают, что именно вдохновенный Леонард был последним куафёром Марии Антуанетты. Точнее, как любят шепнуть бессердечные одесские остроумцы, предпоследним, поелику последним куафёром французской королевы стала, увы, гильотина.

Одесские благородные дамы просто обожали Леонарда, и не одно празднество, ни один бал иль машкерат не обходились без его шедевральных работ. Однако с отъездом своего высокого покровителя Ришелье город также покинул и Леонард. Лучшим его учеником долгое время считался мастер Трините, имеющий цирюльню на углу Екатерининской и Дерибасовской. Но тут вдруг появился Люсьен, завел свою «академию» через несколько домов от конкурента и очень скоро был наделен в Одессе титулом грандмастера. При этом де Шардоне не кричал на каждом углу, начиная с Дерибасовской-Екатерининской, об ученичестве у Леонарда. Но если кто спрашивал его об этом, то и не отпирался. Мол, что ж тут скрывать, бывал в подмастерьях у Великого, причем с малолетства. И верно — старожилы вспоминали, что при Леонарде на подхвате действительно был какой-то шустрый светловолосый мальчишка, кажется, похожий на нынешнего Люсьена де Шардоне. Но точно ли это он — оставалось неизвестным, ибо Grandmaître неизменно отшучивался, не говоря ни да, ни нет.

Самые любопытствующие обратились с просьбой о воспоминаниях и разъяснениях к Трините. А уж этот никому в оных не отказывал. По его словам, со всей точностью выходило, будто Люсьен никак не может быть тем мальчишкою, поскольку тот умер в страшный для Одессы чумной 1813 год. Услыхав об этих рассказах конкурента, де Шардоне обиделся и вовсе перестал говорить о прошлом. Впрочем, на мастерство его сии разговоры никак не повлияли — а это главное.

Ну и последнее, что нужно еще сказать о Люсьене де Шардоне — имея светлую голову, золотые руки и немалые доходы, он почему-то не хотел обзаводиться в Одессе своим жильем. А предпочитал жить неподалеку, через улицу, на Гáваньской, в доходном доме Натана Горлиса. Какового в Одессе также хорошо знают как французского подданного Натаниэля Горли́.

Часть I. Кончина миллионщика Абросимова и тайна завещаний

Глава 1

Наш добрый знакомый Натан Горлис, став в Одессе, богатой и быстро растущей на дрожжах порто-франко, владельцем доходного дома, мог бы заниматься только им. К тому же, будучи человеком не расточительным, а напротив — рачительным, при желании расширять дело. Но это было чуждо его натуре. Хотелось разнообразия в деятельности, а также и большей загрузки уму.

Прежде всего Натан со всем нужным тщанием организовал работу своего дома, для чего взял несколько надежных работников и работниц, прислугу. Дело шло исправно, как часы, требующие нечастого подзавода. И никаких жалоб от жильцов! Хотя нет… с начала весны, как солнце пригрело, говорили, что раздаются по этажам какие-то странные стуки, слышится треск. То ли крысы любятся иль за любовь воюют. То ли деревянные брусы иль камень со скрепляющим раствором шумят, рассохшись. Но в остальном — всё путем.

А Горлис сверх того имел возможность заниматься другими делами. Скажем, работал в двух иностранных консульствах, имевшихся в Одессе среди прочих. При поступлении запросов и по мере возможностей помогал одесской полиции в криминальных делах более заковыристых, чем правонарушения при строительстве, несоблюдение границ участков. Подобные просьбы о помощи поступали через старого приятеля Натана — частного пристава Дрымова. Конечно же, при рассмотрении сиих дел Горлис много и часто советовался со своим другом — Степаном Кочубеем, казаком родом с Усатовских хуторов, что к северу от Одессы. Женившись, Степан завел свой отдельный дом с доходным участком — в южном углу Молдаванской слободки.

Возобновил Натан и сотрудничество с генерал-губернаторской канцелярией. Ранее, лет десять назад, он уже работал в ней сдельно, готовя раз в неделю внешнеполитические доклады по мировой прессе (работа, похожая на ту, что выполнял в Австрийском и Французском консульствах). Однако в промежутке между Ланжероном и Воронцовым управляющим новороссийскими губерниями и исполняющим должность наместника Бессарабской области был назначен генерал Инзов. Он же предпочел перевести Ланжеронову канцелярию в Кишинев. Натан, к Одессе уже прикипевший, уезжать, конечно же, не захотел, отчего из состава канцелярии выпал.

Но в 1823 году на пост генерал-губернатора всего имперского юга был назначен Михаил Воронцов. (Фина особенно любила вспоминать то время, поскольку при первом появлении графа в Театре она исполняла свою любимую роль Золушки, и, как всякой актрисе, ей хотелось верить, что зал встал не из-за прихода начальства, а в восторге от ее арии.) Имея не лучшие отзывы о работе Инзова, Воронцов не стал переводить его канцелярию из Кишинева обратно в Одессу. А предпочел лично и наново подбирать людей, общаясь с каждым по отдельности. Тут кто-то шепнул Михаилу Семеновичу, дескать, есть такой полезный для работы иностранного отдела человек, как Натаниэль Горли. Неплохо бы и его позвать. Натан успешно прошел собеседование, явив аналитические способности и подтвердив хорошее знание основных для европейской политики языков — французского, немецкого, а также английского. Казалось бы, на этом можно было и закончить, не брать на себя других работ. Но нет, нашлась еще одна просьба, в которой Горлис не смог отказать.

В 1826 году директором Ришельевского лицея, Горлису так же не чужого, стал замечательный человек Иван Орлай, русин родом из Австрии, только не Королевства Галиции и Лодомерии, где Горлис родился, а из Великого герцогства Трансильвании.

55-летний Орлай был видным чиновником и опытным педагогом — перед приездом в Одессу долго работал директором Нежинского лицея. А к самому прибытию к Черному морю он вообще получил чин действительного статского советника (дающий право на наследственное дворянство для трех его сыновей)! Это добавило Ивану Семеновичу уважения, но отнюдь не сделало его высокомерным. В работе он по-прежнему был строг, однако приветлив.

Так вот, Орлай особенно большое внимание уделял знанию его воспитанниками иностранных языков. Причем не только в бумажном, грамматическом варианте, но и в живом, разговорном. Поэтому для Ришельевского лицея новый директор первоочередно искал, кто бы мог давать его ученикам разговорную практику. Причем делать это, сочетая строгость, легкость и живость. И тут уж сам генерал-губернатор для практикования в немецком и французском посоветовал Орлаю Горлиса.

В итоге по субботам, с утра, Натан ездил в Ришельевский лицей вести практические занятия, обучать учащихся мелодике двух прекрасных языков. Но и это еще не всё. Орлай с его авторитетом опекал также и Городское девичье училище, учебные классы и дортуары которого имели общий двор с мальчишеским Лицеем. Так отчего заодно не преподавать то же самое и благородным девицам? Горлис и здесь не смог отказать обаятельному статскому советнику, умеющему уговаривать нужных ему людей на нужную ему работу. Так что вскоре такие же уроки он вел еще и для девочек, отчего его субботняя нагрузка увеличилась вдвое.

Впрочем, эта работа была Натану не в тягость. Молодые глаза, горячие души — всё так напоминало ему его самого и любимых сестер. Милое семейное прошлое в Бродах, будто недавнее, но пробежавшее столь быстро. Общаясь с юношами и девицами, растолковывая смыслы иноязычных слов, рассказывая какие-то мудрые вещи, он не только вспоминал своих любимых учителей, но и чувствовал себя на их месте — отца, милой Карины, старика Дитриха…

* * *

Нынешняя суббота оказалась совершенно особою. Накануне в канцелярии сам Воронцов оставил уведомление для Натана, что в этот день после занятий приглашает его к себе по чрезвычайно важному делу. И вот сию минуту, когда мы рассказываем о Горлисе, он как раз вернулся из Лицея и собирался в поход к генерал-губернатору. Для чего облачался во фрак. У Воронцова, конечно, приняли бы его и в педагогическом сюртуке. Но такой вариант Натаном теперь даже не рассматривался.

Да, господа мои, после того, как Горлис начал семейно, хоть и невенчанно, жить с актрисой Одесской оперы Финою Фальяцци, сюртуков в его гардеробе стало меньше, а фраков — больше. И он, надо сказать, за несколько лет вполне освоил искусство ношения сей одежды. Но, надевая сорочку с тугой манишкой и повязывая галстук, он думал не о том, как будет выглядеть на приеме у его сиятельства, а о том, что там ему скажут. И откровенно говоря, не мог сложить об этом какого-то четкого мнения.

Взглянув на большие настенные часы, появившиеся в доме также стараниями Фины, Горлис подумал, что, пожалуй, слишком быстро собирается. Приходить раньше назначенного времени не хотелось, и сейчас, пожалуй, самым правильным было бы встать за рабочее бюро да привести мысли в порядок и подумать о том, что может означить полученное приглашение.

Дело в том, что 45-летний Михаил Семенович Воронцов имел не только титул, чины и воинские заслуги, но также немалое состояние. Это позволяло ему держать в своем доме «открытый стол», так что чиновники его канцелярии, располагавшейся по близости в доме через стенку, могли там столоваться. Это было для них большим благом, поскольку давало заметную экономию в расходовании средств, а значит, позволяло чувствовать себя более уверенно в финансовом смысле.

Но вот Горлис на эти «столования» ходил редко. Объяснить почему, было не просто, поскольку какой-то одной цельной причины не имелось. Ну, вот скажем, некая австрийская щепетильность вопреки французской легкости подсказывала Натану, что, пожалуй, будет неприлично ходить на обеды, предназначенные для полноценных сотрудников генерал-губернаторской канцелярии. Сам же Горлис был лишь «приходящим», работающим сдельно. Нет, ну понятно, что никто лишнего слова по этому поводу не скажет. Но подумать — подумают, и почти наверняка.

К тому же Натан хорошо знал (да и все знали), что кроме общего «столования» у Воронцовых есть «тесный стол», для своих — самых близких, в том числе и с участием Елизаветы Воронцовой, супруги графа. И вот эта деталь, сама по себе совершенно нормальная, естественная, делала поход к генерал-губернаторскому «общему столу», а не «тесному», еще менее комфортным. Мало того, что идешь, причем на птичьих правах, туда, где много званых, так еще, находясь там, понимаешь, что где-то рядом, через несколько дверей и стен, есть не предназначенное для тебя место, где мало избранных. От этого и всё твое присутствие оказывается вдвойне сомнительным.

Важно также отметить, что на подобные столования гости приходили безо всяких приглашений. Но Горлиса, ранее почти не посещавшего их, пригласили особо. Интересно знать — зачем? Стоя за бюро, Натан начал набрасывать какие-то предположения, ставил вопросительные знаки к разным их частям, соединял какие-то тезисы стрелками и вдруг… его взгляд упал на календарь, показывающий сегодняшнее число. 31 марта 1828 года — по русскому календарю, 12 апреля — по европейскому. Десять лет! Да, ровно столько прошло с того времени, как случилось самое драматическое… да что там — самое трагическое событие в его одесской жизни[9].

Натан отошел от бюро и, враз обессилевший, сел, а скорее — упал в кресло. Все детали и подробности дела о «дворянине из Рыбных лавок» обрушились на него, придавив тяжелым грузом. Как спокойна и рассудительна стала сейчас его жизнь с Финой. И насколько иначе всё было в пору его влюбленности в Финину кузину танцовщицу Росину. Да еще внезапно вспыхнувшая страсть к Марте, раздиравшая его неопытную душу на две равные части.

Как молод и зелен был он тогда, еврейский юноша, родившийся и выросший в австрийских Бродах, что на границе с Российской империей. Милые сестры, любимые родители, трансильванка Карина и пруссак Дитрих, ставшие его заботливыми учителями. А еще — друзья детства: еврейские мальчишки из хедера и рутенские ребята, чьи родители изготавливали поделки, игрушки для лавок его отца. (Где они все сейчас?) Потом — загадочный страшный пожар, который мог бы погубить всю семью, если бы не Дитрих, вытащивший детей, но погибший при попытке спасти их родителей. Сестры после этого разъехались по другим городам и общинам, две старшие — женами, две младшие — прыемышами в семьях родственников.

Натан же, как всякий мальчишка, мечтал о путешествиях, приключениях. И конечно же, не упустил своего шанса, когда пришло письмо с приглашением из Парижа от тётушки Эстер, которой Б-г не дал детей. Эстер считалась в их семье порченной, поскольку, живя в Пресбурге[10] и овдовев, она повторно вышла замуж — но уже не за еврея, а наполеоновского гвардейца. Мешать переезду Горлиса-младшего в Париж опекуны сирот, такие же приверженцы гаскалы, еврейского Просвещения, что и его отец Наум, не стали.

Во французскую столицу Натан добирался морским путем — через Балтику и Северное море. Шел на торговом судне с заходом во множество портов. Это было бесконечно увлекательно. Вот только за время его дороги во Франции успели пройти «Сто дней» Наполеона. Низвергнутый император, бежав с Эльбы, вернулся в страну и был восторженно встречен народом. Но силы его империи были уже не те. Он потерпел окончательное поражение под Ватерлоо. И уж после этого Франция подверглась настоящей, тяжкой для всех оккупации. В такую страну приехал Горлис летом 1815 года. Но и это были не все еще беды. 1816-й оказался в Европе «годом без лета» — ужасным, безурожайным, приведшим к мятежам, смертям и голодным бунтам.

Только сейчас, повзрослев и став мудрее, Натан понимал в полной мере, как неудачно, как не вовремя выбрался он во Францию — в самые тяжелые, почти беспросветные ее годы. Но если бы ему было позволено выбирать наново, он бы в любом случае поехал! Потому что даже на таком фоне Париж — всё равно Париж. Потому что тётушка Эстер и муж ее, дядюшка Жако, полюбили Натана всем сердцем как родного сына. Его ответное чувство к ним было столь же сильным. А еще в Париже у Натана появился новый наставник — начальник местной криминальной полиции Эжен Видок. И нашелся среди соседей близкий товарищ — Друг-Бальссá. (Он лишь через три года после их знакомства перестал стесняться своей аристократической фамилии, придуманной его отцом-торговцем, начав твердо называть себя Оноре де Бальзаком.)

Несмотря ни на что, Горлису была очень хорошо, тепло и интересно в холодном и голодном Париже. От воспоминаний о двух годах, проведенных там, сладко замирало сердце. И всё же он уехал… Так уж сложилось — знакомство с Ришелье, приглашение того попробовать свои силы в Одессе (строительству которой Дюк отдал столько сил и энергии), коей даровано было право порт-франко. И вот уж Натан, охваченный юношеским задором и нетерпением, оставляет Эстер с Жако, обещая писать им письма часто, насколько позволят доходы, и отправляется в обратном направлении — на восток. Только уж южным путем — через Средиземное, Мраморное и Черное моря. Что ж, так получилось — Натан не жалел ни о приезде в Париж, ни об отъезде оттуда…

А в Одессе было знакомство с генерал-губернатором Ланжероном, работа в его канцелярии, потом еще приработок в двух консульствах. Дружба с Кочубеем, не по летам мудрым, а также исполнительным служакой Дрымовым. И пик всего — «дело о дворянине из Рыбных лавок». История, начинавшаяся, в общем-то, спокойно, но закончившаяся столь болезненной, трагической развязкой. Да еще внезапный отъезд Росины…

Волна воспоминаний, как ни странно, улучшила его состояние, смыв с души непереносимую тяжесть. Грусть осталась, тоска по ушедшей любви и печаль по близким, покинувшим мир, — тоже. Но растаяло чувство безнадежности в настоящем и укрепилось ощущение не бессмысленности произошедшего в прошлом.

Натан посмотрел на часы, фигурой и ходом напоминавшие Фину, да и причудливым боем — ее колоратурное меццо-сопрано. Милая Фина — с ней никогда не бывает холодно и одиноко. Она помнит, как он своей любовью, заботой вытащил ее из душевной бездны. Фина оказалась в ней, потому что была влюблена в того самого русского поэта, пожившего в Одессе. Как ей мнилось, небезответно. Тем больней оказалось столкновение с его насмешливой неверностью. Горлис теперь был уверен, что она никогда не позволит ему самому провалиться в подобное состояние…

Однако! Время уже такое, что пора окончательно одеваться, набрасывать поверх фрака модный плащ, подобранный всё той же Финой, и отправляться к Воронцову.

Психологически Натан восстановился настолько, что его опять занимала мысль — для чего приглашал и что ему скажет граф?

* * *

Дом или, строго говоря, два дома Фундуклея, в которых обитало семейство Воронцова и располагалась его же генерал-губернаторская канцелярия, размещались по Херсонской улице до угла Торговой. Нынешнее время было последними месяцами пребывания здесь графской семьи.

Поселившись в Одессе и начав в ней властвовать, Михаил Семенович сделал две главные вещи, давно напрашивавшиеся, — установил оптимальную линию порто-франко[11] и обратил внимание на фасадную часть города, обращенную к морю, к порту, но меж тем едва ли не самую запущенную, чтоб не сказать «загаженную». Наконец-то были убраны от мусора места, где некогда располагался турецкий замок (местные казаки по традиции старых добрых времен, когда земли Литвы доходили досюда, еще называли его «литовским»). Нечистоты наросли во много слоев, что неудивительно — их долгие годы выливали и сваливали здесь, как бы в знак долгого послепобедного поругания неприятеля.

А на убранном от сора пространстве была проложена новая Бульвардовая улица, односторонняя, поскольку располагалась она над обрывом к морю и порту. Невыговариваемое французское «д», выпирающее посреди названия улицы, в Одессе не прижилось. Ее стали называть Бульварной, а то просто Бульваром, пока — безымянным. И на северном его краю Воронцов выстроил прекрасный дворец с подсобными помещениями. Но главным бриллиантом сего ансамбля была колоннада, стоящая чуть в стороне от дворца и нависающая над самым обрывом. Она чудно рифмовались с колоннами широких портиков дворца, придавая законченность всей композиции. И прекрасно смотрелась с низовий Военной балки, влево от нее, где одесская публика, включая Горлиса, любила принимать морские ванны.

Так вот, во дворце Воронцова заканчивалась отделка. И туда уже начинали перевозить необходимые для проживания его семьи вещи. Потому последние недели пребывания в Фундуклеевском доме обретали черты отчасти ностальгические, всё же без малого пять лет тут выжито.

Глава 2

Когда было доложено о приезде Натаниэля Горли, его провели в гостиную. А через несколько минут поприветствовать его вышли хозяин и хозяйка дома. Что делало честь не только гостю, но и им. Не все, имея титулы и богатства, так запросто снисходят до людей более низкого происхождения. Натан, чувствуя важность сего момента, как-то особенно внимательно, будто впервые, посмотрел на чету Воронцовых.

Подумалось, что лицо графа в сущности типически русское. Ежели б его переодеть из привычного генеральского костюма в иную одежду — мещанскую, а то и крестьянскую, то Михал Семеныча было б не отличить от тысяч иных людей этих сословий. Хотя нет, всё же нужно добавить, что в осанке, жестах, в лице, и особенно — в выражении глаз было нечто нерусское. Этакая английская холодность или, может быть, даже игра в нее, что сильно облегчает жизнь в сложных ситуациях, вводя их в размеренные нормы. Оттого за глаза (кстати, серо-голубые) русский граф получил необидное прозвище Милорд. А как его еще называть, ежели детство и юность Воронцов провел в Лондоне, где отец его был послом.

Что касается Елизаветы Воронцовой, то она не была красивой, но казалась при этом неотразимой. В чертах лицах графиня взяла больше, чем следовало бы, от своего отца, магната Ксаверия Браницкого, нежели от русской матери Санечки Энгельгардт. Но выразительные глаза, но загадочная улыбка, но нежная шея, переходящая в удивительной привлекательности плечи (что, как и сейчас, выгодно и смело подчеркивалось открытыми платьями с опущенными рукавами). Как успел заметить Горлис, прожив в Одессе немалое время, вот такое мягкое польское кокетство производило неизгладимое впечатление на русских мужчин. (Да и на казаков — тоже.)

Следует отметить, что Натан старался избегать сюжетов, в коих обсуждалась семейная жизнь Воронцовых, но совсем уйти от этого не удавалось. Ибо, напомним, он жил одной семьей с оперной певицей, с удовольствием участвовавшей в разных светских мероприятиях. К тому же Фина обожала примерять к жизни лекала оперных сюжетов в разных изводах: как классически-трагическом, так и комическом.

Так что основные черты амурного квадрата семьи Воронцовых, состоящего из двух любовных треугольников, Натан знал. Граф Воронцов давно и прочно питал нежные чувства к истинной красавице Ольге Потоцкой, дочери хорошо известного в Одессе семейства — магната Станислава Потоцкого и фанариотской куртизанки, ставшей аристократкою, Софии. Говорили, что основной силой, устраивающей брак Оленьки с сонливым увальнем Львом Нарышкиным, был как раз Воронцов. И поселились новобрачные именно в Одессе… Оттого и Елизавете Ксаверьевне казалось не совсем зазорным оказывать знаки внимания влюбленному в нее дальнему родственнику Александру Раевскому. Но, как нетрудно догадаться, треугольники сии равносторонними не были, ибо такова женская доля в подобных обстоятельствах. Раевский был отправлен в отставку и из Одессы удален. А Нарышкины продолжали жить в ней и благоденствовать. В случае долгих отлучек графа одесские чиновники, среди прочего, отписывали ему и о важных новостях в семействе Нарышкиных-Потоцких. Что ж тут такого, обычное беспокойство об одесситах и в особенности — о высокородных семействах города…

* * *

Милостиво и радушно поприветствовав гостя, Воронцовы отвели его к общему столу, усадили за него, подозвали слуг и служанок, коих обязали удовлетворить все гастрономические запросы гостя. Елизавета, искренне играя роль радушной хозяйки, спросила уже сидевших за столом, всё ли хорошо и вкусно. А услыхав исключительно утвердительные ответы, показала свою знаменитую неотразимую улыбку. Михал же Семенович взирал на всё это со сдержанным одобрением и, уходя, кивнул Натану особым образом, давая понять, что на аудиенцию тот будет вызван дополнительно.

По уходе хозяев стол вернулся к обычной для таких ситуаций атмосфере, слегка подогретой хорошим вином. Натан знал тут всех — Гижицкого из военной канцелярии, Туманского из дипломатического отдела, Денкера — из фискального. Отдельно отметил присутствие начальника военной полиции 2-й армии полковника Достанича. По чину и рангу ему, пожалуй, следовало бы находиться не здесь, а за «тесным столом». Но он почему-то предпочел сидеть с более молодыми и менее заслуженными коллегами. Горлис также отметил франтоватость 50-летнего Степана Степановича, прорезавшуюся у него в последнее время. Идеальной формы и ухода бакенбарды-паруса[12], шейный платок модной расцветки в тон фраку. Что ж, пусть поиграет в «денди» — пока война не началась, ловля турецких шпионов не столь актуальна.

Ну а роль первой скрипки за столом играл Василий Туманский. Горлис неплохо знал его, поскольку служил тот в иностранном отделе канцелярии. К тому же сосватал оного туда дальний родственник, князь Виктор Кочубей. В свою очередь, узнав про сие, друг Натана Степан Кочубей у своего деда Мыколы порасспрашивал о красивой фамилии Туманских. И узнал, что идет она от казака черниговского полка Тумана-Тарнавы, что некогда означало беглого человека с туманным прошлым родом из села Тарнава. Но со «-ский» оно, конечно, красивше и по-барски. Горлиса неизменно забавляли подобные рассказы Кочубеев из Хаджибея, лучше всех генеалогических обществ раскрывавших тайны значительной части русской аристократии.

Туманский был славным человеком, острым на язык и лишенным склочности. Дополнительной известности ему, сочиняющему вирши, добавили приятельские отношения с поэтом Пушкиным, приписанным к его же отделу и иногда там даже появлявшимся.

Если же обратить внимание на стол — то он являл собой арену борьбы двух половинок семьи Воронцовых. Михаил Семенович, сам предпочитавший еду по-английски простую и полезную, пытался и гостей приучить к тому же. А прелестная Елизавета Ксаверьевна, любившая жизнь во всех проявлениях, нашла для дома двух прекрасных поваров — польского и французского происхождения. Они с удовольствием брались за исполнение ее гастрономических прихотей, поскольку с трудом выносили оскорбительные для их мастерства графские заказы: сваривание каш и куриных яиц, подсушивание хлеба и протушивание рыбы, приправленной одной только солью, да и то слегка. Такое противоборство создавало некоторые сложности для гостей. Ну, разумеется, им хотелось съесть — и немедля — самое вкусное. Однако и оставить нетронутой здоровую часть стола, приготовленную по настоянию графа, было неудобно. Этак еще от стола отлучит или к жене приревнует. Выходить из подобной непростой ситуации помогали повара графини, но как — скоро узнаете.

Пока ж — о том, что было сегодня на столе. Прежде всего, польский хлодник — это как украинский борщ, тоже из буряка, но только холодного приготовления. И в этом содержался намек на скорое лето, когда хлодник в Одессе бывает особенно хорош. Но сейчас-то весна. И не самая теплая. Так что для желающих горяченького был сготовлен шотландский суп кокки-лики, на курином бульоне с черносливом, луком-пореем и разными травами. Кроме супов подавались польские колдуны со сметаной. Причем сделанные с самой разнообразной начинкой — мясной, рыбной, творожной, фруктовой. Отдельно были разложены несколько видов паштетов и брынзы из Бессарабии. И на сладкое пудинг с местным колоритом — изюмом и дикими абрикосами. Но это всё, как вы понимаете, бог послал со стороны хозяйки, Елизаветы Ксаверьевны.

А вот, извольте узнать, что с боку хозяина: вареная телятина, вареные яйца, овсяная каша на молоке. И это, представьте себе, съедалось в первую очередь. Причем не только из-за чинопочитания, а благодаря поварским хитростям. Во-первых, сия часть блюд готовилась в заниженных количествах — мизерными порциями, дабы по окончании столования проще было докладывать хозяину: «Всё съедено!» Во-вторых, к яйцам и телятине готовился французский соус mayonnaise, согласно легендам, изобретенный дедом одесского градоначальника Дюка — маршалом Ришелье[13] во время перебоев с едой в боях за город Mahon-Mao[14]. И уж с этим mayonnaise съесть можно что угодно. А вот овсяная каша с молоком готовилась на тишайшем, как Алексей Михайлович[15], огне и столь долго, что, разварившись, она превращалась в нежнейший десерт, сродни сливочному крему, но без тяжести для желудка.

Горлис, не часто бывавший на подобных встречах, старался вести себя скромно и естественно, чтобы впоследствии не стать объектом для пересудов и насмешек. Однако всё ж не удержался и по чуть-чуть — из любопытства — перепробовал всё, что подавалась к обеду, переходившему в ужин.

За столом говорили о многом. Как ни странно, но о войне с османами, ожидавшейся с прошлой осени после Наваринского сражения[16], а еще больше — от последующего закрытия Босфора для русских судов, рассуждали мало. Должно быть, надоело болтать об очевидном и воспевать мудрость матушки Екатерины II, завещавшей русскому оружию неуклонно, шаг за шагом, идти к Визáнтию-Константинополю, ставшему вдруг Стамбулом.

Зато много внимания уделялось такой новости, как достройка парохода «Одесса», производимая на верфях в Николаеве. Впрочем, там делался корпус суда. А паровую машину долго и мучительно везли из самого Петербурга. Инициатором проекта был Воронцов, однако отвечали за его исполнение российский вице-адмирал Грейг и херсонский купец Варшавский, который выиграл подряд. Вся история тянулась два года, имея столько подробностей, что о них можно было писать отдельную презабавную книгу. Но вот строительство долгожданного парохода наконец подходило к полнейшему завершению (ибо «неполных» бывало уже несколько). Пробный рейс в тёзку, Одессу-город, ожидался со дня на день. По слухам и на примере других стран, паровая машина, пароходы вообще — прекрасная новация! Так что «Одессу» в Одессе ждали с нетерпением и оптимизмом.

А вот и лакей пришел, позвавший Натана на аудиенцию к Воронцову.

* * *

Домашний кабинет генерал-губернатора был уже на треть пуст, поскольку вещи его порциями перевозились во Дворец на Бульварную улицу. Граф показал гостю, что тот может присаживаться. Одновременно уселся сам и завел речь:

— Я к вам вот зачем обратился, господин Горли.

— Да, слушаю, ваше сиятельство!

— Оставьте. Можете обращаться ко мне просто Михаил Семенович. А вас, кстати, как по батюшке?

— Натаниэль Николаевич. Но это исключительно для воспитанников Лицея и Училища. Вообще же я предпочитаю европейскую традицию — обращение по одному только имени.

— Как же, помню. Господин Орлай мне рассказывал… Любезный Натаниэль, у меня к вам вопрос, возможно, несколько неожиданный. Живя в Париже, как говорят, вы хаживали в Королевскую библиотеку?

— Да. Были такие счастливые дни и часы.

Воронцов сдержанно улыбнулся:

— Я тоже бывал в ней. Вероятно, мы там даже могли встретиться.

— Был бы рад таким совпадением. Но, полагаю, вряд ли. Я бы наверняка заметил сиятельный костюм вашего сиятельства.

Используя такую иронию, несколько вольтерьянскую, Натан слегка рисковал, впрочем, не очень многим — сотрудничество с канцелярией не было для него главным источником доходов. А на что-то худшее, чем отставка, он не наговорил. Но Воронцов не только не обиделся, но, напротив, одобрительно кивнул головой и улыбнулся.

— Узнаю парижский сарказм. Спасибо, что напомнили. Однако, командуя русским корпусом во Франции, я часто ходил в партикулярном платье. Именно потому, что корпус — оккупационный.

— Что ж, в таком случае я искренне сожалею, что не узнал вас в гражданской одежде.

— Зато судьба подарила вам знакомство и общение с де Ришелье дю Плесси.

— Воистину. А сразу две таких ярких встречи, похоже, в ее планы не входили… И всё же, как говорится: Il vaut mieux se rencontrer à Paris.

— Всё так. «Знакомиться лучше в Париже». После лет, проведенных во Франции, и я люблю эту поговорку. Впрочем, она не универсальна.

Воронцов сделал небольшую паузу в разговоре. Натан же про себя отметил, сколь прост и комфортен для него сей разговор, первый такой после собеседования при приеме на работу, неспешно подробный и tête à tête. Надо же, как быстро, ритмически ловко и точно по оттенкам смыслов граф перевел на русский язык французскую поговорку. Это неслучайно. Сам прекрасно говоривший и писавший на английском и французском, Воронцов главным языком одесских канцелярий сделал русский. Впервые за время существования Хаджибея-Одессы… И про Ришелье, кстати, он тоже напомнил совсем неслучайно. Ведь скоро — долгожданное открытие памятника Дюку посреди Бульвара.

— Но довольно любезностей, — продолжил Воронцов. — Перейдем к делу. Думаю, кроме нас с вами, в Одессе не найдется человека, который бы так часто захаживал в парижскую библиотеку и столь же хорошо знал ее обустройство. С другой стороны, как видите, мы с супругою затеяли переезд в наше новопостроенное жилище. А это хороший повод проинвентаризировать имеющиеся книги и богатые исторические архивы нашей фамилии. Но я, видите ли, слишком занят делами генерал-губернаторской службы. Потому хочу попросить об этом одолжении вас.

Натан представил объем и содержание Воронцовской библиотеки и испытал после этого противоречивые чувства. Безумно интересно всё это увидеть и полистать. Но у него и так много дел…

Почувствовав его колебания, Воронцов поспешил дать дополнительные объяснения:

— Скажу сразу, что дело не срочное. Вы сможете работать как здесь, так и во Дворце на Бульварной. При этом, разумеется, в вашем распоряжении будут наша кухня и лакеи. К тому же на ближайшее время я освобождаю вас от текущей работы в моей канцелярии. Но чтобы вы не подумали, что я хочу систематизировать свою библиотеку на казенный кошт, поясняю главную суть работы. Большую часть своих книг и часть архива я передам новообразованной генерал-губернаторской библиотеке, которая будет в публичном пользовании. Списки книг мы будет формировать вместе.

— Да, Михаил Семенович, я согласен.

— Прекрасно. Но есть еще одно условие.

— Какое же?

— На ближайшее время вы также оставите вашу работу в Австрийском и Французском консульствах.

— Но-о…

— Я понимаю ваши затруднения. Обязательства перед работодателями и возникающее в связи с этим чувство неловкости… Но ежели вы согласны на главное, работу с библиотекой, то дипломатическую часть, переговоры с фон Томом и Шалле, мы берем на себя. Этим займется Павел Яковлевич.

И снова повисла пауза. Ох, непрост генерал-губернатор — эвон как беседу выстроил. Сначала добился согласия, а потом поставил условие, которое трудно не выполнить, чтоб это выглядело приличным. Павел Яковлевич Марини — внебрачный сын всё того же Виктора Кочубея, взятый Воронцовым руководить дипломатическим отделом канцелярии, непосредственный начальник Туманского, Горлиса и еще нескольких человек. То есть вопрос отхода Натана от дел в иноземных учреждениях становился, как бы, вопросом внешнеполитическим. И если Горлис сейчас откажется от предложения Воронцова, то проявит нелояльность к российской короне. А времена нынче не те, что были ДО 1825 го-да[17]. И тут, пожалуй, без общения с жандармами из Третьего отделения не обойдется. Но и безропотно соглашаться со всем этим выглядело как-то не comme il faut[18].

— Позвольте узнать, ваше сиятельство, а допустимо ли будет моей скромной персоне сохранить хотя бы сотрудничество с Лицеем и Училищем?

— Ах, любезный Натаниэль, вы так любите работать… Разумеется, позволительно.

Тут разговор внезапно прервался. В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, открыли ее. Это была Елизавета Ксаверьевна.

— Мишель!

— Что?

— Рине плохо!

Воронцов вскочил и, бросив на ходу: «Благодарю вас! Более не держу. Жду во вторник», — пошел за супругой. Натан остался один в опустевшем кабинете. Печальная история: Александрина — старшая дочь Воронцовых — была болезненной девочкой. Как и Катерина, и Александр, сей мир уже покинувшие. Утешало только то, что младшие, Семён и София, росли крепкими и здоровыми. Люди, мистически настроенные, говорили, что и другим детям, ежели у Воронцовых еще будут, следует выбирать имена на «С».

Глава 3

Натан вышел из кабинета, аккуратно прикрыв дверь. Финальная часть разговора сложилась со всех сторон скверно. Потому и настроение стало вдруг нехорошим.

Натан остановился в растерянности, не зная, в какую сторону идти. И никого поблизости — ни слуг, ни хозяев, ни гостей. Раздавались только равноудаленные звуки: детский плач, возгласы застольного оживления, громкий басовитый ход напольных часов. Merde! Черт возьми! Что ж делать? Ну, не звать же кого-то на помощь — этак совсем олухом прослывешь.

Горлис вслушался, по возможности максимально чутко, пытаясь уловить, откуда идут звуки застолья. Кажется, вот этим коридором нужно выходить. Проход и впрямь привел к лестнице, но не парадной, а узкой, винтовой. Что ж, черный ход — всяко лучше, нежели блуждать, не зная пути. Спускаясь, увидел внизу две двери. Та, что побольше, должно быть, выход во двор. Но Натан не успел это проверить, как открылась другая дверь, поменьше. И из нее выглянул… Хм-м, это был не кто иной, как Степан Кочубей!

— О, Танелю!.. Радий бачити.

— Я тоже. Степко, а выход здесь?

— Так, о-там-о!

— А ты тут?..

— Ой, пробач, друже, кваплюся. Зайнятий. Завтра побачимось. Бувай! — и закрыл дверь.

Горлису показалось, что до того, как дверь захлопнулась, он успел приметить и узнать одного из людей, находившихся внутри. И то был поэт, дипломат Туманский.

* * *

Натан вышел во двор, затем вернулся в дом через парадную дверь, объяснив лакею, что ходил дышать свежим весенним воздухом, получил назад свой плащ, цилиндр и отправился домой пешком — через переулок до Екатерининской площади, а далее по Ланжероновской. Двуколку или карету брать не хотелось. Хотелось поразмышлять, а в ходьбе это получалось лучше.

Итак, его приблизили к большому человеку, который любит книги так же глубоко и искренне, как он сам. Лестный факт и хорошая работа. Но то, как было оформлено приглашение, Натана не радовало. Если называть вещи своими именами, ему отныне категорически запрещено работать с Австрийским и Французским консульствами. Что во втором случае совсем странно, учитывая французское подданство Натаниэля Горли.

Но чем это может быть вызвано? Нашли какую-то неблагонадежность в его письмах? С появлением жандармского корпуса в России доносительство выросло, а перлюстрация стала более частой. Горлис учитывал это и старался писать лафонтеновым языком[19]. Что с учетом нижегородского французского и бердичевского немецкого, свойственных российским цензорам, казалось безопасным. Что еще? Общие меры, принятые к скорой войне? Но после Наваринского разгрома турецкого флота, а тем более после подписания мирного договора с Персией[20] о предстоящей войне говорят столь часто и назойливо, что верить в это почти перестали… Или — вдруг! — какое-то обострение в Греческой революции[21]? Для Петербурга это важно, ведь бывший министр внешних сношений России граф Каподистрия с начала этого года, по прибытии в столичный Нафплион[22], стал правителем нарождающейся воюющей Греции…

Горлис подходил к своему дома, когда из задумчивости его вывел звонкий и светлый голос:

— Здравствуйте, господин Горли!

— Здравствуйте, Ивета!

Вот как задумался, что даже не заметил Ивету Скавроне, идущую навстречу. Милая девушка, вот уж год живущая в его доме, в недорогой комнате с северной стороны на мансарде (или на горищі, как сказал бы Степан). Впрочем, Ивета — такой лучик света, что от нее, кажется, в любой комнате должно быть светло.

Зайдя в свой кабинет, Натан сделал пометки по впечатлениям сегодняшнего дня. Странно, но такая обычная и, казалось бы, ничего не значащая встреча с его жилицей вновь, который уж раз за этот день, развернула его настроение. Действительно, что грустить? В сущности, всё замечательно — у него впереди прекрасная работа с интересными книгами и не менее занятное общение с их хозяином. А то, что многое непонятно, так не страшно. И кстати, уже завтра на Кочубеевом хуторе он получит у Степана ответ на многие вопросы.

Посмотрел на часы. Вот тоже хорошо — скоро представление с его Финой в главной роли. Нужно идти, вот только туфли протереть… Но в поисках фланели Горлис бросил взгляд на календарь и вновь увидел: «31 марта 1828 года». Ах, нет, в театр сегодня не стоит. Лучше — в церковь. Точнее — в разные храмы. Почтить память людей, и хороших, и плохих, и неплохих, кто не пережил той истории десятилетней давности.

Вечером, по возвращении из театра, Фина хотела уж обидеться, что не пришел на спектакль, хотя договаривались. Но когда он кивнул на календарь и напомнил про события этого дня в 1818 году, она только ойкнула. И крепко обняла его. Да отошла в сторону, не мешая предаваться воспоминаниям и размышлениям.

* * *

Их отношения с Финою были, может, и не так страстны, как с Росиной, но зато более прочны, спокойны и в таковом качестве благожелательно признаны окружающими. Услыхав имя Фины уточняли: «А-а, это та наша меццо-сопрано, что живет с крестником Ришелье?» Ну а про Горлиса при случае говорили: «О-о, это тот французик, к которому переехала прима нашего Театра».

Горлис часто вспоминал слова де Ланжерона, уже ушедшего с административной службы. Они были сказаны Натану, конечно же, наедине, когда Фина переехала с опостылевшей съемной квартиры в его дом: «Браво, мой юный друг! Вы еще раз явили нам не по летам похвальную зрелость ума. Вы за семь лет дошли до того, на понимание чего другие тратят в три, а то и в пять раз больше времени. Любовь танцовщицы — это как коллеж. Любовь сопрано — университет. Но если она к тому ж еще и прима — то уж никак не меньше, чем Академия!»

Если бы нечто подобное сказал ровесник или человек чуть старше, Натаниэль, пожалуй, вызвал бы его на дуэль. Но поседевший, израненный во многих войнах и годящийся ему в отцы Александр-Луи де Ланжерон — иное дело. К тому ж все помнили, что в бытность свою генерал-губернатором он сиживал в дамских гримерных Театра дольше и чаще, чем в кабинете своей канцелярии, расположенной через дорогу от оного. Так что сии слова можно было считать и запоздалой самоиронией 63-летнего бонвивана в отставке.

Горлис в ответ лишь смешливо пожал руку генералу, показывая, что оценил все грани его тонкого высказывания. Да, он не стал с ним спорить, хотя и не был согласен с услышанной параболой. О, нет, не была в его жизни Росина коллежем, как и не стала Фина академией. Изобретая эти остроумные формулы, Ланжерон опирался на свой опыт. Но у Натана был совершенно иной. Исчезновение Росины, ее внезапный отъезд после так и не состоявшегося объяснения больно саднили душу. Да и сближение с Финой, семь лет спустя, не состоялось бы, когда б не ее нервическая ссора с поэтом.

* * *

Грешная утренняя любовь в начале наступившего воскресного дня, слившая воедино Натана и Фину, была сладкой, тягучей, душистой, словно мед, собранный на кистях робинии, которую в здешних краях варварски называли «белой акацией». Когда ж всё закончилось, они еще долго лежали недвижно и крепко обнявшись, словно боясь самой возможности в одиночку выйти навстречу миру, что за стеной их дома… Потом Фина вскочила. Напевая арию из любимой «Золушки» и почти не красясь, уехала в храм — за отпущением грехов по седьмой заповеди…

Натан же… Вы уж извините, но в воскресенье с утра он в костел не пошел, решив, что с него, как с правоверного христианского еврея, будет достаточно и субботней вечерней службы. Так что еще повалялся в постели, бездумно, ибо ни на чем более минуты мысли его не останавливались. Потом встал и оделся, попроще — без фрака, остерегаясь дружеских подначиваний Степана.

Однако на выходе из дома к Горлису заявился гость, правду сказать, неожиданный. Это был Люсьен де Шардоне, занимавший лучшую квартиру в его доме. Но зачем он мог прийти? Имея доходы прочные и стабильные, куафёр платил исправно, нередко — наперед. Неужели и он начнет говорить о снижении платы, как другие? Но нет, разговор получился даже более тревожным.

— Господин Горли! Рад вас видеть. И хочу обратиться с просьбой.

— Да, дорогой господин де Шардоне! Слушаю вас.

— Я слыхал, что у вас есть богатый опыт… способствования работе одесской полиции. Можете ли вы и мне помочь в одной истории?

— Ну… Видите ли… Да, бывает, что полиция обращается ко мне за помощью и я иду ей навстречу… в целях безопасности одесситов. Но такие, частные обращения — видимо, не ко мне.

На самом деле у Горлиса с Кочубеем бывали дела и по приватным делам. Однако говорить об этом посторонним не стоило.

— Я понимаю. Но мой запрос совершенно невинный. Притом не бесплатный. Вы, пожалуй, знаете историю о цыганке, пророчествовавшей мне беды?

— Да. Так совпало, что и я тогда был среди посетителей вашей «академии».

— Просьба проста. Не могли бы вы помочь мне найти ее?

Горлис задумался. Жизнь цыган Бессарабской области весьма далека от описанной в пушкинской поэме. Они находятся на положении крепостных, почти рабов — короны, монастырей, бояр, помещиков. Вышедшая в этом году многообещавшая Бессарабская хартия, увы, ничего в их печальном положении не изменила. Согласно ей, кстати, розыск крепостной без разрешения ее хозяина — в принципе незаконен. А значит, чреват встречным иском. Не говоря уж о том, что неизвестно, кому принадлежит эта цыганка. И последнее: искать лаéши, неоседлых цыган «на откупе» — занятие вообще, если и не бессмысленное, то весьма трудное… Но Люсьен выглядел таким растерянным и беззащитным, что Натан всё же спросил у него:

— Извините, а насколько важен сей вопрос? Может, та особа или ее близкие вам угрожали?

Похоже, нет… Но Шардоне не решался сказать об этом прямо, опасаясь, что тогда Горлису будет проще отказать.

Натан почувствовал, как он, уже собравшийся и одетый, начинает покрываться потом. Так, нужно либо раздеваться, либо уходить. Лучше бы второе.

— Дорогой де Шардоне, ныне мне нужно идти. Но, если позволите, я еще подумаю над вашим предложением, — и, обменявшись с Люсьеном прощальными кивками, вышел во двор.

* * *

Сначала Горлис заехал на базар за гостинцами для Кочубеевой семьи. Удивительно, но сегодня его вез Яшка-ямщик, тот самый, что десятилетие назад отвозил в тюрьму. По старой памяти Яшка помог сначала загрузить гостинцы в карету (уже не двуколку, как было когда-то), а по приезде выгрузил всё да еще и донес до самой хаты. По дороге Натан подумал, что как раз к Кочубеям будет удобно обратиться с просьбой Люсьена поискать цыганку. Кажется, отец Степана — Андрей, учился в старой молдавской столице Яссах (чуть ли не в Академии Домняска[23]). Так что у него должны быть хорошие связи среди молдаван, причем по обе стороны Прута (как их разделила Россия, отхватившая половину княжества).

Новый хутор Степана Кочубея и его семьи располагался совсем недалеко от старого, общего с сестрой Ярыной и братом Васылём. Женившись, Степан остепенился, но не растолстел, как многие. С шустрыми детьми-погодками быстро жирок растрясешь. Что до хозяйства, то он специализировался на тутовых червях, свежих в сезон овощах и фруктах (многие господа любят, когда только-только с сада-огорода). А также завел большой горластый курятник. Наследуя английской моде Воронцова, теперь многие потребляли яйца на завтрак. Да и куриный помет, не слишком жгучий, хорошо раскупался на удобрения. Васыль тоже женился, но дитё имел пока лишь одно. В хозяйстве же он занимался гужевыми работами. Сестра их Ярына уехала из Одессы под Херсон — вышла замуж за справного казака из бывшей Олешковской сечи с красивой евангельской фамилией Луки.

Хозяева радушно открыли двери, вновь пожурив, что Танеля опять пришел без своей голосистой суженой. Увидев же гостинцы, стали бідкатись, что же гость-столько-накупил-в-дом-когда-всё-есть-зря-только-гроші-тратил. И лишь дети без церемоний схватили пару сладких гостинцев и начали их есть, не слушая строгих замечаний, что до обеда нельзя. Детей назвали Мыколкой, в честь Степанова деда, и Улей, в честь Степановой тещи. Вот тут, пожалуй, нужно рассказать и о жене Степана — Надежде Покловской.

Степан звал ее только по-украински — Надійкою. Или же, когда бывал в настроении более патетическом — «моя Надія». Отношения их виделись трогательными, и смотреть на них было радостно. Взаимная любовь чувствовалась в каждом жесте, взгляде. А если случались прилюдные ссоры, то они были бурными и быстропроходящими, как майская гроза. Видимо, оттого не казались вполне серьезными. Так, просто некая смена сцен и декораций в жизненной пьесе, дабы не заскучать.

С приходом Надії к власти на кухне меню в этом доме несколько изменилось. Появился привкус лесных краев, западных губерний, откуда происходило семейство Покловских. Кочубей, конечно, периодически бунтовал, показывал, как правильно готовить хаджибейский борщ на тарани («От Ярина це вміла!») или казацкий кулеш. Надежда сильно не спорила, старалась перенять какие-то южные рецепты. Но праздники своей кухни не прекращала. Вот и сегодня было именно таке свято. Поэтому вместо борща — грибной суп, пахнущий, кажется, самим птичьим пением и стрекотаньем в деревьях (откуда Надія взяла грибы, бог весть — должно быть, отец привез из недавней инспекции). Ну а на все остальные ожидания отвечали — и достойно — плесканы, тонкие лепешки из гречишной муки, жаренные на масле до хрусткой корочки. А к ним подавалось пять татарских пиалок с разным покрытием для лепешек — мелко нарубленными смаженою куркою, печеною рибкою з цибулею да тремя видами варений.

Натан уплетал за обе щеки, нахваливая хозяйку, мол, откуда такая нашлась для его лучшего друга? На самом деле Натан в общих чертах знал, что отец Степановой жены, Сильвестр Романович, ранее работал по почтовой части. Однако история появления семейства Покловских в Одессе, рассказанная сегодня в развернутом виде, оказалось преинтересной.

Как-то граф Ланжерон на излете своей генерал-губернаторской карьеры и по дороге в Петербург сильно обозлился на нерадивого смотрителя пятой от Одессы почтовой станции. А прибыв в Петербург, он встретился с давним знакомым Варфоломеем Гижицким, бывшим в то время Волынским губернатором. На каком-то приеме Александр Федорович и Варфоломей Каэтанович разговорились. Ланжерон получил душевную просьбу передать приветы одесским Гижицким, детям недавно почившего Игнатия Ивановича. В свою очередь, чтобы позабавить гостя — под бургундское, — граф поделился свежей «почтовой» историей, выставив ее в смешном виде. Но Гижицкий в ответ не на шутку расхвастался, дескать, в его-то губернии станционные смотрители — один другого краше. Тогда Ланжерон заявил, что не станет передавать никаких приветов одесским Гижицким, ежели Варфоломей Каэтанович не поделится с ним станционным смотрителем. И не нужно отдавать лучшего, пусть даст хотя бы одного из лучших — так сказать, ха-ха, на расплод. Гижицкий же заявил, что шляхетский гонор полумер не приемлет — и он договорится о переезде к своему другу лучшего станционного смотрителя его губернии!

Так отец Надежды с семейством оказался под Одессой. А вскоре Покловского перевели с повышением на Одесскую почту. Когда же в 1827 году создавались линии экспресс-почты Одесса — Петербург, Броды — Петербург и Одесса — Броды, то Сильвестра Романовича поставили руководителем обеих одесских линии, отчего он часто колесил по ним с инспекционными поездками.

* * *

Отобедав, мужчины ушли в Степанов кабинет, оставив Надії и ее помощнице занятия по хозяйству. Да, многое изменилось в доме Степана. И жена — панночка. И одежду носил уже господскую. Даже кабинет свой заимел, как пан настоящий.

Когда они остались наедине, Натан поведал о вызове к Воронцову, о пожелании, чтобы он занялся графской библиотекой, значительная часть которой должна будет стать городским достоянием. И о странном требовании прекратить сотрудничество с иностранными консульствами в Одессе. Вот уж, кажется, всё рассказал и замолчал — в ожидании ответного рассказа. Но вместо этого установилась тишина.

— Степко!

— Що?

— А ты мне ничего рассказать не хочешь?

— Та ну… Оно, конечно, можно. Але ж нема чого.

— Как это «нема чого»?! Что-то я раньше нечасто видал тебя у генерал-губернатора. Точней — ни разу!

— Ну а тепер побачив. І що з того?

— Что за тайны? Мы же с тобой всегда всё вместе судили-решали, — сказал Горлис, уже с долей возмущения.

— Та які там тайны! Про курячі яйця домовлявся и битую курку. Воронцов думает, что они самые полезные. После овса, конечно.

— И с Туманским тоже про «курячі яйця» говорили? — спросил Натан, совсем уж нервно.

Тут по лицу Степана прошло нечто вроде быстрой судороги. Но он взял себя в руки:

— Да, ровно так! И еще про битых курок с Туманским договаривались.

— Что за дурные шутки?

— Какие есть, Танелю-розумник. Не все ж так глыбоко мыслят.

— Ну, знаешь!..

Натан порывисто встал, уронив стул, и выскочил из кабинета. Следом вышел Кочубей. Надія, с делами уже управившаяся и помощницу отпустившая, играла с детьми. Увидев Натана с перекошенным лицом, она и сама изменилась во взгляде.

А у Горлиса и руки тряслись — он был в бешенстве, состоянии для него не частом. Но он принял Степанову молчанку, откровенную ложь, сдобренную злой иронией, за почти что предательство. Натан привык к подобному поведению других людей, включая Дрымова. Но Степан… Степан… После всего ими пережитого и пройденного!

Гость начал порывисто одеваться, стараясь унять дрожь. На языке тем временем вертелось множество слов — тонко язвительных и простенько грубых, но он сдерживался, чтобы не выпустить их наружу. Однако, совсем одевшись, Натан всё же развернулся к неверному другу и попытался сказать:

— Ты!.. Ты!.. — но тут предательски почувствовал, что лицо перекашивается, как у балаганного Петрушки, а еще несколько мгновений — и потекут слезы.

Бросил взгляд на Степана. Но обличье того оставалось всё тем же — уныло-каменным. Тогда посмотрел на Надежду и увидел, что растерянность в ее лике сменилась каким-то другим выражением, коему трудно подобрать определение — узнаванием что ли?.. Иль нет — скорее прозрением.

Натан развернулся и вырвался из дома во двор, продолжая давить слезы по дороге к фортке.

Как быстро, как внезапно и глупо всё сложилось. Казалось бы, ничего особенно плохого не сказано, но ложь, но интонация, но выражение лица! И сам факт выставления спрашивающего идиотом… Не хочется ему больше иметь дел с таким человеком!

Глава 4

Столь сильная и, в общем-то, детская реакция Горлиса на ссору с Кочубеем стала для него самого неприятной неожиданностью. Зрелый, серьезный, самодостаточный человек, практически «академик» по определению Ланжерона, — и на тебе! Почти слезы, почти истерика. Да еще в присутствии посторонних. Ну то есть как… жена, дети Степана — всё же не совсем посторонние. Особенно Надійка. С нежностью, дотоле неведомой, Натан вспомнил ее лицо, обращенное к нему перед уходом, сочувствующие глаза. Хотя нет, слово «сочувствующие» тут, пожалуй, не подходит. Порыв души, выражаемый ими, был много сложней и глубже…

Дома любезная Фина сразу же почувствовала его скверное расположение духа и, услышав краткую версию произошедшего, постаралась развеять грусть своего избранника. Достала один из своих итальянских ликеров, судя по цвету, Amaro, и рюмочки для его вкушения.

— Милый, — сказала Фина. — Что поделать, жизнь бывает горька. Но эта горечь, помноженная на горечь Amaro[24], вместе помогают лучше и наново ощутить радость жизни. Тем более что сегодня Pesce d’aprile[25], хоть и по русскому календарю. Salute[26]!

— Salute! — ответил Натан, и они надпили по небольшому глотку из крошечной рюмки.

За долгие годы жизни и работы в России Фина хорошо освоила русский язык. И он был общим для них с Натаном. Когда-то с Росиной они разговаривали по-французски. Фина тоже прекрасно знала этот язык, но предпочитала на нем не общаться. Она не хотела, чтобы что-то в их нынешней жизни напоминало о той, прошлой, и о тех отношениях. Потому и никаких amore, tesoro, dolce[27], как называла его Росина, тоже не было. Все нежности — только на русском, как будто бы со сменой языка менялись и чувства.

А далее Фина начала изображать в голосах и лицах детали сегодняшней службы в храме — с переглядываниями, перешептываниями и оброненными предметами. По-видимому, многое, если не всё, на ходу выдумывала. А вместо долгой обрисовки деталей или событий пропевала одну-две строки из арий, не только своих и не только женских. Или просто давала удивительные импровизационные колоратуры. В этом маленьком спектакле, даваемом только для него, всё было не только смешно, но и удивительно точно в деталях, гармонично в переходах. И вот настал самый раз-гар представления — Фина показывала, как во время службы у барона Рено, не устающего гордиться своим титулом[28], упала золотая запонка да куда-то закатилась. Это привело к общему оживлению в соседних рядах и помощи в розыске. А padre, не прекращая службы, глазами указывал правильное направление поиска…

Но в сей момент в дом пожаловал частный пристав Дрымов. Вы только не смейтесь, но где-то во глубине души у Натана мелькнуло предположение, что Афанасий как-то узнал про его вселенскую ссору со Степаном и пришел поддержать по-дружески.

Войдя в комнату, полицейский Дрымов козырнул по-военному (армейские любят над этим подшучивать). Эта привычка появилась у него после женитьбы, поскольку вдова, которую он повел под венец, происходила из армейской семьи — и отец военный, и муж покойный был офицером.

— Приветствую, господин Горлиж! Бонджорно, синьора Фина!

Эти приветствия также требует некоторого пояснения. В документах полицейского управления местный чиновник, во французском не слишком сильный, записал Горлиса (Gorlis) по аналогии с Парижем (Paris) — Горлиж. Вот и Дрымов в своем именовании строго следовал документу. Неслучайно и второе обращение. Женившись, Дрымов стал захаживать в итальянскую оперу. Не сказать чтобы так уж пристрастился, русские песни да поэзию Ломоносова по-прежнему ценил выше, однако же кой-какие познания в итальянском языке приобрел. Что и любил показывать.

— Buongiorno[29], Atanasio!

— Здравствуй, друг Дрымов! — Частный пристав несколько удивился такому обращению, но что поделать, Натану сейчас очень уж хотелось назвать кого-то другом. — Как дела? Как Мария Арсеньевна? Как детишки?

— Спасибо. Хорошо. Тинка растет. Потапка бегает.

А вот это был крупный недостаток Дрымова и повод для семейных ссор — он, конечно, любил пасынка Прошку, но часто ошибался, называя его Потапкой. Была сделана семейная попытка устранить это недоразумение, произведя на свет чаемого Потапку. Но, увы, с первого захода получилась лишь Алевтина Афанасьевна. Впрочем, и ее отец обожал.

— Выпьешь ли с нами ликеру, Афанасий?

— Хм-м… Оно, конечно… Но не теперь. Правильно ли я понимаю, господин Горлиж, что негоциант Абросимов — для тебя человек не чужой? И ты, как бы это сказать, его душеприказчик?

Натан переглянулся с Финой. Никанор Абросимов — известный одесский застройщик и купец дворянского, однако, происхождения. В прошлые годы у него были, и довольно долго, особые отношения с Серафиной Фальяцци. Потом они расстались, спокойно — без ссор и сцен, сохранив приятельские и даже доверительные отношения.

— Да, всё верно — я и есть душеприказчик Никанора Никифоровича Абросимова.

Надо сказать, в последние годы Абросимов сильно изменился. Испытывая проблемы со здоровьем, стал раздражителен, рассорился со многими близкими людьми, в частности с видным чиновником Вязьмитеновым, служившим ранее в Одессе, да потом переехавшим с повышением в центральные губернии. Будучи в таком состоянии, Абросимов решил привести в порядок свои дела. Однако, став подозрительным, он никому не доверял, в особенности местным делопроизводителям и чиновникам. И ему показалось, что нынешний возлюбленный бывшей его Фины, имеющий в Одессе хорошую репутацию, — лучший из всех вариантов в качестве душеприказчика по завещанию.

— Видишь ли, Горлиж, дело в том, что миллионщик Абросимов сей час найден мертвым, я бы сказал, убитым. Так что пришло время нам поработать. Казенные дрожки ждут.

Фина ойкнула, всплеснув руками несколько театрально, что для актрисы естественно и отнюдь не свидетельствует о неискренности. Горлис же подумал: «Ну вот, как начался день с неприятностей, так и продолжается. И никакой сладко-горький Amaro не поможет».

* * *

Абросимов жил на Итальянской улице, в собственном просторном доме между Почтовой и Еврейской улицами. Натан не раз бывал здесь, когда занимался подготовкой документов по завещанию. И прислугу хорошо знал. Она была в количестве минимально необходимом для приличного человека: дворецкий, отвечавший и за всё хозяйственное обустройство дома, его помощник для физических внутренних работ по дому — печных и ремонтных; дворник, следивший также, чтобы дом внешне выглядел пристойно; кухарка, уборщица, горничная и двое слуг — один просто лакей, а другой — ему на смену, но еще и с некоторыми медицинскими навыками. Вся прислуга выглядела равно подавленной и угнетенной. Но трудно было определить, что главной причиной тому — грусть по умершему барину или боязнь, как бы сию смерть не навесили на кого-то из них. (Всем было памятно прошлогоднее убийство архитектора Фрополли собственным лакеем.)

Дрымов с Горлисом зашли в спальню Абросимова, более холодную, чем иные комнаты, поскольку здесь одна створка большого окна, выходившего во двор, так и оставалась приоткрытою. Взору их предстала такая картина: Абросимов лежал в своей кровати с запрокинутой головой, широко открытым ртом. Пальцы рук его, скрюченные и напряженные, вцепились в простыню под ним. При этом дверь в комнату оказалась выбитой. Прислуга объяснила, что хозяин закрыл ее и на стук долго не отвечал. Так что пришлось взламывать, когда время подошло к обеду. Почему так поздно спохватились? В последние годы барин завел привычку запираться изнутри и запрещать его беспокоить, пока сам не позовет.

Получив самые общие пояснения, Горлис далее попросил Дрымова и двух подошедших на помощь нижних полицейских чинов развести всех по отдельным комнатам, дабы никто более друг с другом не общался. И стал разговаривать с каждым по отдельности, как учил его когда-то парижский наставник Эжен Видок. Это заняло много времени, потому что люди опасались отвечать откровенно и полно, боясь, чтоб это им не навредило. Но и не отпирались, когда Горлис ставил вопросы просто и понятно. Так что какие-то ответы всё ж были получены.

Перед тем как опрашивать всех, Горлис с Дрымовым также узнал, кто где в этом доме живет и ночует. Итак, спальня самого Абросимова была на втором этаже в торце, с большим окном во двор. Дворецкий жил в отдельной комнатке под парадной лестницей. Дворник и печник-ремонтник делили на двоих одну общую комнату на первом этаже. Неподалеку располагалась комната для женской прислуги — уборщицы и кухарки. На втором этаже небольшая комната была отведена для горничной и лакея — мужа и жены. Специально для второго лакея с санитарной нагрузкой выделили комнатушку с маленьким окном — из обширной ранее двухоконной туалетной комнаты.

Далее подробно и с элементом нервности выспросив всех, Горлис с Дрымовым получил такую примерно картину. Накануне в субботу всё было ладно, барин чувствовал себя неплохо, иногда даже подначивал домашних. Отужинал в столовой и пошел почивать, взяв на ночь воды и лекарств, выделенных ему по норме вторым лакеем. А дальше в доме состоялось небольшое празднование, не так чтобы совсем тайное, однако для барина не афишируемое. Все собрались на кухне, находившейся на первом этаже, далеко от спальни, чтобы отметить вполголоса «розовую свадьбу» единственной супружеской пары, жившей в доме. Пили немного и вообще не шумели — а вдруг Абросимов проснется и накостыляет (он на руку был тяжел, даром что болел). Отгуляв, всё прибрали и легли спать где-то после полуночи. Последним по дому прошелся печник, убедившийся, что в печке, отапливающей барскую спальню (и туалетную комнату) синие огоньки погасли и можно закрывать заслонку, чтоб тепло не выветрилось. Далее до утра, по общим уверениям, все спали крепко и ничего не слышали.

Исключение составлял второй лакей. Посреди ночи он услышал шевеление за стеной в барской комнате. Опасаясь, что у Абросимова болезненный приступ, хотел зайти к нему в спальню. Но она оказалась закрыта изнутри. Ничего необычного в этом также не было. Но слуга всё же постучал в дверь, спросив, не нужно ль чего? На что получил хорошо знакомый в доме ответ: «Пшел вон!» И отправился по указанному адресу — досыпать на своей узкой лежанке.

Когда поутру Абросимов не вышел из своей комнаты, это тоже не было чем-то неестественным. Он давно уже объединил свою спальню с кабинетом и библиотекой. Поэтому, хандря, мог долго читать или сидеть за рабочим столом. Погода в начале дня стояла тихая, безветренная. А после полудня поднялся ветер. И тогда дворник, прибиравшийся во дворе (но не сильно, этак слегка — чтоб не чрезмерно нагрешить в воскресенье), вдруг заметил, что одна створка окна в спальне настежь открылась. В погоду, еще прохладную, это было необычно. Тогда начали стучать в дверь, звать хозяина. Но он не откликался. Лишь после этого решились выломать дверь — и увидели картину страшноватого вида. Из-за того, что тело барина выглядело столь неприглядно, а также из-за открытого окна заподозрили, что смерть могла быть насильственной, а не естественной (хотя, «Бывает ли смерть естественной?» — задался философским вопросом Горлис, услыхав это). В целом никто из говоривших друг другу не противоречил, что свидетельствовало в пользу правдивости их показаний.

Выслушав всё, Горлис вернулся в спальню и внимательно оглядел ее. Никаких подозрительных деталей или обстоятельств не нашел. Разве что отметил крючки, закрепленные на стене над рабочим столом. Должно быть, для ключей или важных бумаг, кои на них можно наткнуть, дабы не забыть про что-нибудь. Забавная затея, можно будет и себе такое сделать… Выглянул во двор. Высоковато, но не так чтоб угрожающе. Решился на небольшой эксперимент. Вылез наружу и присполз вниз, держась за наличник с внешней стороны одними только руками. Потом оттолкнулся от стены ногами и спрыгнул, пружиня всеми подразделениями тела, чтоб смягчить удар, чему учил его всё тот же Видок. Ничего, не страшно. Пятки, правда, немножко «забил», но не покалечился. И, пройдясь туда-сюда, вроде бы «разошелся».

Но тут мелькнуло предположение! Вновь сказал развести всех по разным комнатам. И у каждого отдельно выспросил, не заметили ли они — может, у кого-то из домочадцев с утра походка оказалась непривычной? Увы, ответ у всех был отрицательным… Тогда еще напоследок уточнил, когда празднично ужинали, не было ли у еды какого-то непривычного привкуса? (Уж больно крепко все спали, может, снотворное кто подсыпал?) И тут — ничего интересного в ответ: обычная еда, хорошая, всё вкусно — местная стряпуха готовить умеет. Также велел взять на анализ таблетки, хранившиеся у «медицинского лакея». И сказал Дрымову, чтобы тот обратился с просьбой к врачам городской больницы — дабы осмотрели и если нужно, то хирургически вскрыли тело на предмет отравления.

Поспрашивал также, где в доме хранятся высокие лестницы и прочные веревки. Ему показали одну из хозяйственных пристроек с навесным замком. Ключи от него — у помощника дворецкого. Тот побожился, что дня три не открывал. Похоже, не врет — замок был слегка запыленным.

Вот и всё… Натан попрощался с Афанасием, сказав, что зайдет завтра, а пока-де ему нужно хорошо раздумать по сему делу. Хотя и без того чутье, опыт и вид покойного подсказывали, что Абросимов был убит. Но кому и зачем понадобился такой бессмысленный поступок — порешить тяжелобольного человека, наследники которого живут далеко, а завещание известно лишь самому узкому кругу людей (в честности двух подписывавших его свидетелей Горлис не сомневался, как и в себе самом)?

Когда вернулся домой, уже стемнело. Фина на представлении, а он уж второй день кряду к ней на спектакль не попадает. Сел за рабочий стол, записав на отдельные листки все имевшиеся сведения. Попробовал раскладывать их пасьянсами. Но не больно получалось.

Почитал на ночь дневники Гердера[30]. Книга, давным-давно купленная в Риге да странным образом до сих пор обойденная вниманием. И лег спать, не дожидаясь Фины. Утро вечера мудренее, как говорят русские. А умствования всякого народа ценны и неповторимы, как считал Гердер.

Глава 5

Проснулся рано, разнеженный, в теплых объятиях Фины. Тихонечко встал, оделся и прошел в свой кабинет, прикрыв дверь. Выспался, голова свежая, хорошее утреннее настроение. Вот теперь, пожалуй, можно заняться делом.

Натан начал перебирать пометки после похода в дом на Итальянской улице. Рассортировал их, сложил в логическом порядке. И вдруг остановился. А правильно ли он делает, рассматривая эту историю в отрыве от всего остального? За два дня случилось столь много непонятного и заслуживающего внимания. Нужно всё вместе обдумать.

Итак — первое. Его вызвал генерал-губернатор Воронцов и дал поручение заняться ревизией своей огромной библиотеки, полностью освободив от написания еженедельных записок, освещающих текущую политику на основе пресс-сообщений. При том — ему запрещено писать такие же доклады для Австрийского и Французского консульств в Одессе. Что бы это могло значить?

Экий сразу серьезный глобальный вопрос себе выдвинул!.. Натан встал, походил по комнате и с размаху сел в кресло, пораженный озарившей его догадкой. Это может означать только одно: видимо, совсем скоро, счет идет уже на недели, Россия объявит войну Турции. Говорят об этом давно, многие и ждать перестали. Но теперь, видать, время наступило, и это сразу всё объясняет. Понятно, почему Горлису отменена аналитическая работа для воронцовской канцелярии. Для русских, собирающихся начать войну, такая аналитика теряет всякий смысл: пушки — главный довод императоров. Ясно и почему велено отказывать в подобной работе для иностранных консульств. Подобные доклады, да еще с учетом настроений, царящих в главном прифронтовом городе, превращаются в некое подобие шпионажа. По сути, в настоящий шпионаж, только легитимированный дипломатическою службой. И ежели Россия таки объявит войну Турции, то подобные доклады имели бы не равноценное значение для Франции и Австрии. Французы участвовали в Наваринском разгроме турецко-египетского флота и более того — высадили свои войска в Греции для помощи восставшим. К тому ж Франция далеко… Совсем другое дело — Австрия. Она рядом!

Так, где тут карта? Натан полез в книжный шкаф за атласом. И раскрыл его на развороте, изображающем юго-восточную Европу, места, где он сейчас находится. Вперился в карту. Да, при начале войны русская армия сразу же захватит румынские княжества — Валахию и остатки Молдовы. Но Вена, насколько успел заметить Горлис при подготовке еженедельных отчетов, очень недовольна российской активностью на Балканах. Кто знает, она может и в тыл ударить, что сделает положение русской армии очень сложным. Так что основной мишенью воспрещения, наложенного Воронцовым, является Австрийское консульство. А Франция попала под запрет за компанию, «для симметрии». («Симметрично» — вообще любимый термин русских дипломатов, особенно в тех случаях, когда они делают что-то явно непропорциональное.) Кстати, по завершении размышлений нужно будет первым делом отправиться в консульства — попрощаться, ну и забрать гонорар за прошедшую неделю.

К каким еще последствиям приведет начало военных действий? Судоходное сообщение Черным морем ухудшится, что осложнит прибытие товаров и почты морским путем. Ха! Война же объясняет и недавнее обустройство сухопутной экспресс-почты Броды — Петербург. Во время брани для сообщения с Веной и соседними с нею германскими государствами сия быстрая почта станет чрезвычайно важною.

А вот у линии Одесса — Петербург функция предполагается еще более ответственная. Будут открыты два фронта разом. Две империи, Всероссийская и Османская, вновь войдут в контакт на северных Балканах и южном Кавказе. Причем первый фронт — более важный, решающий. Потому что от Измаила до Стамбула не так далеко, как от Кутаиса. И Балканские горы не выглядят непроходимыми… Всё это вместе означает, что Одесса станет крупнейшим прифронтовым городом. Посему и нужно наискорейшее сообщение отсюда до столицы!

Еще какая-то мыслишка роилась в голове, всё не собравшись во что-то цельное. Вот, вспомнил! Это слухи о том, что император с семьей собирается на отдых в Одессу. Слова про отдых, конечно же, лишь прикрытие. На самом деле он приедет сюда руководить военными действиями.

Натан возбужденно ходил по комнате. Хотелось одновременно кричать, петь и танцевать — от гордости за свою проницательность. Одно обидно — никто не знает о его триумфе. И ведь никому не расскажешь. Если окажется правдой, русские жандармы крепко займутся — этак и на каторгу угодить можно. Кстати, кто тут у них в Одессе главный? Кажется, штаб-офицер Третьего отделения по южным губерниям Лабазнов-Шервуд. Да, ну и у ловца шпионов Достанича теперь работы побольше будет, оттого он и стал ходить на «столование», чтобы больше быть в курсе городских сплетен.

Как всё складно выходит! И ведь Кочубею не расскажешь, хотя хотелось бы… Ну что, Степан, утёрся? Можешь играть в молчанку дальше, сколько духу хватит. А Натан Горлис и без тебя, одною силой острого ума дознался, что происходит!.. (Но удивительное дело — обращаясь мысленно к Степану, Натан почему-то представлял лицо его Надежды и ее последний растревоженный взгляд. Нет, всё — забыли. Нужно дальше о деле думать.)

Ввиду предстоящей скорой войны появление Степана Кочубея, отпрыска авторитетной в здешних краях казацкой семьи, в доме генерал-губернатора не выглядело уже так загадочно. Вопросом оставался только конкретный повод, по какому к нему обратились. Казачьи мятежи давно подавлены с показательною жестокостью. Военные поселения худо-бедно, но свои задачи решают. Полки из бывших казаков строятся по единым унифицированным правилам. Что ж такое важное может быть, что Кочубея позвали к Воронцову да вели с ним разговоры в потайной комнате?

Натан запустил обе пятерни в свои кудри да потряс их, будто этим можно усилить или ускорить работу мозга. Думай! Думай! Думай! Кого он заметил в той комнате — Василия Туманского из дипломатического департамента канцелярии. Но в комнате, откуда выглянул Степан, еще были люди. Вероятно — из военного ведомства. Возможно — из хозяйственных, мобилизационных служб, инвалидских рот… А может, Степана и не одного, а с его отцом Андреем, хотят взять в поход? Они давно в здешних краях, знают многое о природе, обычаях, на местных языках разговаривают. Да — такое предположение выглядит весьма логичным…

Идем далее. Что еще было из странностей на неделе?

Просьба де Шардоне помочь с поиском цыганки, угрожавшей ему. Странное обращение — и почему только сейчас? Надо было искать тогда сразу же, по горячим следам, а что уж теперь, спустя месяцы. Возможно, конечно, что Люсьену поступили некие новые угрозы, но он просто не хочет о них говорить по какой-то причине. И в связи с этим появляется интересный вопрос: а что известно в Одессе о самом Люсьене де Шардоне? Он говорит, что якобы ученик великого Леонарда, причем с малолетства. И старожилы действительно вспоминают некоего светлокудрого мальчишку при Мастере. Но Трините утверждает, что сие ложь, вроде как тот мальчик умер в чумной год, а значит, Люсьен — самозванец… Хотя, в любом случае — большой талант, тут Трините, конечно, не прав, обзывая его бездарностью. (Что поделаешь, зависть.)

Может, поговорить с Трините об этой истории?.. Нет, пожалуй, бессмысленно — всё, что знал и хотел, он уже рассказал, причем всем. Тогда нужно еще поговорить с самим Люсьеном, если хочет нечто узнать, то пускай и сам скажет хоть немного больше. Но даже если Шардоне что-то еще изречет, то какие у Горлиса есть возможности для поиска цыганки? Теперь, после ссоры со Степаном, почти никаких.

За одним исключением — и это сильная греческая община города, с которой у Натана оставались контакты (хотя он и был зол на нее из-за погрома, устроенного одесским евреям в 1821 году, в самом начале войны за независимость; к счастью, его удалось быстро остановить). Да, какие-то греки уехали воевать в Грецию, но многие остались, и в их руках — большие дела, как законные, так и незаконные, включая контрабанду. А учитывая разъездную жизнь цыган-лаеши, удобную для перепродажи, греки должны иметь с ними какие-то контакты. Вот только Спиро нету…

Да, некогда грозный предводитель преступного мира Одессы, с которым Горлис и Кочубей когда-то имели честь встречаться, отбыл на войну за освобождение Родины. И там вновь — один из самых отчаянных каперов, не дающих проходу флоту османов. Спиро уехал, но богатый купец Платон Ставраки, в молодости, говорят, воевавший под его началом, остался. С ним Горлис знаком получше. Вот у него и можно будет спросить о цыганке, досаждающей Шардоне. Только нужно будет подумать, как это сделать, чтобы не оказаться в слишком большом долгу. Ставраки хитер, с ним следует быть крайне осторожным.

Натан остановился в своих размышлениях и подумал, как далеко отстоят разные его части — одно от другого, другое от третьего, третье от первого… Трудно представить, что они могут быть связаны. Но кто знает…

Что ж, пора развернуться и к делу Абросимова. В пересказе прислуги миллионщика, всех восьми человек, произошедшее складывается ладно, без противоречий. Вряд ли можно сговориться так ловко.

Теперь обратимся к умершему, вероятно, убитому. Впрочем, нельзя исключать и версию, что негоциант умер сам. О том, что он болеет, знали все, но чем и как — немногие. У Никанора Никифоровича были больные легкие. Он лечился у разных врачей — в Одессе, Москве, Петербурге. Также периодически ездил к некой древней старушке-целительнице, кажется, цыганке, обитающей под Кишиневом. Когда ж она умерла, Абросимов, не застав ее, долго не думая, махнул через Черновицкий уезд Австрии к европейским светилам — в Вену, Мюнхен, Цюрих. Все врачи, у которых он наблюдался, сказали примерно одно — что совсем вылечить не смогут, но могут, насколько возможно, продлить его дни в сём мире. С такими словами и с лекарствами он вернулся в Одессу и начал приводить в порядок свои земные дела. Распродал всю собственность, кроме дома на Итальянской, а сложившуюся в итоге сумму — очень крупный капитал в полтора миллиона! — положил в Государственный Коммерческий Банк Российской империи, отделение которого как раз недавно открылось в Одессе. Далее просто жил с капитала, стараясь вести здоровый образ жизни, то есть хорошо укутывать грудь в холодное время года. И обязательно выезжать в цветущую степь в конце весны да к морскому прибою летом. Ну и принимал пилюли разные.

Итак, мог ли Абросимов посреди ночи заняться какими-то своими делами, для чего закрыл дверь на ключ? Мог. А что-то уронить, произведя шум, и потом крикнуть лакею обычное «Пшел вон»? Конечно. Также могло потом наступить резкое ухудшение состояния, из-за чего Никанор Никифорович открыл окно в надежде, что от свежего воздуха станет лучше. Да не стало — так и скончался… Такая цепочка событий не выглядит невозможной. Но… больно уж странным глядится столь неожиданное и стремительное ухудшение здоровья.

Более вероятным кажется всё ж иное. В спальню к Абросимову пробрался злоумышленник. Купец — человек, несмотря на болезнь, всё же довольно сильный, при удушении его подушкой оказал сопротивление, отчего возник шум. Лакей проснулся и постучался. Тогда злоумышленник, удачно сымитировав голос, крикнул: «Пшел вон!» Когда же слуга удалился и вновь заснул, выпрыгнул в окно — и был таков. Если ж всё было так, то преступник, судя по ругательной фразе, хорошо знал покойного, его голос, интонацию, повадки. И значит, это не случайный человек, не просто оконный воришка. Тогда другой вопрос: откуда сей гипотетический преступник — из домашних ли слуг или из иных людей? Прислуга у Абросимова трусовата, тяжело поверить, что убийца — из нее.

Все восьмеро говорят, что никого постороннего на праздновании юбилея свадьбы не было. Поверим им (ежели б кто-то был, его бы с радостью сдали). Вот во время празднования все восьмеро собрались на кухне, да еще, пожалуй, и дверь закрыли, чтобы звуки до хозяина не доносились. И тогда хоть через черный ход, хоть через центральный, кто-то мог пробраться да где-то спрятаться, пока все уснут.

Но нельзя совсем уж отбрасывать и версию, что злоумышленник — кто-то из домашних. Любой из прислуги, кроме женщин. Кухарка, горничная, уборщица, как успел заметить из разговора с ними Натан, имеют довольно высокие голоса. Вряд ли бы им удалось так удачно сымитировать низкий сиплый возглас Абросимова.

Глава 6

И далее неделя, начавшаяся 2 апреля, оказалась безумной, как женитьба Фигаро. Более всего сие относится к традиционно тяжелому дню — понедельнику.

Натан пошел прежде всего к Дрымову, чтобы поделиться с ним своими рассуждениями по поводу смерти Абросимова. Конечно, лучше бы обсудить всё с Кочубеем, как раньше это делал. Но что уж, раз так сложилось… Афанасий нашел размышления господина Горлижа весьма дельными, со своей же стороны новостей пока не имел. Врачи и медики только приступили к рассмотрению просьб по исследованию тела Абросимова. Напоследок частный пристав рассказал об участившихся в Одессе случаях воровства посредством проникновения в жилища через окна. И это не обязательно касается истории с Абросимовым, однако же на размышления наводит.

Потом Натан отправился на почту и согласно установленным правилам отправил заказные письма шести наследникам — одному в Москву, одной в Петербург, двоим — в Смоленскую губернию (ясное дело, в Вязьму, родовой город Абросимовых и Вязьмитеновых). И еще по одному извещению в юго-восточные губернии — Кавказскую и Астраханскую. В письмах извещалось, что оглашение завещания состоится в Одессе 14 мая, то бишь, как завещал Н. Н. Абросимов, в первый же рабочий день по прошествии шести недель после его кончины. Состоится сие событие на Итальянской улице Одессы в доме означенного завещателя, ныне покойного («о местонахождении можно справиться в Городской почте, что на углу Екатерининской и Почтовой»). От себя Горлис, будучи душеприказчиком, добавлял, что если у кого имеются другие варианты завещаний, то весьма желательно огласить их там же тогда же. Что упростит дело. В противном случае иные завещания, ежели таковые найдутся, будут приниматься только через судебные тяжбы. В каждый конверт вкладывался именной вексель, в котором содержалась сумма необходимая для проезда (вместе с ночевкой и питанием) из мест получения письма.

Имелось также уточнение, что если кто по каким причинам приехать не сможет, то его часть завещания будет ждать в любом отделении Государственного Коммерческого Банка, которое наследник назовет в ответном письме, заверенном начальником почты. Последнее было особенно актуально для адресатов, проживающих в более диких и труднодоступных местах, селениях Астраханской губернии и Кавказской области (спасибо служащему почты, поправил — оная уже не губерния, а именно область).

Понятно же, что выделенный срок в шесть недель — был довольно сложным для того, чтоб его выполнить и прибыть в Одессу. Пока письмо найдет адресата, не всегда живущего в губернском центре, пока тот уладит дела да соберется в дорогу, пока доедет… Но деньги на проезд всё равно выделялись всем, безо всяких условий. Поэтому рачительным и не слишком сентиментальным адресатам, притом доверяющим институту душеприказничества, разумней было никуда не ехать, сэкономивши для себя еще и суммы, предоставленные им на дорогу.

Отдельное и совсем уж печальное письмо отправлено было в Москву чиновнику по особым поручениям, ранее работавшему в Одессе, Евгению Вязьмитенову, и супруге его Анастасии, в девичестве Абросимовой (Натан хорошо знал их по «делу дворянина из Рыбных лавок»). Они уважительно извещались о том, что их близкий родственник, не имея противу них зла, тем не менее в наследство им ничего не оставил.

Да! И еще одна важнейшая деталь, уж не знаю, можно ли ее раскрывать — всё же завещание штука секретная, до оглашения — не для посторонних ушей и глаз… Да ладно уж — вы ведь никому не скажете? Одним словом, среди получателей наследства была и девица Серафина Фальяцци. При этом Горлис, по настоянию Никанора Никифоровича, подробностей ей не раскрывал. И до 14 мая, можете быть уверены, не скажет. Лишь дома положит на туалетный столик в ее будуаре запечатанный конверт со стандартным, как у всех, приглашением на оглашение завещания. Когда ж она, прочитав сие, спросит комментариев, Натан с мягкой улыбкой откажется отвечать. Нужно сказать, что Фина на это не обидится, а лишь подумает, что Абросимов правильно выбрал душеприказчика, и станет относиться к любимому с еще большим уважением.

* * *

Не преминул наш герой зайти и в консульства, известить работодателей о прекращении сотрудничества. Давний знакомый Горлиса, французский консул Андре-Адольф Шалле, всё еще был в дальнем отъезде по служебным делам. А его помощник, начальник канцелярии Жан-Франсуа Сорон, относился к Натану и исполняемой им работе более чем прохладно, потому уход принял равнодушно.

Интересней оказалось в Австрийском консульстве. Самуил фон Том, узнав в чем дело, позвал начальника канцелярии Пауля Фогеля. И они с большим благожелательным интересом вместе выслушали господина Горлица (так, на немецкий манер, звали Натана в цесарском учреждении). Вот тут Горлису приходилось говорить аккуратно, взвешенно, дабы не стать причиною дипломатического скандала или не вызвать жандармских подозрений в разглашении секретной информации. Но и фон Том не первое десятилетие занимал свою должность, потому в выражениях вполне корректных, но неумолимых подвел Натана к главному в сей ситуации:

— Да, крайне печально терять столько ценного и проверенного в деле работника. Думаю, и господин Фогель это подтвердит.

Старина Пауль прочувствованно кивнул головой, кроме служебных отношений его с Натаном связывала общая любовь к литературе, особенно немецкой.

— Хочется верить, что и вы уходите от нас не без грусти. Но, видимо, есть веские причины?

— Есть, — постарался быть кратким Горлис.

— Дело с доходным домом, должно быть, расширяете?

Горлис в ответ неопределенно пожал плечами. Не хотелось врать впрямую и совсем уж очевидно. Ему, имевшему в Австрии трех сестер и Карину, возможно, еще нужна будет помощь от фон Тома.

— Не совсем. Тут другое дело подоспело. Известный одесский негоциант Никанор Абросимов умер. А я — душеприказчик.

— Слыхал, слыхал. Увы… Знавал его. Скорблю… Но ведь это разовая история. Насколько я знаю, института нотариусов в России еще не завели?

Да, австрийский консул так просто и чтобы без ответа, но и без ссоры, не отпустит. О чем же можно сказать в такой ситуации? Со вторника Горлис начнет работать с воронцовской библиотекой. И конечно же, в одесском высшем свете, в каковой издавна погружен фон Том, это не будет секретом. Так что если австриец узнает сию новость не завтра, а уже сегодня, большого ущерба внешняя политика Российской империи не понесет. Не говоря уж о том, что и начальник международного отдела Павел Марини со дня на день придет с официальным извещением насчет такого ценного работника, как Натаниэль Горли.

— Конечно же, вы правы, уважаемый фон Том. У меня появилась работа ответственная, долгая и близкая сердцу. Вы же знаете мою любовь к книгам. — На этих словах Натан учтиво кивнул начальнику канцелярии, старина Фогель ответил ему таким же кивком. — А его сиятельство граф Воронцов предложил мне — в общественных интересах — провести полнейшую ревизию и опись его богатой библиотеки.

— Что вы говорите! Значит, сам генерал-губернатор лично занялся обустройством вашей службы, отвадив от нашего консульства. О да, это весьма интересно!.. Я хотел сказать — очень интересная работа для увлеченного книгами человека.

Фон Том чрезвычайно оживился. Чувствовалось, что это он еще сдерживает свое возбуждение. Горлис был уверен, что сразу же после его ухода консул сядет за письмо в Вену, в каковом изложит россыпь фактов, сумма которых засвидетельствует скорое начало войны. И запрет на работу в австрийском консульстве, наложенный на скромного чиновника, будет в этом докладе ключевым аргументом.

Но видит бог, не Горлис в этом виноват. Не исключено, что Воронцовым все именно так и планировалось.

* * *

Однако во вторник, придя к генерал-губернатору, спрашивать об этом Натан не стал. Воронцов рассказал о темпах семейного переезда из дома Фундуклея во Дворец на Бульваре. Принцип был такой, что все книги пока остаются на Херсонской улице. Паковаться же и перевозиться они будут по мере того, как Натан их обработает, то есть учтет, классифицирует и внесет в общий список. Воронцов и Горлис вместе разработали систему кодирования и шифрования книг и ящиков, в кои те будут упакованы. Натан еще раз убедился в крепкой деловой административной хватке Воронцова. И, как ему показалось, начальника в ходе рабочего обсуждения он тоже не разочаровал.

Внимание Горлиса привлекла книжица «Собрание стихотворений для чтения в солдатских школах отдельного Российского корпуса во Франции», имевшаяся в полудюжине экземпляров. Увидев, что открывается она стихотворением Ломоносова, гость изъявил желание выкупить одну. Такое предложение оказалось лестным для Михаила Семеновича, из чего стало понятно, что он принимал личное участие в составлении сборника.

— Оставьте. Я могу подарить. Это для вас? — В том, как ставился вопрос, ощущался элемент тревожного творческого самолюбия, чувства, которому подвластны даже такие суховатые высокопоставленные люди, как генерал-губернатор.

— У меня уж есть подобная антология. Сие ж хотел подарить доброму знакомому, частному приставу I части города Афанасию Дрымову.

— Экая в Одессе полиция поэтическая, — усмехнулся Воронцов и не отказал в просьбе подписать подарок: «Верному Афанасию Сосипатровичу».

Всю среду, четверг и пятницу Натану пришлось преизрядно потрудиться с библиотекой, чтоб получить представление об объеме работы, ее особенностях. Да и просто показать свое рвение начальству, что никогда лишним не бывает.

* * *

В пятницу вечером и в субботу утром пришло вдохновение сотворить изрядно подзабытую шаббатную молитву. И в ней Горлис, к сему времени настроенный на книжный лад, вдруг ощутил себя героем некой повести — испанским евреем, прячущимся от инквизиции. Нет, ну понятно, что его обстоятельства совсем иные, нежели кастильские. Но всё же прозрачная аналогия имелась. Также, подобно тайным испанским иудеям, ему приходилось грешить регулярной субботней работой. Оставалось только верить, что наставнический труд — не такой уж большой грех.

Как вы уж знаете, в педагогическом качестве у Горлиса появилось еще одно имя — Натаниэль Николаевич. Ему в принципе не нравилась русская традиция отчеств, он отбивался от сего, как мог. Однако Орлай настоял, что правила и требования в учебном заведении должны быть едины для всех. Тогда Натан и утвердил своим отчеством Николаевич, что также было непростым решением. Горлиса не оставляло ощущение, что, назвавшись так, он в чем-то предает покойного отца Наума, точней сказать — Нахума. Но такова уж тяжкая ноша его народа. Ведь даже в Европе, просвещенной терпимой посленаполеоновской Европе, Натан, сын Наума, Натан Наумович, звучит куда более сомнительно, чем Натаниэль, сын Николя. А что уж говорить о менее терпимой и цивилизованной России.

В связи с уроками в Ришельевском лицее Горлис более всего контактировал с директором Орлаем, преподавшем математику, латинский и немецкий языки. Но много общался и с Никосом Брамжогло, который вел Закон Божий, древнегреческий и французский. Именно Орлай открыл в Одессе Никоса Никандровича (правду сказать — Никандроса Никандросовича, но решено было пожалеть учеников в смысле выговаривания такого имени-отчества и сохранить больше их сил для занятий древнегреческим). Орлай пригласил Брамжогло к себе на работу, чем чрезвычайно гордился. Никос Никандрович имел энциклопедические познания в языках и библейских сюжетах, к тому ж обладал редкостным даром излагать это так, дабы и остальных увлечь за собою. На сём ярком примере Иван Семенович доказывал коллегам и начальству, сколь мудрым было решение российского правительства предоставить преподавание Закона Божьего гражданским лицам, а не священникам.

Брамжогло имел греческое происхождение (хорошо выраженное внешне) и с ужесточением военных действий в родной Греции перебрался в Россию, где мог и далее посвящать себя ученым занятиям. Он был неизменно доброжелателен и приветлив. Вот и сейчас любезно поздравил Горлиса с началом интереснейшей работы в библиотеке и с библиотекой. А также намекнул, что ежели будет нужна какая помощь, консультация, то всегда готов. Что тут скажешь — весьма похвальные единство и взаимовыручка книжных людей.

А в Девичьем училище французскому и немецкому обучала Любовь Виссарионовна, вдова видного российского естествоиспытателя Ранцова. Чрезвычайно милая, она в случае надобности умела явить строгость в преподавании. Главной ее любовью и гордостью был сын Викентий Ранцов. Вика, Викеша, Виконт, Викочка, Вики — любое из этих имен подходило для его описания, а еще лучше — два сразу. Виконт Викочка заканчивал первый год обучений в Императорском Харьковском университете — на отделении врачебных и медицинских наук. И как хвасталась мама, уже заслужил быть отмеченным и получал похвалы от Адриана Блументаля[31], профессора кафедры повивального искусства. Горлис радовался за мать и сына, чувствуя некоторую приобщенность к их успехам. В Лицее он тоже успел поработать с Виконтом Викочкой и также имел лучшие воспоминания о нем.

Но на сей раз визит в обитель знаний имел не только учебные цели. Дело в том, что Абросимов был одним из меценатов двух воспитательных заведений. Потому Горлис счел возможным пригласить людей безупречной репутации, притом российских подданных — Орлая и Ранцову, на роль свидетелей при заверении домашнего завещания Абросимова.

Любовь Виссарионовна, правда, выразила сомнение, а будет ли признано женское свидетельствование за полноценное. Но Горлис, как тайный прогрессист, отметил, что в законах Российской империи пол свидетеля не указан. И если уж женщины могли править Россией едва ли не весь осьмнадцатый век, то уж как-то и завещанием купца Абросимова распорядиться смогут. Посему сейчас Орлай и Ранцова были предупреждены о сроке оглашения документа, коий они свидетельствовали, — 14 мая.

Отдохнуть получилось лишь в воскресенье — 8 апреля Натан отпраздновал с Финою свой день рождения — в ресторации Цезаря Отона. А где ж еще? Не в простенькую же греческую кофейню идти в такой праздник!

* * *

В суете и работах прошла еще неделя, та, что началась 9 апреля. Всё шло своим ходом. Натан много работал, разрываясь между обязанностями душеприказчика, воронцовской библиотекой и домашними делами.

Как-то вечером, когда уж стемнело, заехал Дрымов, рассказал о полученных итогах исследования тела покойного купца. Медики пришли к выводу: отравления не было. Что касается причин смерти — то она наступила от удушья. Однако было ли это результатом внешнего воздействия или же стало следствием внутренних причин, болезней — современная наука сказать не может. Что ж, и на том спасибо.

Натан в свою очередь подарил… точнее сказать, передал Афанасию подарок графа Воронцова. Тот, увидев «Собрание стихотворений для чтения в солдатских школах», да еще с дарственной надписью Михал Семеныча, весьма растрогался. Порадовался и тому, что открывается всё ломоносовским «Преложением псалма 145». И тут же начал цитировать:

Благословен Господь мой Бог,

Мою десницу укрепивый

И персты в брани научивый

Согреть врагов взнесенный рог…

Слушая его, Горлис вновь подумал о том, что соскучился по Степану, с которым рассорился так неожиданно и сильно. Дрымов, конечно, неплохой человек, насколько сие возможно для человека, работающего в российской полиции. А уж после появления в России жандармерии так и вообще можно сказать «чрезвычайно славный малый». Но он никак не может заменить Кочубея в общении. Натан так привык зеркалить свои мысли, предположения и сомнения в приятеле, что отвыкать от этого было трудно. Но обида Горлиса оставалась столь крепкою, что он не мог представить первый шаг к замирению. Всё же Степан не прав, причем явно. Думая об этом, Натан опять начинал сильно злиться.

Но удивительное дело, чем больше он серчал на Кочубея, тем чаще и с большей неаккуратной нежностью ему вспоминалась Надія, Надійка. Как вся, так и частями, ее руки, стан, улыбка, губы, жемчуг зубок. Более всего — глаза, тот непонятный и как бы всё вбирающий в себя взгляд, брошенный на прощанье. Такими воспоминаньями Горлис одновременно наказывал обоих: Степана — за предательство дружбы и себя самого — за то же самое (только поссорился с приятелем, а уж о горячо любимой им жене думает). Также мыслил о том, что крайнею в сём случае оставалась и вовсе безвинная Фина.

Вдруг, когда Афанасий дошел в ломоносовском стихотворении до строк:

И молнией твоей блесни,

Рази от стран гремящих стрелы,

Рассыпь врагов твоих пределы,

Как бурей, плевы разжени…

— за стеной, совсем поблизости, раздались громкие крики: «Воры! Воры!» Дрымов бросил книжку на стол и, звякнув саблей, висевшей на поясе, выбежал во двор. Натан — следом.

Крики исходили от двух, изрядно выпивших унтер-офицеров. Увидев полицейского в зеленом мундире да с саблей, они опешили от такой оперативности (всего-то после двух кратких восклицаний), но честно всё рассказали. Им показалось, что в окна доходного дома Горлиса кто-то лезет, потому и начали орать. Но тут как раз тучи разошлись и стало довольно светло, потому что показалась растущая луна, занимающая уже почти половину диска. Окна горлисовского дома ярко отблескивали, показывая, что никаких оконных воров нет. И куда девался недавний восторженный любитель поэзии? Дрымов, зло поиграв желваками, посоветовал «ундерам» поменьше пить. При этом было совершенно очевидно, что ежели бы перед ним были не представители другого силового ведомства, то без пары зуботычин, а то и поболе, не обошлось бы.

Вернувшись в дом, Дрымов всё же до конца исполнил свой долг. Так и не дочитав Ломоносова, он вместе с Горлисом постучал во все квартиры и комнаты, выходившие на северную сторону, и дождался ответа от выглянувших жильцов: дескать, всё в порядке, грабителей в наличии нет. И только зайдя в гостиную Натана, чтоб забрать подаренный сборник, Афанасий сказал, уже более спокойным тоном:

— Ты ж еще не знаешь, Горлиж, чего я так взорвался. Оконные кражи, вправду, часты стали. Оттого народ и бдит чрезмерно да орет, когда не попадя.

— Да? А я думал, ты это только в связи со смертью Абросимова рассказывал.

— Нет, не только. Сегодня как раз прислали по нашему ведомству записку-разъяснение из Петербурга — в ответ на мое представление. Я описал имеющиеся случаи, а мне привели примеры подобных злоумышлений в прошлые годы из других городов империи. И несколько, я бы сказал, образчиков возможных исполнителей подобных деяний.

— Так этак в разных городах бывает?

— Временами. Когда регулярно и одинаково. Наш случай, говорят, более всего схож с работой некоего то ли Кирилла, то ли Кирюхи, то ли Криуха. По-разному его кличут. Пишут, года три об нем не слыхать было, и вот нате!..

— Как любопытно. Кто б мог быть в Одессе сим Кирюхой Криухом?

— Сам об том думаю. Того и спохватился… Ну, я пошел. Честь имею!

Напоследок Дрымов мастерски щелкнул каблуками начищенных сапог. Вот что значит благотворное влияние супруги — офицерской дочери и вдовы Марии Арсеньевны!

* * *

Но на этом деловая часть дня для Горлиса не закончилась. К нему спустился де Шардоне и, несмотря на то, что Фина из театра еще не вернулась, настоял, чтобы они для разговора прошли из гостиной с дверьми во все стороны в более укромный Натанов кабинет.

Там Люсьен попросил дверь плотней захлопнуть и ставню оконную прикрыть. Разговор начался лишь после этого. Беседовали на французском.

— Господин Горли, так вы обдумали мое предложение? Вы же видите, я вас не беспокоил, оставляя время для размышлений.

— Да, господин де Шардоне. Благодарю. Вы отвели мне довольно времени. И несмотря на большую занятость, я теперь готов к ответу.

— Ваши старания, конечно же, будут вознаграждены. Независимо от итогов! Я верю в вашу честность, — поспешил заметить Люсьен.

— В свою очередь, хочу сказать, что если не будет никаких итогов, то и принять гонорар, даже самый малый, мне будет неловко, — ответил Натан любезностью на любезность.

— Оу, ну не откажете же вы мне в удовольствии бесплатно сделать вам стрижку. Причем как раз в этом кабинете!

И оба искренне рассмеялись. Вот, милейший читатель, это как раз один из примеров стиля общения светлого человека Люсьена. Вроде бы ничего такого нет и острóты особой не прозвучало. Но нужно представлять, кáк это сказано — роскошь интонации, богатство мимики и жестов, сопровождаемые блеском глаз. К тому же надо знать сопутствующие обстоятельства — как Натан не любит стричься (Фина часто чуть ли не за руку водит его в куафёрскую), а также то, что работа Grandmaître на дому — вдвое дороже… И это ведь тоже показатель тонкой шутки, когда на ее пояснение приходится тратить слов намного больше, нежели было сказано.

Атмосфера общения разрядилась и стала непринужденной.

— Дорогой Люсьен, если позволите звать вас так.

— Да, Натаниэль, конечно.

— Не будем делать лишних па. Говорю как есть. Ваша просьба слишком абстрактна. Найти некую цыганку — и более никакой информации… Так чудесно совпало, что как раз в тот миг я был в Académie de coiffure. Но и я, с моей любовью к рисунку и навыком быстрого схватывания черт, совершенно не запомнил той женщины. Просто какой-то туман перед глазами — и всё. Говорят, цыгане обладают навыками суггестивного воздействия.

— Обладают, — ответил Люсьен столь же прямо и однозначно. — Я готов дать вам чуть больше знаний. Правда, пока мне удалось узнать не так уж много.

Натан взялся за бумагу и карандаш Koh-i-Noor (прощальный подарок Австрийского консульства), показав готовность записывать услышанное. Люсьен же продолжил:

— Я знаю ее имя. Тера!

— Терра? — переспросил Горлис, привыкший к латыни.

— Нет с одним «р».

— Уже что-то, — отметил Натан. — Итак, Tera Incognita известна, осталась набросать ее контуры. Можем ли мы попробовать вместе изобразить портрет этой Теры?

— Если позволите, я сам, — сказал Люсьен.

Он взял протянутые карандаш, лист бумаги и с той же божественной легкостью, с какой орудует ножницами, нарисовал портрет цыганки.

Видит бог, Натан не был завистлив, но сейчас глядя на быстрые талантливые руки Люсьена испытал укол… нет, даже не зависти, а скорее ревности. Однако, вглядевшись в работу куафёра, он пришел к выводу о преждевременности первого впечатления. Муза криминального портретирования, благодаря которой начальник парижской полиции Sûreté Эжен Видок согласился иметь дело с Натаном, ему не изменила. Рисунок цыганки, романтический, байронического типа, был хорош, но скорее как артефакт — из него вышла бы прекрасная иллюстрация к пушкинской поэме. А как изображение, способное помочь в розыске конкретного человека, не годился. Однако же мог быть основой, заготовкой, из которой предстояло сделать нужный портрет.

Горлис внимательно всмотрелся в рисунок, мысленно дорисовывая более подробные черты цыганки Теры. Он взял стопку листов и начал набрасывать другие варианты портретов, каждый раз прося Люсьена вносить нужные изменения. И тот делал это с творческим азартом. У них возникло удивительное эмоциональное взаимопонимание, когда достаточно кратких возгласов «м-м», «но-о», «и-и», чтобы понять направление мысли собеседника. На пятом-шестом-седьмом варианте нужный портрет был нарисован. Под дружеским, но критическим взглядом Люсьена Натан повторил его в еще двух аутентичных экземплярах.

После чего они продолжили обсуждение. Впрочем, сказать Люсьену оставалось немногое. Тера — не крепостная артистка помещичьего хора, приехавшего в Одессу для чьего-то увеселения. Нет, она, как и предполагал изначально Горлис, из кочующих цыган-лаеши, чей господин и хозяин — один из бессарабских магнатов.

Когда Люсьен де Шардоне ушел, Натан подумал о том, как всё же сильно обаяние этого человека. Он словно магнитом тянет к себе. И вдруг появилась мысль, которой Горлис испугался и каковую постарался прогнать поскорее: как больно, как страшно будет, ежели исполнится кровавое пророчество цыганки…

Но нет, нет — быть сего не может. Люсьен так популярен в Одессе, что на него никто покуситься не посмеет!

* * *

Тут в дверь вновь постучали, довольно решительно. Представилось, хорошо было бы, кабы это явился сам Степан. Ну… или его Надія, скажем — пришедшая звать на примирение. Горлис открыл дверь. За нею была не Надежда и не Фина (рано еще, спектакль не закончился), а жилица Ивета.

— Господин Горли, можно к вам на минутку?

— Конечно, всегда можно.

— А позвольте мне звать вас Натаниэлем?

— Ну-у-у… — произнес Горлис, невольно посмотрев на часы, что ж, Фина еще не скоро вернется; она б, услыхав такие слова, в сущности невинные, пожалуй, вспылила бы.

— Ведь разница в возрасте между нами не так уж велика.

— Да, Ивета, пожалуйста! Меня многие так зовут.

— Так вот, скажите, Натаниэль, можно ли меня любить?

Вот так вопрос.

— Милая Ивета, что вы такое говорите. Да вас нельзя не любить, едва только взглянув на вас, — ответил Натан и вновь непроизвольно поглядел на часы.

— Спасибо вам. А то я уж начинала сомневаться. Хотя… Вот ведь и вы, разговаривая со мной, тоже на часы всё время смотрите.

— Ну что за выдумки, Ивета! Поймите, ваша красота ярка, как солнце, тут я просто вынужден иногда отводить взор в сторону, чтоб не ослепнуть.

— Ах, Натаниэль, — золотисто, в цвет своих волос, рассмеялась гостья, быстро поцеловала его в щеку и была такова.

Натан же так и застыл с глупой улыбкою на лице. Что за удивительная девочка, девушка. Сколько непосредственности и чистоты. Как она похожа, похожа на… на… Да! На Люсьена де Шардоне. Тот, правда, Горлиса в щеку не чмокал, но сейчас Натан вдруг понял, что Ивета и Люсьен сходны, как брат с сестрою. И чувство радости от общения с ними — тоже примерно одинаковое.

А потом пришла Фина, оживленная, как всегда бывает после спектакля. И Натан был рад ее приходу и ее рассказам, тем более что сам до театра всё никак не доберется.

На следующий день Горлис отправил слугу к Платону Ставраки с письмом, в котором содержалась просьба помочь с поиском цыганки Теры (плюс два приложенных портрета оной). Также предлагалось глубокоуважаемому господину Ставраки назвать любое удобное ему время для более подробного разговора.

Глава 7

Всё в тех же заботах прошла и неделя, начавшаяся 16 апреля. Во-первых, текущий надзор за доходным домом. Во-вторых, библиотека. В-третьих, ведение дел покойного Абросимова. Ведь до 14 мая Горлис отвечал за сохранность его имущество, в том числе за порядок в двухэтажном доме на Итальянской улице, за то, чтобы он был в хорошем состоянии ко времени вступления в права наследника (или наследницы). К тому же требовалось оформление довольно большого количества документов. А тут получалась такая закавыка, что Одесса, будучи центром генерал-губернаторства, управляющего всеми южными областями, сама при этом являлась частью Херсонской губернии. Так что некоторые бумаги по завещанию нужно было выправить в Херсоне. То есть получалось, что без поездки в сей город с тем, чтобы сделать там некие новые документы да зарегистрировать имеющиеся, не обойтись.

Натан начал рассматривать сроки поездки. Теперь он был в прямом подчинении самого Воронцова, потому согласовывать право на деловой вояж предстояло с ним. Горлис прямо, без утайки, сказал, что, имея в городе хорошую репутацию (чего уж скромничать), заслужил доверие видного одесского негоцианта, дворянина Никанора Абросимова. После чего стал его душеприказчиком. Однако, как знает его сиятельство, в ночь на 1 апреля сей достойный человек скончался. Задача Горлиса — 14 мая огласить оставленное завещание, для чего в Одессу вызваны все родственники. Но для этого также нужно поехать в Херсон для работы с документацией в губернской канцелярии. Если Михаил Семенович соблаговолит дать разрешение, то Натан может еще отвести туда какие-нибудь бумаги из генерал-губернаторской канцелярии, а также привести, ежели есть потребность, что-то оттуда.

Воронцов одобрительно кивнул головой, из чего Натан заключил, что выбрал правильную аргументацию. Но первый же вопрос графа оказался несколько неожиданным:

— Натаниэль, а знаете ли вы о пароходе «Одесса», построенном российскими мастерами в Петербурге и Николаеве?

— Слыхал — от коллег.

— Это первый в истории русский пароход на Черном море. Я, правда, предлагал купить в Англии, там дешевле и надежней. Но меня убедили, что следует поддержать отечественного производителя, к тому ж так будет лучше для русской промоции. Посмотрим… Сегодня у нас что? Среда… Пароход должен был прибыть в Одессу вчера, но что-то задерживается… Помните ли вы, что у нас ожидается в воскресенье?

— Разумеется. Открытие памятника герцогу дю Плесси де Ришелье.

— Так вот. Завершающей частью церемонии открытия решено сделать отплытие сего исторического парохода в губернский Херсон.

— Благодарю, Михаил Семенович. Счастлив буду совершить сей памятный рейс, который — уверен — войдет в анналы. К тому же так ведь быстрее, чем на лошадях!

Воронцов кивнул головой. Но его следующая фраза прозвучала несколько загадочно:

— Да, я знал, что вы не откажете. Вы всё же смелый человек…

Вдруг Натан догадался: видимо, Воронцов побаивается морских путешествий. Но как человек, более чем самодостаточный, не стесняется в этом признаться. Что ж, похвально, тем более что свои маленькие слабости есть у каждой выдающейся личности.

— Тогда я выписываю вам предписание на имя шхипера «Одессы» Галюфи. Но у меня есть еще одна небольшая просьба. По возвращении из Херсона будьте любезны написать мне подробный отчет о сём путешествии, прежде всего — о действиях капитана-итальянца и команды. Для истории — будете моим Геродотом.

— Конечно, с удовольствием! — ответил Натан.

Он вспомним свой замечательно долгий рейс из Мемеля в Гавр с заходом во все порты Северной Балтики. Эх, жаль, что сейчас плавание ожидается столь коротким…

* * *

В этот же день на радостях и в предвкушении исторического рейса Натан пошел в Оперу. Господи, как же он соскучился по Театру! И по Фине — не только в домашних, «земных» условиях, но и на сцене, где она божественна.

В театре в антракте углядел с надеждой Степана. Или, если угодно, увидел Степана с Надеждою. С непривычки, панская одёжа на Кочубее выглядела несколько мешковато, но, в целом, неплохо. Степан же его не видел или делал вид, что не видит. А вот его Надійка смотрелась прекрасно. Когда эта пара пропала из вида, Натану вдруг представился образ Надежды. Ее большие глаза цвета каштана, тёмно-русые слегка волнистые волосы, немного скуластое лицо, подбородок с милой бороздкой посредине. Щеки, на которых при улыбке иногда появляются сразу по две ямки… (Нет, нет, прочь эти воспоминания!)

Увидел также Платона Ставраки. И с ним поговорил. Несмотря на все сопротивления, взял ему бокал бордо, тем самым показывая, что чувствует себя должником. Грек был, как обычно, многословно и опасно любезен.

— Вы так внимательны ко мне, господин Горлис. — В устах Ставраки Натанова фамилия звучала совсем греческой, ну, или почти греческой, этакий слегка обрезанный Горлидис или Горлакис.

Из прежних общений с греком Натан знал, что удобней всего быть на одной с ним волне:

— Оставьте, господин Ставраки. Право же, это я в долгу перед вами.

А вот здесь собеседник смолчал и сделал долгую паузу, как бы подтверждая: да, всё именно так — Горлис в долгу перед греком, причем гораздо большем, чем бокал вина.

Сделав несколько глотков «французской кислятины», грек наконец продолжил:

— Я уже попросил моих добрых знакомых поискать названную женщину. И отдал им рисованные портреты. Но на всякий случай хотел еще раз уточнить: речь идет только о том, чтобы узнать, из какой она семьи и какому помещику принадлежит? Более ничего?

Во время сих вопросов, заданных с улыбкою, в глазах Ставраки появился такой мертвенный блеск, что Натан испугался за здоровье и жизнь искомой цыганки.

— Да-да, конечно. Только найти и узнать место зимнего обитания. Более ничего, совсем ничего!

— О, ти эпитимьес![32] — сказал в завершение Ставраки, приподняв бокал.

Натан поднял свой в ответ. И, отходя от грека, оценил двусмысленность последней застольной фразы, которую он за годы проживания в Одессе уже освоил. Будто бы всего лишь добрые пожелания, но притом, ежели дословно, то еще и констатация того, что это пожелания, чаемые собеседником. К тому ж и слово «епитимия» тут слышится. А в православной церкви — это наказание за грех.

Так Горлис до конца осознал, что шутки кончились: его просьба принята всерьез и рассматривается по-настоящему. По-видимому, кем-то из бывших соратников Спиро. Людьми по-своему симпатичными и в некоторых случаях полезными. Но во многих ситуациях — безжалостными. За это одолжение придется платить чем-то большим, чем туманные обещания или бокал вина. И плата возложена именно на Горлиса. В случае чего удастся ли переложить ее на Шардоне?..

* * *

И вот наступил радостный для Одессы день — воскресенье, 22 апреля. В центре Бульвара торжественно высился невидимый пока памятник. Но уже и в таком виде он смотрелся на своем месте — восклицательным знаком на фоне непрерывного ряда домов, от Дворца вдоль Бульвара. Памятник был огражден решеткой, по углам которой на флагштоках средней вышины развевались четыре флага. Притом — не только Русланда.

Да, конечно же, российское знамя было побольше и повешено повыше. Но наряду с ним присутствовали и другие! Прежде всего союзнических Англии и Франции, вместе с которыми громили османский флот. Франция и сейчас казалась самой благожелательной к России (ежели не считать Пруссии). Но вот Англия, ревниво относящаяся ко всему, что творится на море, была к возможным решительным действиям Петербурга в споре за Босфор куда менее расположенной. И четвертое знамя — австрийское! Вена, цесарская держава, соседствующая с Россией на северных Балканах, не менее Лондона опасалась большого и одностороннего усиления Петербурга на пути к чаемому им Константинополю. Так что подобный примирительный жест казался очень показательным.

С внутренней стороны, с тыла, и в направлении Екатерининской площади, ранее захламленной, а ныне приведенной в порядок, памятник надежно прикрывал батальон Уфимского полка. (В Одессе, важном городе, недалеком от границы, традиционно размещали не фрондирующих казаков, современников Хаджибея и Аккермана, а надежные части из дальних губерний.) С остальных трех сторон памятника стояла радостно оживленная гражданская публика. Ближе к месту событий — знатная, далее — чистая и на краях Бульварной улицы — чернь, которой доставались огрызки праздника, тоже, впрочем, чаемые.

Первым выступил генерал-губернатор Воронцов. Он изложил заслуги Ришелье перед Одессой, увлекательно рассказал о своем общении с ним во Франции и сердечно поблагодарил всех, кто участвовал — деньгами, идеями и талантом, в создании сего памятника, первого в городе!

Солнце в зените, шумно трепещущие разноцветные флаги — всё это подогревало нетерпение публики. И вот наступил торжественный миг. Барабанщики-уфимцы дали барабанную дробь, оттеняющую важность момента (но на Горлиса это произвело тяжкое впечатление — сразу вспомнились рассказы Кочубея о том, что наказания шпицрутенами, в том числе до смерти, сопровождаются в русской армии барабанным боем).

Генерал-губернатор подал специальный знак, после чего солдаты ловко развязали покров, облекающий статую, и он упал к постаменту. Чувствительные дамы издали ахи восхищения. Барабанный бой прекратился, зато на кораблях, стоящих в гавани началась холостая пушечная пальба. «Ура!», «Vivat!», «Salut!» — послышались крики. Все вглядывались в памятник в поисках сходства с человеком, коего многие видели и помнили. «Не Дюк! Не тот! Не похож…» — понеслось по рядам. И тут же — встречной волной — ответные пояснения: «Римская тога», «Триумфальный венок», «Античная аллегория!» Так что все затихли. (Одесситы такие люди, что могу спорить до хрипоты, до Faustkampf’а[33], но ежели им что объяснить с ученым видом, высоким штилем и слегка непонятно, то они часто соглашаются.)

Далее слово дали одесскому коммерции советнику Шарлю Сикару. Да, дорогой читатель, это тот самый «негоциант Сикар», по книге которого Lettres sur Odessa[34], изданной в Петербурге накануне войны 1812 года, молодой Натанэле учился французскому языку, а заодно — и жизни. (Как вы, верно, помните, другой книгой, столь же сильно повлиявшей на мировосприятие юноши, стала повесть Вольтера L’Ingénu / «Простодушный».) В тех письмах негоциант воспел Одессу, усилиями дюка де Ришелье взраставшую на месте Хаджибея. Занятно, но сейчас Сикар в своей речи на французском говорил словами и фактами из той книжицы. Видимо, полистал ее накануне.

Забавно, но, когда объявили, что сейчас выступят преподаватели Ришельевского лицея, Горлис вдруг вообразил, что среди прочих и его позовут. Даже начал лихорадочно размышлять, на каком языке лучше говорить — на французском или же русском, как это всё чаще делалось при Воронцове. Также припоминал свой опыт общения с Ришелье, думая, что сказать — не сотый же раз излагать, как понравилось герцогу, когда Натан употребил отцовскую фразу «Надо делать вермишель» по поводу возможностей, открывающихся в Одессе… Но все уж выступили, а Горлиса так и не позвали. И он понял, как наивны были его ожидания. Это при веселом и безалаберном Ланжероне безвестный юноша, недавно прибывший из Парижа, мог стать едва ли не главным выступающим на открытии Ришельевского лицея. А при «милорде Воронцове» всё (или почти всё) было, есть и будет продуманно, просчитано.

Если же вернуться к выступлениям лицейских преподавателей, то более всего запомнились речи не Орлая, не Брамжогло, а профессора правоведения и политической экономии Павла Архангельского. Она была образна и до конца понятна лишь при более близком ознакомлении с тремя символическими фигурами на памятнике — Правосудия, Торговли и Плодородия. Павел Васильевич сказал, что действия де Ришелье в экономике и юстиции были «зримыми и зрячими». В соответствие сим словам богиня правосудия Фемида, вопреки традициям, на памятнике была без повязки на глазах. Одесские старожилы тут же оправдали, объяснили и это художественное решение, говоря, что Ришелье был справедлив высшей христианской справедливостью и часто прощал раскаявшихся преступников.

А далее настало неожиданное продолжение церемонии.

— Господа! — воскликнул Воронцов. — Сегодня экспресс-почтой из Санкт-Петербурга прибыл Указ Его Императорского Величества Николая Первого от 14 апреля.

Все напряглись в ожидании: «Неужели?..»

— Сим Указом наш возлюбленный монарх объявляет войну Османской империи за дерзновенное нарушение ею интересов России в проливах Босфор и Дарданеллы. А также за циничное нарушение прав наших братских православных княжеств Молдовы и Валахии. Что ответят на сие победители Наполеона?

Аллегория. Вторая половина 1828-го — начало 1829 года. На заднем плане силуэт Наполеона, который предупреждает: «Европа, будь начеку, опасайся Калмыка…»

«Ура!» — пронесся вихрь восклицаний среди обывателей. Французский, английский и даже австрийский флаги тоже шумно развевались, как бы одобряя решение возлюбленного русского монарха. Солдаты же Уфимского полка обошли кругом открытый памятник с мрачной сосредоточенностью — их на Балканах вряд ли будет ждать столь же восторженный прием.

— России нужен Босфор с Дарданеллами! И свобода хождения ими! Одессе нужно порто-франко! — воскликнул Воронцов на прощанье.

Натан подумал, что, будучи сейчас на его месте, Степан крамольно пошутил бы: «Еге ж, свобода хождения проливами — единственная, нужная России». Если ж серьезно, живость и доходность одесского порто-франко с началом войны в разы уменьшатся. А жаль…

Он поспешил в Военную гавань, где ждал отправления пароход «Одесса». Тут, вопреки ожиданиям, торжественной церемонии не было. Лишь русский военный матрос из казаков посмотрел предписание, взглянул на деловую сумку с бумагами да теплыми вещами и допустил на борт.

Глава 8

Да, война! И это значит, что Горлис всё верно предвидел. Очень интересно, было бы поговорить по сему поводу с Кочубеем. Но об этом потом…

А пока что — Натана ожидает и вправду исторический рейс на первом русском пароходе, еще более важном в связи с объявленной войной. Матрос указал гостю его каюту — небольшую, но уютную, с двумя кроватями. Причем вторая была пустою. Горлис вообще так понял, что рейс решили в итоге сделать не шумным, а пробным. Он оставил в каюте все взятые с собою вещи, изъяв только кошель, и поспешил наверх, на палубу. Судя по тому, что сходню убрали, а над трубой появился первый дым, сейчас должно состояться отплытие.

Все говорят, что после приведения в порядок фасадной к порту Бульварной улицы вид на Одессу с моря стал особенно хорош. Натану не терпелось его увидеть и запечатлеть. Для чего он приготовил грифель и бумагу. Он застыл в нетерпении, ловя первое, самое сладкое мгновение, когда корабль начинает отчаливать от пристани… Однако время шло, но сего не происходило. Он недвижного положения да на сыром морском ветру Натан начал подмерзать. Особенно руки без перчаток, отчаянно сжимающие планшет с бумагой и грифель.

Что ж, не страшно. В ожидании отплытия Горлис надел перчатки, а также решил размять затекшие члены, пройдясь по пароходу… Тот представлял собой парусник с тремя стройными мачтами, дополненный паровою машиной, которая приводила в движение огромные лопасти с двух боков. В надводной части они были прикрыты специальным кожухом, чтобы предотвратить попадание посторонних предметов, включая птиц и людей.

Пока Натан разглядывал корабль, то дым из трубы совсем иссяк. Взамен снизу раздался металлический грохот, свидетельствующий, очевидно, о последней и самой тонкой настройке русской паровой машины. Интересно, надолго ли сие? Мимо как раз шел смуглый человек в фуражке, похожей на капитанскую.

— Синьор шхипер! Синьор шхипер! — воскликнул Горлис, старательно грассируя и намекая, что, если возможно, готов общаться на французском, каковой итальянцы обычно знают.

Но встреченный человек скорым шагом прошел мимо, не обращая на Натана ровно никакого внимания. Удивительная нелюбезность! Но что поделать, шкипер на корабле — царь и бог. Предполагаемый шхипер Галюфи зашел в палубную надстройку, закрыв дверь с нервическим шумом. Грохот снизу усилился вдвое-втрое. Похоже, настройка, осуществляемая там, переставала быть тонкою. А минут через десять шум прекратился.

Видимо, Галюфи сейчас вновь появится. Но как же к нему обратиться, чтоб он отозвался? Наверное, слово «шХипер», отчетливо прозвучавшее у Воронцова, было ошибочным. И нужно говорить традиционно — «шКипер». Возможно, вместе с фамилией.

Наконец дверь отворились. Горлис рванулся навстречу, но это был не капитан, а три матроса с мешками в руках. Громко переругиваясь по-украински, они сбросили сходню и сошли на берег. Стало ясно, что отправление затягивается. А вот на палубу выглянул и сам капитан. Натан немедленно обратился к нему, всё так же грассируя:

— Синьор шкипер! Шкипер Галюфи!

Но капитан в ответ бросил короткий взгляд, еще более злой, чем прежде. И, издав неопределенного смысла рычание, вернулся обратно, громово хлопнув дверью. Натан понял, что выглядит с планшетом и грифелем в руках довольно глупо и пошел в каюту, чтобы оставить всё это там. Оказавшись в тепле, Горлис почувствовал, как же он замерз. Вынул взятый в дорогу теплый шарф, накрутил на шею и вернулся назад, надеясь, что порученца генерал-губернатора всё же перестанут игнорировать.

Тем временем вернулись матросы, посланные на берег. Все трое катили большого размера тележки, доверху наполненные дровами. Мешки же, укрепленные у них за спиной, издавали отчетливый металлический звон. И то и другое показалось Горлису странным. В мешках — явно некие металлические части, детали. Но зачем они нужны, ежели судно только-только построено? Ну, не может же оно УЖЕ требовать ремонта? Непонятно и с дровами (хорошо хоть не кизяк). Почему они? Как читал Горлис, паровые машины хорошо и надежно работают только на угле.

Моряки сделали еще несколько ходок, доставив побольше дров. Наблюдая за ними, Горлис, кажется, понял, что дело было не в обращении к Галюфи. Может, тот вообще не понял, что ему говорили. Да, нужно прекратить это дурацкое грассирование. И «шкипер» на итальянском, кажется, будет «скиппер». Именно так и нужно обращаться к капитану.

Так что когда Галюфи снова вышел на палубу, Натан приблизился к нему и деловым голосом, как будто бы контакт уже был установлен какое-то время назад, поинтересовался:

— Синьор скиппер, не можете ли сказать, когда ожидается отбытие?

Галюфи ответил, посмотрев на Горлиса, как на очень глупого человека:

— Я! Не! Знаю! Совсем не знаю! — развернулся и начал уходить прочь.

Оказывается, капитан с акцентом, но всё же разборчиво говорит по-русски. Уже хорошо. К тому же, решив, что что-то не договорил, Галюфи вернулся:

— И прекратите, merda cagata[35], меня так называть! Я не «шхипер», не «шкипер», не «скиппер»! Скиппер — эта… это… — Галюфи затруднился, подбирая слова. — …Это, merda cagata, морской лакей на мелком судне, лодке с парусом. А я — большой серьезный капитано! Был… Пока не зашел на эту vergogna russa[36].

— Так как вас называть?

— Не шкипер, а капитано! И не Галюфи, а Галифи! А в остальном всё правильно.

— Благодарю вас, синьор капитано!

Ну вот, хоть одно недоразумение рассеялось. Однако другое оставалось неразрешимым. Время отбытия «Одессы» таилось во тьме, подобной той, которая начинала сгущаться к вечеру в Одессе истинной.

Ветер же к закату стал еще более жестоким, продирающим до костей. Натан опять вернулся в каюту, поискать, нельзя ли еще чего-нибудь надеть, чтобы не так мерзнуть. Но когда он вошел в комнату, снял перчатки, плащ, сюртук, то ощутил забытое блаженство теплоты. Каковы ходовые качества русской машины, проверить пока не удается. Но зато для нагрева, в виде «русской печи», она работает идеально. Ну… что кому больше свойственно!

В тепле и мысли подтаяли, став мечтательными. Горлис подумал, что из русской машины парохода, пожалуй, можно сделать прекрасную систему парового отопления. Великолепная идея — жаль, что не новая. Австрийская пресса еще несколько лет назад писала о том, как профессор технической химии венского Императорского и Королевского политехнического института Пауль Мейснер разработал основы Zentralheizung mit Warmluft[37]… В таких теплых мыслях, согретый паровой русскою печью, Натан уснул.

Но через какое-то время он проснулся от грохота машины и ощущения качающейся поверхности, какое бывает при выходе в неспокойное море. Как славно! Надо сказать, что Горлис, в отличие от многих сухопутных людей, страдавших от морской болезни, качку любил. Подобно тому, как дети любят развлекаться на качелях. Вот и сейчас в блаженном тепле и на качающейся вместе со всем пароходом кровати он мнил, что вернулся в детство… Меж тем и не заметил сразу, как звук работающей машины вдруг прекратился. Что странно для парохода. Впрочем, для русского парохода, как он успел заметить, естественно. Нет, всё же нужно выйти, узнать, что там происходит.

Натан натянул на себя всю одежду, какую взял с собой, и выглянул на палубу. Месяц, почти полный и только начавший стареть, влюбленно смотрел на Одессу, старательно молодящуюся, любящую, когда ее называют юною, но для людей знающих — тоже в летах изрядных.

Странно, уже темно и поздно, однако одесский пароход всё еще не хотел уходить от города, будто чувствуя некую нерасторжимо кровную связь с ним. Более того, Натан вдруг понял, что корабль миновал карантинную крепость и далее направился прямо на дачу графини Ланжерон, которая, безусловно, известна гостеприимством, но вряд ли ждет таких гостей.

Торопясь исправить ошибку, Горлис заметался в поисках Галифи. И, завидев издалека знакомую фуражку, бросился с криком:

— Синьор скиппе… Синьор капитано! Херсон в другой стороне! Он — на востоке, мы ж — идем на юг.

— Я знаю, merda cagata, — сказал капитано Галифи, хоть и грубо, но мирно. — И мы не идем. Нас несет. — Похоже, шкипер истратил всю запасы крепких эмоций и был изумительно спокоен.

Это спокойствие волшебным образом передалось Натану. К тому ж он увидел, что и все окружающие хладнокровны. Матросы, деловито перекликаясь по-малороссийски, быстро и ловко ставили нужные паруса. Тогда всё стало ясно. Паровая машина, имеющая норовистый характер, какое-то время поработала да перестала, вследствие чего пароход с убранными парусами понесло назад к Одессе и даже за нее — в сторону Фонтанов.

Только теперь для Натана стали проясняться загадочные слова графа Воронцова про его, Натанову, смелость. Вправду, можно ли придумать что-нибудь хуже, как в неспокойную погоду отправиться в поход на судне с паровой машиной, требующей ремонта сразу же после ее постройки и установки.

Между тем паруса, установленные своевременно, перестали делать встречу с графиней де Ланжерон и ее дачей неизбежной, уводя судно в сторону моря. Да и машина, будто извиняясь за причиненные ранее неудобства, неожиданно вновь заработала, издавая ритмичные звуки. Корабль довольно живо пошел на восток.

Галифи заметно повеселел в надежде, что его славная карьера капитана на этой vergogna russa постепенно всё же выправляется. И отправился в рубку, вероятно, чтобы свериться с показаниями приборов и лоциями. Натан решил, что всё худшее позади. Впереди же — бодрый ход судна в темноте, малость разбавленной звездами и месяцем. Полюбовавшись лунной дорожкой и Полярной звездой, Горлис решил, что можно идти спать, чтобы встать пораньше да насладиться восходом и морем, широко раскинувшимся во все стороны.

Но тут впервые за всё время капитано Галифи сам подошел к Натану и вежливо осведомился:

— Господин Горли?

— Да.

— Вы сейчас очень заняты?

— Нет. То есть да. Ну… Я собирался идти спать.

— Чуть позже, пожалуй. Думаю, будет лучше, если вы нам поможете.

— В чем? — удивился Натан, искренне не понимая, чем может помочь опытным, судя по всему, капитану и команде.

— В тушении пожара в машинном отделении. В эту дверь — и вниз. Ведро с веревкой вам дадут cosacchi[38], — сказав это, Галифи вернулся в рубку, потому что пожар пожаром, но кто-то должен и следить за курсом.

Дойти до указанной двери Горлис не успел. Она широко распахнулась, выпуская наружу усатых матросов.

— Тримай! — крикнул один из них, кинув Горлису ведро с привязанной веревкой.

Из такого обращения с человеком в господской одежде стало понятно, что ситуация вновь серьезная и, возможно, даже критическая.

Глубоко ошибается кто-то, если думает, что зачерпывать воду за бортом — простое занятие. Это даже сложнее, чем с ведром в глубоком колодце. Особенно, если колодезный сруб не горит. Здесь же машина воспламенилась, как девушка на третьем свидании. Ситуация осложнялась тем, что часть матросов, задействованных на тушении пожара, пришлось опять отвлечь на другую постановку парусов. Направление ветра изменилось, паровая машина горела, а возвращаться в гости к графине Ланжерон всё же не хотелось.

Пожар был уже почти потушен, как вдруг обнаружилось, что в одном месте огонь прогрыз лазейку к верхним каютам. Но ведь там документы, подготовленные для заверения в Херсонском губернаторстве! Часть матросов и Натан вместе с ними переключились на тушение сего очага пожара. Тем временем русская паровая машина, решив, что она сегодня достаточно покуражилась, к счастью, совершенно потухла…

Светало. Ловя попутный ветер, «Одесса» возвращалась в Одессу под утро. То есть кое-что произошло именно так, как хотел Натан, — он увидел прекрасный рассвет над морем. Имелись, однако ж, и недочеты. Херсон так же далек, как вчера. Впрочем, и ехать туда немедленно смысла уже не было. Ибо документы пришли в полную негодность от соленой воды, использовавшейся при тушении. А одежда, тщательно подобранная Финой для важной деловой поездки, вся была изгваздана копотью, сажей, пропахла гарью и морем.

И вновь о хорошем — после общей работы матросы смотрели на Горлиса с уважением. И шкипер, подойдя к пассажиру, сказал:

— Кажется, поездка удалась?

— О, капитано Галифи, она была великолепной, merda cagata.

— Вы правы… И в качестве парусника, grande bordello[39], это судно сделано не так уж плохо.

— А что с паровой машиной?

— Можете сказать вашему русскому начальству… Как говорят у нас в Калабрии: I tuoi figli sono bellissimi. Ma tutto quello che voi fate con le mani è pessimo[40].

— Так вы из Калабрии? Всегда мечтал побывать на «носке сапога»[41].

— Предки были из Сицилии. Но дед перебрался… Addio[42]!

— A presto[43]!

— A presto! — согласился капитан Галифи.

* * *

В понедельник Горлис отсыпался и отмывался. Во вторник отправил уведомление с просьбой о предоставлении доклада в среду. С лакеем получил ответ от генерал-губернатора — согласие. И весь день потратил на его написание. Рассказ об «историческом рейсе» парохода «Одесса» выходил не менее захватывающем, чем роман «Айвенго», лучшая книга автора «Уеверли». (Вспомнилось, как забавно называл ее Степан Кочубей, после байроновского «Мазепы» пристрастившийся к английскому, — «Іванко»[44].) Особенно трогательной, вызывающей скупую мужскую слезу получилась финальная фраза текста: «— A presto! — согласился Галифи, протягивая мозолистую руку капитана, готового всегда и ко всему».

— Я тоже с уважением отношусь к книгам Шотландца Вальтера[45], — заметил Воронцов, дочитав представленную рукопись; но не дал Горлису слишком уж вознестись. — Правда, я надеялся получить от вас нечто менее беллетризованное… Но уж как есть.

— Извините, Михаил Семенович. Писалось по свежим ощущениям и в сжатые сроки. Не было времени редактировать, приводя в канцелярский вид.

— Я понимаю. Можете ли еще прокомментировать сие место. Где оно?.. А — вот! У вас написано: «— Вы правы… И в качестве парусника, это судно хорошо сделано. Да и команда проявила себя прекрасно. — А что с паровой машиной? — Можете сказать вашему глубокоуважаемому начальству, что она не так плоха, как может показаться. Однако требует существенной доработки». Как вам видится, Натаниэль, насколько серьезно и откровенно это говорилось? Нету ли тут, скорее, боязни потерять работу?

— Я полагаю… — Натан задумался на несколько мгновений, решая, как лучше ответить. — Полагаю, что капитан Галифи — просто опытный моряк, привыкший отвечать, в первую очередь, за свои действия. Фраза же «Однако требует существенной доработки» допускает самые широкие толкования, вплоть до того, что имеющуюся паровую машину стоит полностью разобрать да собрать наново.

— Возможно… Что ж, будем налаживать имеющуюся… По крайней мере, стараниями адмирала Грейга, купца Варшавского и еще сотни специалистов у нас есть недурственный парусник с красивой трубой, к тому ж обшитый медью… Также благодарю и вас. Можете идти! Хотя… постойте. Предполагаю, ваши вещи после пожара пришли в негодность.

— Так и есть. А также и все документы, готовившиеся для представления в губернскую канцелярию. Я их готовил две недели, наряду с работой в библиотеке.

— Хм-м… Знаете, «Одессу» обещают восстановить за неделю. И пароход опять отправится в Херсон…

— Нет-нет, спасибо, ваше сиятельство! Я лучше лошадьми!

— Да, я знал, что вы так скажете. Вы ведь не только смелый человек, но и мудрый…

Горлис с трудом сдержался, чтоб не рассмеяться. У Воронцова был особый, неведомый ему дотоле юмор. Видимо, английский.

— Так ведь дорога в Херсон не так близка. Да еще обратно. Да время на работу в херсонской канцелярии. Да выправление новых бумаг в Одессе. Натаниэль, вы рискуете не успеть к вашему сроку. 14 мая, кажется?

— Именно так, Михаил Семенович!

— Что ж… Делать нечего. Придется дней на десять, начиная с завтрашнего, полностью освободить вас от работ по библиотеке.

— Чувствительно благодарен.

— И еще — подготовьте мне краткую смету ваших вещей, пришедших в негодность при спасении парохода «Одесса». Я выплачу из своих средств.

— Ваше сиятельство, может, не стоит?

— Стоит. Но я надеюсь, что там не будет два сюртука, три фрака и пять золотых часов с цепочкой?

— Уверяю вас, Михаил Семенович, не будет.

— Можете идти!

Глава 9

Похоже, слухи о героизме Горлиса при тушении пожара на пароходе стали известны в чиновных кругах Одессы. По крайней мере, во всех учреждениях при восстановлении утерянных документов его спрашивали об этой истории, обещая никому далее не передавать (всё же неприятно такое уничижение русского флота). Но зато после яркого рассказа работали с его бумагами весьма бойко и толково.

Поездка в Херсон лошадьми обошлась без приключений. Горлис не первый раз был в этом городе. И с удовольствием увидел, что он тоже разрастается. Понадобилось несколько дней ожидания на то, чтобы бумаги приняли и дали им ходу. Тем временем подумалось, что хорошо было бы съездить в уездный городок Алёшки (или Олешки, как называл их Степан), посмотреть, как там Ярына — теперь уж Луки, а не Кочубеевна. Мужа ее узнать, разносолов отведать. Но после ссоры со Степаном это было неудобно.

Так что в Одессу Натан вернулся с некоторым запасом, 10 мая. Тут же явился в Воронцовскую библиотеку, где возобновил работу. Приходил также в съезжий дом к Дрымову, узнать, какое решение принято в полиции по установлению причины смерти Абросимова. Оказалось — оную признали естественной. Горлис крепко сомневался в этом, но доказательств для противоположного заявления у него не было. К тому же при таком решении история с объявлением завещания значительно упрощалась.

В субботу сходил на почту справиться, обращались ли наследники негоцианта. Оказалось, что да — приехали почти все, за исключением братьев Выжигиных, внучатых племянников Абросимова, проживавших в Кавказской области и Астраханской губернии. Всем были даны оставленные Натаном уведомления, где находится дом почившего да как к нему пройти. А также схема расположения места погребения их родственника на городском кладбище.

Таким образом, всё было готово к исполнению последней воли Никанора Никифоровича.

Горлис чрезвычайно волновался. Ему и раньше приходилось бывать душеприказчиком. Но в истории с таким значительным капиталом — впервые. Полтора миллиона рублей — это очень-очень большие деньги.

* * *

Оглашение завещания было назначено на полдень 14 мая. Но Натан явился в нужное место уже к половине одиннадцатого. Слуги, которых он за это время неплохо выучил, также были взволнованны. Дабы они в отсутствии полноценного хозяина работали по дому столь же старательно, как и раньше, Натан аккуратно намекнул, что некоторые суммы с завещания им тоже могут достаться. Но сделано это было так, что нарушением закона не стало.

Гости и наследники миллионщика начали собираться с 11 часов. Кто пешком, после прогулки по центральной части города (благо, погода в последние дни установилась сухая), кто на дрожках, кто на карете. Последней вошла Фина. Несмотря на очень скромный (как для оперной дивы) наряд, она произвела значительное впечатление своей внешностью.

Для оглашения была приготовлена большая гостиная зала абросимовского дома. Все расселись. Горлис обошел каждого, проверяя документы, удостоверяющие личность. Как только большие напольные часы пробили полдень, Натан встал и приступил к делу:

— Господа! Мы собрались здесь по известному вам делу. Ваш дорогой родственник и уважаемый гражданин Одессы, дворянин, негоциант Никанор Никифорович Абросимов скончался и включил вас в число наследников. Приступаю к алфавитному зачитыванию наследников.

Установилась торжественная тишина.

— Выжигин Ипполит Михайлович. Внучатый племянник покойного через его старшего брата. Проживает в Астраханской губернии. Здесь отсутствует. И, как я справлялся сегодня на почте, письма пока не прислал.

Раздались первые шепотки.

— Выжигин Пархомий Михайлович. Другой внучатый племянник через того же брата. Проживает в Кавказской области. Отсутствует. Письма пока не прислал.

Шепотки усилились.

— Дерпенников Андрей Иванович. Племянник покойного, сын его старшей сестры. Проживает в Москве.

Встал мужчина лет сорока чиновной наружности и среднего достатка.

— Присутствует!.. Покромова Людмила Никифоровна. Младшая сестра покойного. Проживает в Вязьме. А также — Покромова Варвара Николаевна. Племянница покойного, дочь присутствующей здесь госпожи Покромовой. Проживает в Петербурге.

Поднялись сидящие рядом дочь и мать, очень похожие друг на друга, только с разницей лет в 20–25.

— Присутствуют!.. Ханасарова Александра Ивановна. Тётушка покойного, сестра его матери. Проживает в Вязьме.

Встала сухонькая бодрая старушка, устроившаяся по другую сторону от старшей Покромовой.

— Присутствует! Все шестеро названных — подданные российской короны. Иду далее. Друг и утешитель покойного в течение долгих лет девица Серафина Фальяцци. Проживает в Одессе. Подданная Королевства обеих Сицилий.

Встала Фина. В зале раздались шепотки: «А что, разве Сицилий — целых две?!»

— Присутствует!.. И также слуги, расположившиеся на табуретках с правой от меня стороны. Список прилагается — восемь человек.

На самом деле в гостиной находилось лишь семь человек прислуги. Восьмой — дворник — в сей момент исполнял функции дворецкого.

— Душеприказчик — я, Горли Натаниэль Николаевич, подданный Французского королевства.

Снова пронеслись шепотки, скорей, неодобрительные — уж больно иностранщины много в завещании хорошего русского человека Абросимова.

— Здесь, — Горлис показал большой конверт, — в этом конверте домашнее завещание вашего почившего родственника, заверенное двумя свидетелями, проживающими в городе Одессе. — Со своих мест встали Орлай и Ранцова. — Завещание было сделано в субботу 16 октября 1826 года. Ежели у кого-то вдруг имеется завещание, сделанное Абросимовым после сей даты, прошу предъявить.

Натан обвел глазами зал и сделал большую паузу, чтобы потом не было упреков, что не дал высказаться.

— Итак, иных завещаний не имеется. Тогда приступаю к оглашению сего.

Снова установилась полная тишина.

— Наследство господина Абросимова на сегодняшний день составляет таковой итог. В Государственной Коммерческом Банке хранится 1 миллион 453 тысячи рублей 68 копеек. Дом, в каковом мы сейчас находимся, вместе с обустроенным земельным участком, хозяйственными пристройками, а также описанным ценным имуществом внутри дома был оценен одесской Оценочной комиссией в 115 тысяч рублей. Посему общая сумма наследства составляет 1 миллион 568 тысяч рублей 68 копеек. Из сего по тысяче рублей ассигнациями назначаются в наследство каждому из восьми слуг — за верную службу и долготерпение при исполнении оной.

Из закутка, где сидела прислуга, послышалось шевеление и довольное покашливание.

— Также три тысячи рублей по настоянию покойного назначаются в оплату за управление текущими делами душеприказчику Натаниэлю Горли. С учетом таких вычетов сумма наследства составляет 1 миллион 557 тысяч рублей 68 копеек, каковая…

Здесь уж тишина стала, что называется, звонкой.

— …делится на восемь равных частей…

Все разом выдохнули. Прояснилось почти всё. Восемь частей, притом равных — это, конечно же, доли шести родственников и девицы Фальяцци да еще вспомоществование некоей организации, скорей всего какому-нибудь храму. Самые быстрые умом мигом посчитали, что каждая доля составит немногим меньше 200 тысяч. Достойное наследство.

— …в число каковых входят шесть названных ранее родственников и девица Фальяцци. Восьмая доля составит Фонд Никанора Абросимова, каковой должен быть употреблен городскими властями Одессы на строительство общедоступной больницы с направлением средств и усилий на лечение дыхательных путей, а также часовенкой для утешения страждущих при ней.

В длившейся долго тишине трогательно прозвучал дребезжащий, но отчетливый старческий шепоток госпожи Ханасаровой, обращенный к старшей Покромовой: «Да, когда не дышится — оно так…»

— Подводим баланс. Сумма наследства, поделенная на восемь частей, составляет равные доли в 194 тысячи 625 рублей и 8 с половиною копеек…

Те из наследников, кто не так хорошо знал математику и не мог до сих пор произвести подсчеты, облегченно вздохнули.

— Последнее — два уточнения. Копеечные суммы для удобства расчета — отдаются в Фонд Абросимова. И также для удобства наследников и во избежание долгих споров этот дом отдается в наследство госпоже Серафине Фальяцци. Но! При этом сумма оценки, а у нас это 115 тысяч, вычитается из ее доли наследства. Таким образом, девице Фальяцци отходит Дом Абросимова и 79 тысяч 625 рублей.

Натан посмотрел на Фину. Она ж была изумлена таким решением. Его любимая воспринимала сегодняшний акт в большей степени как формальность. Ждала, что ей оставят в память какую-то безделку, возможно, сумму, соразмерную с назначенной прислуге или душеприказчику. Но то, что она станет полноценной наследницей, наравне с родственниками… Это ее поразило до крайности.

— На этом оглашение завещания завершено. Готов ответить на имеющиеся вопросы. И далее переместиться в Одесское отделение Коммерческого Банка, где мы займемся оформлением бумаг.

Горлис ощутил, что обильный пот, выступивший от волнения, сделал его нательную одежду совершенно мокрою. Ну да ничего. Всё идет, как нужно, главное уж сделано. Осталось совсем мало.

— Итак, есть ли вопросы? — сказал Натан гром-че обычного, чтобы не дать расслабленности охватить его.

И в это время дверь резко распахнулась. В просторную гостиную вбежал человек лет тридцати пяти в сюртуке, не дешевом, однако сидящем несколько неловко, и с цилиндром местами испачканном.

— Есть вопрос! — воскликнул вбежавший, отдыхиваясь после бега. — Могу ли я огласить другой вариант завещания?

* * *

Вот так новость! В зале загомонили.

У Горлиса защемило сердца — рановато он радовался, что дело идет к финалу и далее его можно будет сдать в архив, вспоминая, как о чем-то важном, значительном, хорошо и честно сделанном.

— Разумеется, можно. Но прежде позвольте узнать ваше имя, а также увидеть бумаги, его подтверждающие.

— Пожалуйста. — Нежданный гость протянул свой паспорт. — Выжигин Пархомий Михайлович.

Все понимающе кивнули. Ну, разумеется, естественно было ожидать, что с подобным заявлением выступит один из не явившихся до сих пор наследников.

Натан внимательно рассматривал паспорт. Приметы, записанные в бумагу, совпадали с человеком, имевшимся в наличии.

— Вот еще письмо, отправленное, видимо, вами. А вот иной вариант завещания, присланный мне дядюшкой Никанором полтора года назад.

Горлис первым делом посмотрел на дату завещания и с удивлением узрел: 18 октября 1826 года, два дня спустя после завещания, составленного с его участием! Взглянул на подписи свидетелей. Некие незнакомые фамилии, место удостоверения бумаги — город Вознесенск. Подпись Абросимова — взаправдашняя! (Занимаясь этим делом, Горлис успел изучить ее особенности в тонкостях.). Понятно, что бумагу нужно будет еще отдельно проверить, но пока нет оснований препятствовать ее оглашению, ибо всё законно.

Пархомий Михайлович зачитал завещание. Отличия были существенные. По нему прислуге доставалось втрое больше — по 3 тысячи. Девица Фина Фальяцци получала лишь пейзаж «Цветочки…» работы неизвестного мастера, висящий в гостиной комнате. Шесть родственников, кроме Пархомия Михайловича — по 129 тысяч. Дом Абросимова передавался в собственность епархии с тем, чтобы после продажи оного деньги были употреблены на возведение колокольни Спасо-Преображенского собора на Преображенской площади. А имущество, скромно названное «всем остальным», передавалось Пархомию Выжигину с формулировкой «за храброе продвижение русского купечества на неспокойных землях Кавказской области».

Горлис быстро посчитал в уме: 129 тысяч умножить на 6 будет 774 тысяч. К этому прибавить 24 тысячи, отдаваемых прислуге, — получается почти 800 тысяч. Таким образом, храброму русскому купцу на Кавказе доставалось более 650 тысяч рублей, чуть менее половины всего завещания.

Натан осмотрел зал, пытаясь понять, как новую ситуацию воспринимают присутствующие. Слуги, конечно, очень радовались. Фина сидела с отсутствующим видом: «И зачем ты меня сюда позвал, милый?» Но вот взгляд ее стал более осмысленным. Она внимательно рассматривала свое новое имущество, картину неизвестного мастера, полное название которой на табличке гласило: «ЦВЕТОЧКИ, растущие в Городском казенном саду г. Одессы». Похоже, Фина размышляла, стоит ли забирать отсюда сей шедевр?

Что касается остальных родственников, то они были не так уж расстроены, как можно ожидать. Ну, понятно, что 129 тысяч заметно меньше, нежели 194. Но это ежели придирчиво в них вглядываться. А так — там «единица», и здесь «единичка», там «девятка» и тут «девятка». Во-вторых, потеря денег, которые еще не были осознаны твоими, не так уж тяжела. В-третьих, следовало радоваться, что по новому варианту вообще никто из родственников не остался вне круга наследников, как сводная сестра покойного Анастасия Вязьмитенова-Абросимова по первому завещанию. В-четвертых, вовсе без денег оказалась эта иностранная фифа Фина. Зато прислуга, хорошие русские люди, получали втрое больше — как за них не порадоваться? И пятое — пожертвование не на какой-то туманный больничный фонд и убогую часовенку, а на колокольню главного одесского собора выглядело намного более достойным и благочестивым.

Натан вернулся к бумагам — сличил «свой» вариант завещания и новый. Но как всё же странно, что столь разные завещания Абросимов составил с разницей лишь в два дня. При этом, сделав второй вариант, не предупредил душеприказчика, занимавшегося первым. Да еще зачем-то для составления повторного завещания поехал в Вознесенск. Горлис высказал вслух сии сомнения, обращаясь к Пархомию Михайловичу. Но тот лишь ответил, что получил завещание почтой и ничего иного не знает. Зато брожение усилилось среди слуг. Дворецкий по фамилии Тассов, казавшейся Натану какой-то ненатуральной и потому лживой, поначалу несмело, но потом всё более твердо припомнил, что барин и вправду порой ездил в Вознесенск, имея там добрых приятелей. И все из прислуги его поддержали, каждый повторил, что в октябре 1826 года Абросимов ездил в Вознесенск.

— Что ж, — сказал Горлис. — На данный момент завещание, представленное Пархомием Михайловичем, следует считать последним, а значит, имеющим законную силу. Однако поскольку возник спор завещаний, мы еще должны будем провести дополнительную проверку. Ежели у вас есть возможность задержаться в Одессе на несколько дней, будьте любезны. Я ж обещаю, что в содействии с одесскими властями срочно займусь разрешением ситуации.

Меж тем входная дверь в гостиную после Пархомия Выжигина оставалась открытою. И ныне послышались приближающиеся шаги. Забавно, кто бы это мог быть? Неужто знаменитое дрымовское чутье взыграло и сюда спешит Афанасий?..

— Но также я должен еще раз, во избежание недоразумений, спросить присутствующих. Точно ли никто более не имеет других вариантов завещания упокоившегося Никанора Никифоровича?

Присутствующие меланхолично качали головами, показывая, что — нет.

А шаги были совсем уж близко. Перед входом в комнату они замедлились. И по тому, как печатался шаг, Горлис решил, что это точно частный пристав Дрымов пришел посмотреть, всё ли в порядке в подведомственной ему части города.

Но нет, это был не Афанасий Сосипатрович. В комнату вошел другой человек, во многом неуловимо похожий на пришедшего ранее Пархомия. Такой вид вообще имеют русские люди, пытающиеся заниматься разными делами в восточных губерниях на краю русской ойкумены.

— Имею! — сказал вошедший. — Я имею другой вариант завещания!

* * *

Фина расхохоталась, несколько театрально и слишком мелодично, но в целом довольно искренне. Просто после стольких лет работы в Опере она не умела смеяться иначе.

— Посмотреть ваш паспорт — позвольте, — сказал Горлис.

— Сделайте милость, — спокойно ответил вошедший.

Как и следовало ожидать, паспорт был выписан на имя Ипполита Михайловича Выжигина. И вписанные в него приметы совпадали с наличествующей внешностью.

Покамест Горлис осматривал паспорт, среди родственников раздались шепотки и кивки в сторону Пархомия Михайловича. Признает ли тот единоутробного брата, появившегося еще более неожиданно, чем он сам? Первый Выжигин и вправду вглядывался в лицо вошедшего, но, поскольку общаясь с душеприказчиком, тот стоял задом к нему, то разглядеть лицо не удавалось. И лишь когда Ипполит Михайлович повернулся к залу, брат Выжигин вскочил и медведеобразно направился к нему, роняя по дороге стулья.

— Ах, господи ты боже мой! Ип-по-ли-туш-ка! Ужель не узнаешь брата Пархомия?

— Пархоша! — воскликнул второй Выжигин столь прочувствованно, что люстры задрожали, а Фина слегка прикрыла уши, дабы не попортить слух. — Пар-хо-ша, где ж ты был годов-то столько? Всё не ехал?

— Да так всё, знаешь. То с калмыками торгую, то они к вам в Астрахань откочуют. То в ногайских кочевьях промышляю. То от горцев отбиваюсь… А как сам-то?!

— Так же точнехонько. То киргизцам накидаем по темечко. То они — нам. То соль варю. То икру белужью держу за зябры.

— О-о, так и мы в Кизляре ее майстрячим.

— Сказал тоже. Наша лучше будет!

— Нет, наша! Охолонь уж, братка.

Присутствующие доброжелательно взирали на препирательство братьев, давно не видевшихся. И кажется, даже немного завидовали такой интересной, насыщенной событиями жизни.

Горлис на общем фоне выглядел самым равнодушным и чувствовал себя бесконечно усталым. Его угнетала выявившаяся бессмысленность большой и долгой работы, проделанной им. Но нужно было брать себя в руки и продолжать руководить идущим процессом.

— Ипполит Михайлович, будьте любезны зачитайте вариант завещания, имеющийся у вас.

Только тут братья расцепились. При этом на лице Пархомия Михайловича проявилось вдруг тревожное выражение. Радость встречи с единоутробным — это одно. А завещание, возможно, урезающее твою долю, — совсем другое.

Когда второй Выжигин читал третье завещание, стало очевидным, что оно почти полностью совпадает с предыдущим, вплоть до картины «Цветочки», достающейся девице Серафине Фальяцци. Отличие было лишь одно: в роли главного выгодополучателя оказывался не Пархомий, а Ипполит Выжигин, причем с такой же формулировкой, в которой сменена была только география — «за храброе продвижение русского купечества на неспокойных землях Астраханской губернии».

Натан, первый пот которого уже высох, вспотел повторно и столь же обильно. Merde, он же позволил оглашать третье завещание, не посмотрев его дату. А вдруг оно составлено ранее второго и тогда силы не имеет. Руками, уже слегка дрожащими, Горлис взял лист с завещанием…

Ну что вам сказать, господа. Третье завещание было составлено не раньше второго. Однако и не позже. А в один с ним день! Причем в том же месте — городе Вознесенске и с двумя теми же свидетелями. Это было странно, скандально, необъяснимо!

Натан сказал об этом присутствующим и закрыл встречу. После чего отправился в банк, сдать завещания, и следом — к Дрымову.

Глава 10

Афанасий Сосипатрович был в своем кабинете в большом съезжем доме на пересечении Преображенской и Полицейской улиц. Выслушав взволнованный рассказ Горлиса, он сочувственно покачал головой:

— Да, господин Горлиж, гляжу, тебе сильно повезло с этой историей. Еще два домашних завещания и оба — в один день, с одними и теми же свидетелями?!

— Именно так.

— Как же это быть может? Загадка… Пока что вариантов два вижу. Либо эти братья Выжигины — аферисты, что-то перепутавшие. Либо наш глубокоуважаемый одесский негоциант Никанор Абросимов решил подшутить над тобой и твоею Финой.

— Сам об этом думаю. А пожалуй, что даже и не пошутить, но отомстить.

— И то верно. Храни нас, Господи, от мыслей мстительных, — сказал Дрымов и перекрестился на образа Святых Апостолов Иасона и Сосипатра.

Их тощие лица с бородами, сухие руки и босые ноги едва проглядывали сквозь многие слои серебряного оклада, наросшего на икону за последние годы.

— Афанасий, теперь надо бы выяснить, что там за люди — из Вознесенска, двое свидетелей, подписывавших второе и третье завещания.

— Надо бы. Покажи-ка бумаги.

— Смеешься что ли? Все три завещания лежат в отделении Коммерческого Банка.

— Ну да, да, конечно. Видишь ли, Горлиж, тут теперь такое дело… — Дрымов замялся. — У нас же нынче есть Корпус жандармов, руководимый Третьим отделением собственной, я бы сказал, Его Императорского Величества канцелярии.

— А разве такие вопросы входят в его круг?

— Входят! — ответил Дрымов отчасти с раздражением. — В круг интересов Третьего отделения входит всё, во что оно само захочет войти. Что касается надзора за правильным исполнением завещаний, то это прямо вписано в их устав жандармский. А в таких сомнительных историях, как твоя, это прямо вменяется им в обязанность.

— Получается, ты этим делом заниматься не будешь?

— Не буду. Доложу по инстанции — и всё. Говори по этому делу с жандармским штаб-офицером по южным губерниям капитаном Лабазновым-Шервудом и поручиком Беусом. Они в этом же здании располагаются. Когда в Одессе находятся.

— Как их отчества, напомни?

— Харитон Васильевич и Борис Евсеевич.

— Спасибо, — поблагодарил Натан. — Признаться, пока бог миловал от тесного общения с ними.

— Не серчай, Горлиж. Мне они тоже, я бы сказал, не в радость. Но работать можно. Однако надо быть аккуратным.

— Понятно. Так я пойду к ним.

— Сейчас? Бессмысленно.

— Отчего ж?

— Так война с турком! Забыл, что ли? — туманно ответил пристав.

— Так что, жандармы еще и воевать будут?

— Будут не будут… Но на фронт поедут.

— Зачем?

— Так у них и с воинской полицией дела не разграничены. Думаешь, только наша полиция ими недовольна? У военной полиции всё ровно то же.

— Это ты про начальника контрразведки 2-й армии Степана Достанича?

— И про него тоже. Третьего дня с ним общался…

Ситуация с созданным недавно жандармским управлением оказывалась всё интереснее. Горлис понял, насколько недооценивал его появление.

Раньше имелись жандармские дивизионы в столицах и жандармские команды в важнейших городах. Но роль их была не велика. Скажем, в Одессе жандармы входили в состав инвалидной команды, отвечающей за общее поддержание порядка. Но после 14 декабря[46] всё изменилось. Был организован всероссийский Корпус жандармов, шефом которого стал генерал Бенкендорф, а для его бесперебойного функционирования создано Третье отделение Императорской канцелярии. И оно, оказывается, занималось теперь всем.

Впрочем, ответ Дрымова, почему бессмысленно идти к жандармам прямо сейчас, оставался всё еще не проясненным. Понимая это, Афанасий продолжил речь:

— Скажу по секрету, — понизил он голос, — послезавтра в Одессе ожидается прибытие Императора с семьей. А с ним, конечно же, и Бенкендорфа Александра Христофоровича. Так что в ближайшее время твоими завещаниями вообще никто заниматься не будет.

* * *

Произошедшее стало сильным ударом по Горлису и его репутации в Одессе, хотя он, в сущности, ни в чем виноват не был. Натан зримо увидел, что настроение городской толпы переменчиво, как границы одесского порто-франко. Еще вчера о нем говорили с уважением, одобряли выбор Абросимова в душеприказчики, хвалили за мужество во время полутайного рейса парохода «Одесса».

Но вот странная история с двумя завещаниями, выписанными в один день. Но не им! Да еще временная невозможность заняться прояснением этих обстоятельств. И не по его вине! А о нем уж начали говорить с насмешкой и даже злорадством. Эка, мол, хотел получить по-легкому три тыщи целковых, ну и заработал по носу от каких-то веселых хлопцев с Каспия. В сих интонации чувствовалось, через кого шли такие рассказы. Конечно же, от абросимовской прислуги. Братья Выжигины, любой из них с его вариантом завещания, были им втрое милее, чем Горлис. То есть ровно настолько же, насколько три тысячи рублей больше, чем одна тысяча.

Несправедливым было и то, что история с пароходом, тушение пожара на нем задним числом и в связи с Горлисом теперь изображались исключительно анекдотически. Хотел, де, на дармовщинку в Херсон съездить, да еще — по рассказам — едва ли не взял на себя управление кораблем, так довел его до пожара, едва не загубил ценное судно, обшитое медью, и всю команду, включая себя…

Но Натану ничего не оставалось, как просто ждать, когда можно будет продолжить занятие этим делом. Зато он стал чаще ходить в Театр, чему Фина обрадовалась. Она всегда спрашивала мнение о постановке в целом и ее выступлении в особенности. Не обижалась, ежели Натан мягко, с любовью, давал ей подсказки, касающиеся роли. Ну а любимой шуткой, от повторения не становящейся менее смешною, стала такая. Фина сначала исключительно дома, а после и в иных местах говорила что-то вроде: «Милый, пожалуй, здесь!» — «Что здесь?» — регулярно попадал в ловушку Натан. «Здесь мы с тобой повесим картину, наследованную девицей Серафиной Фальяцци, “Цветочки, растущие в Городском казенном саду города Одессы”!» И смех и грех, право же.

* * *

Между тем начавшаяся война становилась всё очевиднее. В Одессе втридорога по плохим — в сезон — ценам закупались вещи, коих ощущалась нехватка на балканском фронте (ибо давняя русская традиция — готовиться к войне тщательно и задолго, но всегда быть к ней не готовыми). Сие — ткани грубых видов, шанцевый инструмент, изделия шорников (просили и лошадей, да кто ж вам в мае их продаст?). Воинские люди подсобрались, отчего все стали относиться к ним с большим вниманием и даже нежностью: кто знает, что с ними будет в ближайшее время. Российская 2-я армия, штаб которой в мирное время базировался недалеко, в Тульчине, по случаю войны была переименована в Дунайскую армию. Основные ее части в конце апреля — начале мая широко разлились по румынским княжествам, пока еще вассальным слабеющим османам.

При этом реакция Австрии на эти события, вопреки ожиданиям, оказалась спокойной. Горлис решил, что это неслучайно. Вероятно, причина тому — донесение фон Тома из Одессы о скором начале войны, написанное после общения с ним, Натаном. У Вены было время подумать, проконсультироваться, поговорить с русским послом Дмитрием Татищевым (кстати, дальним родственником графа Воронцова). Честолюбие, верно, скверное качество, но Горлису было лестно думать, что и он, простой еврейский мальчик из Бродов, поучаствовал в большой политике, в военно-мирных взаимоотношениях трех империй…

На фронт шли также части и из более дальних мест. Промаршировав через Одессу идеальным парадным шагом, они заслуживали торопливые лобызания и овации.

По преобладающему мнению, турки не были достойным соперником мощному войску, победившему недавно самого Наполеона. Положение супротивника вправду казалось безнадежным. Уничтожение турецкого флота, хоть и произошло случайно, но всерьез лишало султана возможности маневра в Черном море. Спасибо адмиралу Кодрингтону, доминирование русских в этом стало абсолютным. Турки теперь могли передвигаться только сухопутьем.

Да и с армией было неладно. Янычарские войска, когда-то грозные, почти непобедимые, давно уж выродились в восточный вариант преторианской гвардии, любящей и умеющей не воевать, а делать перевороты, свергать и назначать императоров, султанов… Потому в 1826 году реформатор Махмуд II решился наконец уничтожить этот пережиток старины. В самом прямом смысле — уничтожить! Это стало настоящей войной частей и пашей, верных султану, со своевольными янычарами. Махмуд в ней победил. Но ежели разрушать старое оказалось так непросто, то насколько же труднее строить новое. А два года — слишком малый срок.

Турецкие крестьяне не понимали, почему вдруг они в большом количестве должны становиться солдатами. Не говоря уж о том, как непросто обучать их строю, стрельбе, воинской дисциплине. Вечным резервом оставались только орды из Передней Азии, те, кого удастся зазвать на войну…

«Нет, турки — не соперник», — было общее мнение в Одессе. Новости, приходившие с Балканского фронта, казалось, это подтверждали. В Молдове и Валахии во главе местных диванов уже обосновались оккупационные русские управители. Турки же смирно отсиживались по крепостям вдоль Дуная и за ним.

Натану трудно было не разделять общее мнение — аргументы о слабости турок и он премного читал в прессе, причем не только российской. Общения же с Кочубеем, чтобы посоветоваться, не было. (Вот вспомнил про Степана — и вновь Надійкіно лицо сразу рядом.) А такой разговор сейчас был бы очень полезен. Ведь 2-я армия не просто базировалась в Малороссии, но и пополнялась здесь в большом количестве. Кочубей с его контактами и многими знаниями мог бы расширить понимание сей войны. Но общение с ним оставалось ныне невозможным.

* * *

В среду, 16 мая, как и предсказывал Дрымов, в Одессу прибыла императорская семья. Как дознался Натан, на всё лето. Правда, в составе усеченном — царь с женой Александрой Федоровной и восьмилетней Марией Николаевной. А вот наследник престола Александр да Ольга, Александра и маленький, еще года нету, Константин (ввиду близости Константинополя это имя в августейшей семье стало традиционным) остались в Петербурге под опекой бабушки, вдовствующей императрицы Марии Федоровны. (После убийства ее супруга, императора Павла, ей ничего иного не оставалось. Вдовствующей императрице не в тягость было заниматься и чужими детьми, руководя Ведомством учреждений императрицы Марии. Но раз так, то что уж говорить про собственных внуков!)

Император с женой и любимой дочерью поселились в нескольких уже полностью отделанных комнатах Дворца на Бульварной улице. Безопасность трех августейших особ в Одессе обеспечивал сам Бенкендорф, проявляя при этом большое рвение. На второй день Воронцов дал команду Натану подобрать что-то разнообразное к вечернему чтению императрице. Горлис привез заказ ко Дворцу (душещипательный роман на французском; увлекательная, легко написанная биография на немецком и сборник русской поэзии нового века). Но дальше порога его не пустили. Книги из рук в руки принял Александр Христофорович, лысоватый, чтоб не сказать лысый, эстляндец, с правильными чертами лица и всё еще модными баками-фаворитами[47]. Он тут же пролистал томики с видом столь строгим, будто ожидал увидеть там гремучую змею. И еще какое-то время всматривался в Натана острым взором, будто выискивая в нем турецкого шпиона.

Кстати, о шпионах. Главный охотник на них Степан Достанич был вызван царем на доклад и, кажется, прошел это испытание успешно. После чего на небольшой прием для узкого круга лиц явился, удивив всех, в гражданском костюме. В войну-то! Но для Горлиса сие новостью не стало. Он видел, как накануне Степан Степанович заходил к Ивете с очередным срочным заказом — вариантами шейных платков в тон новому фраку. Ну, как не похвастать обновкой в высшем обществе.

Что еще рассказать… Ах, да! Лабазнов-Шервуд просто расцвел в присутствии шефа жандармов. Впрочем, и царь относился к нему с большим благоволением, помня, что именно он был первым, кто донес об измене накануне мятежа 14 декабря 1825 года.

И как всегда бывает при приезде высочайшей семьи, бдительность порой становилась избыточной. Казалось бы, за последние недели в Одессе и думать забыли о поветрии оконных краж, настоящих или мнимых. Но тут глубокой ночью со двора опять донеслось: «Воры! Воры в окна! В доме хранцузском». Кляня себя за легковерность, Натан всё же вышел на улицу да обошел дом в несколько кругов. Однако никаких воров не заметил, при том, что полная луна всё хорошо освещала.

18 мая, в пятницу, Николай I с Бенкендорфом уехали на фронт. Вот так запросто, по-армейски, сели с утра в карету и поехали. А князь Пётр Волконский, министр императорского двора и уделов, поскакал впереди них, дабы заранее готовить суровый воинский быт в каждом из пунктов остановки. Нужно отметить, что высокие гости не стали задерживаться, чтобы отметить день рождения Воронцова. И то правда — не бог весть какой праздник. Да и праздник ли вообще, по сравнению со святыми именинами? (Чай, не евреи с их бар-мицвами[48].)

* * *

Бенкендорф уехал. А Лабазнов-Шервуд, как доложил по-дружески Афанасий Дрымов, пока что остался. Но в ближайшем будущем также собирался отбыть на Балканы. Так что ежели господин Горлиж хочет поговорить с ним о делах, то сейчас самое время. Попасть на прием к жандармам было несложно — нужно лишь прийти. Такую простоту нравов завел император, организовавший Корпус. По его размышлениям, голубой цвет мундира жандармов символизировал небесную чистоту их помыслов. Сами ж они призваны были исправлять в Империи любые недостатки, буде те объявятся, а также утешать страждущих, «утирая слезы вдов и сирот». С этой целью император подарил Бенкендорфу символический платок. Красивый. (Но, конечно, не столь прекрасный, как те, что подбирает и оторачивает наша Ивета.)

Натан постучал в кабинет штаб-офицера жандармов в субботу с утра. «Да-да, прошу», — приязненно ответили по ту сторону двери. Горлис вошел, поздоровался с капитаном за руку, а жандармскому поручику, сидящему в углу с пером в руке, только кивнул. Тот привстал и сделал ответный знак, однако из-за стола не вышел. Лабазнов же был — сама любезность:

— Премного о вас наслышан, Натаниэль Николаевич.

— Благодарю, Харитон Васильевич. Взаимно!

С самого начала Горлис почувствовал, как неловко, некомфортно находиться в этом кабинете. Вот сидит он лицом к Лабазнову, разговаривает с ним, любезничает. А за спиной — Беус, человек, внешность которого доверия не вызывала. Поручик походил на паука, только выпрямленного и иссушенного. Худой человек с продолговатым лицом, нездорового цвета кожей, массивным носом в форме «восьмерки» и сальными, до плеч, черными волосами. Последнее особенно изумляло, поскольку такие стрижки в чиновной Одессе не были приняты. (Тем более неуместные для города, где есть Люсьен де Шардоне.) Но самыми вызывающими были его глаза, очень темные, похожие на два глубоких тоннеля, во тьме которых, однако, иногда загорались веселые огоньки непонятного происхождения.

Но что делать, продолжать общение нужно. Лучше всего делая вид, что Беуса в этой комнате нету.

— Господин Горли, — сказал Лабазнов, попивая с громкими звуком остывший чай. — Я так понимаю, что вы пришли в связи с проверкой по завещаниям купца Абросимова?

— Именно так.

— Позвольте узнать, а что с наследниками? Они ведь в Одессе и ждут здесь разрешения вопроса?

— Нет, я уж их отпустил.

— Ай-яй-яй. А ежели среди них были злоумышленники? Скажем, эти братья Выжигины с двумя завещаниями.

— Я полагал, что власти известили бы меня о подозрениях. Я ведь гражданское лицо, не облеченное полномочиями. Не мог же я заставить людей, не крепостных, сидеть в Одессе неопределенно долго.

— И всё же зря вы со мной не посоветовались, отпуская их. Теперь, если будете заподозрены в соучастии со злодеями, мне придется защищать вас!

«Упаси бог от такой защиты, — подумал Натан. — Он просто издевается, прекрасно ж знает, что никакого недосмотра с моей стороны нет, однако на всякий случай виноватит — на будущее».

— Заранее вам благодарен, господин капитан! Однако я бы хотел обсудить возможности и сроки проверки второго и третьего завещаний.

— А они уж проверены! — заявил с неотразимой улыбкою Лабазнов.

«Что, опять издевается?! Он же с Бенкендорфом тут охраной царя занимался… Или правду говорит — до Вознесенска, в общем-то, недалеко».

— Каковы ж итоги? Я как душеприказчик обязан знать.

— Смею напомнить, господин Горли, вы душеприказчик — лишь по первому завещанию. А по второму или третьему вы — никто. Простите за юридическую справку.

— Безусловно, вы правы. Но покамест единственно признанным является лишь первое завещание. Так что же со вторым и третьим?

— И то и другое выглядят совершенно законными! Оба свидетеля, их подписавшие, — реальные, уважаемые люди, подтвердившие свои подписи.

— Но как могут быть законными два завещания, сделанные в один день? Мы ж не знаем, какое из них последнее!

— А вот тут закавыка. По уверениям свидетелей оных завещаний, одно делалось 18 октября, другое ж — 28-го. Но Абросимов, заполнявший их своею рукой, ошибся, да и они недоглядели. Так что второй раз тоже было вписано 18 октября, а не 28-е.

— Так пусть они оба скажут и присягнут еще на Библии, какое завещание было последним.

— Тут вторая закавыка. Они сами сего не помнят. Говорят, имена Пархомий и Ипполит весьма похожи.

— Так что же делать? Как разрешить возникшую апорию?

— Решением моим, как представителя Третьего отделения в Херсонской губернии и городе Одессе, посмертный счет Никанора Никифоровича замораживается. За исключением сумм необходимых для поддержания в достойном состоянии Дома Абросимова. Потому прислуга увольняется — за исключением дворецкого, печника и дворника. Рассмотрение дела переносится в Петербургскую канцелярию Корпуса жандармов. Да! Ответственность за сохранность дома до разрешения вопроса остается пока на вас. Вот бумага, мое представление об этом. Соблаговолите расписаться. Вот здесь…

Часть II. Смерти в запертых комнатах и заговор «Сети Величия»

Глава 11

Вскоре после этой встречи Лабазнов-Шервуд уехал на фронт, оставив на делах Беуса.

Степан Достанич, чуть побыв в Одессе, также отбыл в действующую армию. Вскоре вернулся, потом опять уехал…

А на фронте, судя по всему, события развивались для русской армии чрезвычайно успешно. В начале июня до Одессы дошли новости, что еще 30 мая пала турецкая крепость Исакча. «Начало положено!» — ликовали одесситы, будто сами шли на штурм. В остальном — в городе мало чувствовалось, что рядом идет война. Те же балы, Театр, Общество минеральных вод и иные развлечения.

Афанасий, выслушав пересказ Натана о встрече с Лабазновым и Беусом, только головой покачал. И головой же поклялся, что сам жандармский капитан всю неделю никакими иными делами, кроме как показательная охрана безопасности Государя, не занимался. Ну, разве что мог поручика в Вознесенск с поручением отправить, но это как-то сомнительно. Оставалось только в который уж раз признать, что Лабазнов-Шервуд — человек скользкий и опасный.

А еще Дрымов, слегка смущаясь, сказал, что его «Потапке, тьфу ты, то есть Прошке… в смысле просто Прошке без “тьфу ты”» скоро исполняется девять лет. А посему не может ли господин Горлиж («услуга за услугу») поговорить в Лицее, на каких условиях могут взять туда ребенка. И заодно уж на будущее и про девичье училище узнать — «Тинка-то быстро растет».

Горлис по такому случаю специально съездил в учебное заведение. Поговорил со всеми, разузнав тонкости поступления для дворянских сыновей (пасынок Прохор по отцу был дворянином) и не дворянских дочек (сам Дрымов наследного дворянства пока не выслужил). С Брамжогло интересно побеседовал о воронцовской библиотеке и об иврите. При обсуждении последней темы еще и Орлай подошел. А он в ней также знаток изрядный.

Что до госпожи Ранцовой, то она помолодела лет на десять, как всегда бывало при приезде сына. Виконт Викочка сдал экзамены досрочно, отчего прибыл в Одессу не в июле, как все, а в июне. Любовь Виссарионовна, отдавая должное подбору одежды Натана (она ж не знала, что благодарить за это нужно Фину), сказала, что хочет сделать подарок Викочке в честь успешного завершения первого курса. Тот просит набор шейных платков новомодной расцветки. Как полагает Натаниэль Николаевич, в смысле педагогики и мужской психологии — это хороший подарок, правильный? Господин Горли назвал выбор идеальным.

А с близкой, но такой далекой войны новости доходили скупые, зато радостные. Оказалось, что бывшие непокорные запорожцы, когда-то ушедшие из разрушенной Екатериной II Сечи в Турцию и создавшие там Задунайскую Сечь, в полном составе перешли Дунай, моля императора о прощении и дозволении продолжить войну, но уже на русской стороне.

И снова — жаль, что нет рядом Степана! Он бы помог понять диалектику сего хода событий. Императрица Екатерина Запорожскую Сечь разрушила. Теперь же внуки тех, кто с этим не согласился, должны просить прощения у ее внука. В чем тут суть?..

Но вдруг эта новость как молнией ударила в мозгу Натана — после чего всё открылось и всё стало понятным и в давней истории, и в ближней! Ведь известная ему ветвь Кочубеев после разрушения Запорожской Сечи генералом Текели тоже ушла на юг. Дед и отец Степана — Мыкола и Андрей Кочубеи, хорошо известны казакам по обе стороны Дуная. Должно быть, Степан в генерал-губернаторской канцелярии был посредником в переговорах, как, когда и на каких условиях казаки Задунайской Сечи вернутся под российскую корону. Теперь это становилось совершенно очевидным.

Если ж так, то Степко действительно не мог, не имел права никому, даже Танеле, рассказывать о сути происходившего. Ведь речь шла не о нем лично, а о жизни тысяч казаков. Султан-реформатор крут и решителен. Если он начал правление с казни свергнутого брата, если он со своими янычарами расправился столь решительно, то нет сомнений, что, прознав о неверности казаков, и их казнил бы жесточайшим образом. К счастью, по сообщениям ответственных лиц и русской прессы, на сей раз обошлось без жертв: казаки перешли на русскую сторону разом и всеми куренями!

Да, Горлис теперь по-новому посмотрел на ссору с Кочубеем. Если признать обоснованность позиции Степана, то нужно с ним мириться. Но как это сделать? Хорошо, конечно, что они не наговорили друг другу грубостей, не осложнили дело до крайности. Но и без того решающий разговор вспоминался в крайне неприятных красках. Этот насмешливый тон, эти шуточки. Натан понял, что сам не сможет приехать в хату Кочубея. Ну а Степан домой к нему вообще не ездил. Точнее, мог приехать позвать во двор, но в дом не входил. Говорил, что чурается панской атмосферы.

Ага, а в дома Фундуклея пойти не почурался!

Так-так-так, кажется, снова начала просыпаться злость на Степана. Следом же, как и раньше бывало, начала вспоминаться его Надежда. Да что ж за наваждение такое с этими Кочубеями, когда оно закончится и как разрешится?..

* * *

И вновь о войне. Мы ж забыли сказать: в мае пала еще приморская крепость Кюстенджи[49], что благоприятствовало снабжению. Так что в июне война шла своим чередом, показывая очередные успехи. Но если румынские княжества с дружественным православным населением были заняты безо всякого сопротивления, то теперь задачи становились всё сложнее. Нужно, перейдя Дунай, двигаться далее на юг. Там же — преодолевать сопротивление турецких войск и часто — местного населения. А также вновь и вновь осаждать османские фортификации. Главнокомандующим Дунайской армии был генерал-фельдмаршал Пётр Витгенштейн, любимец России, «спаситель Петербурга» в войну 1812 года, начальником штаба — генерал-адъютант Павел Киселев.

(Ежели позволите, снова несколько слов о том, что было известно Натану из пересказов Фины. Павла Дмитриевича хорошо знали в Одессе, он проживал тут — когда не мешали армейские дела — со своею супругой Софией Потоцкой. Говорили, что их брак, некогда заключавшийся по большой любви и вопреки сопротивлениям невестиной матери, Софии-старшей, со временем дал трещину. Началось это после смерти от болезней их двухлетнего сына. Да тут еще, как на беду, Киселев подпал под обаяние очаровательной свояченицы — Ольги Потоцкой, ставшей в браке Нарышкиной. Злые одесские языки в связи с этим называли Воронцова, Киселева, а также равнодушного к жене Льва Нарышкина, который, в свою очередь, больше любил чаевать у жены своего дядюшки, «тремя кузенами» или же «тройкой», причем последнего — «коренным», а двух первых — «пристяжными»[50].)

Ну, собственно, всем означенным знания большинства одесситов о войне заканчивалось. Но из-за взятия Кюстенджи городских работ прибавилось. Теперь во всех портах имперского юга нужно было готовить корабельные транспорты для доставки людей и грузов к месту военных действий.

* * *

Драгоценный читатель, видимо, мог заметить, что автор будто бы тянет время, сбивчиво и неловко говоря о том о сём, но откладывая нечто важное, однако неприятное, подальше. Увы, нужно, нужно всё-таки сказать…

Дело в том, господа, что 18 июня погибла наша замечательная мастерица, модистка Ивета.

Впрочем, обнаружено это было только на следующий день, во вторник. Одна из клиенток девушки пришла к ней за украшениями к шляпке, заказанными накануне. Но в назначенное время никто не открывал. Тогда можно было решить, что Ивет (как ее часто называли на французский манер) забыла о времени предоставления исполненного заказа да ушла куда-то по делам. Как говорила позже свидетельница, ей «сердце подсказало, что что-то не так».

Но логичнее было предположить иное: женщина последовала широко распространенной российской привычке смотреть в замочную скважину. А сделав это, она увидела, что комната модистки закрыта на ключ изнутри. Следовательно, Ивет у себя, однако в назначенный час не открывает, не отвечает, и вообще никаких шевелений по ту сторону двери нет. Значит, что-то с ней неладно.

Заказчица спустилась вниз, чтобы рассказать обо всём работникам, отвечавшим у Горлиса за порядок в доме. Те поднялись вместе с нею в мансардный коридор и уж совершенно законно стали смотреть в замочную скважину. Из-за вставленного ключа что-то разглядеть было трудно. Но Ивет по-прежнему не отзывалась. Это было тревожно — кто знает, может, у нее приступ нездоровья и именно сейчас девушке нужна помощь? Посему решено было взламывать дверь, немедля.

Когда ж ее взломали, картина открылась совсем печальная. Ивет лежала на полу в своем лучшем платье, туфлях и шляпке, из чего можно заключить, что она готовилась к выходу на улицу. Однако ж была убита выстрелом в сердце. Причина ее смерти лежала рядышком — пистолет. Дело получалось серьезное. Потому один из работников побежал к дому Фундуклея, где Натан, по обыкновению последних дней, работал с библиотекой.

Горлис дал пришедшему денег на ямщика и велел срочно ехать в полицмейстерство, найти там частного пристава Афанасия Дрымова, сообщить ему о произошедшем. Натан же, домчавшись до своего дома, приступил к осмотру, усмиряя сердцебиение и боль в этом органе, хранящем, как кажется, нашу душу.

Заказ для своей клиентки Ивет оставила на специальной подставке для готовых шляпок. Та забрала его и, утирая слезы, собралась идти домой. Но Натан попросил ее не торопиться и ответить на несколько вопросов. Впрочем, заказчица ничего особенного рассказать не могла, упирала исключительно на то, что за заказ уже заплатила и в замочную скважину не подглядывала. Во время допроса появился и Дрымов. Потому пришлось свидетельнице рассказывать всё наново, со второго захода — уже четко и последовательно.

Наиболее ценным в рассказе ушедшей клиентки было уточнение занятий для заработка жилицы Иветы. Она была не столько модисткою, сколько тем, кого во Франции называют La Marchande de Modes, то бишь «торговка модным». Впрочем, и сие не совсем точно, поскольку Ивет, не имевшая ни магазина, ни лавки, была не столько торговкой, сколько изготовительницей. Трудилась она надомно, по принципу английской «рассеянной мануфактуры». Благодаря тому, что работу свою делала хорошо и скоро, имела хорошую клиентуру. К тому же быстро смогла получить признание от одесских портных. Те, зная ее хороший вкус и чувство меры, часто отправляли клиенток именно к ней — для доделки, изготовления стаффажных красот. Среди клиентов Иветы были в основном женщины. Но случались также мужчины, которым она ладила шейные платки, другие галстуки; оформляла вышивкой, в том числе бисерной, кошели и разные милые безделки.

Только сейчас, оказавшись надолго в комнате погибшей, Горлис понял, почему она была ему столь мила, близка. Ведь ее работа во многом похожа на ту, что делали матушка Лия да любимые сестры во время их семейного проживания — до большого пожара — в австрийских Бродах. Только те галантерейно, по последней моде, оформляли игрушки рутенского мастера Лютюка, продаваемые далее в горлисовских лавках. А Ивета примерно то же мастерила для людской одежды.

Далее пора было переходить к внимательному осмотру убитой, помещения, всей окружающей обстановки. Прежде всего внимание привлекало оружие, ставшее причиной смерти, — довольно дорогой пистолет французского производства, мастерской Gevelot. Он лежал недалеко от правой руки погибшей, рукоятью — к ее руке. То есть версию о самоубийстве отбрасывать не следовало (тем более, помня о ключе, вставленном в замок изнутри). В комнате была открыта одна створка окна, что для нынешнего времени года и жаркой погоды казалось вполне естественным. Но в то же время навевало воспоминания об одесской боязни к оконным кражам, загадочном Криухе (да и об открытом окне в спальне-кабинете купца Абросимова — тоже).

Беглый осмотр комнаты и тела погибшей никаких несообразных предметов или записей, могущих что-то подсказать или вызвать сомнения в версии самоубийства, не предоставил. Далее состоялся подробный досмотр. А обследовать было что. Как у всякой модистки, работающей на дому, у Иветы имелось несколько рабочих столов, столиков, подставок, на которых лежали, висели разные заготовки. А в столах было множество ящичков (шухлядок, как сказал бы Степан или Надежда), в каковых хранились нужные вещи и материалы: нити, иглы, булавки, пяльца, бисер, соломка разных видов, ткани, краски, кисти… Здесь тоже не нашлось ничего интересного.

Но важными оказались документы жилицы, обнаруженные в одном из ящичков. Так Горлис и Дрымов узнали ее полное имя — Ивета Павловна Скавроне. Она была сиротой, выпускницей одного из приемных домов Ведомства учреждений императрицы Марии. Точнее — дома сего ведомства в Санкт-Петербурге. Там девица Ивета прошла полное обучение женским дисциплинам и получила профессию, дающую ей шанс на достойное, не голодное существование в самостоятельной жизни. Во врачебной справке «девицы Иветы Скавроне» указывалось, что северный климат российской столицы для ее здоровья «крайне неблагоприятен». Посему для более долгой жизни рекомендовалось переехать на юг империи. В графе «родители» в ее бумагах туманно писалось «Мастеровые из Лифляндии». Это тоже многое объясняло. Натан, привыкший к итальянскому присутствию в Одессе, признаться, думал, что подлинная фамилия Иветы и ее родителей была Скаврони. А далее она пала жертвой невнимательности паспортного чиновника. Теперь картина казалась иною. Получалось, что это фамилия жителей Лифляндии. Ну а отчества Павлович, Павловна в учреждениях императрицы Марии давались лучшим воспитанникам и воспитанницам — в память о Павле, муже вдовствующей императрицы.

После первого обыска — поверхностного и второго — дотошного провели еще третий — придирчивый, в ходе которого целью было именно что «придираться», выискивая неочевидные странности. И вот здесь удалось обнаружить две особенности, вызывающие вопросы, наталкивающие на размышления.

Первое — к крюку пониже окна надежным узлом был привязан кусок довольно толстой веревки. При внимательном рассмотрении было видно, что веревку эту перерезали, причем недавно. Кончики перерезанных нитей не успели заелозиться, как это бывает по прошествии времени. На сие обратил внимание Афанасий, что не странно, поскольку у Натана на такие железки на мансардном этаже его дома глаз совершенно замылился.

Перед тем как вести повествование дальше, нужно объяснить, зачем под окнами в мансардных комнатах Дома Горлиса были прибиты такие весьма прочные крюки. После трагического пожарища в Бродах в 1814 году Натан очень серьезно относился к этой опасности. Когда он десять лет назад расширял, достраивал и обустраивал свой дом, то прикинул, можно ли будет спастись из дома в случае пожара. Из первого или даже второго этажа нестрашно и выпрыгнуть. А вот мансардный этаж — другое дело. Прыжок из него грозил членовредительством, а то и смертоубийством. Поэтому Горлис настоял, чтобы на сём этаже ниже каждого окна, под подоконником был глубоко вбит надежный крюк. Привязав к нему хоть веревку, хоть скрученное постельное белье, жилец имел шанс спуститься пусть даже до уровня второго этажа или пониже, откуда уж можно безболезненно прыгать. Не все выслушивали эти рассуждения серьезно, но дело хозяина дома — предупредить.

Как ему теперь казалось, Ивета была из тех, кто серьезно отнесся к рассказу о возможном пожаре. И сразу спросила, где, по какой цене можно купить надежную веревку. Канат, обрезок какового имелся, был как раз таким — вполне прочным, чтобы по нему, достаточно длинному, мог спуститься взрослый человек. Но зачем его обрезали? Главное — кто и когда? Сама девушка, отчего-то разнервничавшись, или, скажем, когда веревка ей понадобилась для какого другого дела? Или злоумышленник, пришедший в комнату после ее смерти иль, может, ее даже убивший?.. Гадания-гадания…

Вторая любопытная деталь заключалась в том, что за одним из рабочих столиков в углу комнаты, ближнем к двери, обнаружились битые остатки недорогой фаянсовой штучки. У Иветы была такая работа, что сама по себе приучает к аккуратности, поддержанию порядка. Поэтому долго лежать фаянсовые осколки не могли, она б их непременно прибрала. А это означает, что фигурка упала незадолго до ее гибели. Или после нее. И снова вопросы — как, при каких обстоятельствах, кто уронил?

Натан с Афанасием аккуратно, дабы не сдуть пыль, осмотрели поверхность столика, с которого упала фигурка, изображавшая какую-то птицу, сидевшую на цветке. А надо сказать, что этот стол, в отличие от остальных, не был занят заготовками шляпок; искусственных цветов, делаемых для них; нитями с нанизанным бисером; фальшивыми жемчугами и самоцветами. Нет — поверхность стола была свободной ото всего и предназначалась единственно для фигурки, стоявшей не в самом центре, а ближе к стене. Это стало видно благодаря «пыльной тени» на том месте, где она ранее располагалась. И вот самое главное — на краю этой же столешницы еще что-то лежало да было забрано, отчего пыль смахнулась. (Чтоб вы не подумали об Ивете плохого, нужно напомнить, что Одесса — город чрезвычайно запыленный, так что летом, да еще при открытом окне, слой пыли появляется очень быстро.)

Конечно, это и сама девушка могла перед смертью что-то взять, переложить в другое место, не обращая уже внимания на упавшую и разбившуюся фигуру. Но мог и злоумышленник забрать нечто для него важное, заодно смахнув на пол и фаянсовую птичку.

Глава 12

Да, как ни крути, но получалось, что после ссоры с Кочубеем удача оставила Горлиса. Зависшее делопроизводство с наследством Абросимова, а теперь — того хуже: смерть, убийство или самоубийство жилицы его доходного дома.

Сплетники начали распускать слухи: мол, этот французик со своей певицей — вообще человек крайне аморальный, вот Фина и застрелила несчастную девушку из ревности. Пошли сплетни и другого толка: на мансарде в Доме Горлиса настоящий бордель под прикрытием работы модисток, и вот одну из падших женщин застрелил недовольный чем-то сильно пьяный клиент.

Осознавать гибель такой замечательной девушки было и без того непросто, а тут еще грязные россказни. И снова вспомнилось пророчество цыганки. Только сбылось оно не на Люсьене, а на другой светлой личности, сестрински похожей на куафёра. Больно…

* * *

Но во всех случаях от уныния лечит дело, важное занятие. Потому в четверг, 21 июня, побыстрей отработав в воронцовской библиотеке, Натан засел в своем рабочем кабинете, предупредив работников по дому, чтобы его не беспокоили.

Разложил бумаги и начал делать пометки, рисовать схемы. Прежде всего касательно своего дома. Здание было довольно большим — на семь окон с обеих сторон. Первый этаж занимал Натан со своим хозяйством. Если точней — то там были, во-первых, его с Финою жилье: прихожая; столовая, совмещенная с гостиной; кабинет Натана, с располагавшейся там же библиотекой; будуар Фины; спальня; туалетная комната. К сему, во-вторых, примыкали кухня, три комнаты для работников и работниц по дому, а также, в-третьих, подсобное помещение для инструментов и припасов (и из него лаз в прохладный погреб). Выезда Натан с Финою не держали.

На втором и мансардном этажах, куда вела двухмаршевая лестница в восточном конце дома, в центре были коридоры с дверьми квартир по обе стороны. Коридоры эти освещались днем окнами, сделанными в торцах дома, как стемнеет — ставились свечи в подсвечниках на стенах. Люсьен занимал самую большую квартиру на втором этаже — в три комнаты на три окна; рядом, по обе стороны, были две двухоконные-двухкомнатные квартиры, с другой стороны — три двухкомнатные и одна однокомнатная. На мансардном этаже имелось четырнадцать комнат для проживания. Ивета обитала в одной из двух центральных, что чуть пошире остальных. Для нее это было особенно важно, поскольку требовалось место для раскладывания рабочих заготовок. Трудиться она старалась в световой день, дабы не портить зрение, как стемнеет. Перед окном у нее стояло специальное удобное кресло с откидной рабочей столешницей.

Судя по состоянию тела при имеющейся температуре, смерть, скорее всего, наступила в понедельник днем. Выстрела пистолета никто не слышал. Но это неудивительно: ракушечник, из коего строился дом, неплохо глушит звук. А один выстрел из «Жевелó» легко принять за треск сломившейся сухой ветки или падение плоского предмета. Опрос других жильцов дома показал, что последний раз Ивету видели в понедельник утром. Она шла к дому и была грустна. Чтобы кто-то чужой приходил в Дом Горлиса в понедельник — такого не заметили (но это не значит, что никого не было). При этом ключи от входной двери имелись только у проживающих в доме. Такие, не слишком обильные сведения. Их добывал Натан.

А вот клиенток и клиентов погибшей и портных, с нею сотрудничавших, опрашивал Дрымов. Но и там оказалось не густо. Ивета — славный человек и хороший работник. Ну да, в последние дни была грустна, казалось, что нечто ее гнетет, однако же, у кого из нас не бывает скверного настроения и тяжелых недель (особенно, pardonnez-moi[51], у взрослых девушек).

Так что, несмотря на все старания, расспросы и поиски, для Горлиса и Дрымова история по-прежнему оставалась совершенно герметичною. Как и та комната, в которой нашли несчастную. Конечно же, Натан вновь припомнил смерть Абросимова, положившую начало череде его неудач. Тогда ведь тоже была комната, запертая изнутри, и также открытое окно. Только там злоумышленник, ежели таковой был, мог без риска для себя выпрыгнуть из окна. В этой же истории сие было бы слишком авантюрно. И тогда мысли вновь возвращались к веревке, привязанной к крюку.

А что ежели пофантазировать? Можно ли так надрезать веревку, чтобы по ней выбраться из окна да потом, дернув, полностью оборвать и унести с собою? Хм-м. Трюк почти цирковой! Это ж надо сделать надрез не избыточно, а то сразу оборвется; и не недостаточно, а то потом будешь дергать-дергать без толку. Пожалуй, почти невозможно рассчитать столь точно. Да и надрез же, как вспомнилось Натану, был ровный: разом отчекрыжили — и всё.

Но сама тема, появившись, не отпускала — веревка из окна… Кстати, а чья квартира, под Иветой? Ха! Так ведь Люсьена де Шардоне. Любопытно… Натан вспомнил, что опрашивание куафёра о случившемся было вообще самым непростым из всех общений с жильцами. Мрачный Люсьен сам пытался выспросить, есть ли подвижки в розыске цыганки Теры (а их не было). Когда же разговор возвращался к Ивете и ее смерти, Люсьен становился не только печален, но косноязычен и, пожалуй, что испуган.

Ну фантазировать так фантазировать! А что ежели Ивета и Люсьен, брат и сестра, осиротевшие, потерявшиеся, но теперь нашедшие друг друга, однако по какой-то причине не желающие открывать своего родства? Посылки для такого суждения слабые, однако имеются. Во-первых, внешнее сходство и схожесть натур. Во-вторых — туманное прошлое обоих…

Итак, можно предположить, что они — брат и сестра, которые поселились в Одессе. И затеяли здесь некую интригу, по ходу которой никто не должен знать об их родстве… Кстати, тут впору припомнить возгласы о ворах, якобы лезущих в окна его доходного дома. Что, если это не «якобы», что, ежели то Ивета сбрасывала веревку, а Люсьен взбирался по ней в ее окно?! На мансарде они держали родственный совет, намечали планы на будущее, после чего Люсьен тем же путем отправлялся обратно. Первый раз кричали «Воры», когда было еще не очень поздно. Второй раз — попозже. Возможно, после этого Ивета и Люсьен насторожились — и лазанье производилось лишь совсем глубокой ночью.

Также они могли быть не братом и сестрой, а любовниками. Что сказать, де Шардоне был очень любим одесситками, имел множество романов открытых. Еще больше — тайных (никто ж не знает, что происходит, когда он за двойную-тройную плату приезжает на домашний вызов, особливо в водевильных условиях отсутствия мужа). Чаще же для Люсьена высшей доблестью было не завести роман, но избежать его. И если у них с Иветой имелось взаимное амурное влечение, то зачем было скрывать его настолько хитроумно? Лишь из скромности?..

Теперь — по поводу предметов. Сейчас перед Натаном лежала разбитая фаянсовая птица, которая не могли ни спеть, ни рассказать. Правда, при подробном осмотре фигурка оказалась не такой дешевой, как подумалось вначале. Один осколок запрыгнул в щель между стеной и ножкой столика. И вот когда его выковыряли, на нем обнаружилось клеймо — Берлинский королевский фарфоровый завод. Впрочем, это немного давало для поиска — в Красных рядах подобных фигурок много. Что касается пистолета «Жевело», то его забрал Дрымов и обещал провести розыски по своей линии.

Более никаких вещественных доказательств нет. Ну не станешь же считать таковою пыль, смахнутую со стола.

В итоге получалось похоже на историю с завещанием Абросимова. Что-то известно, но не больно много. Какие-то подозрение имеются, но можно всё свести и к смерти по внутренним причинам, в первом случае — по болезни, в сём — из-за самоубийства. Две смерти в замкнутых изнутри комнатах… Тут, пожалуй, надо бы с Видоком посоветоваться, письмо ему в Париж написать, он с его опытом обязательно что-то посоветует. Тут же пришла мысль о другой эпистоле… Люсьен де Шардоне — наш дорогой Наследник Леонарда. Но мы же тут, в Одессе, мало что ведаем о происхождении как первого, так и второго. А тётушка Эстер умна и энергична. Может, ее попросить разузнать в Париже о великом куафёре Леонарде? Она наверняка сумеет помочь. Тоже хорошая идея. В общем, не зря сегодня поразмыслил, можно уж и на отдых идти.

Но вдруг Натан напрягся — вот! Вот еще одна вещь, которую он подзабыл. (Степан, сейчас отсутствующий, всегда на подобные промахи указывал.) Узел на крюке под подоконником! Сам Горлис в этом не больно разбирался, однако есть же люди, которые понимают. Узел ему показался непростым, как-то по-особому хитро навороченным. И снять его с крюка, имеющего на конце утолщение, не вытаскивая железку из стены, было невозможно. Однако надо бы забрать сей узел, а то вдруг служащие его развяжут, разрежут.

Или они сие уже сделали? Ведь Натан сказал своим работникам порядки в комнате навести и оставить ее на проветривание…

Аж пот прошиб от досады, ежели такое случилось.

Натан побежал в чулан за инструментами. Взял один лом, второй ломик и молоток побольше. Пока с таким скарбом дошел до нужной комнаты, жилец и жиличка, как назло попавшиеся по дороге, в испуге попятились, едва не закричав «Караул!» Оно и понятно — темно, вечереет, свечи в коридоре еще не зажигали. И так тревожно после смерти соседки, а тут еще некто с молотом и ломами. Но когда пригляделись — успокоились.

Придя в комнату Иветы, Горлис приладил один лом к крюку, второй лом, уперев в стенку, к первому. И начал бить молотком по верхнему концу второго лома… Что сказать, крюк был вбит на совесть — Степан Кочубей не подвел, выделяя мастеров для работ. Так что стучать пришлось долго и громко. Да еще ломы несколько раз падали, производя грохот в разных тональностях.

В напряженной атмосфере, установившейся в доходном доме, это не прошло незамеченным. Натан оставил дверь в комнату незакрытой. И вскоре в паузах между ударами заслышал шаги, причем не одинокие и разные: людей, поднимающихся по лестнице и идущих по коридору из других мансардных комнат. Так что когда крюк упал на пол, а с ним и два лома, то в раскрытый проем как раз заглядывали человек семь из числа обитателей дома. Причем все, и мужчины, и женщины, и даже дети, были вооружены разными вещами домашнего обихода.

Горлис взял крюк с узлом в ту руку, где молоток; подхватил ломы другой. И спокойно пояснил заглядывающим:

— Крюк под окном расшатался! Поменять надо…

После чего его жильцы еще долго рассказывали истории об удивительном хозяине Дома Горлиса, который столь сильно радеет о безопасности жильцов.

Ну, хоть это несколько подправило скверное к настоящему моменту реноме Натана в Одессе.

* * *

С утра Горлис отправился на почту. Пошел пешком, чтобы по дороге еще подумать о двух письмах, которые написал и собирался отправить. Вдруг что-то важное следует туда добавить.

В письме Эжену Видоку Натан рассказывал о грабежах через открытые окна. И спрашивал в общих чертах, какие у старшего товарища есть знания по сему поводу. Кроме того, описывал две истории с умершими людьми, найденными в комнатах, запертых изнутри. В обоих случаях окна были открыты, так что вариант, что злоумышленник выбрался через них, понятен. Но, может быть, есть еще некие хитрости?

Второе послание — тётушке Эстер и дядюшке Жако. Тут, в первую очередь, сообщалось, как поживает сам племянник, далее задавались вопросы, что нового и как здоровье у дорогих родственников. И лишь после этого Натан переходил к делу, рассказывал, что в Одессе некогда был знаменитый куафёр Леонард, о котором говорили, будто он делал прически самой королеве Марии Антуанетте. Но потом из города уехал, якобы вернулся в Париж. Сейчас же в Одессе есть другой прекрасный мастер сего дела, молодой Люсьен де Шардоне, каковой называет себя учеником и наследником великого Леонарда. Может ли тётушка Эстер, ежели у нее найдется время, разузнать в Париже, вправду ли был у французской королевы такой знаменитый куафёр Леонард, или же одесситы по своей обычной привычке преувеличивают? А ежели был, то каковы шансы, что в обоих случаях это один и тот же Леонард? Кстати, может, сей куафёр и ныне в Париже?

Мысленно сличив содержание двух писем, Горлис понял, чего не хватает первому посланию — душевности! Видок при всей его внешней строгости и жесткости бывал сентиментально самолюбив, тем более сейчас, когда ушел в отставку. Натан же писал ему только о деле и совсем ничего — свойского, дружеского. А ведь в этом году начали выходить мемуары Видока, и Горлис даже успел проглотить первый том. Написано было очень недурно, чувствовалось, что Видоку помогал кто-то из опытных писак с легкой рукой. Посему стоило и об этом сказать, похвалить старшего приятеля.

Так что, придя на почту, Натан сел за доделку письма. Для этих целей он оставлял на листах изрядные поля. Вот и тут пригодилось. На первом же листе Горлис дописал убористым почерком: «Как верный ученик при пересказе историй, держу интригу. Посему пока о деле. Но самое главное — в конце!» И на последнем листе дописал добрые слова о вышедшей книге.

Когда сотрудник почты обрабатывал для отправки Натановы письма, Горлис внимательно следил за действиями чиновника. Дело в том, что во время одного из воскресных обедов на Степановом хуторе, случившемся уже после памятного 1825 года, Надежда Покловская по дружбе открыла Натану важный секрет, узнанный ею от Сильвестра Романовича. Каким знаком на углу конверта почтовый чиновник помечает письма неблагонадежных людей, предназначенные для обязательной перлюстрации.

После этого Горлис предпринял особые меры предосторожности. Договорился с капитаном одного французского корабля, зашедшего в Одессу (давний общий знакомый его и Шалле). Тот взял откровенное письмо тётушке Эстер и отправил его в Париж из Марселя. В той эпистоле племянник объяснял новые обстоятельства, складывавшиеся в Российской империи после 14 декабря, и просил это учитывать в письмах ему. В том числе не упоминать впрямую о его австрийско-еврейском происхождении. И также сообщить об этом всем близким людям: сестрам, Карине, Горлисам из Мемеля. Разве что кроме сестры Ривки, живущей в Вильно. Она и так перестала поддерживать переписку. (Выйдя замуж, Ривка оказалась в очень строгой в вере семье. Натан теперь был для нее отступником, не достойным того, чтобы с ним общаться.)

Сейчас же Горлис с облегчением увидел, что специальных знаков на его конвертах проставлено не было. Это, конечно, не могло быть полной гарантией — кто знает, может, их сделают после его ухода. Но всё же какое-то успокоение давало.

Глава 13

Четыре недели прошли в обычной работе. Радовало, что она подходит к завершению. Библиотека Воронцова была переписана и систематизирована по самым разным основаниям: по языкам, на коих книги изданы, по фамилиям авторов, по темам. И это был прекрасный подбор. Горлис по ходу работы не раз с трудом удерживался, чтобы не бросить всё да не начать читать какую-то из книг, ну или так… хотя бы не пролистать.

Императрица с дочкой и Елизавета Воронцова с тремя детьми переехали из Дворца на Бульваре к морю за город — на дачу на Малом Фонтане, милостиво предоставленную бароном Рено. Уже 1 июля там было весело отмечен день рождения Александры Федоровны. Августейшие особы из семей помазанников Божьих — особая категория, их дни появления на свет отмечались. Министр императорского двора и уделов Пётр Волконский образцово организовал торжество. Тем более что в этот раз день выпал на святое воскресенье, будто сам календарь требовал праздника.

Ну, это всё по рассказам Фины, ее на торжество пригласили, для концертной программы — она исполняла любимые арии императрицы; Натана — нет. Он не особо печалился. Хотя, правду говоря, всё ж интересно было бы посмотреть на царскую семью. Но — не получилось, так и не получилось…

* * *

Вторник 24 июля тоже казался обычным днем, в который ничего этакого не ожидается. Натан вечером работал в своем кабинете, когда дверь открыла Фина и сказала встревоженным голосом:

— Милый, к тебе пришла одна милая дама. Говорит, ты ее знаешь. Она очень встревожена — что-то случилось. Ты можешь принять?

— Да, конечно.

«Кто бы это мог быть, неужели Надія?»

Но нет, в комнату прошла… Любовь Виссарионовна. Вид ее был далек от обычного — идеально, безукоризненно педагогического, истинно образцового для наследования. Заплаканные глаза, слегка распухший от плача нос. И платочек в руках. Горлис даже думать боялся, что могло довести Ранцову до такого состояния. Он не просто встал при ее появлении, а вскочил ей навстречу, будто боясь, что она упадет на пол, едва переступив порог кабинета.

— Любовь Виссарионовна! Присаживайтесь. Сюда. Или сюда. Да где вам будет удобней! Что у вас случилось?

— Натаниэль Николаевич, горе, страшное горе у меня.

— Какое же горе, право. Вы прекрасно выглядите!

— Да что я, кому нужна в этой жизни старуха?

— Ну, какая же вы старуха!

— Ах, оставьте Горли, сейчас не до любезностей. Сыночек мой, Викентий, Викочка… — И она вновь начала плакать, прижав платок к и так уже припухшему носу.

— Наш Виконт? Но что же с ним случилось?

— Он задержан и арестован.

— Кем?

— Одесской полицией!

— А наш частный пристав, Афанасий Дрымов, знает?

— Да не просто знает. Он-то как раз и задерживал.

Горлис удивленно поднял брови. Однако: Виконта Викочку задержал не кто-нибудь, а сам Дрымов. Нет, ну он, конечно, тоже не ангел. И часто использует такой способ давления как помещение в «холодную» без достаточных на то оснований, а то и вообще безо всяких. Но только не в этом случае. Ведь Афанасий хорошо знает семью Ранцовых. Во-первых, ему известно, что Любовь Виссарионовна — один из свидетелей в домашнем завещании Абросимова. Во-вторых, он сам недавно просил Горлиса похлопатать о принятии Потапки, тьфу ты, то есть Прошки (и без «тьфу ты») в Ришельевский лицей, а также выспросить условия устройства Тины в Девичье училище. Дрымов знает также, что Ранцова — уважаемая преподавательница, он бы не стал ссориться без повода с педагогическим сообществом. Ну а третье — и самое главное, — Ранцовы имеют личное дворянство. Их же нельзя хватать просто так. Пристав I части города Одессы должен был иметь серьезные основания для такой меры.

А гостья тем временем разревелась по-настоящему. Натан быстро вышел из кабинета, направился в кухню. Налил в один стакан чистой воды, бросил туда полкруга лимона, как часто делали те, кто с трудом привыкал к солоноватому вкусу одесских фонтанов[52]. В другой — легкого белого вина. Не понес это в руках, а поставил на поднос, ибо к 29 годам хорошо знал, как успокаивающе действуют на женщин подобные мелкие детали бытия. Хотел уж идти. Но, подумав, еще положил меж стаканами красиво сложенную салфетку, заготовленную впрок помощницей по кухне.

Его ожидания оправдались. Увидев такой натюрморт, Ранцова быстрей успокоилась, перестала всхлипывать. Сделала большой глоток вина и тут же, боясь захмелеть, такой же — воды. А за стеной заиграло Piccolo Piano[53], это Фина решила поупражняться в нескольких партиях россиниевской «Золушки», восстанавливаемой после недолгого перерыва. Это музицирование, по-домашнему уютное, также благоприятно подействовало на состояние гостьи.

— Так что случилось, Любовь Виссарионовна? Что вы знаете о причинах задержания вашего… да нет, если позволите, скажу — нашего замечательного Виконта Викочки. Я могу смело назвать его одним из лучших учеников нашего Лицея.

— Дорогой Горли, не знаю, почти ничего не знаю. Известно только, что это как-то связано с модисткой, проживавшей в вашем доме.

— Вот как?

Натан припомнил, как Ранцова говорила о том, что хочет подарить сыну набор модных шейных платков. Видимо, он заказывал их у Иветы. А значит, был знаком с нею. Сие, само по себе, ничего бы не должно значить. Но юноши в этом возрасте бывают столь влюбчивы и романтичны. А мадемуазель Скавроне — девушка необыкновенная. Так что, ежели наш Викочка воспылал к ней чувствами, то это можно понять. Но в чем его вина?

— Поверьте, Горли, я не знаю, я вообразить не могу, в чем его вина.

Надо же, оказывается последний вопрос Натан задал не мысленно, а вслух.

— Госпожа Ранцова, но неужели полиция, Дрымов не предоставили вам совсем никаких объяснений?

— Никаких. Сказали только, что Викентий Ранцов — взрослый человек, к тому же дворянин, могущий сам отвечать за свои поступки. Но он не хочет давать полиции никаких показаний, говоря, что ему не позволяет мужская и дворянская честь… Натаниэль Николаевич, вы же знаете Дрымова лично. Умоляю вас, поезжайте к нему, убедите его. Они должны, они обязаны выпустить моего сына. Ну, посудите сами, не может же он остаться на ночь в ужасной тюремной камере, среди убийц, насильников, клопов и вшей. Или это специально делается, чтобы вырвать из Вики некие признания?

— Ах, что вы такое говорите, Любовь Виссарионовна! Ну, сами подумайте: мыслимое ли дело, чтобы русская полиция занималась столь неблаговидными вещами?!

Натан постарался, чтобы эти не аксиоматические слова звучали поубедительней. И кажется, получилось. Ранцова не стала вновь плакать, к чему была близка. Горлис же думал, как ему сейчас поступать. Можно не сомневаться, что в сложившейся ситуации действия Дрымова имеют прочное обоснование. Поэтому ехать к нему сейчас, вечером, отрывая от семьи — жены, детей, смысла не имело. Афансий всё равно ничего предпринимать не станет, а того гляди, еще и обозлиться. Лучше прибыть завтра утром, перед библиотечной работой. В имеющихся обстоятельствах частный пристав наверняка ждёт визита и будет готов к расспросам.

Вот только как объяснить это всё Ранцовой, как ее утешить, чтобы она отдохнула, выспалась и не воспринимала ситуацию в исключительно трагических тонах.

— Любовь Виссарионовна, я действительно немного знаю Афанасия Сосипатровича. И уверен, что ехать к нему сейчас бессмысленно. А то и во вред — это способно только обозлить его. Но я обещаю, что завтра же с утра буду у него в кабинете. Тогда поговорю обо всем и узнаю, чем могу вам помочь.

— Да, благодарю вас! Но Вики… Что ж, Вики проведет эту ночь в тюрьме?

— Увы… Но завтра же я всё выясню. Это ненадолго, уверяю вас. Я уверен… Я почти уверен в этом!

— Знаете, Натаниэль Николаевич, вот если бы вы… вот если бы вас… Представляете ли вы, что такое — ночевать в тюрьме, среди нечистот и миазмов?

— Представляю, Любовь Виссарионовна, очень хорошо представляю. Я был в одесской тюрьме.

— Долго?

— Долго! Чуть менее недели.

— Да? — недоверчиво воззрилась гостья.

— Да. Там тоже жизнь. К тому же Викентий Сергеевич, в соответствии со своим дворянским званием, будет помещен в нехудшую камеру… Я понимаю всю вашу боль, но иного выхода нет, нужно ждать завтрашнего дня.

* * *

Утром Горлис приехал в съезжий дом практически одновременно с Дрымовым. Тот и вправду не удивился, приняв сей приход как должное.

— Афанасий Сосипатрович, что ж такое деется? Лучших моих воспитанников, будущее российской науки, полиция арестовывает да в тюрьме держит.

— Так и знал, что маменька моего подопечного уже нажаловалась. Но спасибо тебе, хоть вчера вечером ко мне не приехал.

— Да уж хотелось! Это ж дело в некоторой степени — наше общее. Ивета Скавроне умерла в моем доме. Мы с тобой вместе дознание начинали, и я не меньше твоего заинтересован в том, чтобы скорей всё прояснить.

— Оно, конечно, так, но… Видишь ли, господин Горлиж, тут обстоятельства меняются, обновляются.

— И что ж случилось?

— Да так, несколько условий совпало. Наш возлюбленный монарх очень, я бы сказал, чтит свою матушку, вдовствующую императрицу Марию Федоровну…

— Но как сие соотносится с арестом студента Ранцова по прозвищу Виконт Викочка?

— А ты, Горлиж, не пыли раньше времени, не пыли. Так вышло, что супруга царя, Александра Федоровна, узнала о смерти и, возможно, убийстве Иветы Скавроне, воспитанницы санкт-петербургского дома из Ведомства учреждений императрицы Марии. И что это означает, ты понимаешь?

— Петербургское благотворительное учреждение… То есть и Мария Федоровна, и Александра Федоровна наверняка туда захаживали в христианские праздники. А Ивета с ее внешностью, притягивающей взгляд, с ее необычным для России именем могла им запомниться.

— Вот именно так всё! Посему мне по инстанции спущен приказ — взять дело под особый контроль. Понимаешь, под особый!

— Так что ж теперь хватать кого ни попадя?

— Неужто ты думаешь, что я стал бы просто так арестовывать с помещением в «холодную» человека дворянского происхождения?

— Не думаю, — честно признался Горлис.

— Вот то-то. Дело серьезное. Пистолет «Жевело» помнишь?

— Как же не помнить. Лежал рядом с мертвой Иветой.

— Мои подчиненные долго с ним ходили. Сперва, ясное дело, по моей, первой части города. — Тут, любезный читатель, надо было слышать, с каким удовольствием Дрымов произносит сии слова «моей первой части города». — Ничего! Никто не признал. Потом по второй части — тоже пусто. И вот дошли до третьей части. Греческого, стало быть, форштата. И там, в лютеранской слободе…

— На какой улице?

— На Колонистской.

— Это то же, что и Немецкая?

— Да, ее еще и Немецкой улицей кличут. Так вот там в одной лавке это самое «Жевело» признали. Именно эту модель — она, оказывается, редкая. В Одессе мало таких было. И не просто признали, а точно сказали, кому ее продали. Студенту Ранцову!

— Откуда ж они его знали?

— Он к ним и раньше захаживал. Покупал другие металлические изделия тонкого производства. Медицинские, что ли…

— Да, всё верно — Ранцов учится на отделении врачебных наук.

— Вот видишь. А ты — пылить…

— Но нужно ли было его задерживать, в тюрьму помещать? Опросили бы — и всё.

— Так и я того хотел! Но Викентий Ранцов отвечать отказался, ссылаясь на дворянский кодекс чести…

Далее Дрымов еще что-то произнес — едва слышно, но, кажется, слова эти были такими: «…будто его после “дела 14 декабря” не отменили».

— Хорошо, Афанасий, я всё понял. Давай так: я сейчас еду поработать в библиотеку генерал-губернаторскую, — последние два слова на Дрымова всегда прекрасно действовали, сейчас тоже — он чуть ли не в струнку выпрямлялся. — А к вечеру вернусь. Ты уж будь любезен дождись меня. Да съездим к Ранцову. Может быть, я его разговорить сумею.

— Отчего ж… Мысль хорошая. Ты ж его, можно сказать, наставником был. Вдруг и сумеешь. Я и сам хотел просить о том же.

* * *

В этот день Натан постарался побыстрей отработать да поярче обозначить свое присутствие у Воронцовых, чтобы иметь возможность пораньше сбежать в съезжий дом. Дрымов был благодарен, что Горлис не заставил его долго ждать. Взяв дрожки, поехал с Натаном в недавно построенный тюремный замок. По дороге Афанасий шутил — грубовато, по-свойски: «Ну что, Горлиж, чай, соскучился по моим съемным комнатам». — «О, еще как! Тем более вы новоселье справили, — отвечал Натан. — Да вот беда, забыл Фину предупредить, что могу дома не ночевать. Она ж бывает ревнива. Так что уж извини. Как-нибудь в следующий раз».

Когда выехали на Тюремную площадь, Натан невольно залюбовался замком. Всё же Боффо — хороший архитектор…

Дворянину Ранцову действительно было оказано уважение — он находился в отдельной камере. Полицейские впустили в нее Горлиса и ушли, позвякивая ключами (любимый музыкальный инструмент тюремщиков).

Виконт Викочка стоял под высоко расположенным тюремным окном и читал толстый учебник по медицине, один из тех, что был удачно прихвачен на каникулы. Увидев своего недавнего наставника, он отложил книгу и поприветствовал его со сдержанной доброжелательностью:

— Здравствуйте, Натаниэль Николаевич.

— Добрый вечер, Викентий.

— А что, уж вечереет?

— Да.

— Тут и не разглядишь, — постарался улыбнуться Ранцов.

Натан не мог не отметить, как повзрослел его ученик за это время. Пожалуй, прежнее шутливое прозвище — Виконт Викочка — ему уже не очень шло. Теперь Вики в самый раз. Оба присели, Ранцов — на кровать с жестким матрасом, Горлис — на табурет, прикрученный к полу у стола. Пауза затягивалась. Первым нарушил молчание «хозяин камеры».

— Натаниэль Николаевич, я испытываю к вам искреннее уважение. Хотел бы надеться, что оно в какой-то степени ответное. Я понимаю, зачем вы пришли — думаете помочь мне, уговорив меня на некий рассказ по поводу произошедших событий. Но, поверьте, я в помощи не нуждаюсь. Ни в вашей, ни в чьей-то еще. И потому ничего говорить не стану.

Речь Вики была спокойна, продуманна, без капли истеричности, какой можно было ожидать от столь юного создания, оранжерейного, прямо скажем, воспитания, оказавшегося в тюрьме. Так что все прежние мысленные заготовки Горлис отправил в мусорную корзинку. И постарался говорить столь же строго, логично:

— Благодарю вас за добрые слова, Вики… Вы позволите называть вас так? — Юноша кивнул головой. — Я ни в коем случае не собираюсь предлагать вам нечто бесчестное.

— Так, может, на этом разговор и закончим?

— Погодите. Позвольте всё же изложить мои резоны… Как вы знаете, Ивета Скавроне…

— Повторяю, я не хочу говорить об этом!

— Сия девушка, Вики, жила в моих съемных комнатах. Ее гибель — пятно на моей репутации! Не говоря уж о том, что это и просто большое горе. Я относился к ней, словно к младшей сестре или племяннице. И я искренне хочу найти виновных в ее гибели…

Далее Горлис начал рассказывать детали осмотра в мансардной комнате, останавливаясь на разных частностях, исключая физиологические, кровавые. Вики слушал его, впитывая каждую подробность. На лице его отражалось величайшее смятение. Никаких сомнений — юноша был влюблен в Ивету. Закончив рассказ, Натан подвел итог:

— Видите, я рассказал вам всё, что знал. И в этом, в общем-то, также нарушил некоторые инструкции. Но надеюсь теперь исключительно на вашу порядочность. Что вы никому сие не перескажете.

— Никому, — повторил Вики глухим голосом.

— В свою очередь и я был бы вам крайне признателен, если бы вы рассказали, что знаете об этой истории.

Вики задумался. Чувствовалось, что он колеблется.

— Что ж, я готов. Но и вы дайте слово чести, что никому без особого моего разрешения не сообщите то, что сейчас услышите.

— Обещаю. Слово чести.

— Я… Я был неравнодушен к Ивете. Но распространяться на эту тему более не буду. Суть же дела в том, что я очень волновался за нее и за ее безопасность.

— Какие у вас были основания для этого?

— Два таковых. Она помогала в работе известным в Одессе портным. Добавляла разной мишуры в изготавливаемые ими наряды. Иногда сим заказам проставлялась высшая степень срочности. Ивета была вынуждена ходить, ездить через полгорода, отвозя заказ или забирая новый, не считаясь со временем суток. Иногда очень поздно, иногда совсем рано.

— И вы купили ей пистолет «Жевело» для самозащиты?

— Именно так.

— А какое второе основание для беспокойства?

Вики вновь задумался, говорить ли, и если да, то насколько полно.

— Ивета об этом не рассказывала. Однако я сам мог заметить, что некая… особа оказывала ей большие знаки внимания. Притом, что она, насколько я видел, не была к ним благосклонна.

— Вы можете назвать имя сей особы?

— Нет! — твердо ответил Вики. — Это всё, что я могу вам сказать. И помните, что вы обещали молчать.

— Разумеется. Но может, что-то передать Любови Виссарионовне?

— Да, — лицо Вики на мгновение дрогнуло. — Скажите, что я… я люблю ее! — и добавил, взяв себя в руки: — Еще… пусть матушка в следующий раз принесет мне не апельсинов, я тут в них не нуждаюсь, а две другие учебные книги. Эту я уже дочитываю.

Кто б мог подумать, Виконт Викочка оказался существом не таким уж оранжерейным. Скорей, напротив.

Глава 14

Разговор с Ранцовым надолго задержался в памяти Горлиса. Хороший юноша. Одаренный, искренний, честный — без компромиссов. Нелегко ему быть в сей жизни, где часто нужно уметь приспосабливаться к обстоятельствам.

Натан, разумеется, сдержал обещание и ничего не передал из информации, на кою арестованный наложил запрет. Дрымов отнесся с пониманием к ссылкам на юношеский максимализм. А вот Ранцова не очень поверила такой оговорке Натаниэля Николаевича. Впрочем, никакого неудовольствия по этому поводу выказывать не стала. Тем более что Горлис на кое-что ей всё же намекнул. Ему показалась неправильной линия Дрымова в отместку за молчание Вики ничего не говорить матери о деле задержанного сына. Это неправильно — не только по-человечески, но и в интересах расследования. Ведь Любовь Виссарионовна, уверенная в невиновности сына, как раз готова помочь. Но она не знала, в каком направлении искать и думать. Так зачем же ей мешать в таком стремлении? Потому Горлис сказал Ранцовой, что обвинение в адрес Вики «предметное», в том смысле, что виною некий предмет, приобретенный ее сыном и проявившийся в одной из одесских криминальных историй. Слово «пистолет», произнесенное не только Викентием, но и Дрымовым, Горлис не сказал. Так что совесть его перед обоими была чиста. С другой стороны, сказанного им для любящей матери и умной женщины было вполне достаточно, дабы начать действовать.

Если же возвращаться к ситуации, в каковой оказался к настоящему времени Вики, то он играл с огнем, продолжая свою «молчанку». Если б Ранцов сразу рассказал, что подарил пистолет девушке, беспокоясь о ее безопасности, то уж этим облегчил бы свое положение. А так, пока что, его самого могут подозревать в убийстве.

Еще интересней вопрос: кто и в какой степени преследовал Ивету, как сказал о том Вики? Конечно, сразу же вспоминается Шардоне. Неужели он? Но как Ранцов мог это определить? Страдающие от неразделенного чувства юноши имеют обыкновение наблюдать за любимыми, смотреть в их окна… Окно! Что если Вики стал свидетелем того, как Люсьен ввечеру забирался по веревке в окно Иветы? Но если веревка при том была спущена из окна девушка, то вряд ли можно подумать, что она против сего посещения. Даже влюбленному юноше, ради оправдания своей милой, готовому поверить во что угодно.

* * *

Но на второй день размышлений Горлиса осенила другая мысль. А что ежели веревка сбрасывалась не из окна Иветы, а с крыши? Ведь в доме несколько труб. И одна из них — как раз по центру, напротив окна девушки. Мысль эта так захватила Горлиса, что он тем же вечером, пока было еще по-летнему светло, полез на крышу, не забыв взять с собою свой верный нож, по имени Дици.

И Натан не обманулся в ожиданиях. Центральная труба действительно была обвязана канатом, достаточно толстым, чтобы выдержать груз человека. Конец веревки был обрезан. Но главное — необычная форма узла! Он казался очень похожим на тот, что был завязан на крюке в комнате Иветы. Впрочем, это нужно проверить наверняка, а значит, следовало снять канат с трубы. Хорошо хоть разбирать ее не следовало. Поскольку веревочная петля, опоясывающая трубу, была достаточно велика, то канат можно было смело разрезать со стороны, противоположной узлу. Это не могло повредить ему, нарушить узор.

С бьющимся от волнения сердцем Натан вошел в кабинет. Достал первый узел, снятый с крюка в Иветиной комнате, и второй, добытый только что. Положил их рядом. Они оказались совершенно одинаковы! Неслучайные, сложно связанные узлы. Тот, что был на трубе, выглядел сделанным давно. Но оно и понятно: открытое небо, солнце, дождь, может быть, и снег состарили канат. Однако возникал вопрос: если кто-то отрезал веревку, то зачем он сохранял узел такой необычной формы, позволявшим указать на кого-то? В случае с комнатой Иветы это могло объясняться нервностью, торопливостью. Но на крыше — петлю вокруг трубы можно было обрезать совершенно спокойно и забрать с собой, однако сделано это не было. Почему? Вопрос без ответа.

И тут Натан вспомнил, что на днях, идя от Дворца на Бульваре, увидел пароход «Одесса», стоявший в военной гавани. Моряки — большие специалисты в узлах. Завтра нужно опять идти к Воронцову, окончательно утверждать библиотечные списки. Так, может, перед тем зайти к капитану Галифи, поспрашивать насчет узлов?

Да — недурственная мысль. Так и сделаем!

* * *

Натан спускался к морю по Военной балке. Эх, сейчас бы налево свернуть, к купальным местам, недавно обустроенным со всей основательностью. Увы, нет времени для сего. И пришлось идти прямо к «Одессе».

Матросы узнали Горлиса и уважительно приветствовали его по-украински. Когда ж он спросил, можно ли пройти к синьору капитано, то сказали, что лучше сами позовут его. Ожидая, Натан любовался воронцовской коллонадой, что на скале. Спасибо архитектору Боффо, была в ней какая-то удивительная гармония и радость жизни.

— Buongiorno, господин Горли!

Натан вздрогнул от неожиданности. Надо же, оказывается Галифи умел подкрадываться и совершенно незаметно, а не только громыхая башмаками и ругательствами, как в то памятное плавание.

— Buongiorno, синьор капитано!

— Рад вас видеть. Но мне вечером идти в море, а у меня еще много работы.

— Верно, с паровой машиной?

— А как вы догадались?.. С нею! Поэтому говорите, какое у вас дело. Я ж не настолько хороший собеседник, чтобы приходить ко мне просто так.

Натан с одобрением подумал, что подобное не куртуазное обращение порой бывает уместней, чем долгие церемонии и расшаркивания.

— Вы правы, капитано Галифи. Я ныне занят одним пренеприятным делом со смертельным исходом. К нему имеют касательство предметы, кои я вам сейчас покажу. Это сложные узлы. Можете ли вы что-то сказать о них?

К концу фразы Горлис как раз вытащил из сумки и протянул капитану два узла. Тот внимательно осмотрел их, сначала вместе, потом по очереди.

— Да, узлы совершенно одинаковые. И вправду сложные.

Потом вгляделся еще внимательней, подцепляя да оттягивая отдельные их части, и изрёк:

— Тот, что маленький, был в закрытом помещении, а большой — под открытым небом. Но оба сделаны примерно полгода назад.

Признаться, на такую информацию — утверждение, когда именно был сделан узел, Натан даже не рассчитывал. При этом он всё же делал скидку на моряцкую привычку прихвастнуть, чтобы удивить сухопутного человека всезнанием. Но, кто знает, может, капитано говорит это серьезно.

— Благодарю вас, Галифи. Вы уже очень помогли мне. Но что вы еще можете сказать об этом узле? Его способе вязки, его надежности?

Капитано отдал Натану большой узел, а сам занялся, как следует, маленьким, снятым с крюка. Ослаблял отдельные петельки в нем, потом натягивал их, чтобы понять конструктивные особенности. И наконец сделал свой окончательный вывод.

— Узел надежный. И даже избыточно надежный. Без половины петель, что тут есть, можно было бы обойтись. И канат крепкий — человека, даже большого, выдержит.

— Но зачем же они сделаны такими?

Капитано Галифи пожал плечами:

— Simbolo.

— Символ?

— Да. И может, даже nodo magico.

— Магический?

— Правильно. Магический узел.

— Спасибо, синьоро капитано, вы, правда, очень помогли. Не смею вас больше задерживать.

Они обменялись A presto, после чего капитан отправился заниматься ходовой частью корабля, иногда, правда, крепко прихрамывающей.

* * *

Горлис посмотрел на призывно белеющую колоннаду. Захотелось по-мальчишески взобраться к ней по крутому склону. Просто ужасно заманчиво. Но он отговорил себя от сей затеи, представив, в каком виде может добраться до верха утеса и как на сие посмотрит «милорд Воронцов». Так что пришлось ехать на двуколке.

По дороге думал о сказанном итальянцем (если, конечно воспринимать его слова серьезно, без скидок на возможность морских побасёнок). Узлы надежные и делались для лазанья в окна. А напротив той трубы, где крепилась найденная веревка, есть три окна. На первом этаже — Горлисов кабинет, на втором — одна из комнат де Шардоне, на мансардном этаже — комнатка Скавроне. Для того чтобы забраться в комнату на первом этаже веревка не нужна. Следовательно, целью было либо окно Люсьена, либо Иветы, либо оба.

Далее — черепичная крыша в доме Горлиса сделана весьма надежно. И все же она периодически требует осмотра, ремонта. Да и дымоходы нужно чистить… Так что долго канат, привязанный к трубе, в целом виде оставлять нельзя — возникли бы вопросы, кто сделал и зачем. И он был обрезан. Но почему не полностью, а так, что остались следы? Тут, видимо, прав Галифи, говоря, что узел имел кроме надежности крепления еще и магический смысл. Он был оставлен как символ чего-то. Но чего?

Это зависит от того, кто, куда и зачем лазал. Люк, ведущий на крышу, взят под замок, но не очень сложный. При определенной ловкости можно и гвоздем отпереть. И тот, кто закрепил веревку таким узлом, имел возможность сделать то же самое в комнате Иветы…

И тут вдруг в воображении Горлиса картина вырисовалась — вся разом! Первый раз Люсьен привязал веревку к трубе да по ней ночью забрался к Ивете, и не похоже, что братски, а, скорей, романтично… Хотя нет, нельзя точно говорить, что «ночью», поскольку полгода назад было начало февраля, когда темнеет рано. Правильней сказать — в «тёмное время». Люсьен и Ивета пришли к согласию. После чего Шардоне веревку на крыше обрезал, но не совсем, а оставив узел, «принесший счастье». Потом такую же веревку (а может, и ту же самую — после обрезания) приладил таким же узлом к крюку в мансардной комнате. Теперь по условному знаку девушка могла бросать в окно эту веревку, Люсьен же взбирался к ней. Каков же мог быть условный знак? Да ясно какой — стук в потолок Люсьеном и стук в пол Иветой.

Так вот какова разгадка стуков, на которые жильцы жаловались работникам Дома Горлиса! Дело не в крысиных боях, не в рассохшемся дереве или высохшем ракушечнике. Дело — в тайных знаках двух жильцов. Но если такие предположения верны, то что они могут означать? И как в соответствии с ними можно действовать?

Во-первых, хорошо бы аккуратно поговорить об этом с Люсьеном. Во-вторых, можно ли в связи с этим подозревать студента Ранцова в убийстве Иветы из ревности к тому же де Шардоне? Подозревать-то можно, но выглядят сии подозрения не вполне убедительно. Викентий, с его по-юношески бескомпромиссными понятиями о чести, скорее вызвал бы Люсьена на дуэль или потребовал бы, чтоб тот обвенчался с девушкой, а не позорил ее. Но вместо этого — сразу убивать любимую женщину, пусть и предпочевшую ему другого? Нет, это не похоже на Викочкину натуру. Он ведь и сейчас, который уж день, играет с огнем, отказывается давать показания, оправдывающие его.

Нет-нет, скорее всего, Вики действительно подарил Ивете пистолет «Жевело» для самозащиты, а дальше… Но что случилось дальше — пока во мраке тайны.

* * *

Михаил Семенович почему-то встречал Натана не в кабинете с видом на море, как было в прошлые разы, а у порога. Впрочем, всё быстро прояснилось.

— Натаниэль, вы сегодня сорочку для купания случайно не взяли?

— А-а, э-э, м-м… Нет, — ответил Горлис, не сразу нашедшийся с ответом.

— Жаль. Она бы вам пригодилась… Хотя нет, забудьте. Вряд ли это прилично купаться на одном берегу с августейшей семьей.

— Ваше сиятельство, вы говорите загадками.

— Полноте, какие ж тут загадки. Кажется, всё ясно. Сейчас мы поедем на Малый Фонтан. На дачу Рено, где отдыхает императрица Александра Федоровна с дщерью своей Марией Николаевной.

— А-а-а… Как же работа?

— Я уж отмечал, что вы любите трудиться. Не волнуйтесь. Мы едем туда с работой. Списки, составленные вами в эти без малого четыре месяца, уже собраны и погружены в карету. Там и займемся окончательным утверждением генерального списка для публичной библиотеки.

— Разумеется. Я готов работать в любых условиях.

— Ценю вашу преданность делу, любезный Натаниэль. Труд в античном аркадийском антураже дачи Рено — и вправду занятие не из легких, — далее, устав говорить с металлически ироничными интонациями, Воронцов перешел на тон почти дружеский: — Я-то и сам с радостью остался бы тут. Но Елизавета Ксаверьевна очень просила приехать. Говорит, дети соскучились по папá…

По дороге Михаил Семенович молчал. Так что Натан был предоставлен своим раздумьям. Вот, кажется, всё — библиотека систематизирована в нескольких разрезах и описана — подробно, с краткими résumé[54] по каждой книге.

Любопытно, что теперь будет с Натаном, найдет ли Воронцов ему новое задание или на время войны даст отставку — за ненадобностью?

Но далее мысли не шли. Летняя теплынь, по-степному душистая и по-морскому густая, солёно-влажная, давала любопытный эффект. Одна и та же мысль ходила по кругу, слегка поскрипывая, как колесо кареты.

Глава 15

У Натана давно не было повода побывать на даче Рено. И сейчас он должен был признать, что она еще больше похорошела. В центральной части кусты и деревья пострижены в духе Версаля. Скульптуры под античность расставлены среди лужаек с яркими пятнами цветов, может быть, не идеально, но довольно гармонично. А вот ближе к морю растительность становилась всё более естественной или даже «дикой», природосообразной, в духе Жан-Жака Руссо.

Их немедленно встретили слуги в легких летних ливреях. Они подхватили привезенные вещи и по дороге к дому рассказали, что и императрица, и графиня с детьми изволят отдыхать в беседке на берегу. Натан по сему поводу даже немного расстроился: всё же не каждый день выпадает шанс увидеть — вот так накоротке, поблизости, царицу с царевною.

Генерал-губернатор с библио-порученцем прошел в местный рабочий кабинет, и они занялись делом. Отмечая специальными знаками те книги, которые в скором времени, вероятно в следующем году, станут основою первой в Одессе (а может, и на всём имперском юге) публичной библиотеки. За таким занятием, не только интересным, но и историческим, время шло незаметно.

В какой-то момент дом огласился радостными детскими возгласами. Вслед за этим в кабинет забежали Семён и Рина. Увидев в комнате незнакомого человека, они на миг притихли. Мальчик строго кивнул головой, а девочка сделала быстрый книксен. После чего оба начали радостно обнимать папá. Следом пришли няня с трехлетней Софи и Елизавета Ксаверьевна. Она же увела Михаила Семеновича поприветствовать императрицу с царевной, дети побежали вслед за ними.

А Натан остался в кабинете и теперь уж наверняка понял, что августейшую семью ему сегодня увидеть не удастся. Граф Воронцов вернулся через полчаса, и они продолжили работу. А в ней снова потеряли счет времени.

Но вдруг раздался какой-то дальний выстрел. Что бы это могло означать? В окно был виден только военный корабль. Но что за флаг на нем — не разглядишь. Успокаивает только то, что у турок сейчас, кажется, нет флота, который мог бы ходить в экспедицию до Одессы. Михаил Семенович достал подзорную трубу из одного из ящичков стола (причем из первого же им открытого, что означало — он точно знает, где что лежит). Следом отворил окно и стал высматривать, что там в море. Натан тоже пытался вглядываться, но невооруженным глазом, а это было много труднее.

Воронцов резко захлопнул окно, сложил трубу и сказал, итожа:

— Что ж, Натаниэль, полагаю, на сём наша сегодняшняя работа закончена.

— Что случилось, Михаил Семенович? Нечто плохое, чрезвычайное?

— Нет, напротив, событие радостное… Давайте складывать бумаги. Да аккуратно, по разделениям, дабы ничего не перепутать. Эта стопка — рассмотренные списки с отчеркнутыми книгами. Эта — нерассмотренные. Здесь — прочие наброски и замечания.

Они начали в четыре руки сортировать исписанные листы. Натан какое-то время сдерживал любопытство. Но потом всё же не стерпел и спросил:

— Ваше сиятельство, это какие-то новости с фронта прибыли?

— А я что ж, так и не сказал, что там увидел?

— Нет. Только отметили, что событие радостное.

— Так оно и есть. Наш государь-император Николай Павлович прибыл на корабле. Сейчас он идет на малом куттере к нашему берегу. И мы все вместе пойдем его встречать — с великою радостию.

Однако! Натан-то уж думал, что царицу с царевною сегодня не увидит, а тут к нему сам император явился. Преинтересно! Будет о чем написать наполеоновскому гвардейцу дядюшке Жако. Так сказать, от нашего императора — вашему императору!

* * *

Воронцов тем временем не медлил, а начал уже распоряжаться. Горлису велел ждать в гостиной, сам же пошел к жене в детскую. Поскольку дверь туда была открыта, то Натан слышал отдельные слова диалога: «император», «четверо в странной форме», «готовить?», «кухня военная — без изысков», «всего сколько?», «еще охрана, Бенкендорф», «матросам — накрыть в рабочей комнате». Горлис понял, что это распоряжения по поводу предстоящего ужина.

П. Соколов. Портрет императрицы Александры Федоровны с дочерью Марией на берегу Черного моря (1829)

Пока Михаил Семенович давал распоряжения, открылась дверь другой комнаты, и из нее вышла привлекательная женщина и девочка лет восьми-десяти. Обе — в платьях, которые можно было назвать простыми в своей роскоши. Неяркого песочного цвета со светло-коричневыми полосками у матери и светло-голубыми — у дочери. С драгоценностями бело-голубого цвета, одновременно и скромными, и очень дорогими.

Девочка крепко держала в руках гибкую ивовую ветку с леской и рыболовным крючком. Мать, Александра Федоровна, что-то негромко говорила ей на ухо. А русская царевна Мария Николаевна отвечала ей спокойно и просто, тоном, не терпящим возражений: Ich möchte diese Angelrute nehmen[55]. Говоря эту фразу, девочка посмотрела в глаза Горлису. И Натан подумал, что, пожалуй, не видал раньше у детей, тем более девочек, столь решительного пронизывающего взгляда. Тут и императрица почувствовала, что в гостиной есть кто-то, кроме них, резко выпрямилась и также посмотрела на Горлиса. Но у нее взгляд был совершенно иной — куда более теплый и приветливый. Натан, ранее с императрицами так близко не сталкивавшийся, резко, до хруста в шее, кивнул головой. В придачу — щелкнул каблуками, как ему показалось, с медвежьей ловкостью Афанасия Сосипатровича. Царица царственно улыбнулась Горлису ровно настолько, насколько заслуживал человек его звания и внешности, и пошла с девочкой, не выпускавшей удочку из рук, встречать отца и мужа. За ними засеменила воспитательница.

Наконец и Воронцовы закончили обсуждение. Михаил Семенович взял за руки двоих детей и также направился в сторону берега. С ним — няня, державшая на руках маленькую Софи. Ну а графиня Воронцова пошла на кухню — распоряжаться насчет приготовления царского ужина, скромно, без изысков, в духе военного времени.

К берегу вела надежная многоярусная лестница из толстого бруса. Куттер с белым парусом был уже совсем близко к берегу. Так что всем пришлось идти живей, чтобы оказаться на берегу не позже царствующей особы. Натан и сам поспешал. Но всё одно вид толпы, торопящейся с равной старательностью, будь то князь или царица, прислуга или охрана, казался ему весьма забавным, даже смешным.

Старания встречающих увенчались успехом. Они оказались на деревянных подмостках, ведущих к камням, омываемым морем, на полминуты ранее того, как куттер с монархом уткнулся в песчаную отмель. Два дюжих матроса бросили якорь и, спрыгнув с суденышка, готовы были аккуратно снять Николая и донести до берега, чтобы он не замочил ног. Но царь показал им, что во время войны подобные церемонии излишни, и ловко спрыгнул в воду, замочившись по… Ну, скажем так, несколько выше коленей. Следом с той же решительностью последовали за ним четверо военных в несколько странной, эклектичной форме. На какое-то мгновение сложилось так, что на корабле остались два человека — в небесного цвета мундирах. Чувствовалось, что шефу жандармов Бенкендорфу очень не хочется мочить ноги, но делать нечего — пришлось и ему прыгать. Тут же за ним оказался в воде и штаб-офицер Лабазнов. Выстроившись клином, во главе которого был, разумеется, император, все семеро пошли к берегу, плескаясь морской водой.

«Царь-то наш… Как прост… И сколь прекрасен…» — прошелестело среди встречающих. Горлис подумал, что он не стал бы спорить ни с тем, ни с другим. Однако… в царской подчеркнутой простоте ему почудилась искусственность. Как будто бы каждое действие или жест планировалось к увековечиванию новоявленным Нестором-летописцем: «Сего дня, 27 июля 1828 года Его Императорское Величество Николай I, прибыв к семье, ждущей его на отдыхе под Одессой, спрыгнул в воду, словно простой рыбак…»

Царь ловко заскочил на мосток, после чего смог наконец обнять дочь, как стало теперь видно, удивительно на него похожую, и следом — жену. Горлис, не привыкший к придворным церемониям и этикету, стоял чуть ближе других. И потому до него донеслись слова, сказанные русским монархом при встрече с супругой: Meine geliebte Mouffy[56]. Но снова — показалось, что сказано сие было этак — не громко, но и не тихо, а ровно настолько, чтобы немногим, но кому-то, было слышно, как царь любит свою милую Муффи.

И тут Натан почувствовал на себе обжигающе негодующие взгляды. То были Бенкендорф и Лабазнов, по-прежнему стоявшие на песке и не смевшие пока забираться на подмостки — в столь трогательную минуту. Горлис понял, что стоит, пожалуй, действительно несколько неудачно и, сделав несколько быстрых шагов, зашел за спину Воронцову.

Августейшая семья, решив, что довольно объятий, выразила намерение идти к дачному дому. Вся толпа мгновенно перестроилась, прижавшись к перилам мостков, дабы царственные особы могли пройти по образовавшемуся коридору. И тут вдруг раздался легкий треск начинавшей рваться ткани. И вновь — какая удача (или неудача?) — именно из того угла зигзагообразных мостков, где стоял Горлис, лучше всего было видно, что происходит. Крючок от удочки любимой дочери зацепил военный мундир отца за… Ну, скажем так, несколько ниже спины. Все застыли с выражением лица: «Ничего не происходит. Решительно ничего!» И лишь глаза самого важного для государства чиновника — министра двора и уделов князя Волконского — выражали полное отчаяние.

Николай остановился и посмотрел на дочь своим знаменитым наводящим ужас холодным взглядом, которого, как говорят, никто в империи выдержать не может. Однако девятилетняя Мария отзеркалила ему ровно таким же колючим взором, дополненным еще детским упрямством. Поняв, что нашла коса на камень, царь смягчился, отвел руку за спину, нащупал крючок, вырвал его резким движением (одна из горничных охнула, будто бы крючок вырываем был из ее одежды или даже пышного тела). Надежно вогнав крючок в удилище, которое царевна по-прежнему не выпускала из рук, монарх поцеловал Марию Николаевну в макушку и сказал: Oui! Ma fille a attrapé un gros poisson[57]. Встречающие облегченно рассмеялись, как бывает, когда ожидается большой конфуз, но всё вдруг заканчивается благополучно.

Все пошли по мосткам, а потом по лестнице. Теперь уж Горлис решил не высовываться из-за спины Воронцова. Зато у Бенкендорфа и Лабазнова появилась наконец возможность показать свою нужность. Они споро поднялись по лестнице на самый верх. И начали обозревать окрестности с таким суровым видом, будто янычары ожили и где-то высадились числом не менее орты[58]. Тут к янычарам… То есть нет, извините за описку — тут к жандармам подтянулся князь Волконский, после чего все вместе отправились обходить дозоры, охранявшие дачу.

Рядом с Натаном поднималась та самая удивившая его своею форма четверка. В верхней части их костюмы имели вид русского одностроя: мундиры, фуражки. А вот от пояса и ниже — разнобой. Во-первых, сами пояса представлял собой кушаки с вышивкой более-менее дорогой, но у всех разной. Неширокие полотняные штаны, которые Степан называл убранє, — оказывались в общем-то однородными. Но сапоги — опять не по уставу, совсем уж различные по фасону. Впрочем, всё быстро прояснилось, когда этот квартет начал перебрасываться короткими репликами — на украинском. Значит, это и были казаки Задунайской Сечи, те самые, что в конце мая перешли на сторону русских. Понятно стало, почему у них такая мешанина в одежде. Царь хотел показать, что, с одной стороны, это воины уже русской армии, но, с другой, желал оставить напоминание того, что сие произошло недавно. Как символ того, что именно Николай — первый русский монарх, при котором все украинские казаки оказались под российской короной. А значит, как мыслилось, уже никогда больше не станут своевольничать. Все четверо из казацкой старши́ны вели себя как равные, но всё же один из них казался более равным.

Когда вся компания добралась до дачи и проводила время в ожидании ужина, император (уже переодевшийся в сухое) главным объектом своего рассказа сделал именно этого человека. Представил его как в прошлом кошевого атамана Задунайской Сечи Осипа Гладкого, ныне, за заслуги перед русской короной наделенного чином полковника. По словам Николая I, сей человек являет собою не только образцового солдата, воина, но и обладает прекрасными христианскими качествами. Пока полковник Гладкий благодарил православного царя за высокую оценку и доверие, Горлис вглядывался в казака. И ловил себя на мысли, что где-то видел этого человека с переменчивым лицом, умными, хитрыми глазами. Но как ни силился, обстоятельств и времени возможного знакомства вспомнить не смог.

Также, пользуясь случаем, Натан аккуратно рассматривал августейшую семью. Забавно, но стройная Александра Федоровна своей танцевальной пластикой, телесной легкостью напомнила ему… его Росину (впрочем, давно уж не его). О господи, что за грешные сравнения — жена царя и прежняя любовь Натана?! Горлис поторопился остановить себя на развитии сей мысли, опасаясь, как бы взгляд, брошенный им на Mouffy, был неверно истолкован.

Но что это!? Миловидное лицо Александры Федоровны на мгновение исказила нервная гримаса. А после этого она еще потрясла головой, будто сбрасывая с себя наваждение. Натан поторопился отвести глаза от этого зрелища, как от чего-то стыдного. И тут же припомнилось — да, он слыхал туманные разговоры, будто императрица тяжело пережила 14 декабря. По-видимому, сей нервный тик — последствия треволнений за безопасность семьи, детей…

И вот наконец всех позвали к столу. Ужин, как оказалось, был символическим, причем в самом прямом смысле. Как объяснила Елизавета Ксаверьевна, в честь прибытия доблестных русских воинов, сражающихся за освобождение Константинополя, будет подан запеченный индейский петух под соусом из греческих апельсинов, а также русский пилав из турецких мидий.

Многие за столом рассмеялись. Но не все. А те, кто понимал, в чем соль, начали давать объяснения не понявшим. По-английски индейка и Турция обозначаются одним словом — turkey, Turkey. И это расхожий образ политических карикатур, первей всего британских — как русский медведь задирает или готовится задрать турецкую индейку. С мидиями образ не такой расхожий, но одна карикатура стала известной (главное — что императору). Как медведь переходит Прут и гвоздит робких турецких мидий словами: «Клянусь Святым Николаем, я покажу вам, как нарушать соглашения!» И тут у англичан, а теперь и русских, тоже игра слов: mussels, что сходно по звучанию со словом мусульмане, на английском — моллюски, мидии. Отдав должное остроумию организаторов ужина, все приступили к поглощению поданного. И принялись хвалить гостеприимных хозяев, а также прекрасных поваров — мсье Анри и мсье Войцеха.

Легкий завтрак. Русский медведь поедает Турцию-индейку. На вилку насажена «Молдавия». Октябрь 1829 года

Медведь и мидии

Гурманы-союзники приступают к обеду, или Турция в опасности. 1 февраля 1828 года

Но Натану эта придумка не понравилась. Он сам не мог объяснить себе почему (а другим — и объяснять не начинал). Ведь Горлис часто видел подобные карикатуры, привык к этим образам, к ядовитой иронии художников. Однако всё то же самое, перенесенное с бумаги на стол, сначала разделочный, а потом пиршественный, переставало казаться шуткой, обретало черты дурного языческого обряда, символически каннибальского.

Глава 16

Работа с графом Воронцовым по составлению фондов будущей публичной библиотеки была продолжена только с утра в понедельник. Но зато тут уж прошли до конца списка. Получалось более трех тысяч книг.

А далее произошло то, чего Натан ожидал. Воронцов не дал ему скучать и предложил следующую работу — упорядочивание богатого архива семейных документов. Учитывая разнообразные дипломатические и чиновничьи должности Воронцовых в XVIII веке, и это занятие тоже обещало быть чрезвычайно интересным.

Притом Михаил Семенович отдельно подчеркнул, что долго решал, кому мог бы поручить такую работу. И выбрал господина Горли, обладающего в Одессе хорошей репутацией. Ведь разбор фамильного архива — дело в некоторой степени интимное, а значит, требующее особого доверия. Натан поспешил заявить, как высоко ценит это предложение. Следом с него было взято слово чести, что он не использует в личных целях и не сделает достоянием гласности информацию из архива, которая может нанести вред Российской империи или семейству Воронцовых.

Горлису были даны три недели отпуска, дабы глаза отдохнули перед новым важным делом. А рукописный текст, как все знают, разбирать сложнее. Да, еще Воронцов подчеркнул, что поскольку эта работа имеет приватный характер и он не знает, будет ли передавать какую-то часть своего архива в общественное пользование, то оплата за нее производится исключительно из его средств.

* * *

Посреди недели пришел нижний полицейский чин, однако не от Дрымова, а от Лабазнова. В кратком послании была просьба удостоить своим вниманием одесский кабинет жандармов. Что ж, логично. Штаб-офицер по южным губерниям вернулся с фронта, и его тянет поработать на благо Отечества. Натан не ждал от сего посещения ничего хорошего, однако с самого начала всё сложилось лучше, чем он ожидал.

Жандарм излучал такую неподдельную радость от посещения Горлиса, будто совместный ужин в императорской семье сделал их, по меньшей мере, родственниками. Да и чай он прихлебывал не так уж громко.

— Премного рад вас видеть, Натаниэль Николаевич.

— Благодарю, Харитон Васильевич. Взаимно!

На сей раз и Беус не стал отсиживаться в своем закутке. Вышел для приветствия паучьей походкой в центр комнаты.

— О! Господин Горли, обратите внимание — даже Борис Евсеевич рад вас видеть. Это нечасто. Правду сказать, он у нас человек замкнутый.

Беус пожал руку Натану. И тот чуть не вскрикнул от боли, хотя, как человек регулярно занимающийся физическими упражнениями, пожатие сам имел довольно крепкое. Еще удивило, что ладонь у жандармского поручика была груба, словно у крестьянина или строительного рабочего. Просто поразительное дело для человека, занимающегося бумажной работой. Впрочем, вся внешность сего человека состояла из сплошных диссонансов, и этому, еще одному, удивляться не стоило.

Так что в это посещение, сев за стол напротив Лабазнова, Горлис уже не испытывал такого дискомфорта, как было прошлый раз, при знакомстве. Видимо, и жандарм понял, что был тогда излишне резок, да решил загладить вину перед особой, приближенной к генерал-губернатору, а теперь уж — и к императору.

— Давеча чрезвычайно рад был увидеть вас на даче Рено.

— Я — также.

— Знаете, общение в присутствии государя императора, Помазанника Божьего, оставляет исключительный след в душе. Чувство особой близости, заединства, скрепности. Тем более в случае с таким государем, как наш. Ах, если бы вы были на фронте и увидали его там. Одно появление Николая Павловича вдохновляет войска на подвиги, делает порыв русского солдата неудержимым.

— И я еще раз, благодарю, Харитон Васильевич. Мне, как человеку тыловому, штатскому, лестно услышать столь сокровенные ваши размышления. Прямиком с фронта.

— Да-да. И еще вспомнился тот знаменитый платок, что был подарен Александру Христофоровичу Бенкендорфу при назначении его шефом Корпуса жандармов. Тем платком было указано утирать слезы вдов и сирот.

— Слышал об этой истории в пересказе. Весьма благородный и возвышенный образ, — уклончиво ответил Горлис, еще не вполне понимая, к чему идет разговор.

— Вы, должно быть, догадались, о чем это я? Разумеется, речь идет о вдове видного российского ученого Любови Ранцовой и ея сыне, каковой томится в застенке.

Вот уж правда, Натан не ждал, что жандармы будут сегодня говорить с ним о Вики. Причем тональность, с какой Лабазнов завел речь об этом, была обнадеживающей.

— Да, конечно. И рад, что вы обратили внимание на сию историю. Юношеский максимализм, знаете ли. Поскольку несчастье случилось с дамой, Ранцов вообще молчит об этой истории, полагая, что честь велит поступать именно так, — сказав сие, Натан решил, что ни в чем не нарушил обещание, данное Викентию.

— Вы правы. При всём том полиция зачем-то держит взаперти многообещающего российского студента. А ведь уж август начался. В середине оного месяца студиозусы должны возвращаться в свои университеты. Потому, мню, с этой историей нужно кончать.

— Совершенно с вами согласен, Харитон Васильевич! Могу ручаться, что Викентий Ранцов — человек чести. Тем более остро чувствующий это понятие в связи со своим дворянским происхождением.

— И я о том же! Пускай учится. А ежели к нему еще появятся вопросы, так мои сослуживцы в Харькове всегда опросить смогут. Или же я сам, когда он в Одессу вновь приедет на каникулы.

Горлису даже трудно было поверить, что всё разрешится так быстро, просто сейчас, в его присутствии. И он не ошибся в таком недоверии.

— Но прошу меня правильно понять, Натаниэль Николаевич. Надо мной, как и над полицией, висит история с этим пистолетом «Жевело», приобретенным Ранцовым. Пока нет вообще никакого объяснения по сему поводу, мне трудно принимать решение об освобождении Викентия из-под стражи. — И жандарм вопросительно посмотрел на Горлиса.

Как же Натану хотелось сейчас рассказать всё, что он услышал от своего бывшего ученика — об оружии, подаренном для самообороны. Но обещание, данное юноше, не позволяло сего сделать. Надо прийти к этой информации каким-то другим путем, и тогда дело будет сделано — Виконта Викочку освободят.

— Увы, господин Лабазнов, ничего о «Жевело» сказать не могу, ибо не знаю.

— Понимаю. Каждый из нас внутри своих знаний и возможностей. Но вы же не затруднитесь дать общую характеристику Ранцову? Насколько возможно объемную — на фоне всего его класса, выпущенного из Ришельевского лицея год назад. Ведь многие продолжили высшее обучение в Лицее. А вот Викентий уехал.

— Это был прекрасный класс. Очень сильный, как говорят в таковых случаях педагоги. Уехал-то не один Ранцов.

— Да что вы! Как интересно!

— Я просто счастлив, что пересекся с такими достойными развитыми юношами.

— А какие есть показатели «силы», уникальности того выпускного класса?

— Поверите ли, я за этот год узнал, в разных местах случайно встречаясь с родителями тех юношей, что они в итоге поступили едва ли не во все университеты Российской державы. Не только ближайший — Харьковский, не только столичные, Московский и Петербургский, но и множество других.

— Поразительно! Как же так вышло?

— Ребята ориентировались на кафедры и видных ученых, что их ведут. В дополнение к тому — родители советовали поступать поближе к местам, откуда их семьи родом. Юноша из остзейской фамилии пошел в Дерптский университет; мальчик из польско-литвинской семьи — в Виленский. У одного бабушка имеет большое поместье на Волге — так он поступил в Казанский. И это я еще не говорю о Московском и Петербургском университетах! — По окончании вдохновенного спича лицо Горлиса озарилось улыбкой педагогической гордости за учеников.

— Ах, Натаниэль Николаевич, не могу сходу подобрать слов, чтобы выразить восхищение вашей работой и вашими учениками. Помните, Россия гордится такими, как вы!

— Искренне благодарен.

— Поверьте, еще немного — объяснение по поводу злосчастного пистолета — и ваш воспитанник поедет в Харьков, дабы продолжить учебу во славу российской медицины. Знали бы вы, как нужны хорошие врачи на войне!.. Вот, кстати, возьмите сей лист.

— Что тут?

— Наши одесские адреса. Мой и Бориса Евсеевича. С описанием, как к нам пройти, ежели появятся важные новости. Мы же всегда открыты для помощи людям!

* * *

Горлис вышел из кабинета жандармов с ощущением, что с души упал большой камень. Похоже, фронт благотворно повлиял на Лабазнова. Он вернулся оттуда другим человеком. Видимо, лучше осознал ценность человеческой жизни. Натан улыбнулся: он уж не стал расстраивать жандарма, говоря, что Ранцов выбрал специализацию не военной медицины, но прямо противоположной — родовспомогательной.

Сейчас бы только выполнить задуманное — найти, независимо от Викентия, подтверждение, что он покупал пистолет в подарок Ивете, для самозащиты. Натан решил поделиться этой мыслью с Дрымовым. Но не успел. Навстречу ему по коридору съезжего дома шла не кто иная, как Любовь Виссарионовна. Если бы вы, любезный читатель, могли ее увидеть в этот момент. Она будто бы сбросила не только гнетущие чувство тревоги за сына, но и лет 10–15. Лицо светилось, глаза блистали.

— Натаниэль Николаевич? Какая удача, я только подумала, как бы с вами увидеться, поговорить. А тут вы!

— Любовь Виссарионовна, могу сказать ровно то же. И у меня хорошие новости.

— В таком случае тогда сперва вы, а потом уж я расскажу.

— Я был у штаб-офицера по южным губерниям, капитана Лабазнова-Шервуда.

— Какая фамилия у него романтичная. Сразу Шервудский лес вспоминается.

— Вы правы, — улыбнулся Горлис. — Хотя, правду сказать, «лабаз» сей робингудский лес немного портит… Так о деле. По мнению Лабазнова, Викентия не следует держать под такой долгой стражей. Пусть учится во славу Отечества. Он же не станет бегать от следствия?

— Нет, конечно же. Мой Викочка не такой.

— Последняя загвоздка, однако, в том, что нужно некое объяснение по поводу… по поводу того предмета, о котором я вам говорил.

— Вы имеете в виду пистолет «Жевело»? — спросила женщина.

Натан неопределенно пожал плечами, ожидая дальнейших ее пояснений.

— Дорогой Горли, я сразу распознала ваш намек и отправилась по всем лавкам, магазинам, торговым рядам, где, как знала, бывает мой сын. И вот на Колонистской улице…

— Она же Немецкая.

— …Она же Немецкая, она же Лютеранская. Так вот — там есть магазинчик, в котором продаются разные механические изделия. Викочка покупал там учебную и медицинскую аппаратуру, инструменты. Продавцы того магазина рассказали мне, что недавно Викентий приобрел хороший пистолет. Когда его на всякий случай спросили, зачем, то он ответил, что для одной женщины, особы молодой, но решительной, которая хочет иметь уверенность в своей безопасности.

— А что ж они об этом раньше не сказали?

— Вот и Афанасий Дрымов меня об этом спросил.

— И что ж оказалось?

— В тот раз, когда нижние чины полиции пришли в магазин со своими вопросами про пистолет, продавца, который долго общался с Викентием при покупке, не было, он болел. А другой торговец, признавший пистолет и назвавший его покупателя, занимался только денежным расчетом. И ничего, кроме уплаченной суммы, назвать не мог.

— А вы всё разузнали и пересказали Дрымову?

— Да. Афанасий Сосипатрович был доволен.

— Что тут скажешь, не зря он столь критически относится к своим нижним чинам.

— Дрымов сказал, что должен еще сам получить это подтверждение у найденного мною продавца. А потом будет ходатайствовать об освобождении Викентия из-под стражи. Ежели жандармерия не окажется против. Но, судя по вашему рассказу, она же за?

— За.

— Вот, дорогой Натаниэль Николаевич, как у нас всё гармонично сложилось!

* * *

В святое воскресенье Фина не давала покоя Натану, утверждая, что он зарос совсем уж неприлично, на манер берберийского львенка. Горлис, не любивший стричься, тем не менее вынужден был признать, что толика правды в ее словах имеется. И потому в самом начале недели, 6 августа, отправился в Académie de coiffure. Но кроме стрижки у него было еще другое дело: пользуясь случаем, спросить у Люсьена де Шардоне о канатах, навязанных особыми узлами. Разговор этот был так своеобразен по тематике и очевидно непонятен окружающим, что при некоторой аккуратности завести его можно было и в куафёрской.

Сегодня у Grandmaître был мужской день. Но так вышло что не просто мужской, но еще и лицейский. Потому что вслед за Горлисом появился Брамжогло, а потом еще и Орлай. И Натаниэль Николаевич, и Никас Никандрович любезно предлагали Ивану Семеновичу, заслуженному седовласому статскому советнику, уступить их очереди. Но Орлай категорически отказался.

И Натан отправился на стрижку к Люсьену первым из этой педагогической компании. Шардоне не спрашивал, как стричь, ибо из предыдущих общений с Горлисом и, что еще важнее, с Финою, уже знал примерное направление. К тому ж он полагался и на свое вдохновение, согласно которому каждый раз вносил в стрижку нечто новое.

В ходе работы куафёр спросил Натана, что ж тот не пришел, как было договорено, на домашнюю стрижку. Горлис ответил, что, имея перед лицом пример благородства и скромности, каковой являет директор лицея Иван Семенович Орлай, он не может злоупотреблять ничьим вниманием и уступчивостью. Шардоне вежливо склонил голову, присоединяясь к сему утверждению. А далее Натан обратил внимание на узел, коим была завязана большая салфетка, предохраняющая его одежду от попадания в нее прядей и порошинок состригаемых волос.

— Господин де Шардоне, экий у вас узел ловкий на салфетке. А вы во всех узлах такой же специалист?

Люсьен не ответил, изображая, насколько сильно увлечен работой. Однако Горлису такое поведение показалось натужным, актерским (а он, как фактический муж большой артистки, хорошо знал это ощущение). Тогда Натан продолжил, всё так же негромко:

— Я почему спрашиваю, дорогой Люсьен, — давеча нашел в разных частях своего дома несколько одинаковых узлов презабавной формы. Много у кого осведомляюсь о них.

В середине сей фразы, вполне обычной и вежливой, руки, волшебные руки куафёра де Шардоне, обычно стрекозами порхающие над головой клиента, вдруг застыли. После чего Горлис просто физически ощутил волну страха, исходящую от Люсьена. И всё, что тот смог выдавить из себя — лишь несколько фраз мертвенным голосом:

— Увы, господин Горли, в этой сфере не разбираюсь…

И еще спустя несколько мгновений Люсьен продолжил работу, причем молча.

Так Натан понял, что попал в самое яблочко — именно куафёр делал эти узлы. При том он ужасно боится признаться в этом. Так и молчали до конца стрижки. И лишь, сдавая клиенту работу да спрашивая, как получилось, Люсьен смог изобразить нечто вроде улыбки.

Натан вышел на Дерибасовскую. Он был озадачен такой реакцией француза. Это требовало осмысления. Конечно же, первой напрашивалась мысль, что Шардоне виноват в смерти Иветы и сейчас боится разоблачения. Хотя так ли это?

Но тут Натан вынырнул из своих размышлений. Немудрено — с Преображенской на Дерибасовскую повернула голова воинской колонны, идущая парадным шагом под музыку. Горлис как завороженный пошел ей на встречу. Господи, как же красиво, как совершенно было движение этих русских военных, особенно во время поворота, осуществляемого под идеально прямым углом. Солдаты, исполнявшие это движение, делали его с такой идеальной слаженностью, синхронностью, что казалось, человеческие организмы десятков мужчин на такое просто не способны.

Только сейчас Натан вспомнил разговоры о том, что в Одессу прибыли гвардейские части, коих кораблями «Штандарт» и «Флора» переправят далее на фронт — для взятия Варны. У турок в болгарской Румелии дела и так плохи. А уж с прибытием таких молодцов, как эти воины, станут совсем безнадежными. Сейчас бы на Бульвар сходить. Оттуда прекрасный вид на порт. Скоро будет погрузка этих частей на борт. Красивое зрелище!

Но Натан решил сначала заглянуть на почту, а вдруг письмо пришло?

Глава 17

А оно и вправду приспело! Долгожданное письмо от тётушки Эстер. Конверт оказался довольно тяжелым — и это радовало. Натан вскрыл его и обо всём остальном забыл. Какая там погрузка русских гвардейских частей, когда такое большое и интересное письмо из Парижа.

«Здравствуй, наш дорогой племянник!

Хочу сказать… О господи! Жако всё время толкает меня под руку и говорит, чтобы я написала тебе, что ты правильно сделал, что уехал в Одессу. И что жизнь, судя по твоим письмам, а теперь еще и вопросам, у тебя там интересная. «Боевая», — как определил он. Что тут скажешь, гвардеец Жако, не навоевался. «Навоевался, навоевался», — буркнул Жако и вышел из комнаты. Ага, да… Пошел в пекарню.

А я тебе тем временем напишу, что это он так бодрится. На самом деле Жако очень скучает по тебе. И твои письма просит по нескольку раз перечитать».

У Натана сердце заныло от таких слов. Он дал себе слово, что как только война закончится, то договорится с каким-нибудь французским капитаном и через Марсель махнет в Париж навестить Эстер и Жако.

«Несколько раз приходил твой Друг-Бальссá. И как в детстве… Ну, то есть не в детстве, а юности вашей, кричит нам в окна: «Рауль-Ната-а-ан!» Помнишь ли, это было твое прозвище, специально для него. А потом он зашел к нам и, как большая ворона, ловко отщипнул краюху свежего хлеба да быстро слопал, также по-вороньи. Ну, любит это дело. Приходил же он к нам, потому что с издательским делом у него не очень. И наш Бальсса задумал книгу про войну в Бретани тридцатилетней давности: ну, знаешь, роялисты, республиканцы. А мой Жако как раз там был. И Друг-Бальсса выспрашивает у него, что как было, «живое, — как он говорит, — мясо событий». Когда Жако рассказывает, я ухожу подальше, потому что слушать страшно — люди режут друг друга, как зайцев. Да еще истории Жако о бретонских блондинках, крольчихах мехом наружу, меня тоже не радовали… А другу твоему всё нравится. И он говорит, что уж эту книгу не постесняется подписать по-настоящему — как Бальзак, а не какой-то там Гораций де Сен-Обен, как раньше».

Натан заложил палец за палец и мысленно пожелал Другу-Бальсса удачи в новом прожекте. Надо и самому будет поделиться с ним своими сюжетами.

Так, но когда же тётушка наконец перейдет к Леонарду? Ага, вот — на третьей странице.

«…и сказали мне, что куафёров Леонардов было у нас три. Первым появился в Париже старший — Леонард-Алексис по фамилии Отье. Приехал, кажется, откуда-то из Бордо. Ему тогда и 20-ти не было. Сначала он делал прическу какой-то актрисе, потом — мадам дю Барри и маркизе де Ланжак. А потом и самой дофине Марии Антуанетте, фрейлиной которой была маркиза. Так он стал самым модным в Париже куафёром — великим Леонардом. Особенно, когда дофина королевой стала. Может, ты видел эти смешные рисунки с аристократками, что с трудом носят огромные прически — целые корзины цветов на голове, а то и парусники? Это всё он! Кроме того, от него пошла большая мода на чужие волосы, шиньоны от бретонских блондинок. Будь они неладны! Это я через дверь кричу Жако. А он отвечает: «Ну уж нет, бретонские блондинки — ладны. Очень даже ладны!» Пошел вон, старый кроль! Это опять я ему.

Так мы о Леонарде… Рассказывают, он был ловкий и хитрый. Всё время в поиске вдохновения. Но потом возьмёт первое, что на глаза попадётся, хоть синие штаны графские, хоть брокколи и морковь трех цветов у торговки за окном, и вплетает это в голову. И все — в восторге! Не поймешь, то ли он прислуживал аристократам, то ли издевался над ними».

Да, очень похоже! Натан вспомнил, что кто-то из одесских старожилов рассказывал ему подобные истории о Леонарде в Одессе, причем именно о мужниных штанах! Да и в Люсьене, если он действительно ученик, есть нечто подобное. Ну, разве что, не с тем размахом.

«…А тут подтянулись два его брата, Жан-Франсуа и Пьер. Так они тоже стали звать себя куафёрами Леонардами, и от этого цена сразу взлетала вдвое-втрое. А Леонард Первый тем временем завел уж целую Académie de coiffure с учениками. Но заправлять ею оставил Жана, а сам занялся театром. И организовал первую тут итальянскую оперу с постоянным репертуаром».

Как интересно! Так значит, название одесского салона Люсьена де Шардоне неслучайно. Выходит, он знал о Леонарде больше, чем старший ученик великого — Трините. Или просто был более нагл, решителен, что не постеснялся взять этакое название. И итальянская опера в Одессе тоже начала планироваться, как раз когда тут был Леонард. Видимо, это он через Ришелье проталкивал. Но потом уехал. А далее уж всё без него покатилось.

«Когда революция началась и нравы поменялись, работы у всех трех Леонардов не стало прежней. А Жана-Франсуа так вообще гильотинировали — сказывали, он готовил побег королевской семье. Но старший Леонард, я ж говорю, он хитрый и ловкий, убежал. А жена его с детьми в Париже осталась. Ей потом развод дали. Леонард где-то по России и Польше колесил, а потом в Вене остановился. Это я еще по своей пресбургской жизни слыхала. Там же рядом.

А как Наполеон упал, великий куафёр, оказывается, в Париж вернулся. Но тут уже не помнили, что он великий, и у него не заладилось. Но жил-то он не так далеко от нас — на рю Нуово. Помнишь, это через Сену, за Нотр-Дамом? Умер Леонард лет десять назад. Меня с его дочками познакомили. Оставил он им в наследство долги и одну дорогую безделку, вроде как королевой подаренную. Это дочь Фанни сказала. А я потом еще с Александрин поговорила. Ей лестно было, что о Леонарде кто-то вспомнил. Так она сказала, что Фанни вечно всё перевирает, натура такая. Никаких долгов от папá не было, напротив — 716 франков наследства и немного драгоценностей. Самая красивая — брошь в виде райской птицы, она мне ее показывала. Будто — королевой подаренная. Вот с ней в руках он и умер, когда плохо стало. Будем надеяться, милый племянник, что эта птица ему сейчас в раю и поет.

Обнимаем тебя,

Эстер и Жако, бравый гвардеец с большими усами (это он сам, старый дурень, специально подошел и велел так подписать).

P.-S. У нас же в Вене — Ирэн с мужем! Напиши ей, пусть поспрашивает, как там жилось Леонарду. Если уж я в Пресбурге о нем слыхала, думаю, там его помнят и что-то расскажут».

Натан улыбнулся. Ох уж этот дядя Жако. И еще более — ох уж эта тётушка! Сама разузнала, что могла, и даже дочерей Леонарда нашла. Так еще подсказывает, как далее следствие вести. И ведь правильно всё говорит. Да, конечно, нужно сестрице Ирэн написать. Но не сейчас. Следует сесть да хорошенько подумать, как вопросы формулировать. Впрочем, и затягивать надолго нельзя.

Натан направился к выходу и в самых дверях городской почты столкнулся буквально нос к носу с Ранцовой. Та была в прежнем цветущем состоянии и хорошем настроении. Она поведала, что, кажется, Натаниэль Николаевич был прав, вся история развивается в самом благоприятном для их семьи направлении. Во второй половине прошлой недели Лабазнов проделал большую работу, дабы подтвердить невиновность Викентия. И в Лицей приходил (Орлай сказывал), и к одноклассникам Викиным заходил, поговорить о нем. Все давали самые положительные аттестации. Так что можно ожидать освобождения нашего Виконта просто со дня на день.

* * *

Горлис позволил себе и своим глазам отдохнуть. Сходил на море. Врачи ему как-то сказывали, что смотрение в далекий морской горизонт способствует укреплению зрения. Но попутно неторопливо размысливал над письмом сестре в Вену. Ирэн, несмотря на свой веселый характер, девушка серьезная и вдумчивая. Ей писать надо так, чтобы облегчить направление поисков, дабы она лишней работы не делала.

Натан между делом специально выяснял, когда именно Ришелье привез в Одессу куафёра Леонарда. Кто-то говорил, что сразу по назначении, то есть в 1803 году, другие — что чуть позже. И такой разнобой не был чем-то необычным. Всё же Леонард никакой официальной должности не имел. Потому данных в документах о нем не осталось. Газеты «Одесскій вѣстникъ» тогда еще не было. Так что приходилось опираться только на воспоминания четвертьвековой давности. А это штука не очень надежная. Но, к счастью, нашелся в канцелярии один чиновник, немолодой, в чинах не очень высоких, однако имевший прекрасную память и никогда ничего не путавший (ну, примерно, как старина Фогель в Австрийском консульстве).

Он рассказал, как всё было на самом деле. Ришелье, прибыв в Одессу на командование, проговорился прекрасным дамам, что в Вене через русского посла Андрея Разумовского познакомился с великим куафёром, делавшим укладки самой Марии Антуанетте. Дамы были в нетерпении. Однако ждать пришлось еще довольно долго, более двух лет. Что, в общем-то, можно понять. Вена — шикарный город, французских эмигрантов-аристократов там много. Так что недостатка в работе у Леонарда не было. И лишь в конце 1805 года, к рождественским праздникам, великий прибыл в Одессу. Убыл же из Одессы — после первого падения Наполеона, то есть в 1814 году.

Так что у Ирэн нужно спрашивать, когда примерно Леонард оказался в Вене, как там протекала его жизнь до 1805 года? Может, проезжал через город в 1814-м, отправляясь в Париж? И не было ли рядом с ним белокурого подростка — Люсьена? Ну и какой вообще был у него круг общения в Вене?

* * *

Снова — на почту! Письмо сестре Натан написал дома, однако, как обычно, по дороге мыслил, может, еще что-то в него добавить. Но на сей раз ничего не надумал. А на почте Горлис увидел того самого казака, что был главным из четырех прибывших с императором. Как же его имя? Запамятовал. Казак тоже узнал его и пошел навстречу с самой доброжелательной улыбкой.

— Человек, с которым познакомился в присутствии Его Величества, особый человек! — сказал казак достаточно громко, чтобы его услышали все, находящиеся в почтовой конторе.

— Справедливо подмечено, господин полковник!

— Вы и это запомнили, — расплылся в улыбке казак, показывая, как ему приятно одно только произнесение недавно присвоенного звания. — А вы в каких чинах? — спросил он, показывая, что еще не очень хорошо знаком с правилами хорошего тона.

— А я вне Табели о рангах, — с тонкой улыбкой парировал Горлис. — Я, изволите ли видеть, сам по себе. Обращаться же ко мне можете просто — Натаниэль Николаевич. Ежели что, фамилия моя — Горли.

— Красивая фамилия, — заметил свежеиспеченный полковник, опять несколько невежливо. — А я — Гладкий Йосип Михайлович. Полковник.

Они еще раз пожали друг другу руки, как бы в знак более близкого знакомства. Горлис про себя отметил, что его новый знакомый назвался малороссийским вариантом имени. Хотя украинских слов, подобно Степану, не использовал. Правда, говорил с большим акцентом. Тем временем разговор должен был зайти на новый круг. И, понимая, что далее Гладкий непременно начнет спрашивать, кому и зачем он будет письмо отправлять, Натан решил опередить назревавший вопрос.

— Рад увидеть вас здесь. Думал только письмо родственнице отправить, а тут еще и с важным человеком познакомился.

— Ну и я то же самое. Пришел написать любезной жене моей, Феодосье Андреевне, что награжден медалью золотой на голубой ленте с надписью и крестом Святого Георгия 4-й степени.

Горлис снова удивился такой избыточной откровенности и простоте Гладкого, но из сего уж вывел, что это не какие-то отдельные проявления неловкости, а обычная его манера. Что ж, значит, можно и самому в общении с полковником держаться того же тона.

— Позвольте, но вы же раньше сколько-то лет командовали запорожцами в Задунайской Сечи.

— Да, и был двухбунчужным пашою.

— Но при том на землях российской короны оставалась ваша супруга?

— Так. Был грех. Судьба за Дунай закинула, а семейство мое тут осталося, — сокрушенно развел руками Йосип Михайлович, — в местечке Ирклееве Золотоношского повета. Может, бывали там?

— Нет, не бывал, — ответил Натан.

Гладкий же продолжил вопрошать, причем следующий вопрос был не менее неожиданным.

— А вы случаем Степана, такого, Кочубея, не знаете ли?

— Знавал, — ответил Горлис. — Но в последнее время как-то недосуг с ним общаться.

— Вот, точно, как вы сказали. То же ж самое! Я — до него. А он и говорить не хочет. И то ж не с кем-нибудь, а с полковником русской армии.

С одной стороны, несмотря на ссору, Натану неприятно было с малознакомым человеком обсуждать Кочубея. Но с другой — какая-то часть души радовалась, что вот и другим людям заметны очевидные странности Степана в последнее время. Собеседник же принял непроизвольный кивок Горлиса за однозначную поддержку и продолжил с еще больше страстью:

— А жену его Надежду видели? — Натан кивнул головой, теперь уж осмысленно. — Ой, і гарна ж яка жінка, та Надія…

На сих словах глаза и всё выражение лица Гладкого стали неприятно маслянистыми. Горлису подумалось, что ежели он сейчас начнет с этим самодовольным типом, имеющим дурные манеры, обсуждать принади Степановой жены, то это будет уже каким-то запредельным предательством друга, хоть и бывшего. Ну и… Надежды тоже. Ведь у него к ней отношение, кажется, сугубо дружеское… Да нет, точно — дружеское!

— Посмею выразить уверенность, — сказал Натан, добавив в голос металла, — что и ваша Феодосья Андреевна тоже прекрасная женщина!

— Ну, так… Что да, то да… — сказал Гладкий уже без прежнего жара и убежденности.

— Еще раз — рад был познакомиться. — Сей репликой Горлис показал, что разговор окончен и он вынужден поторапливаться.

— И я… — ответил двухбунчужный полковник.

Глава 18

Натан отдал почтовому работнику письмо в Вену, произвел оплату и с радостью узнал, что ему пришло послание из Парижа. Наверное, от Видока… Да, точно — от Видока!

Как же правильно поступил Горлис, что, прочитав первый том мемуаров старшего приятеля, упомянул об этом в письме, да еще и похвалил. Гроза парижской преступности благодарил его кратко, сдержанно, мол, так, пустяки, ничего особенного. Но чувствовалось, что ему сие внимание к книге, написанной, по всей вероятности, не им самим, однако по его рассказам, чрезвычайно приятно.

А далее Видок переходил к делу. И вот тут Горлис как бы выпал из жизни, происходившей вокруг, полностью погрузившись в суть дела, излагаемую корифеем сыска.

В целом, грабежи, осуществляемые через окна, — явление обычное. Как правило, для них привлекают детей или же взрослых людей невысокого роста и тощего телосложения. Понятно же, что оконные отверстия, в кои следует забраться, часто бывают довольно узкие. В преступном сообществе детей, предназначенных для этого занятия, какое-то время учат тайнам профессии, прежде чем отправлять на такую «работу». И поскольку это особая специализация, требующая сноровки, опыта, она в криминальном мире пользуется определенным уважением. Разумеется, когда это уже не дети, а взрослые матерые преступники. И да — бывает такое, что один или несколько этаких «оконных мастеров» могут переезжать из одного города в другой, дабы нигде не быть узнанными и пойманными. Подобно тому, как осы воруют мед у пчел в разных ульях.

Оконные воры умеют очень ловко карабкаться по стенам домов, используя разные архитектурные элементы, скульптуры и прочее. Выпрыгнуть со второго этажа, даже довольно высокого, для них не составляет проблемы, поскольку эти мастера «умеют» гасить силу удара, приземляясь сначала на носки, потом на пятки и сгибая колени, так что седалищем едва не достают до земли. И там, где другие сломали бы ноги, эти специалисты остаются невредимыми.

Также имеются особые приспособления для оконных воров, работающих с домами, в каковых этажей от двух и более. Эта конструкция похожа на якорь с двумя сильно загнутыми и заостренными на конце лапами, с помощью которых ее цепляют за подоконник. А по прочному канату грабитель с добычей спокойно выбирается наружу, как правило — в темную, новолунную ночь. Оказавшись на земле, вор дергает за специальный трос, отчего срабатывает механизм, отцепляющий этот «якорь» от подоконника. И вся конструкция падает на землю. Чтобы было меньше грохота, если есть время, подстилают что-то мягкое на землю. Недостаток сего метода в том, что такой «якорь» оставляет на нижней части подоконника два характерных следа от острых концов якорных лап.

Но есть также и воры, работающие с крыши. Они обычно привязывают канаты к дымоходным трубам, следя, чтобы те были не ветхими, прочными. В таких случаях по возвращении на крышу с добычей канат обрезают, не оставляя никаких следов.

Так что, ежели комнаты, где состоялись смерти, были закрыты на ключ изнутри, из них могли выбраться в окно. Но не только! Есть еще одна хитрость «запертых комнат». Опытные и сильные преступники имеют специальные щипчики. С их помощи воры проворачивает ключ, открывая двери, запертые изнутри. Но точно также можно и запереть нужную комнату. Если внимательно, с лупой, осмотреть ключ, который на подозрении, то на нем можно увидеть следы от описанных щипцов…

Кое-что из дотошно описанного Видоком Натан и сам знал, понимал. Но что-то стало для него важной новостью — прежде всего, описание технических приспособлений.

Что ж, теперь следует пойти в дом Абросимова да хорошенько осмотреть там ключ и подоконник. А потом то же действие произвести и в комнате несчастной Иветы Скавроне.

* * *

После того как дело с завещанием Никанора Абросимова было заморожено и передано на рассмотрение жандармских властей в столичном Санкт-Петербурге, Горлис нечасто захаживал в дом скончавшегося. И по его разумению, такая ситуация теперь может длиться довольно долго. История серьезная, капитал остался крупный. И понятно, что без шефа корпуса жандармов Бенкендорфа решение вынесено не будет. При этом сам Александр Христофорович на югах, то в прифронтовой Одессе, то на войне, где следит за безопасностью Его Императорского Величества. Так что нужно ждать его возвращения в Петербург вместе с Николаем Павловичем. По вполне разумному распоряжению Лабазнова Горлис рассчитал большую часть слуг, так пока и не дождавшихся никакого наследства, ни маленького, ни большего. Это, в свою очередь, отношения абросимовской прислуги к «французику» не улучшило.

Придя к Дому Абросимова, Натан постучал в дверь, чтоб знали, что он пришел, однако ответа ждать не стал. Достал связку ключей, имевшуюся у него, и отпер замок. Затем решительно направился в спальню Никанора Никифоровича. По дороге отметил, что обстановка, конечно, уж не та. Нельзя сказать, чтобы всё запущено или, упаси бог, разворовано. Однако в этаком — полузаброшенном состоянии. Пыли многовато. Надо всё же сказать печнику, чтобы больше уборкой занимался. Уж никаких отговорок быть не может, что ему из-за его печных дел в августе времени не хватает…

Перво-наперво осмотрел подоконник в абросимовской спальне — и сверху, и с внутренней части. Никаких следов от «якоря» не нашел. Потом достал ключ из двери и… вспомнил, что лупы-то у него с собой нет. А без нее и не рассмотришь, что там на конце ключа — следы от щипцов или просто потертости? Ехать домой за лупой — трата времени. Надо посмотреть в столе у хозяина дома. Он с годами начал слабеть зрением, а делами занимался. Наверняка имелась лупа — для просмотра деловых бумаг, где почерк совсем мелкий… Точно — есть такая, в верхнем справа ящичке, самом удобном для поисков. Осмотр ключа также оказался безрезультатным. Теперь надо в свой дом идти и там всё так же осмотреть.

Но тут мелькнула мысль — как удачно лупу нашел, просто-таки обидно уходить с пустыми руками, не узнав ничего нового. А что ежели глянуть еще ключ от обеих входных дверей дома? Сказано — сделано! На ключе от парадной двери, висевшем на крюке, также нет никаких особых отметин, кроме обычных потертостей. А вот осмотр ключа от черного хода принес наконец результат! Были видны характерные, довольно глубокие отметины от щипчиков, именно такие, как описывал Видок.

Может, у слуг что-то спросить в связи с этим? Нет, пожалуй, не стоит. Они и так на него обозлены. Да и без того — вряд ли что-то новое скажут, боясь лишней ответственности. К тому же, как показалось Горлису, от них уже попахивает. Что понятно: трое мужчин в одном доме, большей частью пустом, без жен, без хозяина…

* * *

Теперь — поскорее домой. Зашедши в свой кабинет за лупой, побежал на мансардный этаж! Осмотр начал с ключа. И вновь — очень похожие отметины. Так, значит, и в комнату Иветы Скавроне некто посторонний также входил без спроса! Впрочем, нельзя сказать наверняка, что это связано с последним временем, с днем ее смерти. И всё же вероятность именно этого велика.

А теперь — подоконник. Но на нем ничего не оказалось. Натан сбегал за свечой, зажег ее, поставил под окном и еще раз, с лупой, внимательно осмотрел. Теперь уж точно мог сказать — отметин от воровского «якоря» тут нет. Впрочем, достаточно и следов щипцов на ключе.

Какие же выводы можно теперь сделать из появившихся новых данных? Ивета погибла от выстрела из пистолета «Жевело» в понедельник, смерть ее была обнаружена во вторник. Если считать, что злоумышленник проводил манипуляции с ключом от комнаты в эти дни (а не скажем, год назад или еще ранее, до проживания тут девицы Скавроне), то далее есть два варианта главных произошедших событий.

Первый — злодей, может быть, это был кто-то из клиентов, клиенток, вошел в комнату. По какой-то причине убил Ивету выстрелом из пистолета. Причем не обязательно — из пистолета «Жевело», может быть, и из другого, своего (а потом нашел в комнате Иветин пистоль и подбросил его к телу). Затем вышел из комнаты и снаружи при помощи щипцов закрыл дверь. Другой вариант — Скавроне сама покончила счеты с жизнью. После этого пришел некто… Зачем? У них могла быть уговорена встреча. Видимо, так. Вероятность случайного появления намного меньше. Увидев, что девушка мертва, этот человек поскорей ушел, возможно, взяв нечто ему нужное, от этого — пыль, смахнутая со стола и разбитая фигурка. Уходя, так же запер замок щипцами снаружи.

Так, ничего ли тут не упущено в рассуждениях? Стоп! Уточнение с похищением из комнаты какого-то предмета, лежавшего на столе, может быть верным и для первого допущения — что Ивета не покончила самоубийством, а стала жертвой неизвестного злодея.

Какие еще выводы следуют из таких рассуждений? Новое обстоятельство — возможность запирания комнаты снаружи с ключом, вставленным изнутри, ухудшает положение студента Ранцова. Ведь нет никаких подтверждений, что он действительно подарил, как сказал о том продавцу, пистолет «Жевело» Ивете. А раз так, то можно подозревать его в том, что сам пришел с этим пистолетом, может быть, даже желая подарить. Но потом взревновал, поссорился и застрелил девушку. Тут, конечно, появляется вопрос, где студент-медик из ученой семьи мог получить воровские навыки закрывания двери при помощи щипцов? Но с другой стороны — как посмотреть, любовь порой лишает ума. А он умный, мог и сам придумать. Любовь Виссарионовна сказывала, что в магазине на Немецкой улице Викентий покупала разные врачебные инструменты. А щипцы — тоже ведь имеют хождение в медицине.

Значит, завтра нужно будет самому сходить к немцам, спросить не покупал ли Ранцов у них щипцы. А если брал, то какого фасона? Можно ли такими щипцами обхватить ключ с внешней стороны замочной скважины?

Так что определились дела, каковые нужно делать завтра, — поговорить с продавцами в немецкой лавке сложных металлических изделий. И уж после этого — идти в недавно перестроенное полицмейстерство к Дрымову, рассказывать обо всех новостях в истории со смертью Иветы Скавроне.

* * *

Натан отправился в лавку на Колонистской часам к десяти. С двумя продавцами, похоже, родственниками, державшими ее, говорил на немецком языке. По произношению в Горлисе сразу же был опознан выходец из южнонемецких краев, «то ли австриец, то ли баварец». Но сие не помешало установлению доверительных отношений с людьми, каковых ему предстояло разговорить. Чтобы усилить установившиеся хорошие отношения, Натан представился герром Горлицем. А сам факт, что он спрашивает о студенте Ранцове, мотивировал тем, что является хозяином доходного дома, в котором произошел печальный инцидент с пистолетом «Жевело». Продавцы понимающе кивнули головами.

— Я не буду спрашивать о пистолете, — сразу же предупредил Натан, чем уже заинтриговал собеседников, но дальше — больше. — Мой вопрос, возможно, прозвучит несколько неожиданно. Но поверьте, что он в этой истории очень важен.

В сей момент лица продавцов приняли одинаковый, сосредоточенно внимающий вид. Отчего стало еще очевидней — они точно братья.

— Будьте любезны, скажите, а не спрашивал ли господин Ранцов щипцы, не покупал ли их?.. — Натан подумал, что хорошо бы дать некоторое уточнения какого именно вида может быть сей инструмент. — Э-э, щипцы для некоего узкого входа? А равно и выхода.

Продавцы переглянулись друг с другом, а потом с уважением посмотрели на всезнающего гостя.

— Не знаем, как вы могли об этом прознать, но Ранцов спрашивал у нас такие щипцы… — начал тот продавец, что постарше.

А потом его младший брат подхватил:

— …Именно такие щипцы, как вы описываете. И не просто спрашивал, но и купил один экземпляр.

— И не раньше, в прежние годы, а как раз в этот приезд, незадолго до покупки «Жевело».

В сей момент наш герой испытал противоречивые чувства. Боже, как больно, как обидно, что убийцей Иветы оказывается не кто иной, как прекрасный студент — Виконт Викочка… Но одновременно была и большая гордость оттого, что он, Натан Горлис, сумел разгадать, что случилось (и между прочим, без тебя, дорогой Степко!). Впрочем, рано делать выводы. Нужно всё же удостовериться, что сии щипцы подходят для злодейской операции, произведенной в жилище Скавроне.

— Скажите, а есть ли у вас еще один экземпляр таких щипцов. Ну, чтобы я мог лучше понять, каковы они.

— Как раз один экземпляр и есть. Это, между прочим, последняя модель.

— Мы в Лейпциге весной заказывали. Было быстро привезено в Русланд через Бродскую и Радзивилловскую таможни.

— Три экземпляры просили. Один куплен в начале лета, другой — господином Ранцовым. Третий вот вы спрашиваете.

— Сейчас принесу — посмóтрите, — сказал продавец, что помладше, и пошел куда-то во внутреннее помещение.

А Натан вспомнил о Любови Виссарионовне. Как тяжело ей будет пережить такую новость. Она уж настроилась на то, что сын, ее замечательный талантливый Вики, будет освобожден и поедет дальше учиться в Харьков. А тут такое горестное событие, как вина в убийстве. К установлению которой причастен он, ее коллега Натаниэль Николаевич…

И вот в помещение вернулся продавец с каким-то большим предметом в руках. Наверное, некий попутный товар, прихваченный заодно. А нужные щипчики в кармане. Но нет, вошедший положил принесенный предмет на прилавок перед Горлисом. Натан посмотрел на продавцов с некоторым изумлением.

— Извините, а это что?

— Как что? Щипцы, о которых вы говорили, — по обыкновению первым произнес старший.

— М-м-м, изволите ли видеть: щипцы для узкого входа, а равно и выхода.

— Точно так! Акушерские щипцы, — расставил точки над «i» старший.

— А других щипцов Ранцов не спрашивал?

— Нет.

Фух, как хорошо. Вся его стройно выстроенная версия рушилась. Натан был очень рад тому, что нет новых оснований подозревать Вики в убийстве.

Что до акушерских щипцов, то да, Ранцова говорила, что ее сын покупал в этом магазине разное оборудование. Но из скромности не стала упоминать, какая именно покупка была последнею. Наверное, Натан планировал отвезти ее своему учителю, остзейцу Блументалю на кафедру повивального искусства. И щипцы эти, необычной формы, по-особому изогнутые, вправду были произведением сего высокого искусства. То есть предназначались не для убийства или его сокрытия, а для дела прямо противоположного и самого святого — материнства.

* * *

Следом Горлис отправился к Дрымову. И тут тоже была некоторая неожиданность, только другого рода. В последнее время, в особенности после ссоры с Кочубеем, у Натана сложились доверительные отношения с Афанасием Сосипатровичем. Они заинтересованно и деловито обсуждали разные ситуации, делились впечатленьями, мнениями… Горлис уж и думать забыл, что бывают обстоятельства, при которых Дрымов по какой-то причине (диктуемой, как правило, сверху) вдруг теряет интерес к делу.

Но именно это сейчас и происходило. Все новые факты и сопутствующие им рассуждения Афанасий слушал невнимательно, с отсутствующим видом. Когда же Натан впрямую спросил, что происходит с делом о смерти девицы Иветы Скавроне и когда может быть отпущен студент Викентий Ранцов, полицейский ответил, что никакой новой информацией не обладает, всё, как было. И вообще — «дело на контроле у жандармерии». Ага, вот как.

Безумно жаль Любовь Виссарионовну, но по имеющемуся опыту Горлис знал, что в таких случаях дальнейшие расспросы бессмысленны. Нет смысла рвать сердце, нужно просто идти домой, жить своей жизнью, отдохнуть перед новыми вызовами, сходить в Театр — полюбоваться Финой…

И ждать развития ситуации, когда произойдет некое существенное изменение.

Глава 19

Первое из важных изменений случилось в понедельник, 13 августа, в обед. Явился посыльный от Воронцова и передал просьбу, выглядевшую приказом: о пятом часу вечера явиться к нему во Дворец на Бульваре. Интересно, что бы могло сие значить? Ведь из трех недель отдыха, отпущенных Натану и в особенности его глазам, пока прошли только две.

Горлис знал, что сегодня император отправляется с инспекционной поездкой в Николаев. Но это событие загодя распланированное. Также в начале этой недели имелось и другое важнейшее событие. Во вторник у Воронцовых — прием, посвященный очередному, но, может быть, и вправду последнему переходу запорожцев, их задунайских остатков, «под руку царя московского». Среди приглашенных на него — офицеры частей, во время войны пока остававшихся в Одессе; чиновники одесских канцелярий; преподаватели Ришельевского лицея.

Может, генерал-губернатор зовет его уже сегодня, поскольку хочет, чтобы Горлис выступил с некой речью? Сомнительно. Михаил Семенович с уважением относится к некоторым профессиональным качествам Натана, использует их для дела. Однако за оратора его не числит. К тому же присутствие французского подданного на подобном приеме — это нормально, а вот выступление было бы уже странным. Одним словом, непонятно. Но что гадать, когда всё прояснится совсем скоро.

* * *

Вторая неожиданность подстерегала Горлиса на выходе из дома. Едва он, минуя двор, оказался на Гаваньской улице, как к нему наперерез из Городского сада метнулась какая-то дама. Со вкусом одетая, не кокотка, с густой вуалью на шляпке. Впрочем, по первым словам быстро выяснилось, кто это.

— Натаниэль Николаевич, я хочу задержать вас на полминуты.

— Да, Любовь Виссарионовна. Но отчего такая таинственность? Я сейчас спешу. Заходите ко мне чуть позже, поговорим в спокойной обстановке. Или же… Нынче я иду к генерал-губернатору. Как освобожусь, готов подойти, куда скажете.

Ранцова подняла вуаль, открыв лицо. Похоже, ей казалось, что так ее обращение будет выглядеть более убедительно. Натан отметил, что лицо матери Викентия было уже не таким радостным, как в те дни, когда казалось, что дело идет к скорому освобождению сына. Но не было в нем и предшествующего отчаянья. Весь вид Любови Виссарионовны демонстрировал решительность, боевитость львицы, защищающей своего львенка.

— Горли, появляются новые обстоятельства, которые всё меняют. Поэтому я не хочу приходить к вам открыто. К тому же… Сегодня вечером и завтра утром у меня еще две важные встречи, которые многое прояснят. Можем ли мы встретиться завтра ранним вечером? Тайно…

— Не уверен… Завтра я приглашен на воронцовский прием, к пяти часам.

— Но мне очень нужно будет вас увидеть… Очень!

— Погодите, дайте подумать… А насколько долгий разговор вы планируете?

— Думаю, с четверть часа.

— Так… Ежели на пять часов событие планируется, то, полагаю, к семи часам уже начнутся разговоры по «кружкам», отдельными компаниями. И я смогу отойти на какое-то время.

— Прекрасно. Время понятно. Но где мы встретимся?

— Я опасаюсь, что меня могут привлечь еще к каким-то делам. Поэтому, может, где-то поближе к месту приема?.. Чтобы, в случае чего, я мог выбежать к вам да скоро вернуться обратно.

— Согласна. Но, прошу вас — встреча должна быть тайной.

— Знаете, в Екатерининском переулке, ведущем ко Дворцу, есть недостроенный дом. А забор готовый. И ворота. И дверь рядом с ними. Они кажутся закрытыми, но если толкнуть их, то можно войти. Буду ждать вас там с семи часов.

— Да, Натаниэль Николаевич, договорились, — заговорщицки тихо молвила Ранцова, опустила вуаль и ушла тем же решительным шагом, но, разумеется, с долей женского изящества.

* * *

А Горлис теперь поторапливался, дабы не опоздать ко времени, назначенному Воронцовым.

Михаил Семенович сидел в тени под портиком своего Дворца. Специально для него вынесли рабочий стол и кресло. А во дворе кипела работа. Рабочие и солдаты споро устанавливали нечто вроде генеральских временных походных шатров. Ага, значит, прием будет во дворе Дворца. Ну, разумеется, с учетом войны, происходящей неподалеку, так, по-простому, оно естественней, правильней. Перед столом Воронцова уже был поставлен стул, как понял Горлис, специально для него. Обозначив свое присутствие и поздоровавшись, Натан позволил себе присесть.

— Господин Горли, — начал Воронцов. — Я помню, что, согласно моему предыдущему распоряжению, у вас должна быть еще одно неделя отдыха. Однако обстоятельства изменились — по причинам внешнего свойства. Война, знаете ли…

— Михаил Семенович, я понимаю это. Могу сказать, что я уже довольно отдохнул.

— Вот и отлично. Сегодня из Каварны[59] в Одессу прибыл флигель-адъютант Римский-Корсаков[60]. Он привез известие, что князь Меншиков[61], возглавлявший осаду Варны, получил тяжелое ранение в седалищные места. Потому он до выздоровления не может исполнять свои обязанности. К счастью, Николай Петрович успел сообщить новость до отбытия нашего государя в Николаев. Император оказал мне честь своим предложением отправиться для исполнения сего задания вместо Александра Сергеевича.

— То есть мы должны усиленно поработать начавшуюся неделю, чтобы вы далее могли уехать на войну?

— Нет, Натаниэль, не совсем так, я уплываю в Каварну уже завтра. Во время приема. Далее распоряжаться на нем вместо меня будет Марини. Для вас же я приготовил пояснения по поводу работ с архивом моих предков и родителей, начиная с моего отца, Семена Романовича[62], Александра Романовича[63], сестры Екатерины Романовны[64] и далее во глубину времен.

— Михаил Семенович, еще раз скажу — я польщен подобным доверием. И обязуюсь выполнять свою работу со всем возможным тщанием.

— В сём вам помогут эти бумаги с приблизительной описью документов. И пояснениями, в каком из пронумерованных сундуков какой архив находится. Это всё уже во Дворце.

— С какого края посоветуете начать? С седых веков или поближе к нашим дням?

— Поближе. Когда я отплывал из Лондона в Россию, отец мой значительную часть своих бумаг, исторически важных, отдал мне, полагая, что так они будут в большей сохранности, нежели за рубежами нашей… за рубежами моей Отчизны…

Показалось, что Воронцов сделал две неслучайные паузы, ожидая, что Горлис захочет что-то исправить, с чем-то согласиться или не согласиться. Но Натан смолчал. И в этом тоже была позиция, уловленная и зафиксированная генерал-губернатором.

— Первоочередное внимание обратите также на бумаги дяди моего — Александра Романовича. Остальное — позже. Вы моего дворецкого знаете?

— Да, Михаил Семенович.

— Ключи от комнаты с архивом будете получать у него. И ему же станете сдавать по окончании ежедневных работ. К работе просил бы приступить… послезавтра. О ваших полномочиях все предупреждены.

— А ежели будут какие-то дополнительные вопросы?

— Разумное уточнение. На сей случай думаю разграничить ответственность таким образом. Вопросы технического, хозяйственного, канцелярского свойства — к дворецкому. Но время сейчас дипломатически острое. Ежели будет нечто из этой сферы — обращайтесь к вашему недавнему прямому начальнику Павлу Яковлевичу Марини.

— Благодарю. Буду иметь в виду. Позвольте идти? — спросил Горлис, взяв папку с приготовленными для него бумагами.

— Да. Хотя… Постойте! Время сейчас не только острое, но и военное. Вместе с Корсаковым в Одессу вернулся и на какое-то время в ней останется полковник Достанич Степан Степанович. Знакомы с ним?

— Знаком. Еще до вашего появления здесь. Он какое-то время было одесским полицмейстером.

— Знаю. То был полезный опыт для морского офицера. Ныне ж Достанич, как вы, верно, знаете, занимается делами военной полиции Дунайской армии. В сём вопросе главный. Потому при проявлении вопросов касательно… э-э-э… Да что там, давайте прямо, без экивоков. При подозрениях на шпионскую деятельность, интересе к вам с этой стороны — обращайтесь к Достаничу. Я поставлю его в известность. Ясно?

— Теперь, ваше сиятельство, всё уж исчерпывающе ясно.

— Да, вот еще. Последнее, что хотел сказать… Вы французский подданный, живущий в Российском государстве. Притом, как я слыхал от других и как сам имел возможность убедиться, человек с репутацией и основательными понятиями чести… Я рассчитываю на то, что по возвращении мне не придется менять свое мнение в отношении вас. Вы же понимаете — идет война. Причем совсем недалеко.

— Я всё понимаю, Михаил Семенович!.. И мои отдохнувшие глаза требуют поскорей приступить к ознакомлению с вашим архивом. Могу идти?

Воронцов кивнул головой.

* * *

Домой Натану захотелось пройти дворами. Если дорогой несколько загрязнит обувь, нестрашно. В своем доме примут любым.

Пожелалось пройти мимо того места, где когда-то жила Марфа-Марта (старые казармы при обустройстве Екатерининской площади разобрали по кирпичику). Опять нахлынули сентиментальные воспоминания о событиях десятилетней давности. Отчего? Может, потому, что крепло ощущение: теперь узлы событий сплетаются так же туго, как и тогда, а может, и еще сильнее. Событий на первый взгляд разных, но в действительности — взаимосвязанных. Как разные петли в том хитром большом узле, образцы которого были найдены в комнате Иветы и на крыше…

А действия Воронцова снова казались более широкими, чем его слова и простые следствия приказов. Ведь если отсечь всё лишнее, то как выглядит распоряжение, данное Горлису? Разобрать воронцовский архив, близкий к современности. По-видимому, сейчас, во время войны, у Михаила Семеновича появилась актуальная — политическая, дипломатическая, военная — потребность в чтении деловых бумаг отца и дяди. Но ему самому для архивных работ времени не хватает. Потому оказался нужен Горлис.

Ну и упоминание Достанича — тоже важно. Если он остается в Одессе, а не на фронте, то, очевидно, ныне есть повышенная вероятность того, что тут, в южной генерал-губернаторской столице, могут быть турецкие разведчики.

Более того, с учетом войны было бы странно, ежели б их тут не имелось.

* * *

С погодой 14 августа повезло. Не так жарко, как обычно бывает посреди сего месяца. По небу бесконечным овечьим стадом плелись пышные облака. Но и дождь идти не собирался. К торжественному генерал-губернаторскому приему, посвященному возвращению в лоно матушки-России последних запорожцев, весь внутренний двор Дворца был торжественно оформлен. Шатры, шатры, шатры или, как сказал бы Степан, намети, в каждом из которых накрыт стол. Главными героями праздника были четыре казака задунайской старшины во главе с Осипом Гладким.

Распоряжался праздником Павел Марини. В самом начале он сказал прочувствованную речь, как казаки в конце мая, все вместе дружно снявшись со своих мест базирования в Сечи — в Верхнем Дунавце и Катерлезе, — переплыли Дунай и нашли русскую армию, славную освободительницу народов. Как услужили они ей, указав наилучшие места для переправки войска через великую реку. О том также говорил, как было тронуто сердце императора Николая от сего поступка. И как храбро он, вопреки советам не верящих, пожелал, дабы и его лично через Дунай перевозили не кто-нибудь, а именно казаки, атаманы 12 задунайских паланок. И не нашлось в сём обществе ни одного иуды, каковой бы пожелал предать русского царя, отвезя его в турецкую крепость. Павел Яковлевич не доходил впрямую до святотатственного сравнения, но всё же в его пересказе чувствовалась некая аллюзия на самого Спасителя и его 12 апостолов. И даже намного лучше, поскольку в новом варианте иуды среди прочих не было.

Переправа императора Николая через Дунай в 1828 году. С гравюры Петрова, сделанной с рисунка Зверева

Выступал также сам полковник Гладкий. Впрочем, речь его была ни гладкой, ни бойкой. Горлису сие показалось странным. Поскольку, как успел он заметить в два предыдущих общения, Осип Михайлович — человек довольно шустрый, чтоб не сказать — разбитной. А сейчас он слегка робел, не знамо отчего. Казалось бы, если уж человек в присутствии императора выглядел уверенным, то отчего вообще он может смущаться? Но, получается, мог.

Потом еще выступил Орлай, дисциплинированно пришедший на праздник со всем своим корпусом учителей и несколькими из лучших учеников малороссийского происхождения. Иван Семенович говорил как бы от лица всех карпатороссов. Он превозносил силу славянского братства и русского единства. В его речи так получалось, что одно с другим практически идентичны.

Последнее слово осталось за генерал-губернатором Воронцовым. Он зачитал приветственное письмо казакам и всем пришедшим от Его Императорского Величества, ныне по неотложным делам уехавшего в Николаев. Следом же от себя добавил, что счастлив был и свою руку приложить, дабы вернуть казаков под руку царскую…

В этот момент Натан окинул взглядом всех присутствующих и узрел Кочубея. Да не одного, а сразу троих Кочубеев, разных поколений. И дряхлого уже Мыколу, и сына его Андрея, и внука Степана. Они старались выглядеть довольными и благожелательными. Но Горлис-то успел за годы общения узнать их, в особенности Степана. И отчетливо видел, что на самом деле всех троих что-то гнетет, нарушая радость празднования.

Теперь, после слов Воронцова и самого факта присутствия на этом событии Кочубеев, получала окончательная подтверждение давняя догадка Горлиса — что Степко делал весной, перед началом войны, в генерал-губернаторской канцелярии. По поручению русского руководства организовывал, а может быть, и вел переговоры с задунайскими запорожцами. Но если всё завершилось так успешно, то чем сейчас недовольны Кочубеи?..

Воронцов сказал еще о ранении Меншикова, но без подробностей, и сообщил, что сегодня же поедет руководить осадой Варны. После чего высказал уверенность в скорой и полной победе православного воинства. Официальная часть торжества завершилась троекратным славянским «Виват!». Все расселись за столы, и началось угощение.

Оно тоже было неслучайным. На краю двора установили очаг с большим казаном и жаровнями. В казане воронцовский повар, тот, что поляк, в содружестве с каким-то казаком готовил мясной кулеш. У жаровен же работал повар-француз и, имея много помощников, запекал щуку по-казацки (то есть обернутую со всех сторон тонкими слоями свиного сала). По времени всё было рассчитано идеально: едва кончилась речи и все уселись за столы, как начали подавать горячие, с пылу с жару, блюда. (А может, это Воронцов, любящий порядок, с поварами договорился, чтобы они знак подавали, когда всё уже вот-вот готово будет.) Из напитков угощали вином из каких-то австрийских земель, как показалось Натану — венгерских.

Слух услаждала группа музыкантов, взятых из театрального оркестра. Играли они преимущественно Бетховена, кажется «Русские квартеты». О, Бетховен, великий современник, безвременно скончавшийся лишь год назад — сколь печально!.. Натана удивило, что при исполнении некоторых вещей казаки начинали подпевать и пританцовывать. Несколько странный, но, видимо, позитивный пример — показатель исключительной музыкальности народа.

Горлис ужинал, сидя рядом с лицейскими преподавателями. И — какая забавная деталь — поначалу не признал Брамжогло. Всё думал: а кто это так заинтересованно с Орлаем общается? Грек, обычно ходивший с романтической гривой в духе того же Бетховена, к приему постригся непривычно коротко. Это делало его почти неузнаваемым. Но и приоткрыло родинку на виске, вполне педагогическую в форме кляксы. Горлис как-то читал, что у народов, склонных к суевериям, подобные природные отметины считаются знаками нечистой силы. Должно быть, Брамжогло ранее ее прятал, а тут цирюльник перестарался…

Как-то незаметно из круга празднующих исчез генерал-губернатор, видимо, отбывший в Каварну. За старших остались Марини и Достанич. Люди, конечно, серьезные, но всё же не Воронцов. Так что атмосфера стала еще свободнее. Чему и выпитое вино поспособствовало.

Вдруг возле одного из наметов раздался шум. Натан с удивлением увидел, что Кочубей с Гладким за грудки друг друга взяли. Но их быстро разняли, успокоили. На предложение пожать руки те ответили согласием и даже, приобнявшись, похлопали один другого по плечу, показывая, что примирение у них полное и окончательное.

Горлис прошел в фойе Дворца, посмотреть, который час. Чувство времени его не подвело: без десяти минут семь. Что ж, лучше прийти на условленное место чуть раньше, дабы не заставлять даму ждать. Натан незаметно покинул ряды празднующих и нырнул в переулочек, ведущий к Екатерининской площади.

Глава 20

Вот и нужные ворота с дверцей. Смешно будет, ежели она вдруг окажется запертой. Нет-нет, отворить можно. Натан вошел во двор участка с недостроенным домом. Любопытно, кто начинал сей дом строить и отчего стройка остановилась.

Горлис решил осмотреть незаконченное здание. Когда поднялся на второй этаж, то услыхал, что во двор кто-то зашел. Причем по произведенному шуму и голосам было понятно, что это не одна женщина, а несколько мужчин — двое или, может быть, больше. Натан занял место, из коего в створ, оставленный для окна, было удобно наблюдать за двором. Пришедшими были всё те же забияки — Кочубей-младший и Гладкий. Как неудачно получается. Они тут свою распрю продолжат и не дадут состояться важному договоренному разговору Горлиса с Ранцовой.

Впрочем, два казака держали в руках не сабли или пистолеты, а бокалы, полные вина («токайское», вспомнил Натан его название). И это говорило о том, что они уединились с мирными намереньями. Говорили же по-украински:

— Ну, Осипе, і що ж там сталося?

— Не забувай, Степане, з ким говориш. Я тобі не Осип, а Йосип Михайлович, полковник російської армії!

— Ти мені… — похоже, что Кочубей хотел сказать нечто весьма грубое, но сдержался. — Ти мені хороший бондар Осип Гладкий у моєму господарстві. А що ти за полковник, я вже побачив!

И только сейчас, после прямых слов Степка, Натан вспомнил всё про Осипа Гладкого. Десять лет назад, во время расследования «дела дворянина», тот действительно работал на хуторе у Кочубеев. И даже немного помогал в их со Степаном дознании. Но потом, кажется, что-то случилось, и Осип вынужден был срочно уехать, чуть ли не убегать.

— Шмаркач! Я ж старший за тебе.

— Ну, то можеш вважати, що я тобі слова діда Миколи передаю.

— То хай дід твій прийде та сам мені скаже… А взагалі-то — не раджу лити лайно на козацького отамана. Я — людина честі!

— Честі?! Коли ж це ти був таким чесним? Коли Луцьку сватав, маючи вже дружину та п’ятьох дітей?

— Чотирьох!

— Пробач, збрехав. Так, чотирьох — це ж усе міняє.

Да, точно — теперь Натан вспомнил всю ту историю до конца. Трогательная закоханість Луци и Осипа. Договоренность о веселой свадьбе, которая ожидалась после Пасхи. Но вдруг — обвинения Гладкого в двоеженстве. Тогда ему и пришлось срочно уезжать из Одессы.

— А ще, казали мені, ходиш тут-о, моїй Надійці мадригали співаєш.

— Ну це вже казна-що. Ти кого слухаєш? А якщо я і сказав десь, мовляв, дружина в тебе гарна, то й що з того? Радіти маєш!

В этот весьма напряженный момент дверь ворот отворилась, и во двор заглянула дама в изящной шляпке с густой вуалью. На несколько мгновений все трое — два казака и Ранцова — застыли от неожиданности. Действительно, удивительно получилось: только заговорили о женщине, тут женщина и явилась, правда, совсем другая, но тоже очень милая.

Горлис, стараясь не шуметь, встал напротив окна так, что Осипу и Степану его не было видно, а Любови Виссарионовне — пожалуйста. Далее Натан начал махать руками. А поскольку все остальные застыли недвижимы, то Ранцова обратила на него внимание. Горлис показал ей жестами, чтобы она уходила обратно в сторону Екатерининской, а он будет ждать ее здесь, когда эти двое уйдут.

— Excusez-moi! Je suis entré dans la mauvaise cour[65], — извинилась Любовь Виссарионовна.

— Oui, — кратко, но весомо ответил Степан.

— Teşekkür ederim[66], — не совсем понятно для Ранцовой, да и Горлиса тоже, проговорил Осип.

Ранцова развернулась и вышла со двора, аккуратно прикрыв дверь.

После этого неожиданного явления казаки еще какое-то время смотрели друг на друга, а потом начали смеяться.

— Вона нам: «Екскюзе муа».

— А я їй: «Тешеккюр едерім».

— От і втікла бідна…

Смех разрядил недавнее напряжение. Степан и Осип звонко чокнулись полными бокалами, которые всё это время держали в руках. И выпили небольшими глотками, наслаждаясь вкусом токайского.

— Добре, пане-товарищу, не будемо лаятись, — сказал Степан уже другим тоном, мирным.

— Не будемо.

— Пам’ятаєш, коли ми з тобою в Кілії зустрічалися напередодні війни, ти що обіцяв?

— Щодо нашого переходу до москалів?

— Так! Ти казав, що не буде, як раніше. Або всією Січчю перейдете до царя Миколи, або ніхто.

— Казав.

— А що вийшло? Тисяча з вашого Верхнього Дунавця перейшла. Та й то ж не весь Дунавець. А з Катерлеза — зась. Ніхто! І всіх султанці на шматки порізали…

— Та не всіх — кількох… І не так усе було. Я умовляв, сильно ризикуючи, між іншим. І з усіма домовився. А як — до справи, то дехто знов завагався, но от і…

— А чи точно ти умовляв? Чи з усіма поговорив? Бо, може, ту тисячу підхопив та й утік. Інші ж і не знали? А? Чи не так було, друже?

— Та боже борони, що ти патякаєш! Та щоб мені закопичило! Щоб мені…

На сих словах вдруг случилось неожиданное. Осип выронил бокал, схватился обеими руками за горло, колени у него подкосились, и он стал падать, постанывая, а глаза молили о помощи. Степан, сначала подумавший, что собеседник изображает некую шутку, быстро сообразил, что дело серьезно. Он отбросил бокал, взял Осипа в охапку. Потом встал на одно колено, а на другое положил, животом вниз, ослабевшего приятеля. И начал давить тому двумя пальцами на основание языка, чтобы Осип, видимо, отравленный, сблевал. Это помогло — полковника Гладкого обильно стошнило. Притом блевотина, как было заметно даже со второго этажа, оказалась щедро пенистой. Похоже, яд скоро вступил в реакцию с жизненными соками и уже оказывал свое зловредное действие.

— Ну, давай, давай ще, друже, най все вийде і змиє ту гидоту, — приговаривал Степан.

И будто послушавшись его умовлянь, Осип исторг из себя еще одну струйку рвотной массы. Уже без пены. А это означало, что он дошел до остатков перевариваемой пищи, не затронутой ядом.

— От тепер добре! — сказал Степан.

Оставив обессиленного Осипа лежать на колене, Степан полез за пазуху и достал какой-то пузырек. Потом опять схватил приятеля в охапку и оттащил в сторону от загаженного места. Посадил его на землю на некотором расстоянии от забора. Достал зубами пробку из пузырька, выплюнул ее и начал лить жидкость в рот пострадавшему.

— Пий, пий, брате! Це діда Миколи протиотрута. Він завжди казав брати таку на дружні збіговиська. Пий. Випив? Ну от і добре!.. А тепер пішли до людей звідси, коцапий[67] наш.

Степан подтащил Осипа к забору и прислонил к нему. Открыл дверь, ведущую в переулок. Взял нелегкое тело Гладкого на руки, потом перебросил через плечо и побежал к воронцовскому двору, где, судя по доносившейся музыке, продолжалось празднование.

* * *

Темнело стремительно. Натан вышел из двора, стараясь не скрипеть входной дверью, и направился в сторону Екатерининской площади в надежде, что Ранцова не ушла и ему удастся ее где-то найти. Уже через несколько участков он услышал негромкий женский голос:

— Натаниэль!

Ранцова была строга и всегда к коллегам обращалась по отчеству. Но обстоятельства сегодняшнего вечера, да и вообще последних дней, лишили ее прежней принципиальности. Горлис, привыкший к зеркальности, хотел тоже позвать по имени, но оно у Любови Виссарионовны без отчества выглядело, честно говоря, двусмысленно.

— Госпожа Ранцова, вы?

— Да. Зайдите сюда, в этот закоулок. Здесь поговорим, а потом вы меня проведете к ямщику на Театральной…

— Хорошо.

— А что там, в том дворе, с теми двумя казаками?

— Ах, Любовь Виссарионовна, и не спрашивайте. Какое-то недоразумение. Будем надеяться, всё обойдется… Да вы про свое расскажите. Что у вас-то случилось? И у Викентия?

— Нечто очень странное творится, Натаниэль! Сегодня какой день?

— 14 августа.

— Именно так, а 15-го, как вы, верно, знаете, каникулы заканчиваются. Посему еще с неделю назад наши одесские мальчики начали разъезжаться по своим университетам. И вот представьте себе такую историю, что одного из них задержали люди, облеченные властью.

— Печально, но что поделать. Студиозусы… Бывает! Возможно, выпил много, в карты проигрался, еще в какую историю скверную попал.

— Один человек. Потом — второй. Потом — третий… И это только на вчера. Оттого я вам в прошлый раз ничего говорить не хотела. Тем временем сегодня утром и днем я еще прошлась по домам других наших мальчиков, что в Лицее вместе с сыном моим учились. И что ж вы думаете? Еще двоих задержали! Итого — пятеро! Не считая моего Викентия. Причем все — выпускники одного класса. Не странно ли?

— Странно…

— Их задерживают на почтовых станциях и препровождают в ближайший уездный город. А уж оттуда шлют родителям жандармское извещение о временном аресте… При том и моего Вики Лабазнов с Беусом не выпускают!

Последние слова Ранцова сказал тоном совершенно уж истерическим и вновь начала плакать безутешно, с подвыванием.

Натан не стал ничего говорить, а просто крепко обнял ее, дав уткнуться сырым носом в его плечо. При этом Любовь Виссарионовна обняла его так же крепко, словно последнюю опору в этом мире, ставшем вдруг непредсказуемо злым. Куда девалась вчерашние уверенность в себе и решительность? Горлис просто физически ощущал исходящие от женщины, матери, волны страха и отчаянья… Когда слезный поток уменьшился и всхлипывания стали редкими, Натан заговорил успокаивающим, родительским голосом:

— Любовь, у вас прекрасный сын. И вы — очень сильная, очень умная и красивая женщина. А это всё… это какой-то морок, туман, недоразумение. Поверьте мне… Я… Я сам завтра пойду к Лабазнову. И всё выясню.

Ранцова, молча, кивала головою. Казалось, она не хочет тратить сил на слова, а копит энергию на будущее, понимая, что в истории с ее Вики и другими «мальчиками», задержанными в разных городах Российской державы, ничего еще не кончено.

Натан довел Любовь Виссарионовну до Театральной и посадил в пролетку. А сам не стал идти домой, но уселся на ступеньках театра, ожидая окончания представления и Фину. Поразительно, но ему, так любившему свой дом и всю его обстановку, сейчас невозможно было представить себя одного, замкнутого в тех четырех стенах. Видимо, слишком много нервных событий пришлось на один вечер. К тому же Натан начинал догадываться, что произошло с Вики и его лицейским выпуском. Трудно и отвратительно было в это поверить, но картина казалась почти однозначною. И его, Натана, вина в том тоже есть.

Захотелось и самому уткнуться в плечо Фины, когда она появится, да слегка всплакнуть.

Глава 21

На утро следующего дня следовало, конечно же, идти в комнату Воронцовского дворца, выделенного под сундуки с семейным архивом, да начинать работу. Зная любовь генерал-губернатора к порядку и дисциплине, Горлис не исключал того, что ключник-дворецкий будет для графа по дням отмечать появление или же непоявление Натана во Дворце.

Но Горлис никак не мог заставить себя приступить к работе, не сходив к Лабазнову и не проверив свои догадки в разговоре с ним. Впрочем — утро вечера мудренее — может, вчерашние предположения, которые он сам себе выстроил, не более чем плод досужего ума…

Лабазнов сегодня не был так любезен и открыт, как во время второго прихода. Но и не казался настороженно язвительным, как при первом посещении Горлиса. Сегодня настроение жандармского штаб-офицера лучше всего описывалось словами «рабочая деловитость».

— Чем обязан, дорогой Натаниэль Николаевич? — спросил жандармский капитан, когда они наконец уселись по обе стороны от стола.

— Харитон Васильевич, имею к вам дело. Я хотел бы навести у вас справки по одному вопросу… Может, даже по нескольким. Ежели это возможно.

— Конечно, возможно. Как сказал возлюбленный император, назначая Александра Христофоровича Бенкендорфа шефом нашего корпуса, двери и сердца жандармов всегда открыты для всех, кто обитает в пределах державы Российской. Так что — спрашивайте.

— Мне довелось узнать, что в последнее время появились некоторые проблемы с выпускниками лицейского класса, каковой заканчивал и задержанный ранее Викентий Ранцов.

— Разумеется, сейчас всё подробно расскажу. Тем более что по оному поводу у нас с вами установился такой хороший, такой прочный деловой контакт.

— В каком это смысле «деловой»? — спросил Горлис, сдерживаясь, чтобы не вспылить.

— Узнаете. Очень скоро всё узнаете… Корпус жандармов создавался после печальной памяти событий 14 декабря — для охранения спокойствия и безопасности нашего государя, Российской державы, а значит, и всего народа русского. В тот раз безумный мятеж подняли офицеры, забывшие о дворянской чести. Что стало неожиданностью для многих. Но не для Лабазнова-Шервуда, загодя известившего государя о подлых планах!

Капитан улыбнулся, вспоминая дни своей наивысшей славы. И тут же помрачнел, изобразив на лице сочувственную скорбь.

— Увы. В некотором смысле история повторяется. Мне удалось обнаружить разветвленную сеть заговора. Но на сей раз плетет ее не офицерство, а студенчество. И названные вами студиозусы — лишь малая часть этой организации, пытающейся покрыть собой всю страну.

— Позвольте, о чем вы говорите? Студенты первых курсов — и заговорщики?

— Именно так! Люди умные, уже обученные многому. Но мозги жизненно незрелые… И к сожалению, хорошо вам знакомый Викентий Ранцов оказался центром сего заговора. У нас имеется его переписка со своими бывшими соучениками, в коей он дает им задание искать сообщников и формировать группы единомышленников этой «Сети Величия». Таково именование их тайной вольтерьянской организации. В нем видна всеохватная коварность «Сети» и противопоставление некоего превратно понятого «величия» — Его Императорскому Величеству.

Горлис с трудом сдерживался, чтобы не впасть в ажитацию. Сбывались его самые худшие предположения. Лабазнов же продолжал:

— Прельстительные письма Ранцова у нас имеются в большом количестве. А сейчас уже начинают появляться, находиться ответные письма — ему от бывших соучеников, с согласием проводить сию деятельность в разных университетах страны… И вот тут я должен поблагодарить вас за помощь, оказанную нам.

— Какую еще помощь?!

— Ну как же! Вы дали нам исходную информацию о студентах из разных университетов, пытавшихся покрыть своей «Сетью» нашу Россию. Вот, запротоколировано поручиком Беусом на прошлой нашей встрече. Пожалуйста, можете сами прочитать. — Лабазнов протянул Горлису лист, вытянутый из папки, одной из многих, лежавших на столе.

Натан начал читать:

«Показания г-на Натаниэля Горли по поводу арестованного студента Викентия Ранцова.

Лабазнов-Шервуд: Вы можете дать общую характеристику Викентию Ранцову, объемную — на фоне всего его лицейского класса?

Горли: Уникально сильный класс. Развитые юноши.

Лабазнов-Шервуд: Каковы же показатели «силы», уникальности сего класса?

Горли: Они поступили едва ли не во все университеты России: Московский, Петербургский, Харьковский и другие.

Лабазнов-Шервуд: Как же так вышло?

Горли: Юноша из остзейской фамилии пошел в Дерптский университет. Юноша из польско-литвинской семьи — в Виленский. У одного студента бабушка имеет большое поместье на Волге — он поступил в Казанский.

Лабазнов-Шервуд: Натаниэль Николаевич, Россия гордится такими, как вы.

Горли: Искренне благодарен».

Натан чуть не задохнулся от возмущения — в таком виде общение выглядело докладом соглядатая своему жандармскому попечителю.

— Харитон Васильевич, но я ж не имел в виду никаких заговоров.

— Это мы, благодаря вам, потом уж уточняли.

— Да ведь разговор был не таков! Он иначе строился. И там еще много других слов было.

— Ну, Натаниэль Николаевич, поручик Беус не успевает все слова записывать. Он только главное пишет, суть факты.

Горлис почувствовал головокружение. Небось, Беус и сейчас что-то протоколирует, причем в том же духе, выбирая только нужное жандармам.

— Господин Лабазнов, но я лишь хвалил этот класс. Здесь же это выглядит, словно донос.

— Что вы, полноте вам, какой донос? Просто намек, важный тонкий намек на необходимость проверки верноподданности выпускников сего «уникально сильного» выпуска. Знаете, похоже, очень похоже на 1825 год. Могу вам сказать со знанием дела: мятежники 14 декабря тоже были по-своему уникальными. И сильными. Оттого — опасными.

Натан опустил голову на ладонь, скрывая охватывавшее его бешенство. Видит бог, если бы у него сейчас был с собой Дици, он мог бы наброситься на этих мерзавцев, тщась заколоть их. Следом приходила еще более болезненная мысль, что это всё отговорки для успокоения. На самом же деле он еще никогда не попадал в ситуацию более скверную, губительную для самоуважения, для чести… Но что если против этих людей попробовать действовать их же методами?

— А вы, Харитон Васильевич, не опасаетесь выдавать мне, подданному другой державы, сии государственные секреты? Что, ежели я раззвоню о них?

— Помилуйте, Натаниэль Николаевич, вы же сами нам оное направление поиска подсказали. А теперь хотите, чтобы все узнали о такой вашей помощи? Ну, хорошо, будьте любезны!

То есть получалось, что Лабазнов думает еще и шантажировать Горлиса этой бумагой и тем рассказом, на самом деле совершенно невинным. Натан начинал и себя самого чувствовать мухой, попавшей в липкую сеть. И чтобы выбираться из нее, нужно вести себя не так, как распланировали сии пауки. Прежде всего нельзя показывать, что их шантаж действует. И далее — нужна какая-то неожиданная для них реакция.

И тут, в положении крайне сложном, Горлис почувствовал кураж и веселость.

— Что ж, господин Лабазнов, мне всё ясно. Более не могу здесь находиться, ибо тороплюсь — во Дворец его сиятельства на Бульваре. Срочные работы, оставленные Михаилом Семеновичем, знаете ли.

— Да, но…

— Нет-нет, ни минуты более уделить вам не могу. Мне граф Воронцов голову оторвет, ежели к возвращению его работы не будут выполнены.

— Вы же говорили, у вас несколько вопросов.

— Более вопросов нет. Есть приятное воспоминание. Знаете, я в Париже был недурным дуэлянтом, притом с разным оружием.

— Это вы к чему?

— Да так, ни к чему. Честь имею!

Горлис развернулся и ушел, не пожимая руки на прощание. Он не был уверен, что выбрал правильные слова и нужную линию поведения. Но тень растерянности, мелькнувшая на лице жандармского капитана, ему показалась неплохим признаком.

Безусловно, Лабазнов и Беус теперь становились его первыми врагами. И весьма опасными. Но и у Горлиса были резервы для противостояния им. Главное — как человек, имеющий ежедневное хождение во Дворец генерал-губернатора, работающий с Воронцовым лично, он пока что неприкосновенен. Почему? Да потому, что Михаил Семенович дружен с Бенкендорфом и Лабазнов не может об этом не знать.

А дальше… Дальше — будет видно. Нужно действовать по ситуации.

Пока ближайшее — надобно спокойно и честно рассказать обо всём Любови Виссарионовне, чтобы она понимала и верила: ситуация тяжелая, но не безнадежная… Лабазнов-Шервуд фабрикует дело против Виконта Викочки и других студентов слишком уж авантюрно. Похоже, он потерял голову после монарших благодеяний, свалившихся на него в 1825–1826 годах.

А еще, кстати, в запасе имеется нераскрытая, да так и сгинувшая в жандармских канцеляриях история с абросимовским наследством. Тоже весьма сомнительная, ведь кроме своих слов, иных объяснений Лабазнов не представил — ни единого документа.

* * *

После разговора с жандармом Натан пришел в воронцовский дворец взвинченным, готовым метать молнии, ежели понадобится. Но не понадобилось, дворецкий отдал ключ и препроводил его в комнату с архивными сундуками. По дороге Горлис спросил, известны ли последние новости о полковнике Гладком (происшествие случилось на приеме у Воронцова, и дворецкий, видимо, должен знать больше, чем иные). В ответ услышал, что Осип Михайлович жив и не сказать, чтобы здоров, однако находится в больнице на излечении. И то хорошо…

Оставшись один в комнате, где ему предстояло работать ближайшие недели, Горлис с удовлетворением отметил, что ее окно выходит к морю. Как славно… К тому же проще будет давать отдохновение глазам, делая паузы в работе.

Достал взятые с собой бумаги генерал-губернатора и начал в согласии с ними смотреть, что в каком сундуке лежит. Из обычной людской тяги к чему-то давнему и оттого, как кажется, более притягательному с особым интересом рассматривал бумаги осьмнадцатого века. Тогда и произошло возвышение Воронцовых. Однако — хватит, это — на потом. Пока что Михаил Семенович просил заняться архивными документами его родителей дипломатов, отца Семена Романовича и дяди Александра Романовича.

Но… Нет, право же, работа в первый день не задалась. Натан слишком часто подходил к окну, чтобы посмотреть на море, и слишком часто придумывал повод, дабы залезть в более старые бумаги более далеких родственников. Витиеватые старинные обороты речи манили к себе, как сладости — детей. Но Горлис находил себе оправдание в том, что должен привыкнуть к новому, непривычному для себя делу. А вот уж с завтрашнего дня!..

* * *

Дома, едва Натан успел поужинать, как к нему пришел Люсьен де Шардоне. Гость старался выглядеть естественным, непосредственным и даже веселым. Но это у него не очень получалось.

— Господин Горли, прежде всего я хотел выразить сожаление по поводу своего нелюбезного поведения во время вашего последнего посещения моего салона.

Натан хорошо помнил, как, будучи в Académie de coiffure, он заговорил с Люсьеном о странных узлах и тем совершенно выбил его из колеи. Признаться, Горлис скорее сам чувствовал неловкость по этому поводу.

— Что вы, дорогой де Шардоне, я, признаться, с большим трудом могу вспомнить, о чем вы вообще говорите.

— Тем лучше… Я давно собирался поговорить с вами по поводу давней уж просьбы.

— Это о поисках цыганки?

— Да.

— Мне пока что не о чем вам рассказать. Сам я сим делом не занимаюсь, но попросил об этом одолжении неких… весьма надежных людей. Договоренность у меня с ними была такая, что, когда у них появятся некие новые данные, они свяжутся со мной и сообщат.

— Понятно. Но я не дал вам никаких денег.

— В этом пока нет необходимости. Это же всего лишь дружеская услуга.

— Нет-нет, я не хочу быть должным вам. А вам незачем быть должником тех людей. Скажите, о каких деньгах идет речь… к данному моменту?

Горлис отметил как позитивный момент готовность Люсьена платить за сие дело. Но решил, что пока еще рано вести речь об этом. Надо будет завтра же попросить аудиенцию у Ставраки и напомнить ему об этой истории.

— Что ж, любезный Люсьен, если вы так настаиваете… Я в ближайшие дни отдельно спрошу у тех людей о поисках. И также предварительно узнаю размеры оплаты.

Тут Шардоне затравленно осмотрелся по сторонам и, наклонившись к уху Натану, прошептал едва слышно:

— Не «в ближайшие дни», умоляю. А завтра. Завтра же!

— Хорошо, — ответил Горлис слегка озадаченно.

— Не так громко, господин Горли. Прошу вас, говорите потише… Это спасет меня. Найдите цыганку Теру. Я думаю, только это может меня защитить.

— Господин де Шардоне, — теперь уж и Натан говорил в четверть голоса. — Ежели вы чувствует какую-то опасность для себя, то лучше доверьтесь мне. В этом городе я неплохо знаю серьезных, ответственных людей, облеченных властью. Я уверен…

— Нынче ни в чем нельзя быть уверенным, господин Горли. Я заплачу. Готов и на предоплату. Найдите цыганку! — Люсьен резко развернулся и ушел.

Натану показалось, что Шардоне сделал это, поскольку не желал показывать еще большую свою душевную слабость. А он уж был близок к нервному срыву.

* * *

Платон Ставраки не отказал в аудиенции вечером следующего дня. Купец не без удовольствия выслушал информацию о готовности получить деньги за сделанную услугу. Но, увы, никакими новостями по поводу разыскиваемой цыганки порадовать не мог. Разве что сообщил, что знающие люди ему подсказали: искомую цыганку зовут не Тера, а Тсера. Это вообще довольно распространенное имя у цыганских женщин.

Придя домой, Горлис думал, стоит ли идти к Люсьену с такой новостью, прямо скажем, не очень существенной, лишь одна буква в имени. Да и то Натан не был вполне уверен в достоверности сей информации. Не исключено, что Ставраки по старой купеческой привычке просто набивал цену (необязательно в рублях, может быть, и в услугах) за будущую информацию. Но пока наш герой размышлял, в дверь его жилища опять постучали. Идя к двери, Горлис решил, что это несомненно Люсьен де Шардоне. Он уже мысленно составлял свою речь, обращенную к куафёру. Но вот открыл дверь…

И обмер, не поверив своим глазам. Перед ним стояла… Надежда.

Глава 22

Натан ранее часто представлял это появление, довольно фантастическое, и последующие объяснения, еще более невероятные. Но теперь, когда это случилось, совершенно растерялся. Зато Кочубей-Покловская была сама решительность.

— Добрый вечер, Натан. Можно ли к вам?

— Да, конечно. — Хозяин дома посторонился, давая дорогу гостье. — Проходите, Надія. Прямо, прошу вас.

Оказавшись в гостиной, Надежда вновь заговорила первой, будто боясь, чтобы ее решительность не дала осечку.

— Натан, я понимаю всю неприличность моего поведения. И такого нежданного, непрошенного прихода к вам…

— Ну что вы, Надежда, это я должен извиниться, что…

Натан понял, что не может в точности сформулировать, за что именно он должен извиниться. Потому предпочел оставить фразу незавершенной.

— Нет-нет, не нужно ничего говорить. Я сама всё понимаю: замужняя женщина приходит в гости не то что без приглашения, но и вообще… Однако — таковы обстоятельства.

— Конечно же. Я всегда готов вас выслушать. Размолвка, случившаяся у нас со Степаном, чрезвычайно досадна. И, как мне кажется, я уж довольно давно понял ее исходные причины. Осознавши их, уверен, что мы должны помириться, и как можно скорее. Но… за несколько месяцев, что мы не общались, накопилась странная отчужденность. К тому же непонятно, кому следует делать первый шаг к примирению…

— Вы, похоже, подумали, что я пришла к вам по наущению Степана, дабы помочь пойти на мировую?

— Ну, нет, не совсем так, — промямлил Натан, хотя, говоря откровенно, именно это он и подумал.

— О нет, вы недостаточно хорошо знаете Степана, если так решили, — усмехнулась Надія, впрочем, улыбка так же быстро сошла с ее лица, как и появилась. — Что нужно делать самому, он делает сам, не обращаясь ко мне. Хотя… рациональное зерно в ваших рассуждениях имеется. Только я пришла не от него, а для него.

— Надежда, вы говорите загадками. И от этого я… я волнуюсь… еще больше, — сказал Степан и почувствовал, что краснеет, почему-то совсем по-юношески.

— Вот здесь вы правы. Нужно прямо сказать, что происходит. Но я сама не вполне понимаю, как это объяснить.

«Та не тягни кота за хвіст!» — вспомнил Горлис Кочубееву поговорку, подходящую к этому случаю. Но произнести ее вслух, конечно же, не решился.

— Нет-нет, Натан, не нужно улыбаться, история совсем не веселая. Дело в том, что моего мужа сегодня арестовали. У нас дома, в присутствии детей.

— Как? За что?

— Я и сама не вполне поняла. Тем более что объяснения были туманные.

— Ну, допустим. Но кто задерживал?

— Нижние чины полиции. А руководил ими — этот… Как же его… На паука похож.

— Беус? Который из жандармов?

— Да. Он. Знаете, объяснений не было. Вместо них — небольшой обыск в нашем доме.

— Где? В каких помещениях?

— В комнате Степана. А также — почему-то — на кухне. И еще — в кладовке с продуктами и лекарствами. Сейчас жарко, там много трав сушится… Почему я к вам решилась прийти? Я не смогу точно вспомнить, как и почему, но Беус несколько раз упоминал вас.

— Вот как! Но только ли меня? Может, еще какие-то имена звучали?

— Да. Гораздо чаще жандарм называл Осипа Гладкого. И спрашивал — я это точно помню — о том, какие у Степана отношения с ним. Мне это показалось странным. Муж рассказывал мне, что на приеме у Воронцова Гладкий что-то съел не то и вроде как приболел. Но Степан-то тут причем? И что у нас можно было разыскивать?

Увы, для Горлиса, знавшего больше Надежды, всё было достаточно очевидно.

— Я многое тут понимаю. И могу вам рассказать… Позвольте узнать, как вас лучше именовать — Надеждой или Надією?

— Как вам будет удобней… А впрочем — нет. Пока Степан в тюрьме, Надією, как он, — больнее. Зовите Надеждой.

— Хорошо… Прежде всего, Надежда, я хочу сказать: всё, что вы сейчас услышите, хорошо бы оставить между нами. И больше никому не пересказывать. Это может навредить в первую очередь нашему Кочубею.

Собеседница кивнула головой.

— Теперь по сути. Я был на приеме у Воронцова. И там у Степана с Гладким произошла прилюдная стычка. Когда их разнимали, то прозвучали слова, что это «из-за женщины». Я сперва подумал, что то было пустое, ничего не значащее объяснение — самое понятное и первое пришедшее на ум.

— Уверена, что так и есть!

— Но та история имела продолжение. Так вышло — совершенно случайно, — что я стал свидетелем отдельного разговора Степана с Осипом наедине.

Увидев огонек сомнений в глазах Покловской, Горлис тут же поспешил объяснить:

— Я ждал тайной встречи с важным собеседником, и надо ж было такому случиться, что как раз на это место пришли Кочубей и Гладкий. И вот ваш муж тогда, среди прочего, обвинил полковника в том, что тот излишне много говорит в обществе о вас, превознося вашу внешность…

— Но я… Представить не могу, в чем я могу быть виновата.

— Понимаю вас и полностью согласен. Виноваты не вы, а исключительно ваша красота.

Покловская смутилась от этих слов и тоже зарделась.

— Степан, видимо, и сам осознал неловкость своих претензий. И они вскоре помирились. Но дальше случилось непредвиденное. Гладкий начал терять сознание, и, судя по всем симптомам, он был кем-то отравлен.

— О господи! Так вот почему жандармы рыскали среди наших сушеных трав. Искали отруту.

— Полагаю, именно так. Но в действительности ваш Степан делал всё, дабы вывести Осипа из тяжелого состояния. И даже дал ему какое-то противоядие.

— Знаю. Это его деда Мыколы. Он и мне объяснил, как и в каких случаях им пользоваться.

— Честно говоря, я думал, что этим делом будет заниматься контрразведка, полковник Достанич. И был уверен, что Кочубей, давно с ним знакомый, подробно ему обо всём расскажет. Но вот от вас узнал, что к истории подключились жандармы. И это самое скверное.

— Почему же?

— Дело в том, что я сейчас вошел в серьезные контры с жандармским капитаном Лабазновым-Шервудом. И та тайная встреча, о которой я упоминал, была связана с этим. Лабазнов уже показал нам, что способен задерживать людей, исходя исключительно из своих фантазий и корыстных интересов. Думаю, что и в случае с арестом Степана он действует примерно так же. От своих наушников узнал, что у нас близкая дружба и…

— То есть жандарм задержал Степана, чтобы досадить вам?

— Не совсем так, это было бы слишком просто. Думаю, в будущем он хочет не досадить мне, а присоединить меня к обвинениям в адрес Кочубея. Видимо, сейчас жандарм обвиняет вашего мужа в попытке отравления, ну, скажем, из ревности. Но на прошлом примере, который я упоминал, мы уже знаем, что он может менять обвинения, выдвигая новые — более тяжелые.

— Боже… Боже мой… Как сложно и как мерзко… Что ж теперь делать?

— Будьте осторожны. Прежде всего не говорите никогда и ни при ком ничего, близко похожего на крамолу. Это не для России… И еще — каково состояние здоровья Гладкого, не знаете ли?

— Степан вчера сказывал, что он пришел в сознание. Но пока очень слаб и говорить не может, всё больше спит.

— Понятно, то бишь свидетельских показаний еще не дает. В том-то и сложность… Надежда, я буду делать что могу. Защищая Степана, я защищаю не только вас, но и себя. Главное — осторожность. Ни на миг не забывайте, что «око государево» следит за вами. А в России это очень серьезно.

— Я понимаю.

— И еще. Помните о перлюстрации писем… Кстати… Вы ж из почтовой семьи?

— Да, мой отец занимается линиями экспресс-почты.

— Тогда у меня тоже просьба — к вам и к нему. Я сейчас веду очень важную переписку с заграницей. И опасаюсь, что ежели Лабазнов уж заинтересовался мною, то может вскрыть ее и осложнить нам жизнь. Можете ли вы попросить отца, чтоб он изымал послания, предназначенные мне и отдавал вам?

— Я спрошу. Думаю, можно.

— Тогда… — Натан вышел в коридор и вскоре вернулся. — Это вам — входной ключ от внешней двери всего моего доходного дома. Берите! Так вы войдете внутрь. Дверь от моего личного жилища закрыта на отдельный ключ. Но между полом и дверью щель, достаточная, чтобы забросить письмо.

— Хорошо… Я пойду…

— Может, накормить вас? Или чаю со сладостями? Вина?

— Нет, благодарю. Пора к детям. Там наша работница с ними. Они не привыкли так долго без мамы.

— Что ж, счастлив был вас увидеть!

— Благодарю… И я рада. — Надежда направилась к выходу, но у самой двери остановилась. — Нет, я всё же должна сказать! Есть вещи, которые скверно оставлять непроговоренными. Натан, простите меня!

— Бог с вами! За что?

— За тот взгляд, что я бросила на вас во время вашей со Степаном ссоры.

— Да что уж, не стоит… Ничего особенного.

— Нет-нет, я же женщина. И видела, какое воздействие оказал тот взгляд на вас, возможно, породив какие-то ожидания, надежды, сомнения… Еще раз — простите меня. То было адресовано не вам.

— А кому же?

— Никому, наверное. Точнее, моему прошлому. Просто вы в тот миг, когда готовы были заплакать от обиды, стали очень похожи на одного человека. Из юности, а скорее даже — из детства моего. Забудьте! Это из прошлого. И это не ваше. Не наше, не сегодняшнее. Не настоящее!

— Да. Благодарю вас за откровенность, — сказал Горлис очень серьезно. — Я постараюсь.

— И потому, дорогой Натан, не теряйте уверенности в себе и вашей дружбе с Кочубеем. И я в себе — тоже совершенно уверена. Я очень люблю Степана и не мыслю жизни без него.

— Да, Надежда. И я уверен — что мы освободим нашего Кочубея.

* * *

Через несколько дней, вспоминая этот разговор, Горлис подумал о том, что как-то слишком смело он обещает разным женщинам освободить их любимых людей. Ранцовой — сына, Покловской — мужа. На самом же деле это было совсем непросто.

Попробовал поговорить поподробнее с Дрымовым. Но тот, видя растущую активность жандармов, совсем замкнулся, не желая вступать с ними в конфронтацию.

Так что Натан, раздавший столько утешающих обещаний, прекрасно понимал, что практически ничего сейчас сделать не может. Идти к Лабазнову — бессмысленно. Вновь — нужно ждать развития событий. Некоторое утешение только в том, что Лабазнов не решился арестовать самого Горлиса. Значит, и за остальных можно побороться.

* * *

С началом недели, 20 августа, Натана вызвал сам полковник Достанич. Горлис воспрял духом, подумав, что это для прояснения ситуации с Кочубеем. Но нет, оказалось, дело в другом. Император назначил отбытие на войну на следующий день. И вот в порту стоят два русских корабля: фрегат «Флора» и пароход «Одесса». Нужно решить, на каком из них государю идти к Варне (сама крепость еще не взята, но место для высадки с корабля уже приготовлено). Причем государь всё больше склоняется к тому, чтобы идти на пароходе русской постройки. Степан Степанович знал от Воронцова, что Горлис был в пробном рейсе «Одессы», и потому хотел использовать его в качестве эксперта. Натан сказал много добрых слов об этом корабле, обшитом медью, всячески хвалил капитана и команду. Но при всём том порекомендовал отправляться более привычным фрегатом. Достанич поблагодарил за консультацию. Следом Натан хотел поговорить о еще одном деле. Однако полковник заявил, что пока категорически не может заниматься чем-то иным, кроме обеспечения безопасности монарха.

Так что после обеда 21 августа Николай I отбыл к местам военных действий на «Флоре». И Натан, признаться, вновь почувствовал некоторую гордость от того, что поучаствовал в принятии именно такого решения. Тем более что и шторм в тот день начался нешуточный.

Каково же было удивление одесситов, когда ранним утром 23 августа они увидели — фрегат на причале Военной гавани. «Неужто так быстро успел обернуться туда и обратно? Ай да русский флот!» — было первой мыслью. Но нет, оказалось, «Флора» вернулась из-за бури и повреждений в оснастке.

Только в четверг, 23 августа, император окончательно отбыл на фронт. Для надежности на коляске, к тому же русского производства.

Глава 23

На всякий случай Натан выждал день и лишь в пятницу отправился в военное ведомство канцелярии, где был кабинет у Достанича. Разговор предстоял важный.

— Ну-с, господин Горлис, судя по той настойчивости, с которой вы проситесь ко мне на аудиенцию, у вас есть некоторая чрезвычайно важная информация. Слушаю!

— Степан Степанович, я хотел бы сообщить известные мне сведения, связанные с нездоровьем казачьего полковника Гладкого.

— Отчего же только сейчас? Если его отравление было еще на прошлой неделе.

— Признаться, я думал, что Осип Михайлович сам всё расскажет. Но, насколько я понимаю, он пока настолько слаб, что всё еще не может говорить.

— Именно так-с… — В голосе Достанича звучало некоторое сомнение и даже неудовольствие. — Видите ли, труды по этому делу на себя уже взял жандармский капитан Лабазнов-Шервуд. Я не хотел бы перебегать ему дорогу. Идите к нему и рассказывайте, что знаете.

Вот этого Горлис и опасался. Пользуясь отсутствием разграничений в делах, Лабазнов живо брал под контроль все дела, в коих был заинтересован, и далее их уже не выпускал. Говорить сейчас Достаничу некие дурные слова про действия капитана бессмысленно. Тот в споре с русским жандармом не будет становиться на сторону французского подданного, пусть и близкого к генерал-губернатору. Надобно иначе ситуацию выкручивать.

— Вы совершенно правы, господин полковник. Однако же Осип Гладкий — в первую очередь военный. Более того, он — военачальник, уже сыгравший видную роль на первом этапе этой победоносной войны. Но сейчас вместо того чтобы принимать участие в штурме Варны, находится на излечении — с неясными пока шансами на успех. Так что жандармский капитан Лабазнов может и далее заниматься гражданской частью этой истории. Но я считаю своим долгом сообщить и вам, как начальнику военной полиции Дунайской армии, всё, что знаю.

Такой логической конструкцией Натан поставил Достанича в положение, при котором тот просто обязан его выслушать и запротоколировать.

— Что ж, господин Горли, ваше желание помочь весьма похвально. Но и настороженное — с непривычки — отношение к жандармской команде мне тоже хорошо известно. Вот вам стопка листов. Насколько помню по вашей службе, вы обладаете быстрым пером-с. Будьте любезны, распишите, что желаете сообщить.

Натан застыл на мгновение в раздумьях. Самое худшее, что может случиться, это если он сейчас подробно напишет о том, как Степан спасал Осипа от отравления, а Достанич, даже не прочитав это, просто передаст всё Лабазнову.

— Степан Степанович, но ведь вы прочтете мою писанину?

— Непременно, — ответил полковник с любезной улыбкой. — Прочту-с.

Натан был отсажен за отдельный стол, чтобы не видеть важных бумаг, какими занимается полковник, и принялся за описание. После библиотечно-архивной работы, которая, впрочем, тоже была ему интересна, он с удовольствием принялся за дело более творческого типа. И периодически удерживал себя, дабы не выходило слишком уж легковесно, за что его критиковал Воронцов после отчета о пароходе «Одесса».

— Я готов показать вам написанное, — сказал Натан минут через сорок.

— Ну-с, представьте по инстанции, — заявил полковник, пряча бумаги, с каковыми всё это время работал, и переходя к Натановой записке.

Окончив чтение, он откинулся на спинку кресла и застыл в молчании, обдумывая, куда разворачивать разговор.

— Живо пишете, господин Горли. Даже излишне живо.

— Уж извините. Не было возможности править в канцелярском стиле. Но ведь главное, что всё понятно.

— Да-с, теперь мне всё понятно. Хотя есть и вопрос, — произнес Достанич и далее своей прямотой удивил Натана. — Не можете ли вы, господин Горли, объяснить, почему с такой избыточной настороженностью относитесь к капитану Лабазнову?

Любопытная ситуация, о каковой вскользь упоминал Дрымов. Достанич, подобно тому, также не в восторге от деятельности жандармского штаб-офицера. Но у Степана Степановича положение выше, чем у Афанасия Сосипатровича. И если тот при обострении ситуации перешел к тактике умолчания, то этот не боится начать обсуждение. Впрочем, нужно быть аккуратным, чтобы в итоге не оказаться виноватым со всех сторон. Ну и добрые слова, комплименты для начала не помешают.

— Я гляжу, господин полковник, вы знаете обо всём в этом городе!

— Ну, не обо всём-с, — начал скромничать Достанич, но быстро исправился. — Хотя не только в этом граде. Если всё же говорить об Одессе, то мне известно о вашем стремлении помочь госпоже Ранцовой.

Он и это знает. Значит, теперь нужно развернуть рассмотрение вопроса в полезном для Натана виде. Причем так, чтобы это не противоречило и пользе полковника.

— Госпожа Ранцова — моя коллега по преподавательской работе. Однако же я хочу не столько помочь ей, сколько прийти на выручку правде. Извините за некоторый пафос.

— То есть вы не считаете достоверной историю о заговоре, зреющем в российских университетах? — спросил полковник опять впрямую.

— Я не могу давать точного заключения. Но есть нечто, вызывающее настороженность.

— Что ж именно?

— К примеру, очередность обвинений. Ведь версия заговора появилась много позже. Изначально же Викентий Ранцов был обвиняем жандармерией в убийстве Иветы Скавроне.

— Да-с, — опечалился Достанич, как показалось, совершенно искренне. — Несчастная девочка. Ужасное событие…

Тут Натан вспомнил про франтовские шейные платки Достанича, послужившие поводом к некоторому оживлению в светском обществе Одессы. Так ведь полковник тоже был клиентом Иветы, заказчиком… И это значительно усложняет ситуацию! Merde! Почему же он раньше не подумал об этом? У каждого человека бывают подобные «слепые места», мысли вроде бы и очевидные, близкие к поверхности, но почему-то не затронувшие. А Степана рядом, чтобы напомнить об этом, нету.

Что ж получается, пока дело о смерти Иветы Скавроне, любимой выпускницы благотворительного заведения вдовствующей императрицы, не закончено, то и Достанич тоже не может чувствовать себя в полной безопасности. Как человек, имевшей к ней некоторое отношение. И это может быть очень удобным для Лабазнова. Он с его фантазией готов придумать что угодно: скажем, что это Достанич зачем-то подговорил Ранцова убить Ивету. Вопрос только в том, удастся ли сломить волю студента, будет ли для жандарма какая-то выгода в том, чтобы «топить» Достанича. А ежели так, то, пожалуй, и Достанич был бы рад получить в свои руки какие-то козыри, если не факты, то предположения о непорядочном поведении жандармского капитана. Но — опять же — излагать это нужно чрезвычайно аккуратно, чтоб не оказаться крайним.

— Вы правы, Степан Степанович, смерть такой светлой личности — событие ужасное. Но разве не столь же ужасно следом ломать жизнь другого молодого человека, Викентия Ранцова? Капитан Лабазнов заподозрил его в убийстве и ведет расследование? Допустим. Но — надо же какое совпадение! — прошло несколько недель, и вот уж студент Ранцов оказывается в центре некоего всероссийского заговора.

— И то правда, ну какие из студентов заговорщики! Это ж не офицеры с их оружием, профессиональными навыками, солдатами в подчинении…

— Конечно! А теперь перейдем к вопросу о Степане Кочубее. В чем его сейчас обвиняют?

— В покушении на убийство из ревности. Собственно говоря, капитан Лабазнов изначально забрал это дело потому, что в такой версии оно имеет гражданский характер.

— А если бы оно расследовалось как покушение на жизнь военного, да еще военачальника, то могло бы идти через вас. Ведь так? — Достанич кивнул головой. — А теперь пророчествую. Через какое-то время Кочубей уже будет обвиняем жандармерией в чем-то еще более страшном. Скажем, в пособничестве врагу или просто в шпионаже!

При последнем слове Достанич оживился.

— Да, господин полковник, — продолжил Горлис, понимая, что затронул чувствительную струнку. — И далее, представьте себе, как ужасно и неверно это может быть подано. Начальник военной полиции бездействует, а жандармский капитан уже и шпиона поймал!

— Ну-ну, господин Горли-с, — случайно, со словоерсом, но Достанич совершенно правильно назвал его фамилию. — Я бы попросил в своих фантазиях не заходить столь далеко.

— Извините, увлекся…

— Извинение принято. Однако, возвращаясь к сути… Насколько я знаю, вас с нашей оперной примой, девицей Фальяцци, связывают особые отношения?

Натан кивнул головой, придав лицу холодное выражение, близкое к оскорбленному. Он еще не вполне понимал, зачем сие говорится. Чтобы мелко кольнуть невенчанным проживанием или с иной, более прагматичной целью?

— А у нее три года назад была большая дружба с пребывавшим у нас чиновником и поэтом, неким Пушкиным. — Натан хранил гордое молчание и сидел недвижимо, ибо слова Достанича всё более походили на очевидную грубость. — Господин Горли, ради бога не подумайте, что я хочу вас обидеть! Я лишь хочу предупредить вас. Сей Пушкин был тут в дружбе со многими персонами, частью приличными и близкими нам людьми, вроде Туманского, частью — не очень. К последним относился египтянин, то есть турецкоподанный Морали.

— И что ж?

— Мы и Пушкина, коего многие ценят как поэта, удаляли отсюда, чтобы избавить от подобной дружбы, близкой к измене. Морали, почувствовав угрозу, вскоре и сам исчез. А тут уж война! Ну, то, что английский консул Йемс шпионит, — понятно. Наш вопрос: кто теперь в Одессе вместо Морали?

— «Вместо Морали» — в смысле турецкой разведки?

— Почему это вдруг «разведки»? Турецкого шпионажа! Впрочем, да, вы же француз… Вам и вправду можно сказать про «турецкую разведку»… Мы с вами давно знакомы. Вы нам услуги оказывали, когда я еще был полицмейстером. Так вот теперь — услуга за услуги. Будьте осторожны. Я не хочу сказать, что Фальяцци была связана с турками. Думаю, она ничего не знала. Но через нее могут выйти на вас и придумать нечто этакое, чтобы подцепить вас на крючок-с.

— Благодарю вас. Я понял.

* * *

Разговор с Достаничем, вместо того, чтобы прояснить картину, усложнил ее еще больше. Впрочем, Горлис рассудил, что путаное многознание намного лучше простого и ясного незнания. Натан даже корил себя: а что ж он раньше не собрался на разговор к Достаничу? Всё обходился общением с Дрымовым и Лабазновым. И только теперь дозрел до этого — когда Лабазнов вконец обнаглел, а Дрымов совсем замолчал.

В Лицее и Училище возобновилась учеба. Так что в субботу Горлис вновь поехал давать свои уроки языковой практики. Радостно было увидеть Орлая, Брамжогло… и Ранцову. С ней отошел для отдельного разговора. Увы, никаких хороших новостей по поводу Викентия и дела «Сети Величия». Жандармы запретили посещать ее сына и делать ему передачи. Некоторые родители успели съездить в города, где находились их чада-студенты. Сказали, что условия содержания там такие же. И всякий раз у всех появлялись эти слова — «Сеть Величия».

«Что за странное и даже глупое название», — подумал Натан. Но потом вспомнил декабристов: «Орден русских рыцарей», «Союз Благоденствия», «Практический Союз» — они, что ли, лучше? Но там реально нечто было. Состоялся странный, нелогичный, но всё же очевидный мятеж 14 декабря. А что здесь? Жалкая жандармская выдумка! Но к суду объяснение будет подогнано — как там говорил Лабазнов? Под «Величием» имеется в виду некое новое «Величие» России — взамен Его Величества. «Сеть» же подразумевает покрытие этим понятием всей монархии…

Любовь Виссарионовна старалась держаться достойно. Но грусть ее была заметна.

В воскресенье после службы в храме Натан проведал Надежду Кочубей-Покловскую с детьми. Здесь тоже было важно оказать душевную поддержку.

Глава 24

Новости пришли только через неделю. 4 сентября, вернувшись с архивной работы, в которую Горлис уже втянулся и делал с интересом, он нашел за дверью в коридоре своего жилища письмо из Вены. Как хорошо, значит, его с Надеждою план сработал. Покловский согласился помочь им. И это письмо точно не проходило через руки жандармов. О чем же там пишет Ирэн?

В отличие от тётушки Эстер, она не любила цветистых оборотов и психологических нюансов. Такая уж у него сестрица: в общении, в танце — весела и беззаботна, а в работе — строга и дотошна. Ирэн в этот раз даже о своих семейных делах не писала, дабы не отвлекаться от основной линии. По ее словам, Леонард Отье оставил среди венских старожилов прочную память о себе. То есть даже для пышной Вены его пребывание было важным явлением. Он несколько раз приезжал в столицу и уезжал оттуда — как говорят, чаще всего в Польшу, Россию, иногда — в Пруссию. Но надолго Леонард задержался в Вене с начала 1800-х годов.

И это был звездный час его эмигрантской жизни. Отье приглашали к себе и австрийские аристократки, но в первую очередь, конечно же, наперебой звали высокородные дамы из французской эмиграции. О стиле работы куафёра ходили легенды. Очень важным было явление Великому вдохновения. Так, например, из уст в уста передавался рассказ о том, как однажды во время работы по приглашению на дому у какой-то из дам… Читая далее, Горлис даже протер глаза, не вполне доверяя им. Но нет, всё верно.

Итак, однажды во время дорогой выездной работы на дому в какой-то аристократической семье он долго не мог придумать, что сделать основою прически. Куафёр ходил по дому в поисках вдохновения. Но вдруг его взгляд упал на красно-бархатные короткие штаны хозяина дома, лежавшие без дела в каком-то углу. Леонард схватил их, попросил в дополнение к ножницам нитку с иголкой. И с их помощью в несколько движений создал некое подобие берета, только большого и со множеством изгибов, заломов, особенно живописных на бархате. Именно сей новорожденный головной убор и стал сердцевиной невероятной красы прически, имевшей большой успех на балу.

Горлис в голос расхохотался. Всё ж очаровательным человеком был этот Отье. Видимо, трюк с красными (синими, зелеными) штанами графа (принца, маркиза, герцога, курфюрста, барона) он проделывал в каждом городе (дворце, столице), куда его забрасывала судьба. Следом еще одна мысль пришла: надо же, рассказ Ирэн о Леонарде, поначалу строгий и деловитый, временами становился таким же красочным, залихватским, как и парижское письмо от тётушки Эстер. Отсмеявшись, Натан вернулся к чтению.

В своих прическах Леонард часто использовал накладные волосы. Более всего любил светлые. Но поскольку в Австрии блондинок довольно много, то казалось, что с этим проблем быть не должно. Так нет, Леонард по старой привычке уверял, что настоящий blond дают только волосы бретонских женщин, единственных в мире, кто умеет за ними правильно ухаживать. Большинство относилось к этому как к бессмысленной прихоти гения. Однако не все. И потому несколько бретонских блондинок, оказавшихся в Вене в прислугах у эмигрантской аристократии, стали весьма популярны. В очередь за их волосами, отраставшими на шиньон, записывались заранее. Но когда приходил срок обрезания, все списки теряли значения. Покупки делались по принципу аукциона.

Горлис вновь прервал чтение. Прелюбопытно — вот и светлые волосы появились. Отчего сразу вспомнилась одесская пара из его дома — боящийся неизвестно чего Люсьен и погибшая Ивета. (А точно ли она из Лифляндии? Может, в документах Ведомства императрицы Марии ошибка, нечаянная или намеренная?)

Из всех поставщиц шиньонов быстро выделилась горничная мадемуазель Асколь. Ее белые волосы и вправду были восхитительны — слегка волнистые и безукоризненно прочные (без сечения на кончиках). К тому же и отрастали они невероятно быстро. Чуть ли не за год получался хороший шиньон. «Впрочем, куафёр Леонард начал наведываться к этой милой бретонке не раз в год, а гораздо чаще», — куртуазно пишет Ирэн, да так, что стиль ее послания уж совсем перестал отличаться от эпистолы парижской тётушки.

И вот в конце года, кажется 1802-го, мадемуазель Асколь избавилась не только от порции своих безукоризненных волос, но и от иного бремени. Иными словами, у нее родился чрезвычайно славный малыш. Аристократка, у которой работала бретонка, была не так чтобы рада этому приобретению. Однако же и вредничать не стала, не дала расчет молодой матери, как поступили бы иные. Тем более что две другие женщины из ее прислуги оказались настолько добры, что на первые месяцы материнства согласились взять на себя обязанности Асколь по дому. К тому же белокурый малыш, настоящий ангелочек, был так же мил, как его мать. Так что, увидев его, трудно было не растаять.

Мальчик, который сейчас бы уже вырос в 26-летнего мужчину. С прекрасными белокурыми волосами, как у матери, и куафёрским талантом, как у отца… Так это же точное описание Люсьена де Шардоне!.. Жаль только, что в воспоминаниях венцев не сохранилось имени ребенка. Да и мать его названа слишком кратко — Асколь. Что это? Имя, фамилия, прозвище? Натан уверенно говорил на нескольких европейских языках. Но представить не мог ни такого имени, ни подобного слова, которое что-то бы значило. К тому же непонятно, как это пишется. Ирэн-то выяснила это по рассказам, потому и сама не знала, как переложить на бумагу. Вот и пишет то Askol, то Ascol. Но если это прозвище, то тут часто вообще трудно искать логику или какой-то особый смысл…

Далее у сестрицы случилась сбивка в тексте. Нарушив естественное течение повествования, она написала размашистыми буквами: «Только что услышала забавную вещь, которая может оказаться важной. Говорят, что анекдотическая история с красными штанами случилась не у кого-нибудь, а у русского посланника в Вене графа Разумовского». Далее Ирэн возвращалась к прежней теме.

Поначалу всё было хорошо: Леонард от ребенка не отказывался, регулярно навещал Асколь и сына, помогал деньгами. И бесплатно делал прическу старой аристократке, хозяйке молодой женщины. Чему та, конечно, была очень рада и потому относилась к Асколь и ее сыну с большей симпатией, нежели ранее. Но длилось это недолго. В 1805-м «корсиканское чудовище»[68] вторглось в земли Австрии. После нескольких тяжелейших поражений, нанесенных французами австрийской и русской армиям, чудовище в конце года вошло в Вену. Австрийцы отнеслись к этому довольно спокойно. А вот французские эмигранты не знали, что делать — оставаться или же убегать из города. Всё зависело от того, насколько корсиканец обозлен на кого-то из них лично. А у куафёра с этим вроде бы имелись проблемы…

Горлис вновь прервал чтение, припоминая, о чем идет речь. Видимо, под проблемами имелась в виду казнь Жана-Франсуа Отье. Но, может, даже не столько это, а то, что потом куафёр мог сгоряча наговорить грубостей. И вот следы Леонарда в Вене теряются. Но ввиду катастрофического поражения австрийско-русской коалиции, венцам было о чем думать, кроме изысканных причесок и судьбы их создателя. За сим Ирэн прощалась, передавая самые сердечные приветы от себя и своей семьи.

Но далее следовал постскриптум, от которого у Натана волосы встали дыбом. Вот он — полностью.

«PS. Уж хотела отправлять письмо. Но вот узнала еще одну деталь, в которую мне просто трудно поверить. И тем не менее это правда. Я переспросила об этом уже у нескольких человек — и все подтверждают. Старую французскую аристократку-эмигрантку, у которой жила Асколь, звали Анастази Д’Элфине. Ты, может, и не вспомнишь это имя. Ты же всё Вольтера читал. («Ой, как хорошо, что это письмо не попало в руки жандармов», — усмехнулся Натан.) Но на нас, девочек, оно производило волшебное воздействие — казалось отзвуком далекой, какой-то очень интересной и красивой жизни. Так вот, дорогой, так звали хозяйку нашей Карины! Я недавно ездила к нашей бонне. Карина, конечно, постарела, но всё же весьма бодра. Ты ей, кстати, давно не писал. А она ждет. Уверена, ей есть что рассказать и о куафёре».

Как стыдно… Действительно, он давно не писал Карине, их семейной гувернантке, воспитательнице в Бродах. Сейчас, когда дети разъехались, она так и осталась жить там. И кто ж мог подумать, что бывают такие совпадения — француженка, у которой Карина работала в Вене (и у нее же научилась французскому языку), тоже была связана с великим Леонардом, причем довольно тесно.

Надо садиться за письмо Карине! Хотя нет… То есть откладывать надолго нельзя, но всё же нужно какое-то время, чтобы привыкнуть к узнанному, соотнести его со всем, что известно было ранее.

А что ежели просто сейчас подняться на второй этаж и постучать в дверь Шардоне? И когда тот откроет, сказать: «Дорогой Люсьен, я знаю, что вы родились в Вене. Я знаю, что…» А что, собственно, известно? Некая бретонка с белыми волосами родила в австрийской столице мальчика, по слухам, от Леонарда. Спустя какое-то время, но уже в Одессе, вокруг куафёра вертелся какой-то светловолосый мальчишка, исчезнувший лет через пять. Но тот ли самый — неизвестно. Куда исчез, непонятно. Люсьен и так чем-то напуган, потому охраняет всякое знание о себе, своем прошлом, о своих привычках. Чтобы подойти к нему, желательно иметь еще некий факт, фактик, который бы стал стержнем, вокруг которого можно навернуть всё остальное. Это же показало бы, что Горлис уже точно знает, кто такой де Шардоне и откуда. А уж после того можно убеждать, что Натан — не враг ему, а напротив, союзник, на коего можно опереться…

* * *

На следующей день в архивной комнате, выделенной Воронцовым, Натан специально предусмотрел работы сортировочного типа, требовавшие чисто механических навыков. А сам тем временем раздумывал над ситуацией.

Самое печальное, что нет никаких подвижек в деле Кочубея да в деле Ранцова и «Сети Величия». Степан, Викентий, студенты-однокашники сидят в жандармских застенках по основаниям произвольным, крайне сомнительным. Правильно ли что Горлис при этом занимается другой историей — Леонарда и его предполагаемого сына Люсьена?

Пожалуй, да. Ведь в ситуации с Кочубеем и Ранцовым Горлис всё равно не может сейчас предпринять каких-либо полезных действий. Там все его возможности заблокированы Лабазновым. А вот с куафёром из Военного форштата тоже что-то неладно, и в этом непременно надо разобраться. К тому же у Натана появилось и крепло ощущение, что все эти истории так или иначе связаны друг с другом. Потому прояснение в одной из них сделает более понятными и остальные.

Теперь что касается венского письма от Ирэн. Она упомянула российского посла в Вене, графа Разумовского. Речь шла о сыне последнего украинского гетмана Андрее Кирилловиче Разумовском. Сейчас в Одессе живет его племянник Пётр Алексеевич, личность очень своеобразная, с богатой и путаной биографией. Да, точно — он, кажется, был на приеме, данном в честь казаков, стоял поблизости с музыкантами, игравшими бетховенские квартеты.

Так, Леонард делал прическу его жене, местной, из какого-то австрийского рода. Но это, видимо, не так важно. А важно то, что в Вене частенько бывал Ришелье и, кажется, находился в весьма дружеских отношениях с Разумовским. Важно также то, что Леонард покинул Вену в конце 1805 года. Интересно, в Одессу он переехал тогда же или нет? И когда в его окружении появился светловолосый мальчик, позже исчезнувший и, по слухам, умерший от чумы? Хорошо бы узнать об этом поподробнее, но от кого?..

Решение было самым простым. Шарль Сикар! Он был близок с Ришелье, а значит, хорошо осведомлен в его делах. И, судя по «Письмам из Одессы», имеет системное мышление, зоркий глаз. Поэтому разговор с ним может оказаться толковым, богатым нужными сведеньями. Вот только нужно его «разговорить», что не просто. Карл Яковлевич, как еще называют Сикара в Одессе, человек деловой, однако у него в последнее время какие-то проблемы в негоции. (Вероятно, из-за затруднений с морским сообщением в ходе Греческой революции, а теперь еще и русско-турецкой войны.) От этого характер его не улучшился, и выйти на разговор с ним бывает непросто.

Натан перестал сортировать бумаги и, подойдя к окну, посмотрел на порт, море, ближний и дальний рейды. Судя по теням от деревьев, солнце еще высоко, так что до конца рабочего дня долго. Но ведь гостиница Сикара, что на Итальянской улице, совсем близко. Нужно сбегать туда, ежели повезет застать владельца, напроситься, противу правил, на разговор прямо сейчас. Если нет, оставить визитку. Правильней, конечно, было бы послать с ней лакея. Но тут, в чужом доме, пока со всеми договоришься, дольше будет. И Натан, закрыв дверь в свою рабочую комнату, пошел сам скорым шагом. На выходе холодно кивнул дворецкому, показывая, что по срочному делу и на какие-то разговоры, вопросы-ответы времени не имеет.

* * *

Входя в сикаровский отель, спросил у привратника, у себя ли хозяин. Тот ответил, что есть, но никого не ждет. Тогда Горлис схитрил, сказав при этом чистую правду: вот, мол, на полчасика позволил себе выйти из Дворца генерал-губернатора, где занят срочными работами по заказу Воронцова, потому попросил бы оказать честь, принять прямо теперь.

Через минуту привратник вернулся и показал Натану, куда идти. В кабинете, здороваясь, Сикар приветливо улыбнулся, но, кажется, одними только губами. Глаза его были холодно насторожены. Горлис всмотрелся в лицо кумира златой своей юности. Высокий лоб, вытянутое лицо, бакенбарды, еще больше подчеркивающие это. В том, как поджаты губы, чувствовалась привычка к несколько ироничному взгляду на мир.

Услыхав, что гость уверенно владеет французским, хозяин и сам перешел на родной для него язык. Горлис решил, что раз ссылка на Воронцова принесла ему успех в получении аудиенции, то следует и далее дудеть в ту ж дуду.

— Господин Сикар, по заданию его сиятельства я сейчас работаю с бумагами семьи Воронцовых: систематизирую их, разбираю почерк, не всегда отчетливый. И вот сейчас я приступил к давней переписке Семена Романовича, в частности его дипломатическим сношениям с российским послом в Вене графом Разумовским.

Сикар недовольно скривился, морща лоб над ровным носом.

— Господин Горли, право же, ну чем я могу тут помочь. Поверьте, ни в какие дипломатические каверзы я не вникал.

— Извините, что отвлекаю вас от серьезных дел, но вы очень уж скромничаете. Вы столько лет были генеральным консулом России в Ливорно, возвращенном Австрии. К тому же ваш дипломатический опыт удачно совпадает с близостью к нашему любимому дюку де Ришелье. И в данной истории как раз это важно.

После такого пояснения взгляд смягчился:

— Ну-у-у, тогда спрашивайте.

— Собственно, в данном случае в центре интереса — не дипломаты Воронцов и Разумовский. Ни наш любимый Ришелье, а другая фигура, также хорошо известная в Одессе. Это куафёр Леонард-Алексис Отье.

— О-о, я вас умоляю, только не нужно опять про красные графские штаны как основание для прически, — кажется, Сикар опять начинал нервничать.

— Нет-нет, графские штаны — вне круга моих интересов. Вопрос совершенно практический и конкретный. Знаете ли вы, когда и как Леонард переехал в Одессу?

— Году в 1805-м или 1806-м, где-то так. Правда, Ришелье звал его и раньше, понимая, что такая фигура будет много значить для светской жизни города. Но куафёр всё колебался, а тут созрел.

— Прекрасно! А можете ли вы сказать, как в его окружении появился и когда исчез некий светловолосый мальчик?

— Извините, а это действительно важно для разбираемых вами бумаг?

— Важно.

— Тут сложнее сказать, поскольку ребенок он и есть ребенок. На него не очень-то смотрели. Хотя… Недруги намекали на «итальянский грех»[69], да еще в детском варианте. Но это полнейшая чушь. Леонард любил женщин, и только. А мальчик был при нем в качестве гарсона, служки. Он добавлял ему оригинальности, царственности. Ну, знаете, примерно, как карлики при испанских Габсбургах.

— Да-да, очень любопытно. А как звали мальчика? И второе — он появился сразу вместе с куафёром или несколько позже?

— Мальчика так и звали — Garçon. А когда он появился — затрудняюсь сказать: году в 1808-м или 1809-м. По крайней мере, на незабвенной рождественской «Софьиной елке» у Нарышкиных в 1810 году он уже точно был. Помнится, в свои лет семь-восемь произвел большое впечатление на четырехлетнюю Софию[70]. И даже пытался соорудить ей модную прическу, вплетая в волосы елочные игрушки.

— Познавательно, — улыбнулся Натан. — А когда и как этот Гарсон исчез из города?

— Увы, он исчез не только из города, но и из жизни. В конце 1812-го или в начале 1813 года. От чумы, свирепствовавшей у нас тогда.

— Карл Яковлевич, я чрезвычайно благодарен вам за эти пояснения. Но более всего — за ваши «Письма из Одессы».

— Как?.. Еще кто-то помнит о той безделушке?

— Я — точно помню! И иногда перечитываю. Та книга, романтически-экономическая, стала для меня важным дополнением к сентиментальной язвительности вольтеровского «Простодушного».

— О-о, ради того, чтобы оказаться в такой компании, я готов еще часик с вами поговорить, — любезно ответил Сикар, всем видом показывая, что это всё же шутка. — Хотя с «Простодушным» меня сближает только то, что я тоже бывал в Бретани у дальних родственников.

— Да? — вновь изумился Горлис, знавший, что Сикар родом из Марселя.

Следом у Натана мелькнула одна полезная мысль. Мать белокурого мальчика, рожденного в Вене, горничная Асколь — бретонка. А что если это ее то ли имя, то ли фамилия что-то означает на бретонском языке?

— Умоляю, господин Сикар, еще полминуты. Знаете ли вы бретонский язык?

— Немного. Но за полминуты обучить вас ему не успею.

— Нет-нет, это и не требуется. Скажите, есть ли в сём языке слово askol, и если да, то что оно означает?

— Askol, askol… — повторил несколько раз хозяин кабинета, будто перекатывая слово на языке. — Нет, не припомню.

Горлис разочарованно кивнул головой и направился к выходу.

— Впрочем, постойте, — бросил ему вдогонку Сикар. — Кажется, так кричал мне бретонский дядюшка, бросая в мене репейник.

— То есть askol — это «репейник» по-бретонски?

— Да, он же — «чертополох».

Глава 25

Натан вернулся к воронцовскому архиву, однако вместо работы с ним сел за письмо к любимой учительнице Карине… Но писать было трудно из-за переполнявших его эмоций. Как и ожидалось, разговор получился очень удачным. Причем одна из этих удач стала нежданной. Бретонское слово askol раскрывало тайну происхождения Люсьена де Шардоне! Не так чтобы совершенно точно, но почти наверняка, ибо совпадений становилось слишком уж много. Итак, мать светловолосого мальчика, рожденного в Вене от куафёра Леонарда, — бретонка по фамилии Асколь. Слово сие в переводе с бретонского означает «чертополох». Но по-французски «чертополох» будет chardon/«шардон». В какой-то момент то ли сам Люсьен Асколь, то ли его отец Леонард, то ли еще кто-то переправил фамилию в документах на Шардон, а потом — на еще более благозвучную Шардоне, да еще с дворянской приставкой — де Шардоне. Примерно так когда-то и отец лучшего парижского друга Натана торговец Бальсса стал аристократически звучащим де Бальзаком.

Но хватит вкушать удачу, пора браться за письмо Карине. Прежде всего Натан извинился за долгое молчание. Коротко рассказал о своих делах, делая «острый акцент» на успехах. Как всякой учительнице, ей приятно это слышать. Потом упомянул, что наконец-то поговорил с Сикаром, автором одной из тех книжек, по которым они учили французский. Поинтересовался, как поживает Карина, какие новости в Бродах.

Далее можно было переходить к деловым вопросам. Натан спрашивал подробности о мадемуазель Асколь и ее мальчике. Кстати, как его звали и были ли у него некие особые приметы? Что вообще известно о них, пока сама Карина — до смерти хозяйки — проживала в Вене? Отдельно ставились вопросы о куафёре Леонарде-Алексисе Отье. Каков он был, чем запомнился, какие привычки. Каков его круг знакомств?.. И самые добрые пожелания милой Карине в финале.

* * *

Закончив письмо, Натан чуть по привычке не отправился на почту. Но вовремя вспомнил про договоренность с Надеждой. Надо ехать к ней на хутор, оставить письмо с просьбой отослать его поскорее. И дальше дорога до Брод экспресс-почтой — лишь три дня.

Покловская рассказала о том, что узнавала через знакомых казаков — что там с Гладким? Может ли он уже давать свидетельства, а то ж Степан так и сидит в «холодной» непонятно за что? И вот дальше получалось интересно. По слухам, которые негромко ходили в больнице, Осип достаточно давно пришел в сознание и окреп, чтобы осмысленно говорить. Но к нему прикреплены сменявшие друг друга полицейские чины, которые, однако, подчиняются напрямую Лабазнову с Беусом и никого к больному не пускают.

Горлис счел эту новость весьма существенной. И посоветовал Надежде в ближайшие дни добиться аудиенции у полковника Достанича да рассказать ему о сей версии. При этом требовать скорейшего опровержения столь грязной клеветы на доблестную российскую жандармерию.

Про себя Натан отметил, как благотворно сказался на нем решительный и откровенный разговор с Надією, состоявшийся какое-то время назад. Ее пояснения, пусть и несколько туманные, почти полностью излечили его от излишних видений и волнений. Ну разве что изредка… Но нет, нет. Это уже сущие мелочи.

По дороге Горлис также заехал к Ранцовой. Здесь новостей вообще никаких не было. Полнейшая закрытость со стороны ведущих следствие по «Сети Величия».

После всех этих посещений в театр ехать было уж поздно. И Натан отправился домой.

* * *

Сидя в своем кабинете, Горлис продумывал план разговора с Люсьеном Шардоне-Асколем. Понимая его взвинченность, размышлял, как аккуратнее войти в беседу. Размашисто черкая пером на бумаге, составлял разные варианты, схемы. И, почувствовав себя достаточно уверенно, пошел на второй этаж.

Но тут случилась заминка. Хотя время было еще не позднее, Люсьен не стал открывать дверь, сказав, что собирается спать. Это выглядело странным, потому что, насколько Натан знал образ жизни Шардоне-Асколя, его привычки, тот никогда не ложился так рано. К тому ж он ведь сам в последнее время несколько раз обращался к Горлису за помощью и каждый раз подчеркивал, что с нетерпением и в любое время ждет от него новостей. Натан попробовал достучаться если не в дверь, то к сердцу и разуму куафёра, уговорить его на общение. Но тот был непреклонен, сообщив, что никаких сил не имеет, должен немедленно прилечь отдохнуть, выспаться. Посему просит приходить в салон завтра, в любое время, когда будет удобно. И Горлис вынужден был сдаться.

Вернувшись в свой кабинет, Натан решил заняться другим полезным делом. Для того чтобы добиться разговора с Сикаром, он сказал ему, что видел при разборе архива переписку венского Разумовского с лондонским Воронцовым. И в этом не обманул. Приврал в другом — якобы там упоминается куафёр Отье. А сейчас ему подумалось: а что если это правда? Почему, собственно, нет? Если история с красными штанами Разумовского, водруженными Леонардом на голову графской жены, стала довольно известным анекдотом, то, видимо, Леонард часто бывал у них в доме. И значит, там тоже может быть полезная информация. Стало быть, нужно выделить в части архива, полученной от Семена Романовича Воронцова, его венскую переписку от Французской революции до переезда Отье из Одессы в Париж, получается с 1789 года по 1814-й. Но самый важный период — 1800—1806-й.

Да и вообще, пожалуй, стоит еще раз пересмотреть все реестровые бумаги архива. Может, есть еще что-то важное с учетом текущих дел?

Горлис так увлекся этим поворотом мысли, что и не заметил, как Фина пришла. Поужинал с нею. Выслушал ее театральные побасёнки, от души хохотал вместе с нею и сам подбрасывал словесные дровишки в костер смеха. Когда она ушла умываться перед сном, отправился еще поработать.

И… опять заработался, забыв обо всём. Но Фина не стала это терпеть. Пропела фразу из какой-то арии, позвав его к себе. Тут уж Горлис совсем оставил все дела, отправившись к любимой. А там, в спальной, был отруган за непослушание. Но и вознаграждаем потом за обещание исправиться — ночью любви.

* * *

Под утро, когда после усталости и натруженности разного рода спалось особенно сладко, Натан проснулся от звука глухого удара — то ли в потолок, то ли в стенку, то ли за стеной во дворе что-то упало. После этого заснуть уже не получалось. Знаете, как это бывает по утрам? Чувствуешь себя не вполне отдохнувшим, и так хочется вновь погрузиться в объятия Морфея — ан-нет, не идет сон, хоть плачь.

Горлис тихонько встал, пошел в свой кабинет. Окинул взглядом библиотеку, почитал Гердера. Нашел в нем одно поразительное место, каковое аккуратно подчеркнул карандашом. Подумал, что непременно нужно будет пересказать Кочубею, когда того наконец выпустят. И они поговорят — да заодно уж помирятся.

Поразительно, но именно в этот момент, когда уж казалось, совсем настроился на чтение, глаза вдруг стали слипаться. Натан оставил книгу, сделав закладку, и вернулся в спальню. Прижался к Фине, с утра сонно-мирной, покорной, и крепко уснул.

* * *

И тут уж разоспались так разоспались. Хотелось понежиться подольше. Тем более что было ощущение выполненной вчера вечером большой работы по архивным делам. От чего, кстати, остались исчерканные пометками списки воронцовского архива. Да, мимо дворецкого так и нужно будет идти — наперевес с этими бумагами, исписанными графской рукой, но со своими свежими метами. Это даже во сне мнилось.

Но сладкую дрему прервал решительный стук в дверь. Горлис раскрыл наконец светлы очи, накинул легкий летний халат и пошел смотреть, кто пришел. А там был встревоженный помощник Люсьена, самый старший и решительный. Помните, тот, что пришел в куафёры из русских цирюльников? А вместе с ним — один из горлисовских работников по дому. Ситуация была такая — уже поздно, двенадцатый час. А хозяин салона и главный его работник в свою «Академию» так и не явился. Чего с ним ранее вообще не бывало. А сегодня — пятница, дело к концу недели. Многие хотели обновить стрижки к субботнему спектаклю, самому посещаемому, а также к воскресной службе. Очередь расписана!

Потому самый напористый из куафёров и явился выяснить, что же случилось. Вместе с работником они стучались-стучались в дверь к де Шардоне. Но никто не открыл. Попробовали рассмотреть что-то в замочную скважину, ничего особенно не разглядели. Но тут подул теплый ветерок, а начало сентября нынче жаркое. И по словам куафёра-цирюльника, ранее частенько лечившего кровопусканием, вот именно этот запах он сейчас и почувствовал — выпущенной крови.

Сердце Горлиса болезненно сжалось: неужели? Неужели это случилось? Вслед за Иветой — теперь и Люсьен? И он ему ничего больше не объяснит, не выспросит, не расскажет, что искомую цыганку зовут не Тера, а Тсера… Он воспоминаний о цыганке и ее кровавых пророчествах стало совсем тяжко.

Натан быстро оделся, взял ломик, который с прошлого случая не стал относить в чулан, а нашел где припрятать в кабинете, и отправился наверх.

* * *

Входную дверь взломали легко и как-то уж привычно. Центральная комната у Шардоне была гостиной-столовой (еду он заказывал из ресторанов и трактиров). В ней всё было, как обычно, окно закрыто. Направо вели две двери: в безоконную туалетную комнату (через стенку от коридора), а также небольшой кабинет с окном во двор. Дверь налево в спальную была открыта. Железистый запах крови сквозняк приносил как раз из нее.

Когда зашли туда, то самые скверные ожидания подтвердились. Люсьен лежал на полу у окна, весь в крови, уже засохшей, зарезанный собственною бритвой, находившейся в его же правой руке. Самоубийство? Вновь непонятно, настоящее или инсценированное неизвестным постановщиком. Половинка окна в спальне оказалась открытою, в чем для такого теплого времени года вновь (как и в случае с Иветой) не было ничего необычного. Постель разобрана, и окоченевший уже Люсьен был в ночной одежде. На кровати лежала предсмертная записка. В ней он сообщал, что безумно любил Ивету, но застрелил из ревности из ее же пистолета. Отчего долго мучился, но теперь понял, что не может более жить с этим грехом…

Горлис послал своего работника за Дрымовым. Также попросил того после съезжего дома заехать во Дворец на Бульваре, предупредить дворецкого, что сегодня он не придет, причем по причине более чем серьезной. Сам же остался со старшим коллегой умершего ждать приезда полицейского.

Признаться, как раз цирюльник первым вызывался ехать за полицией. Но Натан рассудил, что лучше будет оставить его с собой. После второй смерти в Доме Горлиса и с учетом плохого к нему отношения со стороны Лабазнова нужно было иметь свидетеля, что Натан до прибытия полиции ничего в помещении не менял. Работник Горлиса, человек от него зависимый, для этой роли подходил плохо и мог бы потом вызывать недоверие. А вот коллега покойного, да еще такой опытный, жизнью тертый — другое дело. Натан, кстати, так прямо и объяснил ему свое решение. Тот согласился с его разумностью. Так что по трем комнатам они ходили вместе, едва ли не держась за руки. И ничего из обстановки в Люсьеновых комнатах этими руками не трогая.

Интересней всего было в кабинете, который представлял собой как бы уменьшенную копию Натановой комнаты того же назначения. Только рабочее бюро вместо стола, а так то же — шкафы с книгами со всех сторон. На самом видном месте — картина. На ней была изображена верхняя часть куста чертополоха. Наверху крепкого стебля — три цветка, один совсем увядший, другой — близкий к этому. И лишь центральный — в самом цвету. А на нем — маленький жаворонок, трогательный, совсем молодой, недавно научившийся летать.

Натану сразу же вспомнилась фаянсовая фигурка из комнаты Иветы. Там тоже была птичка, сидевшая на чем-то. Но как это иногда бывает в подобных фигурках, цветок чертополоха был изображен слишком условно, намеком. И только теперь, увидев картину, где сие прорисовано явно, Горлис догадался, что и там речь шла о жаворонке, опустившимся на чертополох. Символика была ясна: чертополох — это Асколь, Шардон, то есть Люсьен; жаворонок — Ивета. Но почему? Может быть, из-за голоса — он у нее довольно высокий, нежный. Но в то же время Натан никогда не слышал, чтобы Ивета напевала. И даже не был уверен, что у нее есть слух. Так, а что у нее с фамилией?..

И тут Натан чуть не взвыл от злости на самого себя. Ивета Скавроне из Лифляндии. А Лифляндия — в близости с Польшей, диффузии с Речью Посполитой. Для всех подобных земель характерно смешение — Горлис это прекрасно знал по родной Галичине и Лодомерии. «Жаворонок» по-польски будет skowronek. Вероятно, фамилия Скавроне — это польский жаворонок, переработанный по законам одного из тамошних ненемецких народов. Из головы выскочило его название… Как же там, в нем еще содержится нечто французское? Вот, вспомнил — по законам латгальского языка.

Ведь можно было раньше об этом догадаться, по одной только фаянсовой фигурке: и о жаворонке-skowronek’е, и о чертополохе-chardon’е. Нет уверенности, что это могло бы предотвратить гибель — Иветы, Люсьена. Но, может, всё же помогло бы кого-то спасти…

* * *

— Ну что, господин Горлиж, я гляжу, в твоем доходном доме отделение морга открывать пора, — сказал по-дружески Афанасий Дрымов, входя в Люсьеновы владения. — А то что ж, каждый раз тело возить куда-то.

— Афанасий Сосипатрович, что ты с такими неуместными… — Горлис не смог подобрать вполне подходящее определение, поэтому просто закончил: — И так тошно.

— У самого на душе кошки скребут. Это я так взбодриться пытаюсь. Я уж не говорю о том, что у нас под Одессой — царева жена и дочка, а в Одессе — этакий, я бы сказал… точнее, этакая… — вот и Дрымов замялся, не зная, как точно, но прилично обозначить происходящее.

Увидев цирюльника из куафёрского салона, полицейский осекся. Он-то хорошо знал, что люди таких профессий, да еще местного происхождения, — часто на довольствии у жандармов. Не стоит говорить лишнего при них.

— Любезный, — обратился частный пристав к цирюльнику. — Обожди-ка нас пять минуть в коридоре. Мне тут хозяину дома надобно несколько особого свойства новостей сказать.

«Любезный» вышел и плотно прикрыл дверь. Тогда полицейский продолжил:

— Скверны дела твои, господин Горлиж. Вторая смерть в твоем доме за несколько месяцев; ученик твой, как оказалось, вседержавную сеть заговора плетет; давний приятель твой — отравитель, Борджиа с Молдаванки; а началось всё с неприятностей с крупным завещанием, в каковых ты — душеприказчик, а сожительница твоя — одна из главных наследниц.

Натан молчал, поскольку по существу отвечать ему было нечем.

— Красиво выходит, правда же? Мало этого. Так ты еще сумел Лабазнову, довольно мирному, я бы сказал, Шервуду, крупной соли на хвост насыпать. Да еще втереть, наверное. На всю Одессу крик стоит: по его словам, вы с Финою тут хуже Содома с Гоморрою.

— Афанасий, ну мы же не первый год знакомы…

— Мы-то знакомы. Но у нас незнакомцы появились — корпус жандармов, попробуй с ним поспорить.

— Вот я и пробую.

— Ну и дурень! Извини за грубость… С Лабазновым полиция спорить не может, а ты начинаешь… Я уж не говорю о том, что теперь он моими нижними чинами уже больше меня командует. Своих-то пока не имеет.

— Знаешь, что я тебе скажу, Афанасий Сосипатрович, я недавно общался с Достаничем. Ему тоже неуютно от присутствия в Одессе Лабазнова с Беусом. Но и он боится идти против них в одиночку.

— Не уяснил, к чему это ты. — По давней привычке показное неразумение Дрымов изображал выпучиванием глаз.

— Всё ты понимаешь, Афанасий, — произнес Горлис с мягкой педагогической интонацией. — Ежели нынешний наш полицмейстер Василевский до сих пор с Достаничем в союз не вошел, так ты это сделай. Ты ж не что-нибудь как, а частный пристав I части города Одессы! Военная полиция да городская — и вместе против Лабазнова, чтобы дать ему окорот. Вы же — оба — сами видеть должны: он от благоволения к нему императора вконец обнаглел.

Дрымов молчал, из аккуратности, как всегда делал в подобных темах, по-рыбьи скользких. Но по его глазам, уже не выпученным, а прищуренным, было видно, что Натанова мысль в душу ему запала.

Тем временем за дверью были слышны мерные шаги. Это коллега Люсьена ходил туда-сюда, показывая, что он и не думает подглядывать или подслушивать у замочной скважины.

— Хорошо, Горлиж, сейчас два моих нижних чина с труповозкой приедут. А мы пока обыск проводить будем. Только вы с цирюльником этим сильно не активничайте. Просто рядом будьте, пояснения давайте — по мере надобности. Это я не из вредства. Вам же лучше будет, если у жандармерии вопросы какие появятся.

— Понял… Спасибо за предупреждение, Афанасий.

Долгий тщательный обыск не принес больших результатов. Лишь две детали показались Натану важными. Картина «Жаворонок на цветке чертополоха» была повешена на гвоздь в стене при помощи веревочки. А та в свою очередь была привязана к двум гвоздикам, прибитым с обратной стороны рамы. Причем привязана к обоим гвоздикам узлом, который Натан уже хорошо знал и даже выучился сам его делать. О сём Горлис не стал рассказывать Дрымову. Долго объяснять и не столь важно.

А вот вторая деталь была более существенной и даже неожиданной. С нижней стороны подоконника Натан наконец-то нашел две отметины, о которых говорилось в письме Видока. Такие остаются от воровского устройства, похожего на якорь, при помощи которого удобно выбираться из чужих окон. Это было немного странно, поскольку второй этаж Дома Горлиса не так уж высок, чтоб опытному человеку трудно спрыгнуть. К тому же под окном земля с травкой, а не твердая мощеная улица… И тут Натан вспомнил, что сегодня утром проснулся от довольно громкого стука, удара. Окно его спальни выходит на ту же сторону, что окна Шардоне. Видимо, это злоумышленник спускался из окна Люсьена, да не совсем удачно приземлился. Или, может быть, уронил мешок с ценными вещами, взятыми «на память» в жилище куафёра… Вот уж об этом Горлис подробно, под запись, рассказал Дрымову.

Когда полицейские уехали, увезя тело несчастного Люсьена, Натан дал поручение своим работникам привести комнату в порядок да еще приплатил за нечистый труд.

Потом сходил на крышу проверить, нету ли там каких-то следов. Нет, всё чисто. Если в комнату и забирались через крышу, то следов не оставили. Осмотрел также землю под окном. И в траве нашел серебряную безделушку — мужское кольцо в форме виноградной лозы, оплетающей палец. И об этом нужно будет рассказать Дрымову, присовокупив кольцо для верности. Всё меньше сомнений оставалось в том, что самоубийство Люсьена — лживое, показушное. На самом же деле — его за что-то убили. Да еще и ограбили…

Вечером, чтобы развеяться после всех этих неприятностей, Горлис пошел в театр. Бросив все дела.

Часть III. Блеск и нищета турецкой разведки и русской жандармерии

Глава 26

В пятницу Натан отправился на работу пораньше. После событий столь драматичных воронцовский ключник по привычке всех дворецких начал любопытствовать, да не успокоился, пока в общих чертах не выспросил, что же случилось прошедшей ночью.

Горлис разложил стопками по годам всю переписку Семена Романовича и Александра Романовича Воронцовых. Потом из этих стопок стал выбирать письма посла Разумовского из Вены. И тут были находки удивительные. Натан вдруг увидел множество посланий Александру Воронцову от… От Вольтера! Да-да, собственноручные — от Франсуа-Мари Аруэ, взявшего себе загадочный псевдоним Вольтер. И эти письма, все 67, Горлис тоже отложил в сторонку, чтобы при случае почитать. Надо же, кто бы мог подумать, что Вольтер переписывался с русскими вельможами. При том что «вольтерьянство» в России давно уж стало ругательством и довольно опасным в своем обличении… Прочитав сходу пару писем от великого мыслителя и насмешника, Натан всё же заставил себя вернуться к прежней работе.

Однако в разгар ее, уже после обеда, к нему явился молоденький коллежский асессор из канцелярии и попросил, по возможности срочно, явиться в военный департамент к полковнику Достаничу. Паренек явно работал недавно и еще не заматерел в бюрократических делах и выражениях. «По возможности срочно» — неловкая формула для подобных вызовов. А ежели адресат обращения не найдет возможности? Однако юноше, лишь приступившему к исполнению своих обязанностей и впервые оказавшемуся в генерал-губернаторском Дворце, трудно было изъясняться более твердо.

Горлису этот вызов показался настораживающим, потому он решил поиграть в занятость, в чрезвычайную государственную важность выполняемой им работы. Соответственно Натан сказал асессору, что явится срочно и почти что немедленно, но после того, как выполнит генерал-губернаторское задание особой важности. Юноша ушел, грустно кивая головой. Натан же подумал, что полтора часа — достаточное время для намека на некоторое фрондерство. И по прошествии таковых попросил слуг вызвать извозчика.

* * *

В кабинете полковника Горлиса его ждала некоторая неожиданность. Тут был не один человек, а сразу трое! В центре за своим столом сидел сам Достанич, по правую руку от него — Лабазнов, по левую — Дрымов. Натан приветственно кивнул головой. Присутствующие поздоровались с ним таким же образом. Горлис сел на стул, приготовленный для него в центре кабинета, и подумал, как же правильно он поступил, не приехав сразу же, как требовала эта троица, но мелкий чиновник не сумел настоять. Ежели тут планировалось некое судилище, то он уже показал свою независимость, особость.

К тому же, пока его ожидали, полковник военной полиции, жандармский капитан и полицейский частный пристав вдоволь наговорились втроем, обсуждая личность вызванного. И вот тут имелся отдельный важный пункт. Натан очень надеялся, что Достанич с Дрымовым, как давние знакомые (более того, хорошо знающие Горлиса), успели если и не спеться, то, по крайней мере, найти много точек соприкосновения. Далее в разговоре, который сейчас начнется, нужно будет аккуратно поддерживать их в этом. И так же осторожно отсекать от подобного взаимопонимания Лабазнова-Шервуда.

Было еще одно немаловажное обстоятельство. Встреча проходила в кабинете Достанича, с ним в центре, что уже подразумевало некоторое старшинство, определяемое не только званием и возрастом. На этом тоже нужно сыграть.

Молчание длилось недолго. И первым заговорил Лабазнов, видимо, таким способом пытающийся на этой встрече в чужом кабинете утвердить свои особые полномочия.

— Добрый день, любезный Натаниэль Николаевич! Вот, знаете ли, решили вызвать вас, поговорить. Уж больно много странных происшествий с вами и вокруг.

Горлис спокойно выслушал жандармского капитана, не дав дрогнуть ни единому мускулу на лице. То есть, точнее будет сказать, он просто пропустил его замечание мимо ушей. Впрочем, остальным присутствующим нужно было время, чтобы понять, что Натан полностью игнорирует высказывание, приведенное не по старшинству и не хозяином кабинета. И далее, чтобы окончательно расставить точки над «i», Горлис впрямую обратился к хозяину кабинета:

— Степан Степанович, вы, кажется, что-то хотели мне сообщить?

Достанич пригладил усы, переходящие в бакенбарды, похожие на надуваемые ветром паруса. Для приличия поглядел по сторонам, на своих, так сказать, сопредседателей, и заговорил:

— Да-с, господин Горли, хотел. Раз уж вызывал… Смерть, весьма вероятно — убийство, такой заметной в городе личности, как Люсьен де Шардоне, не может не вызывать опасений. Тем более, как сказал мне князь Волконский, куафёр должен был на днях делать прическу Ее Величеству, а также царевне. Вы-с понимаете, что сие означает?

После этих слов не только Дрымов, но и Лабазнов с интересом уставились на Достанича. Стало понятно, что они об оном ранее не знали. Этим Степан Степанович еще раз подчеркнул, кто является главным не только в этом кабинете, но и во всей ситуации. Но ежели Дрымов на подобное главенство и не покушался, то Лабазнов-Шервуд получил еще один щелчок по носу. Впрочем, он быстро пришел в себя и принял скучающий вид, мол, «я давно знаю обо всём».

— Благодарен, Степан Степанович, за доверие, что открываете мне столь конфидентную информацию. Сие и вправду налагает особые обязательства.

— Да, господин Горли, налагает. — Лабазнов решил, что о нем подзабыли, и вновь вступил в беседу: — Причем на всех. В особенности на хозяина доходного дома, где смертельные исходы стали столь часты.

Следить за этим своеобразным околичным, через Горлиса, диалогом Лабазнова и Достанича оказалось довольно забавно. Интересно было видеть, и как Дрымов перешел к своей испытанной тактике — по-рачьи выпятил глаза и по-рачьи же пошевеливал усами, что у него означало: «У вас всё так сложно. Это не моего ума дело».

— И вам благодарен, Харитон Васильевич, за то, что поддерживаете и развиваете мою мысль. Спокойствие в нашем городе меня вот уже более десяти лет также весьма волнует. Вы же в Одессе недавно, знать не знаете. Так можете у Степана Степановича или Афанасия Сосипатровича спросить. Они вам расскажут, как энергично и действенно я заботился о безопасности горожан и гостей Одессы, включая августейших особ.

— Было дело! — как бы нечаянно вырвалось у Дрымова, после чего он опять замолчал.

Лабазнов заерзал на стуле. Чувствовалось, что он не так представлял себе сей разговор и теперь не может понять, почему тот покатился противоположно желаемому ему направлению. Почувствовав это, Достанич решил, что нельзя слишком уж сильно расстраивать или даже озлоблять Лабазнова.

— Всё так-с, господин Горли, но то дело былое. А нам, всем вместе, хотелось бы обсудить сегодняшнее положение. Поистине тревожное. Что скажете?

— У меня, господа есть два пункта в рассуждениях. Первый — я, как хозяин доходного дома, до чрезвычайности озабочен печальными событиями, произошедшими в моих квартирах. Потому прошу вашей помощи. Видит бог, уже несколько жильцов и жилиц говорят о намерении съехать от меня.

— Господин Горлиж, — в разговор наконец вступил Дрымов и, учитывая официозный статус беседы, говорил на «вы». — Как мне помнится, вы ранее и сами неплохо справлялись с выяснений загадочных обстоятельств. Что ж теперь не так?

— Я же не полицейский, не офицер, простой гражданский человек. Ежели когда и занимался некими расследованиями, исключительно аматорски. К тому же — неизменно в паре со Степаном Кочубеем, одесситом из усатовских казаков. А он давно уж сидит в «холодной».

На этих словах Достанич и Дрымов одновременно бросили быстрый взгляд на жандарма. Из чего Натан сделал вывод, что разговор об этом уже заходил и что, видимо, оснований для содержания Кочубея под стражей всё меньше. Тут жандарм пустился в словоблудие:

— Господа, в истории с отравлением полковника Гладкого столь много неясного. При всей любви к Отечеству вынужден признать: мы, Россия, в обращении с ядами — совершеннейшие новички. Нам далеко и до борджианской ловкости Запада, и до ассасинской мудрости Востока… — Лабазнов замялся, похоже, поймав себя на мысли, что слишком уж вольтерьянствует, потому поспешил закончить мысль патетически: — Но как завещал Пётр Великий, мы покорпим, а переймем всё лучшее и в этой сфере!

Глядя на кислые, как щи, лица Дрымова и Достанича, Горлис решил сыграть ва-банк:

— В преддверии войны Кочубей имел возможность показать свою верность российской короне. В истории же с Гладким он проявил себя человеком решительным и хладнокровным, спасши важного для России человека. А Осип Михайлович уже пришел в себя и может сие подтвердить!

— Дело не только в этом, — перешел в контрнаступление Лабазнов. — К господину Кочубею имеются и другие вопросы. Сомнительные заграничные связи, идущие еще от его родителей… И это странное увлечение английским. Языком страны, враждебной к России в идущей сейчас войне… Это нахождение в домашней библиотеке английских книг со странными подчеркиваниями может быть последствием шифровальной работы…

— О да, господин Лабазнов-Шервуд, — вторую часть фамилии Горлис произнес смачно, чуть не по буквам. — Чтение Скотта и Байрона, изучение по ним языка — сие, конечно, подозрительно, а то и преступно!

Фехтовальный выпад Горлиса попал в самую точку. И если Достанич лишь усмехнулся, удержавшись от смеха, то Дрымов разрешил себе простонародно хмыкнуть. Что, в свою очередь, позволило хозяину кабинета проявить повышенную внимательность к нежной душе жандарма.

— Господа, господа, прошу быть серьезнее. Мы ж тут не в Whist[71] играем. Дружескими пикировками можно будет заняться потом. По окончании войны!.. Или, по крайне мере, после отъезда из Одессы императрицы с дочерью.

— Вы совершенно правы, Степан Степанович! Нужно порекомендовать министру двора и уделов сократить срок пребывания августейшей семьи в Одессе. Тем более сентябрь нынче холодный… — поспешил произнести Горлис.

— Что скажете, господа? — Достанич не стал спорить с тем, что предложение об отъезде августейших дам — не Натаново, а его.

И Лабазнов, и Дрымов кивнули головой. Иного трудно было ожидать. Ибо тот, кто не соглашался с таким суждением, брал на себя ответственность за безопасность царицы и царевны в близком к фронту городе. Теперь же вся ответственность спихивалась на князя Волконского.

Горлис же подумал, что ему сегодня есть чем гордиться. Он сумел развернуть встречу, наверняка планировавшуюся Лабазновым как судилище над ним, в обратном направлении. Оставалось только закрепить этот успех, пользуясь тем, что обычно уверенный в себе жандармский капитан сейчас деморализован. И Натан вдруг понял, какое завершение разговора будет для него наилучшим.

— Господа, я чрезвычайно благодарен вам за сегодняшний вызов меня, перешедший в столь заинтересованную дружескую беседу. И раз уж тут собрался… просто настоящий синклит безопасности, то может, вы позволите и мне войти в его состав, на скромных правах прилежного вашего ученика, коллежского…

— Ассасина? — сострил Лабазнов.

— Нет — асессора. Позволите?

Достанич не спешил реагировать на предложение. Горлис понял, что нужно спасать ситуацию, блефовать, обещая самое важное для хозяина кабинета:

— Дело в том, что последние недели я занимаюсь важным заданием, полученным от генерал-губернатора. Ранее думал дождаться возвращения его сиятельства в Одессу. Но раз уж обстоятельства изменились, стали острее… Одним словом, я смею надеяться, что вскоре смогу изложить вам информацию, касающуюся… турецкого шпиона в городе.

— Да! — немедленно ответил Достанич. — Считайте, что вы вошли в наш синклит.

Следом кивнули Дрымов и, что более важно, Лабазнов.

Это была победа. Но может быть, и пиррова, поскольку Горлис брал на себя обязанность в течение ближайших недель доложить трем тертым людям некую важную, новую и убедительно аргументированную информацию по поводу османской агентуры в Одессе.

Однако уж поздно раскаиваться в принятом решении, нужно идти вперед. Риск неуспеха и самодискредитации есть. Но Натан надеялся, что информация, полученная от Эстер из Парижа, от Ирэн из Вены, будущее письмо от Карины из Бродов да еще внимательное чтение переписки двух Воронцовых и венского Разумовского (ежели только не сильно отвлекаться на Вольтера и вольтерьянство) — всё это, сведенное вместе, позволит ему сготовить нечто удобоваримое для сей компании.

* * *

После воскресной службы Натан узнал новость, о которой говорили вполголоса, но зато почти все. Да-да, сегодня 9 сентября Ее Величество Александра Федоровна с дочерью Марией Николаевной, помолившись и причастившись в православном Преображенской соборе, убыли из Одессы в Санкт-Петербург. А ведь изначально они собирались уезжать на пару недель позже.

Кстати, и погода в Одессе стояла не такая уж холодная, как заявил об этом на «синклите» Горлис. Но именно сейчас этот отъезд пришелся всем впору. И Натан, старавшийся избавиться от мелкого честолюбия, всё же испытал тайное удовольствие от того, что императорская семья исполняет решения, предложенные именно им.

Фина после службы отправилась в храм искусств. Сегодня вечером должны были давать какую-то комическую оперу, настолько невинную, чтобы и царевна могла ее послушать. Поэтому днем планировались усиленные репетиции. А об отъезде «виновников торжества» заговорили только сейчас, так что в Театре об этом еще и не ведали. К тому ж кто знает, а вдруг это только слухи. Лучше уж перерепетировать, чем недоработать.

* * *

Натан же поехал к себе домой. Открыв дверь своих с Финою апартаментов, почувствовал некий непорядок, какое-то едва заметное изменение. И как показалось, чужой запах. Дух опасности. Он достал свою почти уж забытую трость Жако, упрятанную за вешалку, так, чтобы Фина ее не увидела.

Прошел в гостиную и никого там не увидел. Далее решил проверить свой кабинет. Резко распахнул дверь и отскочил в сторону, на случай, если будет атака от того, кто там может быть. И услышал насмешливый голос, раздавшийся из его кресла:

— Ну ти, Танелю, і швидкий. Я аж злякався… Бо ж сам тут сижу. А вдруг злодеи?!

Кто это? По голосу похоже на Степана. Но он же за решеткой. К тому же Кочубей никогда еще не приходил к нему домой. Жена его разок уж бывала, а он пока — нет. Вдруг это кто-то голос Степанов подделывает. Но зачем?

Горлис достал зеркальце, какое, как правило, носил с собою, и через него посмотрел, кто там у него в кабинете. И снова раздался тот же насмешливый голос:

— И что ж ты там в стекляшку бачиш, друже?

Нет, ну это точно Степан! Натан заглянул в кабинет и, должно быть, вид при этом имел столь глуповатый, что Кочубей, действительно засевший в его кресле, в голос расхохотался.

— Степко, ну и шутки у тебя! То не мог в гости зазвать, то ты без спросу не просто пришел, но и влез. А если б не я первым вернулся, а Фина? Перепугалась бы!

— Не прийшла б. Я знаю, что в Театре сегодня репетиция.

— Откуда?

— Та знаю.

— А как ты сюда забрался, что никто не заметил?

— В тюрмі, Танелю, і не тому навчишся.

— Но, Степко, зачем было лезть сюда, рисковать?

— А чорт йо зна! Сам дивуюся. Пара недель в тюрьме сильно меняет погляд — что можно, что не можно… Ну ты это… прости, друже Танелю. — Последняя фраза прозвучала уже совсем серьезно, без всяких насмешничаний.

— И ты меня прости. Я тоже вел себя глупо, — ответил Горлис с той же серьезностью.

Ему сейчас показалось, что и всю эту выходку Кочубей устроил лишь для того, чтобы проще было извиниться — за всё скопом.

— Ты ж уже, видно, здогадався, почему я тогда не мог объяснить, что в воронцовской канцелярии делал. Дело тайное, и столько жизней от него зависело.

— Давно уж понял. Но зачем так насмешничать было? Ну, ответил бы что-то вроде «расскажу позже», «не моя тайна», «слово чести».

— Та ці ваші панські слівця. Не знаюсь я на них, — усмехнулся Степан. — Да, сознаться, и не думал, что ты так образишся. Ну, как можно не понимать, что бывают вещи, за которые и брату родному сказать нельзя.

— Согласен. Я тогда глупо, наскоком спрашивал, как дитя малое.

— От-от. А я не готов к тому был. Думал, в шутку обернуть. Но якось надто зло получилось. А дальше — ты беситься начался. И я всё сердитей. Ну и пошло…

— Хорошо, Степко, забудем… А может, и не совсем забудем, чтоб урок на будущее был… Ты лучше скажи, как тебя выпустили? И как арестовывали?

— Да уж. Дивна справа вийшла. С конца начну. То, что выпустили, — тут разное сошлось. Осип совсем выздоровел, больше Лабазнов не мог его в больнице удерживать.

— Так Гладкий сейчас в Одессе?

— Не. Его уже под Варну переправили, казаками командовать. Там русские фортецю османську штурмуют… Но перед убытием он дал показания — что меня не арестовывать надобно, а орден давать!

— За спасение офицера.

— Так. Лабазнов пытался шебуршити, мовляв, полковник Гладкий после отравления не сповна розуму. Но тут пригодились твои показания Достаничу, они полностью совпали с тем, что Осип про меня наговорил. До речі, а как ты там оказался, де ховався, что мы с Осипом не видели?

— Минутку. Как там отвечать правильно… Слово чести, не моя тайна, расскажу позже.

— Ну добре, прийнято, — усмехнулся Кочубей. — Так меня освободили. А что у тебя тут нового?

— То очень долгий рассказ. Пошли, Степко, на кухню, обедать.

— Ото діло. Не всё ж тебе меня объедать, — сказав это, Кочубей внимательно посмотрел на Горлиса, не будет ли тот и на сии слова обижаться.

— Пошли! — ответил Горлис насмешливо и, чтобы не оставаться в долгу, добавил: — Я ж надеюсь, ты тут ничего не уворовал и даже не позычил.

Пока Степан, взявши кресало и вырубив при помощи его огонь, растапливал плиту, Натан сходил в погреб за вчерашним рататуем, как стало модно называть недавнее овощное рагу, и супом риболлитой. Это всё оперная прима Фина вчера самолично сготовила. Только жаловалась, что в супе пришлось использовать бессарабскую капусту, а не савойскую, вместо панчетты — местную грудинку, а на замену чиабатты — просто белый хлеб (или франзолю, как говаривает Степан). Но Горлис уверял, что на вкусе риболлиты это совсем не отразилось. А ежели что и изменило, то не в худшую сторону. Кочубей, поедая, тоже очень хвалил, говоря, что, пожалуй, и Надійку такому обучить не помешает.

Потом — чай с цукатами. Так на кухне и засиделись. Натан подробно рассказывал о множестве накопившихся криминальных событий. О смерти Абросимова и странной истории с двумя завещаниями, написанными в один день. О гибели Иветы Скавроне и последующем аресте студента Ранцова. А также о том, как подозрения на совершение убийства, падавшие на последнего, потом вдруг перешли в обвинение в создании заговорщицкой организации «Сеть Величия». И совсем новое — о гибели куафёра Шардоне. Рассказал также о письме Видока и переписке с Парижем и Веной, из которой стала яснее персона великого куафёра Леонарда и его вероятного сына Люсьена.

— О-так-о, — подытожил Степан, придавленный горой информации. — Та ти, я бачу, и без меня неплохо справляешься.

— Где ж «неплохо», — сокрушенно махнул рукой Натан. — Скверные истории — одна за другой. И я ни в чем еще не разобрался. Вот сейчас подумал, может, оттого и вступил в переписку с тётушкой и сестрой, что с тобой посоветоваться не мог.

— Не скромничай, друже. Всё ты правильно делал. И то, что Вену и Париж про Леонарда поспытал, верно, я б всё одно рассказать не смог, бо не знал… Да, Надійка мне рассказала, как она с отцом твоей переписке помогает. Молодцы — правильно придумали… Но главное — что ты хоч трохи Лабазнова с Шервудом приструнил.

— Лабазнова с Беусом…

— А, ну так — Лабазнова с Беусом. Но две штуки и я тебе рассказать могу. Перво-наперво давай те узлы, что у Иветы и у Люсьена нашлись, посмотрим.

Они вернулись в кабинет. Натан разложил на рабочем столе все четыре узла. Кочубей стал внимательно их рассматривать, каждый по отдельности. И то, как он делал это, походило на досмотр, производимый ранее капитано Галифи. Положив узлы обратно на стол, Степан сказал:

— Я, Танелю, знаю, что это за узлы колдовские.

— И что же?

— Редкая штука, цыганская выдумка. «Узел любви» называется.

— Цыганская?! Точно? А ты откуда знаешь?

— На моєму хуторі цыган, с тех, что на откупе, как-то на всю зиму в пожильцы напросился. Ну и клинья к одной нашей казачке подбивал напропалую. Навроде как Осип к Луцьке когда-то. Так той циган дівчині разные вещицы дарил, на таком узле привязанные.

— Но почему ж это «узел любви»?

— А ты погляди его вот так. Петля-петля-петля наброшены. А вот тут похоже на сердце, як його на католицьких іконах малюють.

Натан вгляделся — действительно, есть какое-то сходство. Прав был Галифи, узел и вправду магический. Символ!

— Вот как… Значит, Люсьен не просто вожделел, а любил Ивету.

— Да ну — «любил». Якби любив, вінчатися повів! — сказал Кочубей и осекся, вспомнив, что гостит в доме живущих невенчано, и тут же начал исправляться, чтобы вновь не ссориться. — Ну, в жизни оно по-разному бывает… То я сказал, вспомнив про Осипа-многоженца.

Горлис, в свою очередь, предпочел не заметить неловкости приятеля:

— Чем еще твои слова важны — они показывают контакт Люсьена с цыганами не как враждебный. Впрочем, зачем он искал ту цыганку Тсеру, всё равно неясно.

— То так.

— А второе?.. Что ты еще хотел сказать?

— Второе, друже, ще цікавіше. Из тех казаков наших, что на Кавказ уехали, один атаман с моим отцом переписывается.

— Так-так, интересно!

— Коли він дізнався, что Лабазнов поехал жандармским штаб-офицером в Одессу, то написал, чтобы остерегались сего человека, потому что он вроде как по всему Кавказу ездил с какими-то инспекционными полномочиями. И от его дел всюду скверным духом посмердивает.

— Постой, Степко, по всему Кавказу, говоришь? Так, может, он и до Астраханской области доезжал?

— Може, там близько.

— Прекрасно! Эти братья Выжигины со своими двумя завещаниями и раньше сомнительно смотрелись. А при таком раскладе — и подавно.

— Ну так, Танелю.

— Выходит, у него в тех краях — знакомые жандармские офицеры. И он с ними мог заранее сговориться насчет подставных наследников Абросимова.

— Саме те!

— Тогда вопрос только в одном — откуда, как могли взяться два дурацких завещания, наверняка поддельных, помеченных одним днем?

— Те саме… Будем тумкать, Танелю.

Глава 27

Работая с архивом, Горлис сначала взялся за письма Разумовского 1803–1806 годов, ключевых для его поисков. Тут, кстати, были забавные подробности. Оказывается, Андрей Кириллович дружил с Бетховеном, меценатствовал. И именно благодаря ему были сочинены «Русские квартеты». Интересно-то как, не менее, чем автографы Вольтера.

Вообще же эпистолы оказались очень разные. Письма в Петербург канцлеру и министру иностранных дел Александру Воронцову изучать было проще (там разве что не очень разборчивый почерк Разумовского мешал). Перечитав их, Натан ничего для себя полезного не нашел. И занялся перепиской с Лондоном, с Семеном Воронцовым. Но она оказалась весьма заковыристой. Видимо, опасаясь, что в долгой околичной дороге письмо может попасть в чужие руки, два посла выработали особый птичий язык, со своими кодовыми словами и сложными речениями. Поэтому пришлось вернуться к началу переписки, в 1790-е годы, когда система таких кодовых слов и намеков только начинала складываться.

И в разгар этой увлекательной работы, имеющей к тому же большой практический смысл, Горлис вдруг получил срочное послание от Воронцова, продолжавшего руководить осадой Варны. Было это посреди недели, 12, кажется, сентября.

Михаил Семенович давал новое поручение — временно отложить разбор семейного архива и срочно заняться совершенно другим делом. А именно — подготовить доклад о польском и венгерском короле, ходившем в поход на турок и погибшем под Варною. Горлис, конечно же, сразу понял, что речь идет о Владиславе III Варненчике. Но знал он о нем только самые общие сведения: был такой король, занявший престол в юном возрасте, храбро воевавший, но погибший от рук янычар в молодом возрасте. Однако же тут было прошено, да нет — приказано сделать о сей исторической личности доклад, причем в сжатые сроки. Вот так задача — и как невовремя. Ведь у Натана распланировано (и обещано «синклиту») совсем иное.

Но делать нечего, Горлис взялся за подготовленные списки воронцовской библиотеки — желая узнать, что там есть об истории Европы XV века. Начал перелистывать, перечитывать тома, дававшие надежду найти нужную информацию. В связи с этим, кстати, пришлось пояснить Достаничу, что получено новое задание от генерал-губернатора, прямиком с фронта. Потому вынужден отставить всё остальное.

Однако и работа в воронцовской библиотеке не очень помогла. Натан пришел в скверное расположение духа. Он-то надеялся быстро и толково написать прошеное и вернуться к запланированным делам. Но вместо этого уж несколько дней потрачены впустую. А Воронцов ждет. И что ж дальше делать? Выход оставался один — обратиться за помощью к Орлаю. Тем более что такой вывод Горлис сделал в пятницу вечером. А завтра ему нужно было идти в Лицей, заниматься с учениками.

Это дело, которое он раньше искренне любил, в последнее время превратилась в чистое мучение. Любовь Виссарионовна, надежды не теряющая, старающаяся выглядеть бодро, на самом деле страдала из-за того, что ее сын по-прежнему под арестом и с очень туманными перспективами на освобождение. Она еще две субботы назад перестала спрашивать у Горлиса, как дела. Но вопрос этот был написан на ее волевом лице. А ведь Натан когда-то наобещал ей положительный ответ. Но пока не имел его. И приходилось прятать глаза…

Орлай, человек всегда хронически занятой, задал один встречный вопрос: чье задание и насколько срочно? Пришлось честно отвечать — что от самого Воронцова и уже очень срочно. Тогда Иван Семенович отложил всё в сторону, занявшись докладом самолично. По его словам, к лицейскому преподавателю истории обращаться не стоило. Тот не очень сведущ в этой теме. Орлай же — сам из тех краев, где Варненчик сражался за свои короны и оберегал их от чужих посягательств. И он много читал об этом.

Они сели за работу в тот же день. Уже на исходе его директор Лицея предложил подключить к работе третьего специалиста, ежели тот не откажет, — Брамжогло. Никос Никандрович имел основательные познания в истории. Более того, будучи фанариотом, он знал османский язык и читал исторические работы на нем, так что мог знать историю Владислава Варненчика в подробностях, в Европе мало известных.

Брамжогло, любивший делиться своими знаниями, конечно же, не отказался. К тому же тема эта, как он пояснил, его самого издавна интересовала. Договорившись о принципах работы, троица вынуждена была сделать перерыв на святое воскресенье. И с утра понедельника вновь засела за составление доклада. Ко вторнику доклад был вчерне готов. Нужно было только свериться по хронологическим и генеалогическим таблицам — с датами и написаниями имен. Ну и переписать его набело.

А с утра в среду, 19 сентября, с фрегатом «Штандарт» из-под Варны пришло письмо от Воронцова, написанное — для тех, кто хорошо его знает, — в тоне изрядно раздраженном. Михаил Семенович вежливо спрашивал, не забыл ли господин Горли о задании, полученном неделю назад. Упрек всё же был не совсем справедлив — тема-то непростая. Но Натан понимал, что Воронцов сейчас живет по другим законам — военным. И потому так требователен. Горлис поехал в Лицей, объяснил коллегам ситуацию. Те опять не отказали в помощи. Так что поделили доклад на три части и сели срочно писать набело, по возможности аккуратным почерком, максимально близким к каллиграфическому. И таки успели отправить документ его сиятельству тем же кораблем — «Штандартом», уходившим в обратный рейс под Варну уже вечером в среду.

Горлис благородно настоял на том, чтобы доклад был подписан всеми тремя именами, хотя и Орлай, и Брамжогло отказывались от сей чести, говоря, что сие необязательно. Они просто обязаны были помочь коллеге, попавшему в затруднительное положение. Когда это решение было принято всеми тремя, далее благородство проявил Орлай, предложивший ставить подписи не по старшинству, а согласно алфавиту (и тогда понятно, кто окажется последним). Горлис и Брамжогло, разумеется, попытались спорить, но Орлай настоял.

После завершения сей работы у Натана осталось прекрасное чувство педагогического и ученого братства. Право же, ради этого не жаль было и недели, неожиданно выпавшей из привычного жизненного оборота.

* * *

Нужно ли говорить, что к утру четверга Горлис чувствовал себя уставшим и выжатым, словно творог без сыворотки. Еще ночью, отдав письмо капитану фрегата, решил, что утром будет отсыпаться и пойдет в архивную комнату, лишь когда ощутит себя вполне отдохнувшим.

Поэтому спал, сколько спалось. И был даже слегка недоволен, что Фина, уходя на репетицию, его разбудила. Но — ее слова быстро привели его в чувство.

— Милый, твой друг Stefano пришел. Просто настоящий postiglione[72]. Говорит, что-то срочное… А он у тебя довольно забавный, — и ушла, как всегда это делала, торжественно, будто со сцены.

Натан сразу вскочил. Степан принес что-то срочное. Не иначе как письмо от Карины. И это весьма интересно. Он набросил халат и так, домашним, «в тапочках», вышел к гостю. Кочубей, привыкший видеть Горлиса «при параде», достойно оценил неизвестный ему дотоле вид приятеля:

— Овва, який халат гарний! Та ти просто паша турецький!

— Тс-с-с, тише, — поддержал шутку Натан. — Контрразведка услышит и наконец решит задачу в поимке шпиёна.

— Та ну, Танелю… Ибо сказано: не так бійся Достанича, как Лабазнова.

— Вот тут спорить не буду!

— А я, дурень, зранку во Дворец на Бульваре съездил. А там говорят за господина Горли: он уж неделю от чернил не просыхает — срочную работу для его сиятельства делает. Приїхав до тебе — и то правда! Только не знал, что ты срочной работой в постели занимаешься.

Горлис усмехнулся, про себя отметив, каким неожиданным образом тюремный замок повлиял на его приятеля, усилив способности к шутейному мировосприятию.

— Ладно, Степко, довольно, разыгрался эвон… Показывай лучше, что принес.

Кочубей отдал свежайшее письмо от Карины. Читать его они пошли в кабинет. Карина, как и Ирэн, писала на немецком. Натан с интересом узнал о последних новостях в жизни Брод, о том, какие паводки были в этом году на реке Болдурке, какие цветы особенно пышно выросли в палисаднике и когда приезжали в гости Сесилия и Сара (поскольку про Ирэн он уж знает)… Но, понимая, что сии подробности не для Степана, сразу перешел к делу и начал переводить те места, что касались куафёра Леонарда и его сына, рожденного мадемуазелью Асколь.

По Карининым словам, эта горничная была личностью столь же светлой, как и ее волосы. (Натан диву дался, как точно это определение совпадает с его мыслями об Ивете и Люсьене.) Что касается Леонарда-Алексиса Отье, то он был человеком более сложным. В нем присутствовал сильный элемент самовлюбленности, осложненный уверенностью в собственной гениальности. Но, в общем-то, и он был неплох. По крайней мере, мать с ребенком не забывал. Регулярно приходил в дом с подарками, а также, видимо, и деньгами. Однако когда Люсьену исполнилось где-то два годика…

— Люсьену! — воскликнул Натан. — Значит, того мальчика тоже звали Люсьеном!

— Так, цікаво… Ну, читай, читай далі.

…Отье начал приходить реже, с виноватым видом, а иногда вовсе без подарков. Из чего можно было заключить, что у него начались проблемы с деньгами. Карина тогда же задумалась, отчего сие могло произойти. Ведь заказов у него меньше не стало. Значит, нечто другое поспособствовало, например иные женщины в отсутствии Асколь, занятой материнством; карты; ограбление или излишнее доверие к мошенникам. Такие финансовые сложности плохо сказывались на самолюбивом куафёре. Но где-то через год, может, год с небольшим, ситуация выправилась. И всё стало, как прежде.

— Через год… — задумчиво произнес Горлис.

— Еге ж. Люсьєну три рочки. Получается 1805-й.

Натан продолжил чтение… Не так чтобы впрямую хвастаясь, однако и не без доли этого, Леонард рассказал, что у него появилась частая работа в московском и османском посольствах.

— Интересно получается, — отметил Натан. — «Частая работа» в российском и турецком посольствах — за год до русско-турецкой войны, — и снова вернулся к письму.

Но вскоре к Вене прибыл, а потом и вступил в нее Наполеон. Однажды куафёр Леонард пришел к Асколь и сыну, попрощался с ними и, как сказывала горничная, оставил довольно много наличности, которую она тут же снесла в банк. Сам же Отье уехал в Одессу, куда, как оказалось, его много раз звал местный градоначальник, тоже из французских эмигрантов, герцог де Ришелье, давно приятельствовавший с русским послом в Вене.

А вскоре у Асколь начались беды. То ли она так трудно перенесла разлуку с любимым (хотя — до того ли, когда рядом такой чудный сынок, требовавший постоянной заботы), то ли что еще, но она начала болеть. И умерла, едва Люсьену исполнилось шесть, в 1808 году то есть. Перед смертью Асколь очень волновалась о сыне и умоляла передать ее письмо венскому Разумовскому, чтобы тот не оставил без заботы сына хорошо ему известного Леонарда-Алексиса Отье. Так и было сделано.

Потому вскоре на Goldschmiedgasse[73], где жила Каринина хозяйка, прибыла не кто-нибудь, а супруга Разумовского, в девичестве — графиня Элизабет Тун-Гогенштейн. Она всплакнула над несчастной судьбой Асколь и увезла Люсьена в своей парадной гербовой карете, украшенной традиционными желто-синими цветами фон Тунов.

Удивительно, но после исчезновения из дома сразу двух существ умерла и старая хозяйская левретка, любившая охранять мальчика, а как подрос, играть с ним. Следом — скончалась и сама хозяйка. После чего Карина переехала в более экономный, хотя тоже славный город Броды…

Дочитав до этого места, Натан и Степан уставились друг на друга.

— О-так-о. А далі, мабуть, этого хлопчика перевезли до Одессы.

— Да, Степко. И он тут жил до 1812 года не как сын, но в статусе служки, подмастерья. А дальше — то ли умер, то ли не умер от чумы.

— Подивися, там у листі еще что-то есть за то?

— Есть! — сказал Горлис, дочитывая письмо широко раскрытыми от удивления глазами.

Карина писала, что еще раз увидела куафёра Отье в 1814 году, уже после того страшного пожара, в котором погиб ее Дитрих и родители Горлиса. Это произошло совершенно случайно. Пройдя границу и таможенные посты, он решил остановиться на отдых в бродской гостинице. (Как объяснил Карине, русские постоялые дворы ему не очень нравились, поэтому в Русланде старался одолеть дорогу побыстрее.)

Карина покупала продукты на базаре. А Леонард осматривал местные украшения в лавках и что-то даже приобретал. Он был приятно удивлен встрече с нею. Отье был с мальчиком, как показалось Карине, очень похожим на сына Асколь. Однако на прямой вопрос, Люсьен ли это, отвечать не стал, пробормотав нечто уклончивое. Возможно, Леонард стеснялся признаться в том, что это его сын, поскольку у того, как выразилась в письме Карина, было «не куртуазное поведение, чтобы не сказать хуже». Следом, пользуясь случаем, куафёр спросил об одном аристократе из австрийско-французской семьи, в доме которого в Вене он часто делал роскошные дамские прически. Карина объяснила, что тот с женою переехал в свое новое поместье под Лембергом. На прощанье Отье пожелал давней знакомой удачи. О себе же сообщил, что сейчас съездит в Лемберг по делу, а потом отправится в Париж. На сём сущностная часть письма заканчивалась.

И снова установилась пауза.

* * *

— Степко, давай теперь наново проговорим то, что мы сейчас узнали, дополняя это своими рассуждениями и предположениями.

— Давай.

— Важно: у Леонарда в Вене начались — неизвестно от чего — денежные проблемы.

— Так. І закінчилися, когда он обовязался работать с русским и посольством в один час с турецким.

— Возможно, получая деньги не только за куафёрские услуги.

— Причому и от москалей, и от османов.

— Да, и те и другие при этом могли думать, что он работает только на них. А потом с приближением Наполеона, опасаясь Бонапарта, возможно, даже излишне, принял давнее предложение дюка де Ришелье переехать в Одессу. И это понятно — спокойней под крылом соотечественника, нежели где-нибудь в чужой Турции.

– І от далі питання: работал ли Леонард в Одессе на османскую разведку, когда война началась?..

— …Или рассказал обо всём Ришелье и сумел оборвать опасные контакты? Думаю, точно об этом мы уж никогда не узнаем.

— А от що з хлопчиком сталося?

— Трудно сказать. Может, он к десяти годам стал слишком балованным, от рук отбился. И Леонард в 1812-м пристроил его в какую-то семью под Одессой на перевоспитание. Люди ж решили, что маленький Люсьен от чумы умер. А потом, с падением Наполеона, куафёр забрал его и выехал с ним из России.

— Тоді, Танелю, аж два питання. Если это один и тот же Люсьен. Как из того харцызяки вырос куафёр одесский? И почему он не доехал до Парижа?

— Так то ж очевидно, Степко! И взаимосвязано. Отье отвез своего сына на повторное перевоспитание — к своему знакомому в Лемберг. А сам поехал в Париж «налегке», не боясь, что сынок что-то натворит по дороге. Может, кстати, надеялся потом забрать, как обустроится.

— Так, на те я й натякав. А третье — причем тут цыганка Тсера, цыгане?

— «Цыганы шумною толпой по Бессарабии кочуют…» Сам об этом думаю. Леонард — оригинал и человек несколько авантюрный. Он мог иметь некие дела с цыганами, мог покупать у них какие-то оригинальные вещички для своей работы. А мог сына пугать ими, как делают некоторые.

— Еге, щось таке. Слухай, Танелю, а то не секрет, что у тебя за срочная работа была от Воронцова?

Экий забавный перевертыш получился. Через полгода Кочубей повторял, почти дословно, вопрос, который Натан задавал ему в апреле.

— Какой там секрет, когда я с Орлаем и Брамжогло пол-Одессы поднял, чтобы задание выполнить. Нужно было подготовить доклад о стародавнем польском короле Владиславе Варненчике. Он героически погиб под Варной от турок — из-за измены венецианцев. Мы решили, что это к скорому падению Варны и скорому окончанию войны.

Степан удивленно хмыкнул:

— Ти це серйозно?

— Что?

— Ну, про «окончание войны»?

— Вполне. А что? Говорят, турки слишком слабы перед русскими и всё идет к легкой скорой победе.

— Гляжу, и ты восторженец… Та де ж це «говорят»? В «Одесском вѣстнике»? Чи на балах и в салонах? Там тяжкая война, Танелю, очень тяжкая. Дунайская армия людей тратит, как карбованцы к Різдву. Первей всего от местных болезней гинут. Но и в боях тоже. Тут же, на флоті, багато наших, з козаків. Они сказывают, у русских днями два кряду геть худых сражения были: в Гассан-Ларе, а через неделю — в Куртепэ. В армии опасаются, ежели Омер-паша дальше попрет, погано кончится.

Горлис молчал в растерянности, не зная, что ответить. Уж слишком резко сказанное переворачивало картину сей войны, известную ему.

Часы в гостиной пробили два часа. Степан засобирался.

— Ну бувай, друже. За эту войну мы еще поговорим с тобой. Сам молюсь за наших там. Это ж и через меня задунайские хлопцы перешли к русским.

* * *

Сказанное Кочубеем про войну удивило Горлиса более всего, и на несколько дней отодвинуло его размышления обо всех прочих делах. Какое-то время он думал только об этом — и вправду вспомнил свои старые, десятилетней давности, разговоры со Шпурцманом, ответственным чиновником военного департамента в Одессе. Как тот ругал политику русских властей и с опаской говорил о будущей войне с Турцией. Он тогда еще предупреждал об опасных болезнях, которые будут косить русское войско похуже боевых потерь. Как же они назывались-то?.. Долго не мог вспомнить и был мучаем этим. А потом всё разом всплыло в памяти: «валахская язва», «молдавская проказа», «дунайская лихорадка».

Да! Непременно нужно будет еще поговорить с Кочубеем об этой войне…

* * *

После узнанного от Карины важность изучения переписки Разумовского с Воронцовым-старшим многократно возрастала. Правда, тишина в доме, полезная для умственных работ, исчезла. Елизавета Ксаверьевна окончательно переехала с дачи Рено во Дворец. А с нею и дети. Они играли друг с другом, носились по разным комнатам. За ними бегали бонны. За боннами ходила графиня Воронцова, заодно надзирая за работами по обустройству и оформлению еще не сделанных комнат. Впрочем, в скучную архивную комнату к Натану дети заходили нечасто.

Решение читать переписку с самого начала, чтобы, дойдя до нужных лет, лучше понимать, о чем идет речь, было правильным. Год за годом у двух послов вырабатывался свой особый кодированный язык. Чтобы понять их высказывания, нужно было поднимать хронологические таблицы и книги по недавней истории. Так, Венецианская республика, ликвидированная в 1797 году Наполеоном, далее называлась — «Упраздненная». Ее земли, отошедшие Австрии, именовались «наследством Упраздненной». Но вот, скажем, Ионические острова, имевшие другую, более извилистую судьбу, в переписке были «островным наследством». Османское посольство, появившееся в Вене (как и в Лондоне, и в некоторых других столицах) в 1793 году, упоминалось как «недавно открытое учреждение». Переписка, кодированная таким образом, велась на русском языке, чтоб еще больше осложнить чтение иностранцам. Но иногда в нее вставлялись отдельные слова, выражения на английском, немецком, французском языках.

Так прочтя и расшифровав несколько первых писем, Натан вскоре понял, что, перейдя к следующим, уже начинает если не забывать, то путать, что чем было в первых эпистолах. Тогда он завел специальный «словарик», в который записывал имеющиеся расшифровки. После этого, систематизировав работу, начал шаг за шагом, письмо за письмом, продвигаться дальше.

Но дело это было совсем не быстрое.

* * *

А 3 октября в среду фрегат привез в Одессу радостное известие — что османская Варна пала. Горлис сразу вспомнил рассказы Кочубея о сложностях войны, об успехах турок и неудачах русских. Уж не преувеличивал ли тот, не напутал ли чего? А может, был введен кем-то в заблуждение. Захотелось немедленно поехать к Степану, чтобы поговорить с ним об этом. Но подумалось, что это будет неловко — вроде как приехал уличать во лжи.

Нет, уж лучше дождаться воскресенья. И тогда обсудить.

Глава 28

Но 7 октября на утренней воскресной службе в высшем свете Одессы волнами разошлись тревожные слухи. Все говорили друг другу, что сие совершенно секретно и ни в коем случае нельзя пересказывать далее. Но тем не менее на ушко говорили. Потом, широко распахнув глаза, ахали. И отойдя от новости, спешили передать ее дальше.

Известие действительно была крайне тревожное — и может быть, ужасное. Не для кого-то одного, а для всей Российской империи.

Утром в Одессу прибыл курьер из Варны, добиравшийся лошадьми сухим путем. Он поспешил во Дворец на Бульваре, сказав, что должен передать архивные бумаги императору из рук в руки. Когда ж узнал, что императора во Дворце нет, то крайне удивился. И даже не поверил, думая, что бестолковые слуги что-то путают. Тогда еще раз, едва ли не по слогам, повторил им, что еще 2 октября на фрегате «Императрица Мария» Николай Павлович убыл в Одессу, где, согласно договоренности, должен находиться во Дворце графа Воронцова — вместе с оным. И ему, офицеру-курьеру, надлежит срочно передать архивные бумаги, рапорты, кои Его Величество, уезжая, велел собрать в Варне да Измаиле и доставить их в Одессу. Николай Павлович собирался взять их с собой в Санкт-Петербург, в каковой он планировал выехать сегодня, 7 октября.

Если бы офицер, исполнявший роль курьера, не был таким уставшим с дороги и ежели б он только мог представить, что случилось, то не стал бы говорить открыто, в присутствии гражданских лиц, прислуги, такие вещи, оказавшиеся государственной тайной. Но сказанного не воротишь…

Что ж получалось? Его Величество еще в четверг — в пятницу вместе со всей свитой (в том числе и Воронцовым) должен был быть в Одессе. А нынче уже воскресенье, но его всё еще нет. Меж тем над морем бушевали бури, и который день клокотал свирепый шторм. Так что тут можно было ждать самых плохих новостей — что корабль пошел на дно. Или же что фрегат отнесло к турецким берегам, где Его Величество вместе с ближайшим окружением мог быть взят неприятелем в плен.

В услышанное трудно было поверить, но все передававшие новость клялись-божились, будто ситуация именно такова. Чтобы убедиться в небеспочвенности новостей, достаточно было посмотреть на графиню Воронцову, пришедшую на службу и молившуюся горячо, как никогда ранее. Даже через вуаль виделось, что лицо ее бледно, нос распух, а глаза набухли — от новых слез на подходе.

После этаких новостей Горлис поехал к другу с совсем другим настроением.

* * *

А в доме Кочубеев было особое настроение покоя и счастья. У них ведь и раньше всё было ладно. Но — привычно ладно. Однако потом арест Степана показал, как всё хрупко, ненадежно. И сколь сильно нужно ценить то хорошее, что есть. Поэтому после возвращения Степана глаза его Надії горели вроде бы и прежним негромким семейным счастьем, но уже более ярким, прочувствованным — глубоким. Дети же, Мыколка и Уля, первые дни старались вообще не отходить от отца, боясь, что русские жандармы вновь уведут его куда-то. Но потом чуть успокоились, привыкли, что отец — дома и это надолго.

Покловская временно перестала удивлять своими полесскими рецептами и готовила всё самое традиционное, привычное Степану, по чему он, будучи в тюрьме, соскучился. Вот и сегодня обедали борщом с вяленой таранью на буряковом квасу средней кислоты и голубцами на пшене трех видов — с фасолью, морковью и с мяском. Ну и, конечно же, оба блюда были немыслимы без прекрасной молдавской сметанки, только-только со Старого рынка. Натан не хотел говорить о серьезных вещах при детях, потому обошелся без добавки — чтобы побыстрей засесть со Степаном в его комнате.

* * *

— Степко, знаешь сегодняшнюю новость?

— Знаю. Хлопці наші, з армійських, на утренней службе шепнули.

— И что ж теперь будет — как думаешь?

— Це залежно від того, що сталося. А мы пока за то не знаем. Проще всего, ежели царь потонул и тело его где-то на берег выкинет, так что русские найдут скоро и опознают, — Степан говорил об этом настолько спокойно и деловито, что даже Натана немного передернуло.

— Тогда его маленького десятилетнего сына коронуют царем Александром II. А регентом, скорее всего, поставят старшего дядю, цесаревича Константина, который сейчас в Варшаве сидит наместником.

Горлис одобрительно кивнул головою.

— Так, Танелю. Ха! — вдруг воскликнул Степан. — Я ж только сейчас догадался, зачем от тебя с фронта просили доклад про короля Варненчика. Царь Николай же еще на царя польского не короновался. Ото багато що міняє. Помяни мое слово — мятеж в Польше тут же начнется.

— Да не может быть, Степко. Конституция у Польши отдельная, права — больше, чем у Финляндии. Погляди вокруг, да хоть на Одессу. Собаньские, Браницкие, Потоцкие везде блистают — балы, танцы, свадьбы, амуры. Они бунтовать и не думают. Да хоть на жандармов посмотри — они какую-то «Сеть Величия» придумывают, а на поляков внимания не обращают.

— То ж то і воно! Заговор всегда легше придумать, чем раскрыть. На том стоит тайная канцелярия русская!.. А если без шутков, русские ляхов плохо понимают. С ними в империи спокою не буде.

— Ну, допустим… А что с другими вариантами?

— Если фрегат той зник без сліду и тело царское не отыщется, вот тогда зараз же весело станет. — Горлису вновь была непривычна и даже неприятна такая терминология, но он не стал исправлять приятеля или выражать свое недовольство. — Безвладно будет и смутно — ото для московитов саме страшне, когда им неясно, перед кем спину гнуть и шапку ломать.

— Но война на фронте продолжаться будет?

— Буде, але ж як?.. Витгинштейн с Киселевым и Дибичем на Балканах и Паскевич на Кавказе воевать могут. Но ради чего?

«Госпожа Греция и ее грубые любовники». Лето-осень 1828 года

— За Босфор и Дарданеллы. За свободный проход через них.

— Поки що — так. Но русские на Балканы полвека уж ходят, как хорь в курятник. Османов ослабляют, по шматку от них утаскивают.

— А как же православная Греция? Свобода ее?

— В Грецию французы твои не православные корпус высадили. Так що з того? Русским Греция хороша, как и Сербия, чтобы османов еще больше ослабить. И Стамбул-Царьград совсем близко. Русские за ним мечтают!

— Кон-стан-ти-но-поль… — произнс Горлис по слогам. — Так вот отчего среди русских наследников и великих князей имя это появилось. «Константин — в Константинополе сядет».

— Гарно сказав, Танелю. Саме те! Ну и последний вариант, для империи самый загадковый, а может, и самый тяжкий. То если царь со свитой попадут в руки к туркам живыми. Тут я даже гадки не имею. И как торги пойдут, не ведомо…

Оба помолчали, представив, что может быть в последнем случае. Но это было столь необычно, что и вообразить трудно… Горлис даже растерялся от того, что, кроме ацтекского Монтесумы и Великого Инки, других подобных примеров сходу припомнить не смог. А у него ум на аналогии обычно быстрый. Тут же — Великий Инкалай Павлович… Потряс головою, вытряхивая дурную шутку.

— Ты, Степко, еще хотел что-то про эту войну рассказать.

— Хотел… Хотів-хотів, та перегорів…

— Вот и Варну русские всё же взяли. А ты говорил, там плохо для них было.

— Было тяжко, но Омер-паша струхнул идти. Вот с того для русских всё выправливаться начало. Знаешь, Танелю, эта война, как и персидская, что весной кончилась, — то спор двух армий, какая из них хуже, яка більше в давнині застрягла. Вот какая меньше слабой окажется, а ее командиры более решительными — те и победят.

— Ну и кто ж это?

— Як тобі сказати… Дибич тут да наш Паскевич на Кавказе — люди куда как резкие. Не чета Омер-паше.

— Прогноз понятен… Но, знаешь, Степко, ты извини и не обижайся, однако… странно слышать такие слова от тебя, российского подданного. Ты же еще весной договаривался о переходе запорожцев к русским. Ну… понятно, я, еврей из Австрии, французский подданный на временной службе у русских. Но ты…

— А що ж я, Танелю? Дед мой учился в Киево-Могилянской академии, жил при гетьманате, воевал в Сечи. Академию закрыли, гетьманат и Сеч порушили. Отец мой учился уже не в Киеве, а в академии в молдавских Яссах и сражался за землю казаков меж Днестром и Бугом. Землю сию мы завоевали, но в нас ее отобрали. И вот уж я учился по книгам, что у нас в Усатовом по скрыням лежат на горище. И моей земли, моей — казацкой, кроме хутора на Молдаванке, у меня нету. Да и ту забрать легко. Любая жандармская Либезьяна Лабазная нарочито легко сделать то может.

Вновь, как и в рассказе о войне, для Натана открывалась какая-то новая правда, вроде и близкая, но непривычная, не совсем понятная. И для русских канцелярий — неслыханная.

— У нас колись була одна велика Січ і одне велике військо. С нами считались. Потом — много маленьких сечей, Олешковская сечь, Сотниковская сечь. С нами считались, но меньше. Потом оказалось, что нас можно поманить казачьим войском — Бугским, Дунайским, Усть-Дунайским, Буджакским. А потом, как дать его, так и взять обратно. И всех после того — хоть в холопы забрать, хоть в москали забрить. В тупую армию с шагистикой и побоями.

— Но как же «непобедимое русское войско», как «стойкость русского солдата»?

— Знаєш, звідки та стійкість? Оттого, что русскому солдату гинуть проще, чем жить с такою муштрой. Ему терять нечего! Знаешь, что там сейчас, на войне балканской?

— Нет.

— Русские всегда довго к войне готовятся. И всегда к ней не готовы. Снабжение какое-то там только у моря, куда корабли с Одессы и других портов ходят. А чуть дальше от берега — недостаточество во всём. Кони, те немногие, что были, сдохли от бескормицы. Жрать и людям нечего, лечить некому и нечем. Ти мені казав якось: пока я в тюрьме был, в Одессе прощались с генералом Константином Бенкендорфом, братом шефа жандармов. Как думаешь, с чего он умер?

— Говорят, здоровье слабое — после Персидской кампании.

— Ага. Слухай їх. То болячки местные!.. От берега отошел — и всё, ни врачей, ни снадобий. А ведь генерал-лейтенант! Белая кость, армейская косточка. Что ж про солдат-холопов говорить… Но самое страшное скоро будет.

— Это что?

— Зима. Морозы.

— Да что ж тут страшного? Мне чиновники из военного ведомства рассказывали, что теплые вещи заготовлены в нужном количестве.

— Ну, в нужном или уже разворовано русскими диванами[74] — це ще питання. Но и то, что есть, лежит на складах, далеко от фронта. А на чем везти, когда кони подохли и других нету?.. Значит, люди вусмерть померзнут. И потом, после — никому ничего за это не станет. Русские ж так всегда воюют. Потому и казаков всех разогнали, что у нас атаманов таких на пики скидывали. Теперь же — «стойкий русский солдат»… Ну так, из-под шпицрутенов!

* * *

Рассказы Кочубея в который уж раз произвели сильное впечатление на Горлиса. Он не мог заснуть несколько ночей, думая над услышанным. Вспоминал рассказы Дитриха о прусской армии. Выходило тоже несладко. Но всё же не так беспросветно. Потом — рассказы дядюшки Жако. Там по-разному было. Русский поход становился страшно ошибочным с началом ранней зимы, к чему армия оказалась не готова. Засидевшись в сожженной русскими Москве, Наполеон сам обрек себя на поражение. Но в других повествованиях о войне Жако рассказывал, что в наполеоновской армии, весьма дисциплинированной, разумная инициатива тоже приветствовалась. И именно поэтому эта армия столь долго была непобедимой в войнах со старыми монархическими коалициями. До безумного похода в глубь морозной России.

Горлис также думал о себе. Кто он, и где его земля, его страна? Он — еврей, родившийся на австрийской земле рутенов-украинцев, где правят польская аристократия и немецкие чиновники. Он — еврей, принявший католичество, живущий невенчано с католичкой и, кажется, уже совсем забывший о шаббате и кашруте. Только сейчас, вспоминая прошлое, Горлис вдруг понял, что, получая французский паспорт, делал это с благодарностью, но не к королю, подданным которого становился, а к императору Наполеону, который всей Европе сказал, что евреи — такие же люди, как другие. Не хуже и не лучше. Что они могут остаться жить в гетто, а могут и уйти, если захотят… Хотя нет — всё же королю Людовику тоже спасибо, он ведь не решился отменить это.

Родители часто говорили Натану, что он счастливчик, поскольку родился на Песах. И, лишь сидя в Парижской библиотеке, Горлис узнал про легендарные свидетельства, что тогда же — в день его, Натана, рождения — 20 апреля 1799 года, или же 1 флореаля VII года Французской республики, Наполеон Бонапарт, главнокомандующий республиканской армией в Африке и Азии, у стен палестинской Акры призвал еврейский народ, ровесника Спарты и Рима, вернуться на землю Израиля, дабы восстановить свое государство!

При одной только мысли об этом у него, еврея, принявшего католичество и забывшего шаббат и кашрут, сердце забилось так громко, что, казалось, будто и на улице слышно. Но если столь фантастические мысли и призывы вызывают в нем такой отклик, то что ж удивляться словам украинского казака Степана, так же горячо жаждущего своей земли — пошире границ его хутора. И если Наполеон Бонапарт пророчествовал государство евреям, то разве не о том же писал, но для другого народа, другой великий человек, Иоганн Готфрид Гердер, размышлявший о будущем украинцев, Руси, Киева?..

* * *

Да, дорогой читатель, нужно же вспомнить и о Николае Павловиче. Он избежал судьбы русского Монтесумы. Потому что московские цари не тонут! По крайней мере, в таком мелком внутреннем море, как Черное. «Императрица Мария» причалила к одесскому берегу рано утром в понедельник, 8 октября, изрядно потрепанная штормами, но живая. Император, обычно пышущий здоровьем, выглядел ужасно, был ежели и не зеленого цвета, то желто-серого оттенка. (Многие знали, как тяжело он переносит сильную морскую качку.)

Но к чести его будь сказано, царь сразу же велел закладывать карету, а также — отправлять курьеров, дабы готовили ему свежих коней на смену по всему пути следования в Петербург. Лишь слегка отдохнув, он отправился в дорогу. Ибо поставил себе сложную задачу — успеть на день рождения матушки. А оно было уже совсем скоро — 14 октября. Шесть дней скачки! После шести дней шторма и качки. Столь дальняя дорогая. Но сыновняя любовь — большая сила. Так же, как и любое нужное количество лошадей.

Это ж вам не Балканы…

Глава 29

Что до Воронцова, то он имел возможность отоспаться в обстоятельствах более спокойных. И лишь после этого вызвал Горлиса на ковер. А надо понимать, что человек, который вернулся с войны, и пусть, будучи военачальником, самолично на штурм крепостных стен и пробитых брешей не лазил, всё же тоже рисковал жизнью и здоровьем… Так вот этот человек какое-то время имеет представление, будто в мирной жизни всё делается просто и быстро.

Поэтому Михаил Семенович был недоволен работой Натана, причем еще до его отчета и по всем пунктам. Прежде всего отругал за доклад про царя Владислава III Варненчика. Это, признаться, Горлису обидней всего было. Он-то, признаться, проделанной срочной работой, объемной, полной, интересной, втайне гордился. Тем более что многое из информации, сообщенной Брамжогло, знакомого с османскими книгами, для европейских историков было вообще тайной за семью печатями… Но, оказывается, его сиятельство говоря «доклад», имел в виду военный смысл этого слова — то есть короткую, четкую, «безвариантную» справку. Натан же понял сие слово в ином смысле — как научный доклад. И именно такой труд представил, привлекши для него квалифицированную помощь.

Странным показалось Воронцову и столь долгое время, затраченное на чтение писем Разумовского его отцу. Но тут Горлис кратко рассказал о заседании «синклита» во главе с Достаничем, а также о разговоре с тем наедине, в котором говорилось о неразоблаченной работе османской разведки в Одессе.

Тогда Михаил Семенович вынужден был признать серьезность проблемы. По его кратким репликам Натан понял, что в штабе, базировавшемся у Варны, тоже были неприятно озадачены тем, что османы имели представление о некоторых секретных планах русских частей, их прибытиях и передвижениях. Когда же Горлис показал примеры расшифровки значительной части писем из Вены, Воронцов искренне заинтересовался проведенной работой и начал оттаивать.

— Да, Натаниэль, эта работа — действительно изрядная. Продолжайте ее в первую голову.

— Благодарю, Михаил Семенович, за оценку. Я подошел к самым интересным годам — 1805 и 1806-му. Но до континентальной блокады Британии.

— Что ж, удачи!.. И вот еще. Давайте без лишних звеньев в цепи.

— В каком смысле, ваше сиятельство?

— Когда найдете нечто важное, меня не ищите и мне не докладывайте. Сразу же отправляйтесь к полковнику Достаничу. И далее действуйте согласно его распоряжениям.

Горлис подумал, что это весьма разумно. Только не мог определить, чего в нем больше: знаменитой воронцовской деловитости, помогающей решать многие дела быстрее других, или же еще и нежелания брать на себя ответственность за чужие дела. Тоже, впрочем, понятное.

* * *

И вот настал тот долгожданный день, ради которого Натан столько работал. 10 октября он читал письмо Разумовского от 1805 года, в котором тот рассуждал о «недавно отрытой мануфактуре восточных тканей со специальным патентом». Горлис из прошлых писем уже мог понять, о чем, точнее, о ком здесь говорится. О нескольких турках, работавших при османском посольстве («мануфактура восточных тканей»), но занимавшихся исключительно сбором важных данных, то есть разведкой («специальный патент»). И вот какое метафорически странное описание давал Разумовский одному из них: «Оный знатный праздник — молодой, лет 25, как появился. Дитя его — со звездой, упавшей слева на висок. Глядите, дорогой Семен Романович, может, он скоро и у вас в Лондоне отмечаться будет».

Фраза, на первый взгляд кажущаяся бредовой, на самом деле была информативной и четкой. Разумовский сообщал коллеге, что в Вене под прикрытием османского посольства работает толковый («знатный») разведчик. В австрийской столице его зовут Байрам («праздник») — оглу («дитя»). Ему примерно 25 лет. Его способности и знание языков позволяют предположить, что далее он может переехать в посольство какой-нибудь другой столицы, в том числе и в Лондон. Ах да, последнее — и очень важное. Особая примета — родимое пятно на левом виске в форме звезды.

Поначалу Натан хотел бежать с этим письмом к Воронцову. Но вспомнил, что тот велел ему сего не делать. Потом захотелось поехать к Степану с Надеждой, попить с ними чаю по-домашнему. И порассуждать в Кочубеевом кабинете, обсасывая разные детали письма. Но тайна, открывшаяся Горлису, предстала перед ним так сразу, так ясно, что не нужно было никуда ехать.

Турецкий разведчик или, если угодно, шпион — Брамжогло Никос Никандрович, он же Никандрос Никандросович. Брам-жогло — это несколько видоизмененное Байрам-оглу. На приеме у Воронцова он почему-то предстал в непривычном виде, остриженным короче обычного. И тогда у него открылся нижний край родинки на виске. Натан посчитал ее похожей на кляксу. Но клякса ли, звезда ли — суть образы сходные; можно сказать — идентичные. К тому Брамжогло как раз выглядел на 25+23 = 48 лет.

Понятно, почему Брамжогло носил длинные волосы. Человеку его профессии приметы, вроде родимого пятна, вредны. Но вот зачем он постригся к приему? Зачем? Вопрос… Горлис вспомнил, что он сам сперва не узнал коллегу Никоса Никандровича в таком виде, стриженым, в модном цилиндре. Возможно, именно это было задачей преображения. Но из-за чего, из-за кого? Так, а что еще случилось на том приеме? Был отравлен полковник Гладкий…

Так вот он и есть виновник преображения Никоса Никандровича! Видимо, Байрам-оглу где-то на Балканах виделся с Гладким — в административных центрах. Или, может, во время военных действий в Греции или Сербии. Знакомство было не очень близким. Но всё же турок опасался, что Осип его узнает. Однако и не приходить на торжество тоже остерегался, дабы не вызывать подозрений. Потому закамуфлировался. Но, вероятно, Гладкий на том вечере бросил на Брамжогло излишне пристальный взгляд, может быть, на самом деле совершенно случайный, ничего не значащий. А тот решил, что будет надежней отравить неверного двухбунчужного казацкого пашу. Заодно в Стамбуле похвалят за казнь предателя. Но Осип, взяв отравленный бокал с вином, пошел выяснять отношения с Кочубеем. И это, в сумме с быстрыми решительными действиями Степана, его спасло. А заодно стало причиной подозрений в адрес Кочубея.

Что еще, что еще? Думай, Натан, думай! Да, еще вспомнилось, как испуган был Люсьен, когда Горлис задавал ему вопросы о загадочных узлах. Похоже, Люсьен этого не просто так испугался, но потому что неподалеку сидел, ожидая своей очереди, Брамжогло. Значит, он был с ним связан… Так, так, так… Байрам-оглу работал в Вене. И там, вероятно, общался с куафёром Леонардом. И тогда же узнал о его сыне Люсьене. Работал ли Леонард на османов, живя в Одессе, непонятно. Но предположительно Отье оставил сына знакомым на перевоспитание в Лемберге в 1814 году. А может, и присоветовал отдать мальчика в ученики к парикмахерам. Семейные склонности у того развились в лучшем виде. После чего Люсьен Асколь мог уже зарабатывать на жизнь самостоятельно. Не только в Лемберге, не только в Вене — по всей Европе. Кто знает, может, Люсьен и до Парижа добрался, но, обидевшись на отца, не стал искать его, не хотел с ним общаться.

И где-то в Европе на свою беду Люсьен пересекся с Байрам-оглу. Османские посольства работали в Вене, Берлине, Париже, Лондоне аж до начала Греческой революции, то есть до 1821 года. Люсьену было уже 19 — взрослый мужчина. Да, а кто, кстати, сказал, что турок обязательно действовал под посольским прикрытием? Он мог зваться любым другим именем, хоть Николя Брамжон, хоть Микаэль Брамшолль и работать где угодно. Люсьен Асколь подпал под его влияние, стал зависим от него. Турок помог ему выправить новые документы со звучной аристократической фамилией Люсьен де Шардоне. И далее использовал талантливого обаятельного юношу для своей работы. Модная парикмахерская — прекрасное прикрытие и всегда самые свежие новости, в том числе от жен видных чиновников, сановников, военных.

И вот еще. Поэт Пушкин уехал из Одессы посреди 1824 года. Через год исчез египтянин Морали, которого Достанич подозревал в работе на османов. А в 1826-м в Одессе появились, как бы по отдельности, Люсьен де Шардоне со своим салоном в центре города и яркий ученый человек Брамжогло, почти сразу приглашенный Орлаем на работу в Ришельевский лицей, который тоже в самом центре городской жизни. Причем приглашен в Лицей этот турок был заслуженно, ведь он поистине блестяще знает Новый Завет на койне[75], Септуагинту[76], вообще — древнегреческий. А уж как он рассказывает о сих предметах!..

Тут Натан вдруг подумал, что Байрам-оглу, он же Брамжогло, может быть, по происхождению никакой не турок, а грек. Вот ведь и Омер-паша на самом деле, как все знают, фанариот Вриони, только принявший иную веру и с тех пор верный не малой своей родине, а большому государству, империи. Подлинное имя этого Байрам-оглу — Брамжогло, вполне может быть — Гиосаргия или Гиосаргиос[77].

Постыдный, наверное, выбор… Но ренегату ли Горлису-Горли судить его и о нем? Можно подшучивать над догматизмом сестры Ривки, такой святой и правильной в своем Литовском Иерусалиме[78]. Но нельзя не признать ее правоту в том, что Натан — отступник. И большим ли утешением является то, сколь трудно искать свое место в жизни, выбирая его в треугольнике Человек — Народ — Держава, особенно когда ты есть, и народ твой есть, а державы своей нету. Оттого столь многих таких примеров, куда ни глянь вокруг: Зайончеки, Стурдзы, Багратионы, Паскевичи-Эриванские. Вечные мысли, от которых ни уйти, ни убежать. И в Фину надолго не спрячешься…

Натан оставил все бумаги, как есть, взяв с собою только решающее письмо, отдал ключ от архивной комнаты ключнику-дворецкому. И нанял извозчика, чтобы вез, да побыстрее, в канцелярию к Достаничу.

Впрочем, нет — уже едучи по Дерибасовской, Натан сказал свернуть на Гаваньскую улицу, дабы заскочить к себе домой. Тут надел потайные ножны, позволяющие спрятать под одеждой подарок Дитриха — нож, по имени Дици. Ну и, конечно же, взял тросточку Жако, которая выглядела достаточно изящно и невинно, но при том была кованной из металла, то есть достаточно тяжелой, боевой. (Горлис перестал пользоваться ею из-за того, что она навевала на Фину неприятные воспоминания о русском поэте Пушкине, каковой для самозащиты ходил по Одессе с похожей тростью-оружием.) Когда Натан вернулся в карету, извозчик принял всё как должное — ну да, барин франтит, никак не может идти на важную встречу без тросточки.

* * *

Полковник Достанич, слушая доклад Горлиса, поначалу был настроен скептично. Но, получив в руки письмо из архива генерал-губернатора графа Воронцова и внимая дальнейшим пояснениям Горлиса, разворачивавшимся, словно моток шерстяных ниток, с коим играет котенок, он постепенно менял свое мнение. Сначала лицо из насмешливого стало заинтересованным, потом из заинтересованного — озабоченным и в конце концов просто решительным. Куда направлять эту решительность, было понятно, оставалось только понять — каким именно образом.

Заманчиво было далее не привлекать к сотрудничеству «синклит безопасности», а действовать самому. Для этого — взять взвод солдат, попросив выделить потолковее, и отправиться в Лицей для задержания. Но вот беда — занятия закончились, и был риск не застать Брамжогло в его лицейском дортуаре. И ежели так, что дальше делать — бегать по городу с криком: «Помогите поймать турецкого шпиона!»? Если подключить к делу Лабазнова и Дрымова, все риски нивелировались, поскольку тогда ответственность распределялась на многих, это в случае частичного неуспеха. А при удачном проведении операции — главным всё равно оказывался Достанич, как старший по званию, как военный чиновник, офицер, в чьи прямые обязанности входит поимка шпионов. Так что, как обычно, очень недолго подумав, Достанич вызвал помощника и велел тому срочно ехать в большой съезжий дом и передать письменный наказ частному приставу и жандармскому капитану срочно явиться в военный департамент канцелярии на Херсонской улице.

В ожидании прибытия еще двух ответственных лиц время стало каким-то удивительно вязким. Такими же были и мысли у Горлиса. Признаться, его сейчас более всего занимал не Брамжогло с его возможной агентурной сетью, а студент Ранцов и другие соученики того выпуска. Натан всё пытался придумать, как же выкрутить дело, чтобы после крупного успеха в Одессе — раскрытия шпионской сети, настоящей, русские жандармы прекратили выдуманное дело студенческой «Сети Величия». Несчастный Викентий под арестом уже несколько месяцев. По словам Любови Виссарионовны, уже с сентября любой контакт с ним запрещен, не дозволяется передавать ни продукты, ни книги, ни иные предметы. Что с ним там, совершенно неизвестно. Хочется верить, что его, по крайней мере, не пытают. Думается, русские жандармы так низко еще не пали, тем более что Ранцов — дворянин… И вот такие мысли, в общем-то довольно безнадежные, складывались в замкнутый круг, разомкнуть который Натану не удавалось. Причем давно.

А Достанич сейчас прикидывал, что и как скажет, чтобы быстрее убедить прибывших в правильности аргументов, приведенных ему Горлисом. К тому же в них желательно было вплести собственную руководящую персону, но так, чтобы это не выглядело глупо, натужно.

* * *

Лабазнов и Дрымов прибыли вместе, чего Натан, признаться, не ожидал. Ему казалось, что обоим будет выгодней явиться по отдельности, показывая тем самым свою самостоятельную весомость. Одновременное же появление выглядело явлением дисциплинированных подчиненных чиновников. Но Горлис скоро догадался, кем и зачем так сделано. Лабазнову было неуютно на прошлом заседании «синклита», когда выглядело, что он один против давних знакомых Достанича и Дрымова. Теперь же, по дороге, имелась возможность по-свойски обсудить текущую ситуацию с полицейским. Можно было надеяться, что и в ходе дальнейшей беседы это скажется.

Первыми же словами Афанасий решил поддержать эту игру:

— Добрый вечер, господа! А вот и мы с господином Лабазновым.

— Да-да, — подхватил жандарм. — Жаждем услышать давно обещанный доклад про турецких шпионов — от французских подданных.

Дрымов засмеялся, кажется, вполне искренне. Натан даже забеспокоился по сему поводу. Не слишком ли искренне Афанасий играет эту роль? А вдруг он вправду о чем-то сговорился с Лабазновым против Горлиса? Достаничу такая несерьезность на важной встрече, собранной по его почину, тоже пришлась не по вкусу.

— Капитан Лабазнов-Шервуд, частный пристав Дрымов, я рад, что у вас столь радужное настроение. Однако сейчас призываю вас к предельной служебной строгости. Ибо то, что вы следом услышите, не предмет для шуток.

Вошедшие расселись, но не по ту сторону стола, как было на прошлой встрече, а по эту, рядом — и наравне — с Горлисом. Что тоже было на руку единолично председательствующему хозяину кабинета. Далее Степан Степанович начал излагать суть дела. Натан не мог не отметить, что время, прошедшее до начала встречи, полковник зря не терял. Его доклад был четок, краток, убедителен (только сейчас Горлис понял, какого именно доклада хотел Воронцов о польском короле Варненчике — надо будет запомнить на будущее). При этом по ходу рассказа еще и расставлялись акценты, выгодные Достаничу, — совещание, собранное по его приказу; следствие, проведенное по его инициативе; изыскания господина Горли, начатые с одобрения полковника контрразведки. Завершающей точкой стало предложение заглянуть в выделенное место письма посла в Вене Разумовского послу в Лондоне Воронцову-старшему.

— Что ж, — сказал Дрымов по окончании доклада. — Как частный пристав I части Одессы имею сказать, что в подведомственном мне Военном форштате следуют проводить срочную операцию по задержанию главного из злоумышленников.

— Полагаю, сия шпионская ячея причастна ко многим преступлениям в нашем городе, — подхватил Натан, подчеркивая, что все неприятности, сопровождавшие его доходный дом в течение последних месяцев, будут закончены при его, Горлиса, непосредственном участии.

Лабазнову такое заявление показалось избыточно вольным, и потому он поспешил притушить Натанов оптимизм:

— Ну-ну, я бы не стал торопиться с такими декларациями. Давайте сначала сделаем что должно. А потом посмотрим, как оно будет.

После этого установилось довольно долго молчание. Настала пора давать конкретные предложения, четкий план предстоящей операции. Но каждое из ответственных лиц опасалось ответственности. Так что груз принятия решения оставался за Достаничем, как главным в сём кабинете:

— На этом будем считать первичный обмен мнениями законченным. Переходим к обсуждению плана операции по ликвидации османской шпионской сети в Одессе. Полагаю, захват предполагаемого главаря, скрывающегося тут под именем Никоса Брамжогло, следует производить в самое подходящее для сего время — ночью. Он проживает в служебной квартире Ришельевского лицея, каковую легко блокировать, ежели привлечь силы достаточные. Но не избыточные. Ибо слишком широкое разглашение грозит утечкой информации.

— Да уж, когда пол-Одессы обсуждало неприбытие в бурю государя-императора… — сокрушенно покачал головой Дрымов.

— Справедливое замечание, Афанасий Сосипатрович. Офицеру, бывшему курьером в той истории, вынесено взыскание. Но и сейчас нелишне напомнить: господа, повышенная внимательность, дабы ни словом, ни жестом не намекнуть никому о происходящем!

Лабазнов в сей момент строго посмотрел на каждого из присутствующих, в том числе и на самого полковника. Достанич же продолжил:

— Рассмотрим диспозицию по старшинству. Жандармский штаб-офицер по южным губерниям капитан Лабазнов-Шервуд, вас с поручиком Беусом, уже проинструктированным и подготовленным, жду в полночь в этом кабинете. Частный пристав Дрымов, аналогично — жду вас с тремя нижними чинами полиции, только из самых толковых. На вас также — договоренность о трех крытых каретах, каковые к полночи должны стоять здесь у канцелярии в полной готовности. Господин Горли, для вас — самое деликатное из поручений… Вы, как преподаватель сего лицея, можете пройти в него, не вызвав никаких подозрений. Я напишу вам предписание для служащих инвалидной роты, охраняющих Лицей. Их задача: следить за передвижениями Брамжогло и отдельно фиксировать персоны, к нему приходящие, но не вызывая, однако, подозрений. В случае ухудшения обстановки бежать за подкреплением на гауптвахту, что на Преображенской улице. Там будут предупреждены о возможности неких чрезвычайных обстоятельств. Также на вас, дорогой Горли, общение с директором Лицея Орлаем. Точное выяснение у него места проживания Брамжогло в Лицее. А еще — того, каким образом туда можно попасть посреди ночи. И какие есть пути бегства оттуда.

— Господин полковник, — прервал его Натан, несколько озадаченный обилием возложенных на него поручений, а значит, и ответственности. — То есть, насколько я понимаю, выходит, что мы посвящаем статского советника Ивана Семеновича Орлая в суть предстоящей операции, а также предупреждаем его об ответственности за ее разглашение?

Достанич тяжело вздохнул и развел руками:

— Господа, можем кратко обсудить сей вопрос. Безусловно, директор Лицея Иван Орлай может вызывать определенные подозрения тем, что взял Брамжогло к себе на работу, едва тот появился в Одессе…

— Извините, — опять решился перебить старшего Натан. — Хочу быть правильно понятым. Я отнюдь не обвиняю Орлая…

— А я, в свою очередь, не оправдываю…

Горлис в этот момент бросил взгляд на Лабазнова, отчего его настроение только ухудшилось. Жандарм необыкновенно оживился. Кажется, он только сейчас в полной мере сообразил, какие яркие перспективы открываются для него и его дела «Сети Величия» в связи с тем, что преподаватель Лицея оказался турецким шпионом.

— Да, я никого не оправдываю, — повторил Достанич. — Просто полагаю, что человек с безупречной репутацией, недавно получивший от государя статского советника, да еще и отец надежного русского офицера Михаила Орлая, заслуживает и нашего доверия. По крайней мере, не менее, чем охранные служащие инвалидной роты, квартированные в Лицее.

Глава 30

Посещение Горлисом своего прямого руководителя, директора Орлая, выглядело вполне естественным. Ну, разве что, немного необычным было то, что они говорили не в служебном кабинете, а в директорской квартире Ивана Семеновича, расположенной там же, в одном из корпусов Лицея.

Натан постарался рассказать новость максимально аккуратно, сберегая нервное здоровье заслуженного человека. Но это не совсем удалось. Орлай был потрясен новостью — точнее сказать, убит ею. На нем уже тяжело сказалось заведенное жандармами дело против выпускников Лицея. А тут еще и шпионаж. Причем, если в том случае вина Ивана Семеновича могла считаться опосредованною, то на сей раз обвинялся человек, подобранный для работы именно им. Педагог, которым Орлай, как руководитель, гордился.

Горлис старался его утешить, успокоить по обоим направлениям. Сказал, что в обвинения по делу «Сети Величия» сам не верит, делал, делает и еще сделает всё, что сможет, чтобы доказать невиновность студентов. А с Брамжогло… Что ж, бывает… Ведь Натан и сам работал бок о бок с этим человеком, но ни в чем дурном заподозрить не мог. Говорил с ним как лояльным России человеком, не представляя, что тот может выведывать какие-то тайны. (Горлис начинал излагать эти тезисы сугубо для успокоения собеседника. Но, договорив их до конца, вдруг вполне осознал, насколько сказанное справедливо и опасно. Лабазнову, к примеру, плевать, что Натан сам же разоблачил Брамжогло. Если им будет найден самый пустой, самый зряшный повод обвинить в чем-то противника, он им с радостью воспользуется.)

Иван Семенович кивал головой, соглашался. Но на самом деле было видно, насколько трудно ему пережить такую новость. Лишь когда перешли к обсуждению места проживания предполагаемого турецкого агента, в нем появилась деловая хватка, сильная, концентрированная злость. Орлай прежде всего сказал, что, насколько мог видеть, Брамжогло с обеда еще не вернулся. С послеобеденной прогулки он обычно приходит попозже.

После чего директор взял чистый лист, перо с чернильницей и ловко набросал план двух этажей Лицея. На нем показал кружком место проживания злоумышленника (с окнами на Ланжероновскую улицу). А также изобразил, какие есть подходы к квартире преступника. Потом такими же быстрыми уверенными движениями сделал подробный план квартиры на другом листе. Горлис подумал, что это идеальный материал, схема для полуночного обсуждения плана операции.

Правду сказать, после этого Орлай несколько повеселел и позволил себе улыбнуться. У Натана тоже отлегло от сердца, а то он уж начинал волноваться за состояние здоровья старика.

* * *

Как ни заманчиво было во время, остающееся до полуночи, всё бросить и махнуть к Кочубею да рассказать ему обо всём, но наш герой не стал творить такое безумие… Притом Горлис подумал, как своеобразно Судьба возвращает ему долги. Полгода назад он глупо, по-детски обиделся на Кочубея и тем спровоцировал того на грубость. А теперь вот и сам категорически не смеет ни о чем сказать приятелю.

Вернувшись из театра, Фина с некоторым удивлением выслушала рассказ о том, что Натану сей ночью нужно срочно уехать по некоему делу. Тут же она увидел злосчастную тросточку, прислоненную, чтоб не забыть, к вешалке. Его любимая высоко ценила то, что Горлис ради нее отказался от частого пользования этой тростью. И потому понимала, что если данная вещь приготовлена для употребления, то значит, и вправду ожидается что-то серьезное.

— Милый, это очень опасно?

— Не очень, — ответил Натан с улыбкой и начал оживленно расспрашивать ее о сегодняшнем спектакле.

* * *

Так вышло, что к канцелярии на Херсонской улице Горлис приехал одновременно с парой жандармов. Лабазнов был весел и издалека помахал Натану рукой, как лучшему другу. Тот не смог удержаться и помахал в ответ. За что тут же начал корить себя — ну нельзя общаться с подобными подлецами, как с равными себе, нельзя прощать им их гнусности. Беус же шел, заметно прихрамывая. («Лабазнов, что ли, его побил?» — мстительно подумалось Горлису.)

Они поднялись на второй этаж в кабинет Достанича. Все остальные были уже в сборе. Слева от двери стоял Дрымов с тремя нижними чинами, лучшими из имевшихся, коих он всегда привлекал к подобным делам, важным и опасным. Справа — пять молодых крепких офицеров Уфимского полка. Горлис достал схемы, нарисованные Орлаем, и положил их на стол перед Достаничем. Тот попросил всех подойти поближе и начал объяснять диспозицию предстоящей операции.

План был таков. Как доложила лицейская вахта инвалидной роты, вечером Брамжогло вернулся в свою квартиру и больше из нее не выходил. Далее — в здание гауптвахты, глядящей окнами на Соборную площадь, переведены два взвода солдат, ждущих приказа, пока что им неизвестного. Без десяти минут час ночи они выдвигаются к Лицею и полностью блокируют его с наружной стороны. У двух окон, где обитает турецкий шпион, дополнительно дежурит полицейский наряд во главе с частным приставом Дрымовым. Четыре армейских офицера перекрывают центральный и черные выходы. Ровно в час ночи (тут Достанич не без хвастовства потряс своими дорогущими карманными часами) он сам с одним армейским офицером, двумя жандармами и «вольноопределяющимся Горли» идет к главному входу в здание Лицея. Согласно предварительной договоренности, один охранник открывает дверь, другие доводят всю пятерку до нужной квартиры. Ничего не подозревающий Брамжогло у себя дома отходит ко сну. А то уж и крепко спит, учитывая, что занятия завтра начинаются рано.

— Всё ли понятно? — спросил Достанич в конце.

— Всё! Это просто Иерусалим, крестоносцами освобожденный! — молодцевато ответил за всех Лабазнов. — Вот только… Время еще есть. Чайку попить бы, что ли.

— Да что вы, Харитон Васильевич, какой чай? Чтобы потом, в разгар дела, по кустам бегать?

— Это да, Степан Степанович… Только дело серьезное. От волнения аж в горле пересохло…

Сказано это было настолько просто и искренне, что даже Горлис, привыкшей воспринимать Лабазнова, скорее, как черта в мундире, но не человека, испытал сейчас к нему нечто вроде сочувствия.

— Господин капитан, — с мягкой отеческой строгостью сказал Достанич. — Согласен с вами, дело ответственное. Но давайте сначала послужим Отечеству, а потом уж чаю напьёмся. И может, не только чаю.

Нехитрая армейская, да и просто мужская шутка пришлась к месту, сгладив напряжение. Все усмехнулись и кратко обсудили, чем именно будут отмечать задержание турецкого шпиона.

* * *

Толково распланированная операция шла как по маслу. Горлис даже не успевал на каком-то из этапов остановиться, подумать, оглянуться, как их пятерка оказалась перед дверью квартиры Брамжогло. Как уговорились заранее, Достанич и другой офицер обнажили сабли, жандармы достали пистолеты. Ну и Горлис с его всего лишь тростью на их фоне смотрелся человеком сугубо гражданским. Зато именно ему было поручено открывать дверь служебной квартиры запасным ключом. В этом тоже таилась некоторая опасность. А вдруг Брамжогло по ту сторону насторожится? Вдруг он вооружен и выстрелит?

Но нет, всё прошло спокойно. Горлис резко открыл дверь на себя, в комнату заскочили сначала офицеры с саблями, потом жандармы с пистолями и… И ничего! При полной луне стало видно, что постель пуста. Достанич зажег свечи на подсвечнике, стоящем на столе, и тогда стала видна записка, оставленная тут же: «Глубокоуважаемый Иван Семенович! Спешу сообщить, что в связи с тяжелой болезнью горячо любимой тётушки вынужден срочно выехать в Мариуполь. Надеюсь, кто-то из более молодых коллег, например Горли, сможет меня заменить. Ваш Н. Б.».

Достанич грубо выругался вполголоса (всё же гражданское учреждение, а уже ночь) и озвучил всеобщий вопрос:

— Как? Ну как он узнал?

Натан подошел к окну и сокрушенно покачал головой. Вновь та же история: окно было приоткрыто. Видимо, турок, заранее кем-то предупрежденный, выпрыгнул в него. Второй этаж в корпусах Лицея был не столь высок… Потом он на всякий случай заглянул под подоконник да еще пощупал нижнюю его поверхность. Нет, вновь никаких следов от воровского «якоря». В сей момент Горлис поймал на себе удивленный взгляд Беуса.

— Что ж, господа, действуем по обстоятельствам, — уныло сказал Достанич. — Вас, господин подпоручик, попрошу снять внешнее оцепление и дать команду обоим взводам возвращаться в казармы. Господа жандармы могут приступать к досмотру помещения. А вы, господин Горли, выгляньте на улицу да зовите Дрымова с его людьми сюда.

Натан открыл окно пошире и показал Афанасию жестами, чтобы он шел к ним в помещение. Частный пристав со своими нижними чинами зашагал к главному входу Лицея на Екатерининской. Ну а солдаты, стоявшие под стенами в оцеплении, гуськом отправились в обратном направлении на гауптвахту на Преображенской, где у них был сборный пункт.

В этот момент тучи тоже сняли свою охрану с полного месяца, и Горлис ясно увидел, каким был знак тревоги, поданный кем-то турецкому разведчику в Одессе. В доме, прямо напротив его квартиры, под окном была проведена довольно длинная желтая черта, параллельная земле. Такую очень легко сделать любым случайным куском ракушечника, каковых в Одессе много. Просто идя вдоль дома и держа камешек в руке. Но главное — Натан точно помнил, что, когда он утром шел пешком по Ланжероновской, направляясь к Дворцу, сей пакостной линии не было.

Горлис хотел уж доложить Достаничу о своем наблюдении, как вдруг произошло событие, отложившее все остальные действия. Раздался звон бьющегося стекла, а следом — звук упавшего тела. И хрипы задыхающегося человека. Это был Лабазнов, он лежал на полу и царапал руками то место, где сердце, будто старался добраться до него. Жандармский поручик, стоявший ближе всех, подхватил его, пытаясь приподнять верхнюю часть туловища и прислонить капитана к стенке.

— Беус, что случилось? — спросил Достанич.

— Тут был стакан с чаем. Капитан выпил — и вот… — растерянно ответил жандарм.

— Твою ж мать!.. Как дети малые! — рявкнул полковник. — Помогите ему сблевать!

Конечно же, Натан сразу вспомнил драму, разыгравшуюся на его глазах в Воронцовском переулке. Правда, симптомы сейчас были другие, не как у Гладкого. Тот тогда, чувствуя резкое ухудшение, стоном, глазами просил о помощи. Лабазнов же, после нескольких судорожных движений руками, сейчас выглядел совсем бесчувственным. Но Горлис всё же попробовал повторить подвиг Степана. Стал перед жандармом на одно колено, перевернул туловище через него и начал давить двумя пальцами в основание языка, пытаясь вызвать рвоту.

Всё тщетно. Лабазнов, бывший ныне в прямом смысле в его руках, быстро слабел. Натан вспомнил, что это ему напомнило. Примерно так гасли и умирали недавно вылупившиеся цыплята, слишком слабые, чтобы жить. Их можно греть в руках, дуть на них, желая вдохнуть жизнь, — но ничего не поможет. Вскоре у жандарма начались судороги, потом он затих. Горлис перевернул тело капитана, прислонил его к стене. Потом приложил руку к сонной артерии, на всякий случай достал из кармана свое зеркальце, поднес его к носу и рту, подержал, потом показал всем гладкую незапотевшую поверхность. И объявил:

— Господа, капитан Лабазнов мертв.

Горлис обвел глазами всех присутствующих и остановил взгляд на лице Дрымова, стоявшего в дверях. На сей раз глаза Афанасия были выпучены в совершенно искреннем изумлении, а не в попытке изобразить нечто напоказ, для начальства.

* * *

Дальнейшее происходило для Горлиса будто в некоем тумане. Беус, как самый близкий сослуживец умершего, сказал, что отвезет его тело и треснутый стакан с остатками чая в больницу, там распорядится, чтобы врачи с утра осмотрели и провели опыты — на предмет определения яда. Он же вызвался сообщить о несчастье жене… то есть уже вдове коллеги — Клариссе Шервуд. Дрымов же с помощниками продолжал досмотр помещения, начатый, но не законченный жандармами.

Видя оглушенное состояние Натана, Достанич предложил ему отправиться домой, поскольку затянувшийся день для него, разоблачителя шпиона, был сегодня особенно насыщенным и тяжелым…

Глава 31

Горлис шел домой, не вполне ощущая действительность происходящего. Уж слишком быстро и непредсказуемо всё завертелось. Чтобы вернуть утраченное чувство яви, он начал постукивать тросточкой по улице и оттого стал похож на слепого, ищущего дорогу.

То же ощущение слепоты, не физической, а умственной, сохранялось, и когда он оказался дома. Налил рюмочку одного из Фининых ликеров и выпил его, не чуя вкуса. Как часто бывает после лицезрения и чувствования чьей-то кончины, с мучительной страстностью захотелось близости, любви. Акту столь же телесному, но имеющему смысл, противоположный смертному.

Заглянул в спальню. Фина спала с выражением на лице детской самозабвенности и беспомощности. Сердце сжалось от мягкой нежности к ней, и тронуть ее не решился.

Но и заснуть самому сейчас тоже было немыслимо. Натан пошел в свой кабинет. От нечего делать начал рассматривать корешки своих книг, вспоминать строки из них.

Тем временем туман, странным образом сгустившийся вокруг него после смерти Лабазнова, его недруга и дрянного, в сущности, человека, начал рассеиваться. Горлис подумал, что дело действительно совсем не в Лабазнове. Между нами говоря, Натан давно представлял в мыслях, как вызывает его на дуэль и на дуэли застреливает. Или закалывает. Чтобы отомстить за мучения Виконта Викочки, за непросыхающие слезы на глазах Любови Виссарионовны!

Это помутнение произошло от эмоционального перенапряжения сегодняшнего дня. Да! И вот что еще важно: слишком резкий перепад от сделанного открытия, от успешно развивавшихся событий и до полного краха всей операции. Горлису сейчас, постфактум, было неловко за то, что в глазах других он выглядел этаким легкодухом, слабаком, штафиркой.

Хотя были люди, которые выглядели еще хуже. И это, конечно же, сам погибший. Как Лабазнов, тертый, подловато хитрый человек, мог совершить эдакую глупость — выпить что-то в квартире сбежавшего злоумышленника?

И тут вдруг Натан подумал об одном противоречии, не замеченном им ранее. Жандармский капитан — человек простого образования и воспитания. Свое довольно высокое положение, известность он получил благодаря доносу. Он-то и фамилию жены Шервуд присоединил к своей для того, чтобы звучать более громко и добавить нечто аристократичное в «лабаз» низкого штиля. Из-за этого над Лабазновым-Шервудом за глаза посмеивались, прозывая Либезьяной… Будучи у него в кабинете, Горлис также отмечал, сколь громко Харитон Васильевич пьет чай, причем не только горячий, что можно было бы понять, но и совершенно остывший. В этот же раз в деловитой тишине в комнате Брамжогло этого звука пития не было.

Хм-м-м, но если Лабазнов отравился не в тот момент и не от пития чая в комнате турецкого разведчика, то когда?.. Кстати! Ему же хотелось пить еще в кабинете у Достанича — это тоже может свидетельствовать о том, что он был отравлен уже к тому моменту. Но где и кем? Где вообще он был в отрезок времени между двумя совещаниями у Достанича? Точно известны два места пребывания жандармского капитана — в кабинете, общем с поручиком Беусом, и у себя дома. Но вряд ли бы у Клариссы Робертовны возникло желание травить благоверного, причем именно сегодня. Тем логичней заподозрить Беуса!

Пока оставим в стороне вопрос зачем? Но если он и сделал, то как надеялся отвести от себя подозрение? Точно рассчитать дозировку яда, чтобы человек начал умирать в строго определенный момент, невозможно. Что стал бы говорить Беус, ежели б Лабазнов потерял сознание не в комнате Брамжогло с недопитым чаем, а до того или после?.. И тут вспомнились судорожные движения умирающего капитана. Он будто хотел добраться до своего сердца. И это — подсказка! Беус дал своему начальнику яд, который дает картину смерти, произошедшую вроде как от сердечных болезней… Но там, в комнате Брамжогло, поручик всё переиграл и решил воспользоваться удачным поводом — списать всё на глупое самоотравление. (Между нами говоря, Лабазнов действительно не так чтоб сильно умен.) Кстати, если у Беуса тот же яд с собой, он может его и в остатки чая, что в стакане, капнуть. Тогда вообще не будет никаких сомнений в способе отравления.

Горлис вскочил со своего кресла и начал мерять кабинет шагами. Что ж теперь делать с этими выводами, к коим он пришел? Доложить обо всём Достаничу и Дрымову? Но те, скорей всего, все дела уж закончили да и спать легли. Может, даже с каплями снотворными — для успокоения после тяжелого дня. Кроме того, Натан понимал: его сегодняшнее поведение, состояние эмоционального шока не способствуют тому, чтобы его предположениям доверяли. Да уж, лучше утром прийти — сначала к Дрымову в съезжий дом, а потом вместе с ним — к Достаничу.

Но следом Горлис представил, как утром туда же, в съезжий дом, но в свой жандармский кабинет приходит Беус и… И начинает уничтожить следы всех неблаговидных деяний! Может, именно для этого он отравил своего коллегу и сослуживца?! А ежели так, то получается, что нужно сейчас же задержать Беуса. Но поскольку надеяться в это время ночи и в этих обстоятельствах больше не на кого, то придется делать сие самому.

Значит, нужно срочно ехать на квартиру Беуса. Лабазнов как-то давал Горлису специальный лист с домашними одесскими адресами двух жандармов и пояснениями, как именно пройти к ним. Оставалось надеяться, что Натан не смял его, выбросив со злости…

Не сразу, но лист нашелся — среди стопки бумаг, отложенных для черновиков. То есть он мог бы быть использован на обороте — да уж и выкинут. Но, к счастью, этого не произошло. Горлис пожурил себя за нелюбопытство — он даже не посмотрел места проживания капитана и поручика. А ведь это информация, которая может оказаться полезной при многих обстоятельствах. И вот сейчас — одно из них.

Оказалось, что жандармы жили в одном трехэтажном доме на пересечении Почтовой и Преображенской улиц. Только капитан, будучи человеком более обеспеченным и семейным, обитал с женою в большой квартире на первом этаже, в части дома, выходившей на Преображенскую. А для поручика корпус жандармов снимал более скромную квартиру на третьем этаже со стороны Почтовой улицы. Впрочем, на листе бумаги рекомендовалось приходить к нему с черного хода, со двора.

Ну вот — и адрес известен. Всё складывается так, что Горлису нужно немедленно ехать к Беусу. Только следует проверить снаряжение.

Так, что там с тобою, верный нож Дици? Есть — в потайных ножнах, из коих будет удобно и быстро достать при необходимости. Что с надежной, тяжелой, как сабля кованого металла, тростью Жако? Вот она — у вешалки. Что с креплением, позволяющим превратить это всё в фехтовальное орудие по имени ДициЖак. В порядке. Тогда… Вперед!

* * *

Натан шел к нужному месту быстрым шагом. Едва ли не бежал, боясь опоздать. При этом он представления не имел, как будет действовать. И что станет делать, ежели, скажем, Беуса дома не окажется или он не станет открывать дверь. Взламывать ее, что ли?..

Вот и нужный дом. Горлис осмотрел на третьем этаже окна, каковые могли бы принадлежать квартире Беуса. Все были идеально темными. Что же дальше делать? Двери черного хода закрыты на замок. Но на этот случай в сюртуке у Натана лежала специальная отмычка для многих видов замков. Когда Кочубей был в тюрьме, один из преступников, находившихся там, подарил ее в благодарность за какую-то услугу. Степко, в свою очередь, передарил отмычку Горлису как человеку, более глубоко погруженному в криминальные расследования. И вот сейчас Натану сия вещица очень даже пригодилась. Он отпер дверь черного хода и поднялся на третий этаж к квартире Беуса.

Теперь нужно было решать — стучать в дверь, будить поручика (ежели он дома и спит). Или же попробовать отпереть отмычкой, а там уж действовать по обстоятельствам. Горлис выбрал второй вариант, более рискованный. И… потерпел полнейшую неудачу! Дверь не открывалась, как Натан не старался. Стало быть, замок Беуса был устроен хитрее, чем прочие, или, может, Горлис просто еще недостаточно освоил навык взламывания чужих замков. Что ж, если так, то стоить постучать в дверь. Ежели Беус откроет, сходу придумать, что ему сказать, вряд ли спросонок тот будет слишком придирчив к логике пояснений. И далее — вывести на саморазоблачительный разговор, пользуясь эффектом неожиданности…

Однако как ни стучал Натан, дверь не отпирали. И вообще, по ту ее сторону никаких шевелений не слышалось.

Тогда Горлис спустился вниз, на первый этаж черного хода. Хотел выйти во двор, но передумал. Октябрьские ночи в Одессе холодные, а он оделся неподходяще для такой погоды. Так что если чего-то, точнее, кого-то ждать, то лучше это делать здесь. Вот только непонятно — сколько ждать, и чего, и кого? А вдруг Беус решил заночевать в больнице. Спит там где-то в кресле или на кушетке. Или, может, он отправился в свой кабинет в съезжем доме — у него ж наверняка есть право приходить туда в любое время суток. А может, в бордель поехал развеяться — он же несемейный…

Ах, если бы Натан сейчас мог растроиться — то бишь разделиться на три части. А каждой из этих своих личностей проверить разные варианты местонахождения Беуса. Увы, сие невозможно. Значит, остается один вариант, каковой и следует выбрать.

Горлис решил не искать добра от добра. Нужно оставаться там, где он сейчас находится. Вероятность того, что именно тут в конце концов появится Беус, наибольшая. Либо придет к себе домой, либо будет уходить. Вот только где его ждать в этом тесном помещении черного хода? Глаза нашего героя уже привыкли к темноте. И благодаря лунному свету, проникавшему в окно на втором этаже да немного добиравшемуся и сюда, осмотрелся, где бы удобней дожидаться Беуса. Из-за конструктивных особенностей дома на первом этаже недалеко от входа имелся закуточек, которого не видно ни от двери, ни с лестницы.

Вот в нем-то Натан и уселся, прислонившись спиной к стене. Положил голову на колени. Ужасно хотелось спать, вот только сидеть крайне неудобно. Может, снять сюртук, сложить да сесть на него? О нет, вот тогда, на мягком, пожалуй, точно заснет, причем глубоким сном. А так, как сейчас сидит, само неудобство положения не позволяет чего-то большего, нежели неверная дрема.

* * *

Ждать пришлось недолго. Послышался стук открываемой двери. Горлис мгновенно стряхнул сонливость и успел вскочить, синхронно с шумом. Когда дверь захлопнулась, Натан уж был на ногах. Также, готовясь к бою, старался бесшумно разминать кисти рук. Кто знает, может, прямо сейчас ему предстоит вступить в схватку. Нащупал трость Жако и оттого почувствовал себя более уверенно.

Однако ситуация оказалась не такой, как ожидалось. Беус пришел не один! Но его-то голос Горлис узнал сразу.

— Проходи, Куцый. Тут погомоним. Что-то сильно мерзло на улице. Погреться хочется.

— Да, Криух. Я всё сделал. И быстро. С тебя полтинник.

— Многовато. Раньше такое четвертак стоило.

— Дык срочность, знаешь.

— Поимей совесть, Куцый. Когда я тебе «липу» правил, шкуру не драл.

— Ладно-ладно, загнул… Давай четвертак.

Горлис пытался вспомнить, где он слышал эту кличку или фамилию — Криух. Точно ведь знал, что слышал, но никак не мог вспомнить от кого… А вот голос Куцего, как и само это прозвище, ему были незнакомы. Однако — хорошие же приятели и речения у жандармского поручика.

После недолгого хруста ассигнаций разговор, происходивший у двери, возобновился.

— Постой, а что ж в бумаге пусто всё?

— Так сам, ёптыть, впишешь. У тебя рука — ого как! — твёрдая.

— Ага! Так тут еще и мне работы. Скинуть бы надо…

— Слышь, кто про «совесть поиметь» икался? Ты чего, дрочишь меня?

— Хорош, не шуми. Нет так нет. Иди!

Выпустив знакомого и захлопнув дверь, Беус закрыл ее на ключ. При этом прошептал что-то вроде: «Резнуть бы сученка шалого… Да некогда». И начал живенько подниматься по лестнице.

Горлису нужно было решать, как поступать дальше. Подождать, пока Беус поднимется к себе, и потом уж стучать в дверь, ломиться, ежели тот открывать не захочет? Или же сейчас догнать его и вступать в схватку? А Беус-Криух, поняв, что его разговор подслушали, узнали тайное имя и криминальные связи, церемониться не станет.

Решено! Натан тихо покинул свое укрытие, дважды, с некоторым промежутком, ударил тростью по двери, так что можно было подумать, будто некто открыл дверь, вошел внутрь и захлопнул ее. После чего наш герой начал быстро подниматься, чтобы не дать Беусу времени скрыться в квартире. А его противник, сделав недолгую паузу, чтобы прислушаться, что там с дверью, ускорил подъем, перейдя практически на бег по лестнице. То же сделал и Горлис. Когда он выскочил на площадку на третьем этаже, Беус, к счастью, еще не успел скрыться в квартире. Тучи укутали месяц, и стало темно. Виднелся лишь общий силуэт. Жандарм стоял спиной к двери с обнаженной саблей. Горлис также встал в фехтовальную позицию, правда, его оружие — металлическая трость — было куда менее надежным.

— Кто ты есть? — спросил Беус. — Ежели вздумал пограбить, то зря. Я — жандармский поручик. Нападение на меня означает нападение на Государство Российское. Пойдешь на каторгу.

— Это ты, Криух, пойдешь на каторгу, — ответил Натан голосом не совсем своим, намеренно более хриплым и низким.

Ему не хотелось, чтобы разбойный жандарм понимал, с кем имеет дело. Пусть потратит нервы на размышления и прикидки. Может, оттого концентрацию потеряет. А сие в равном поединке очень важно. К тому же Натану нужно было время, чтобы прикрепить Дици к Жако на манер штык-ножа. Сделал это. Вот теперь его ДициЖак был уже более серьезным оружием, опасным для противника, поскольку трость вместе с ножом оказывалась длиннее, нежели драгунская сабля, каковой вооружали жандармов. Но зато сабля обладала лучшей управляемостью. И теперь исход поединка зависел от того, насколько поручик мастеровит в обхождении со своим форменным оружием. Горлис надеялся на то, что Беус-Криух, скорее, привык управляться с ножом и кастетом, нежели с саблей.

Предположения оказались верны. По тому, как противник наносил рубящие удары, чувствовалось, что он не очень опытен в этом виде поединка. Жандармский поручик действовал в слишкой высокой стойке, к тому же работал, в основном, плечом и локтем, слабо используя запястье. Беус вовсе не применял хлещущего удара. Тоже хорошо. И кажется, он вообще не представлял, как можно ударить «с потягом» или «с оттягом». Натан уверенно отбивал простенькие атаки новичка и уж готовился нанести свой разящий удар. Но тут случилась беда. Он вдруг споткнулся на какой-то загогулине в полу и, слегка потеряв равновесие, отбил очередную атаку не вполне уверенно. Так что краешек сабли поранил его левый бок.

Горлис сконцентрировался, чтобы не издать ни звука. Нельзя дать понять противнику, что он ранен. А в темноте тот ничего не увидит. Более того, Натан решил, что теперь, когда он уже представляет нехитрую тактику противника, не обещающую неожиданностей, пора переходить в атаку.

Ситуация поменялась на противоположную. Отбиваясь от опасных выпадов ДициЖака Беус отступал понемногу назад, к двери. Вообще-то, если бы противник видел, что за оружие у Натана, он мог бы попробовать после парирования сделать захват трости левой рукой, а правой — рубануть наотмашь. Но в темноте оставалось непонятным, чем Горлис фехтует, и Беус на такие действия не решался.

Натан же продолжал изучать противника и продумывал, как ранить жандарма, чтоб не насмерть, а лишь вывести из строя.

Но тут случилось неожиданное. Пока Натан размышлял, как ловчей атаковать, раздался звук проворачиваемого ключа. Беус открыл дверь, заскочил в квартиру и тут же закрылся изнутри на защелку.

Merde! Как это произошло? Натан застыл в недоумении…

Он недоучел, что противник проявит такую ловкость, скорей житейскую, чем боевую. Видимо, ключ был уже вставлен в дверь. Стоя спиной к двери, Беус открыл замок левой рукой. И скрылся за дверью, оставив Горлиса, готовившегося к решающей атаке, в дураках.

С другой стороны, в этом была и хорошая новость. Соперник боится его. Значит, нужно атаковать дальше. Только следует быть настороже. В квартире у Беуса может быть огнестрельное оружие… И снова merde, что ж сам Натан, идя на это дело, пистолета с собой не взял?! Потому что был немного не в себе, только этим можно объяснить. Так что ж теперь домой идти? Ну уж нет, что будет, то будет! Горлис отсоединил Дици и взял его в левую руку, Жако — в правую и начал крушить им дверь, нанося удары в одно и то же место, показавшееся ему самым слабым. После нескольких десятков ударов одна из деревяшек наборной двери отлетела (ну не была она рассчитана на столь наглое вторжение в квартиру жандарма).

Из образовавшейся щели пролился свет зажженных свечей, что показалось странным. Беусу было бы надежнее ждать неизвестного врага в темноте и бить его во время вторжения. А тут он оставил в своей квартире всё на свету. Или же… Может, он бежал столь торопливо, что даже не потушил света?

Горлис, несколько рискуя, посмотрел в щель. Насколько было видно, комната пуста. Щель достаточно большая, чтобы просунуть руку и открыть дверь, отодвинув защелку. Но что ежели это ловушка? Вдруг поручик стоит у стенки и как только покажется кисть Горлиса, он ее отрубит? Если бояться этого, то нужно продолжать рубить дверь в щепы. Но интуиция подсказывала, что там, в комнате, никого нет.

Эх, была не была! Что ж, в крайнем случае останешься без левой кисти… Горлис вновь собрал ДициЖака и взял его в правую руку. Левую же просунул в щель в двери и быстро отпер ее. Тишина. Открыл дверь и запрыгнул в комнату. Огляделся. Никого. Прошелся с подсвечником по всем комнатам. Никого… В спальной — открыто окно. Поставил подсвечник на пол и осмотрел подоконник с нижней стороны.

Да! Так и есть! Две характерные отметины, какие остаются от воровского «якоря». Беус сбежал с его помощью через окно. И только сейчас Горлис вспомнил, где, когда и от кого он слыхал фамилию (или кличку) Криух. Давно еще Дрымов говорил, будто в докладных российской полиции среди преступников, прославившихся таким видом воровства, был упомянут и некий Криух.

Но как сей закоренелый злодей мог оказаться в корпусе жандармов, да еще и в чине поручика? Вопрос…

Глава 32

Тем временем начинало светать.

Значит, самое время нарушить сон Дрымова, живущего неподалеку на Троицкой улице (бывшей Форштатской). После того как тот стал частным приставом I части Одессы (а ранее был приставом второй), ему пришлось переехать на другую квартиру, напротив — через улицу и чуть ближе к центру. (Согласно закону, пристав обязательно должен обитать в своей части города, а Троицкая как раз разграничивала первую и вторую части Одессы.) К тому же новая квартира была побольше прежней, что тоже важно, учитывая семейное пополнение Афанасия.

Далее с Дрымовым нужно будет поставить под надежную охрану комнату жандармов в съезжем доме. А уж потом — ехать к Достаничу, который, кажется, холостякует на Коблевской улице, что на Греческом форштате. И уж вместе, втроем, они сделают окончательный разбор прошедшей операции.

Впрочем, в этом истории столько напутано, столько вопросов, что теперь разбираться и разбираться…

* * *

Забавно было увидеть ранне-утреннего Дрымова. Сонного, только-только из-под женушкиного бока и еще слабо соображающего, что происходит. Но с каждым словом пояснений, даваемых неожиданным гостем, Афанасий быстро приходил в себя. И уже после первых трех предложений начал живо одеваться.

Прежде всего нашли в чулане молоток, гвозди, какие-то доски, оставшиеся после ремонта, да побежали через два квартала, чтобы заколотить на время вход в квартиру Беуса-Криуха на Почтовой улице. Дрымов также настрого предупредил местного дворника, что на ближайший день за сохранность того жилища он отвечает своей головой. И для убедительности поднес кулак к носу оного, как бы давая возможность унюхать запах угрозы.

Тем же скорым шагом, более похожим на бег, отправились в съезжий дом. Жандармскую комнату ночью и с утра никто не открывал. Частный пристав поставил сторожить ее самого сурового и неуступчивого нижнего чина. Заодно Дрымов зашел к себе кабинет, посмотреть новый домашний адрес Достанича, который он наизусть не помнил.

* * *

Холостяцкая квартира Степана Степановича оказалась аккуратно прибранной и со вкусом отделанной. Так что франтоват он был не только в одежде. Удивительно также было увидеть элемент… даже не романтичности, а скорее чувствительности, сентиментальности полковника. Об этом говорили картины, украшающие его гостиную: нежный морской пейзаж с парусниками в утренней дымке; в центре — полевые птицы, поющие в ярких красках уходящего дня; и пастельных тонов лесистые горы, должно быть сербские, напоминающие о родине предков. (По хозяйственной привычке домовладельца Натан про себя отметил, что картины недавно перевешивались, о чем говорили «тени» на обоях.)

Если ж вернуться к делу, то Достанич тоже начал собираться незамедлительно, после первых же объяснений Горлиса, что произошло ночью, и Дрымова, что уже сделано утром. По окончании обоих докладов он признал все действия точными и разумными.

Далее все трое отправились в кабинет полковника на Херсонской улице. Было много дел и действий, предпринимать которые следовало немедленно и в правильной очередности.

* * *

Любезный читатель, приходилось ли тебе когда-нибудь строить дом из игральных карт? Это, пожалуй, самая невинная забава, какую можно произвести с этой бесовской азартной выдумкой. Карточные домики бывают простые и сложные, убогие и симпатичные. Чаще всего они этакие — ажурные и понятно-прозрачные. Всех их роднит одно качество: непрочность постройки. Часто достаточно легкого дуновения, не говоря уж о каком-нибудь более серьезном толчке, чтобы вся постройка осыпалась. При этом особенно символичными кажутся карты, упавшие «рубашками» вниз. Лица дам, королей и валетов будто обижены в лучших намереньях. Думали, так и будут стоять частью прочной конструкции — ан нет. И все теперь оказались в общей плоской кучке, где шестерка мало чем отличается от туза.

Примерно таким обрушившимся карточным домом выглядела теперь вся деятельность штаб-офицера по южным губерниям Лабазнова. Пока он был в силе, фаворе, то мог выдумывать, выкручиваться, строить планы, казавшиеся ему хитроумными. Но после его смерти и бегства подручного Беуса всё это открылось в самой жалкой неприглядности. Дрымов с Горлисом перебрали все до листика бумаги в жандармском кабинете, а также в квартире Беуса и Лабазнова-Шервуда.

Добиться этого было непросто. И в мирное время — вообще невозможно, тогда подобными действиями могли бы заниматься лишь другие жандармы, специально по такому случаю приехавшие из штаба Третьего отделения в Петербурге. Но в связи с идущей рядом войной и тем, что Одесса была прифронтовым городом, сие стало возможным. Ответственность на себя взял генерал-губернатор, герой штурма Варны Воронцов, а также начальник военной полиции Дунайской армии Достанич.

Ну а уж внутри поредевшего «синклита» обязанности были поделены так: Степан Степанович занялся всем, что касалось османского шпионажа, а Дрымов с Горлисом — гражданскими вопросами, в коих набедокурили Лабазнов с Беусом. Также по специальному разрешению Воронцова было разрешено подключить к рассмотрению сих дел Степана Кочубея (ввиду его вовлеченности в некоторые из них, а также учитывая заслуги в переходе запорожцев на русскую сторону и спасении жизни полковника Гладкого).

* * *

Чувствуя свою ответственность и даже вину перед Ранцовыми, Горлис занимался их вопросом в первую очередь. При этом он понимал всю сложность задачи — ведь ему предстояло найти улики невиновности Виконта Викочки и его однокашников, поистине неопровержимые, чтобы ходатайствовать о полном прекращении сфабрикованного дела «Сети Величия». А жандармы, хоть и недавно появились на земле русской, но уже успели показать, что очень не любят разжимать челюсти, чтобы отпустить свою жертву (в этом они были верными продолжателями традиций старых тайных канцелярий).

К счастью, такие доказательства нашлись. Лабазнов и Беус чувствовали себя в полной безопасности и безнаказанности. Потому они не спешили уничтожать следы своих фальсификаций. В их общем кабинете (и частично — в квартире Беуса) разные этапы состряпывания заговорщицкого дела были аккуратно разложены по отдельным папочкам.

Итак, имелись начальная папка с образцами почерка Викентия в учебных работах, взятых в архивах Лицея. В другой папке — много листов, на которых Беус разбирал, как этот почерк воспроизводить, тренировался в этом. Отдельные буквы — строчные, заглавные, их сочетания в разных вариантах. В третьей папке были сочиненные Лабазновым заговорщицкие письма якобы от Вики и будто бы — его бывшим соученикам. Причем это были черновики, текст выверялся, правился — и всё это рукой жандармского капитана. А рядом — тот же окончательный текст, переписанный набело. В четвертой папке лежали образцы почерков всех остальных фигурантов дела «Сети Величия», также взятые в Лицее. (Тут Натаниэль Николаевич даже начинал кипятиться — что ж статский советник Орлай так безропотно отдал это всё жандармам — но потом остыл, вспомнив, что и сам не безгрешен, поскольку оказался не готов к столь наглым подделкам.) В пятой папке имелись как бы ответы от соучеников с согласием заняться заговорщицкой деятельностью. Очень краткие, в нескольких словах, с датой и подписью. Похоже, Беусу оказывалось недосуг подробно осваивать столь большое количество других почерков.

Самое трогательное, а может быть, глупое, что разные варианты совершенствования в подделке чужого почерка в последних папках подписывались самим Беусом: № 1, № 2, № 3, № 4, № 5… Похоже, это делалось, чтобы проще было обсуждать и советовать со стороны: «Эта буква, братец, у тебя лучше всего вышла в варианте № 6. А вот оное сочетание — в нумере пятом».

И лишь в последней папке, лежавшей отдельно — среди прочих «настоящих» дел (а не подготовки фабрикаций к ним), — дело студентов-заговорщиков описывалось всерьез, будто оно настоящее. Тут же, кстати, находились и листики, в коих запротоколирован тот самый, памятный разговор с Горлисом, когда он хвастливо сказал, что его ученики-студенты теперь учатся в самых разных университетах России.

На основании всего этого Горлис написал толковый доклад. Но уже не как о короле Варненчике, а краткий, чтобы Воронцову понравилось и было прочитано им с вниманием и серьезностью. К докладу прилагались все шесть папок, дабы Михаил Семенович мог сам убедиться в справедливости выводов. Решение Воронцова было четким и быстрым. На правах генерал-губернатора Новороссийского края и Бессарабской области он распорядился немедленно освободить Ранцова и двух других студентов, содержавшихся за решеткой в пределах губерний, подотчетных ему. Что касается остальных… Михаил Семенович написал специальное письмо своему доброму приятелю, шефу жандармов Бенкендорфу, и отправил его экспресс-почтою Одесса — Петербург.

Теперь Натан мог с чистой совестью смотреть в глаза Любови Виссарионовне. Она же его истово благодарила. И просила прощения, что малодушно перестала верить в его обещание освободить Викочку. Горлис же в свою очередь просил у нее прощения, говоря, что и сам в этой истории был долгое время слишком глуп и легковерен. Когда ж Ранцова воскликнула: «Но ведь правда должна была восторжествовать!» — Горлис головой, конечно, кивнул, но про себя подумал совсем иное.

О нет, увы… Им помогла случайность. Безусловно, Лабазнов действовал слишком авантюрно по многим направлениям сразу. Потому рано или поздно выстроенный им карточный домик должен был посыпаться. Но вот именно, что «рано или поздно». Из-за счастливого совпадения многих обстоятельств это произошло «рано». Но могло также получиться «или поздно». И тогда Виконт Викочка, получив неправедный приговор, какое-то время гнил бы на каторге, потеряв здоровье, а может быть, и жизнь.

А так Викентий Ранцов был жив и, в общем-то, здоров. Землистый цвет лица от нескольких месяцев пребывания в одиночке без солнца — не в счет. На свободе и с правильным питанием — это поправимо, всё восстановится. Другое дело — глаза, в них появилась не просто взрослость, но глубина и еще какое-то трудно определяемое выражение. Сначала Натану показалось, что это грусть. Но потом он нашел более точное, хотя и длинное, определение — это грустная, но неукротимая мужская злость на несовершенство мира.

* * *

Ближе всего к этой истории стояла афера Лабазнова с завещанием Абросимова.

Тут важно отметить, что у жандармов в доме миллионщика имелся свой соглядатай, один из многих в городе (среди его донесений хранился и сделанный им подробный план двух этажей абросимовского дома да внутреннего двора). И это был… Впрочем, догадаться столь нетрудно, что и говорить отдельно об этом не стоит. От агента Лабазнов узнал, что Никанор Никифорович, чувствуя ухудшение здоровья, с начала 1826 года составляет завещание (с душеприказчиком господином Горли). А в нем будут упомянуты многие родственники. Среди прочих — два человека, промышляющих разными рискованными делами в краях, российской властью еще не вполне освоенных, на границе с землями вообще чуждыми и дико воинственными, — Кавказской области и Астраханской губернии.

Но у Лабазнова как раз летом, после создания Третьего отделения, планировалась инспекционно-организационная поездка на Кавказ. Его туда направляли как офицера, каковой вызывает большое доверие у государя-императора и Бенкендорфа. Харитон Васильевич, видимо, решил, что это прекрасный повод совместить деловое с полезным. И написал рапорт с просьбой проинспектировать также Астраханские края. Видя такое усердие, Бенкендорф, конечно же, согласился и расширил границы поездки.

И вот дальше мы вступаем на зыбкую почву предположений. Дело в том, что ответ на полицейские запросы показал: купцы Пархомий и Ипполит Выжигины среди умерших или погибших в тех краях не числятся. Однако и живыми их давно не видели и ни по каким местным документам они уже года два не проходили. Тут загадка — они сами исчезли, погибли? Или же им «помогли» исчезнуть, чтобы на их место поставить подставных «Выжигиных».

Были исследованы второе и третье «завещания», с мая лежавшие на хранении в Одесском отделении Государственного Коммерческого Банка. Как мы помним, составлялись они в Вознесенске и два свидетеля, в них расписавшиеся, были из того города. Вот тут совсем интересно: вознесенская полиция пояснила, что, согласно ее опросам, оба свидетеля (один пожилой, другой помоложе) были людьми довольно болезненными. За время, прошедшее с мая по октябрь, увы, оба скончались (по причинам вроде бы естественным). Ну а подписи их по мере утяжеления болезни сильно менялись. Так что и здесь ничего проверить невозможно.

Признаться, с подобным обилием белых пятен и такими зачищенными следами что-то доказать было бы трудно. Если бы не еще одна папка в жандармском кабинете, на обложке каковой было написано: «Завещания». В ней также имелись образцы почерка Абросимова, и разные стадии его осваивания. Кроме того, были подготовительные материалы для фабрикации завещаний еще трех богатых и слабых здоровьем людей, миллионщиков из крупных южных городов — Кишинева, Херсона и Симферополя (фамилии их, ценя приватность, называть не будем). В папках имелись образцы почерков каждого из них и список вероятных наследников, некоторые из которых (причем некоторые) помечены вопросительными знаками и галочками.

Тут Горлис официально не имел права писать доклад, поскольку был лицом заинтересованном, как составитель первого завещания. Но он помог подготовить тезисы Дрымову, чтобы тот доложился Воронцову. В этом случае доводы также были признаны существенными и серьезными. Михаил Семенович снова вынужден был писать послание Бенкендорфу, для чего попросил лист с упомянутыми тезисами (хорошо, что Афанасий Сосипатрович записал их своею рукой!). Подложность второго и третьего завещаний была признана. Правда, загадкой оставалось, что за ошибка случилась у аферистов, из-за которой появилось сразу два претендента с двумя завещаниями, мешавшими друг другу? Но тут уж чистые предположения, о коих мы поговорим чуть позже.

Дело о наследстве Абросимова было разблокировано. И Горлис наконец-то смог довести свою работу душеприказчика до конца. Более всего случившемуся изумилась девица Серафина Фальяцци, вступившая во владение большим домом на Итальянской улице. Ей трудно было поверить, что это произойдет. После этого прежняя ее шутка «Так куда будем вешать картину “Цветочки”?» сменилась на другую: «Милый, теперь и я — крупная домовладелица. Может, мне, как итальянке, переехать на Итальянскую?» Но Горлису, признаться, эта шутка нравилась намного меньше.

Глава 33

Оставалось еще много непроясненного в историях с тремя последовательными смертями в комнатах, запертых изнутри, но с открытыми окнами. Сначала Никанор Абросимов, потом Ивета Скавроне и Люсьен де Шардоне…

Пока что приведем лишь официальное заключение, данное одесской полицией, точнее, Афанасием Дрымовым, частным приставом І части Одессы (а все эти уходы из жизни случились именно на его территории ответственности, в старейшей половине Военного форштата).

Итак, было признано и подтверждено:

Что Абросимов погиб своею смертью — после длительной и тяжелой болезни.

Что Скавроне была убита влюбленным в нее куафёром де Шардоне по причине его буйной ревности. Якобы он спустился к ней по веревке с крыши, вступил в ссору. Когда ж она достала для самообороны пистолет, в припадке гнева вырвал его из рук и застрелил несчастную. А потом также забрался обратно на крышу и обрезал веревку.

Что самого Люсьена де Шардоне зарезал человек, в тот момент известный в Одессе как жандармский поручик Борис Беус. На самом же деле он — известный в прошлом преступник Кирилл Криух, в совершенстве освоивший сразу две криминальные «профессии»: оконный вор и подделыватель векселей. Используя специальное устройство «якорь», он посреди ночи спустился с крыши в спальню к куафёру и хладнокровно убил его. И подбросил для заметания следов якобы «прощальное письмо» от Люсьена. На самом деле — заранее заготовленную им фальшивку. Затем забрал в квартире все ценные вещи, украшения и уже под утро с помощью того же «якоря» покинул квартиру куафёра, уронив в траву одно кольцо из числа награбленного им.

…Внимательный читатель может увидеть, что в этих историях не всё ладно и логично. Зато такие версии не вызывали сопротивления «сильных мира сего». Тех, кто прямо в сих смертях виноват не был, но касательство к ним имел, однако категорически не хотел сего признавать.

Ну а уж побочным явлением оного получалось так, что всех жертв произошедших событий правильно похоронили — внутри кладбища[79].

* * *

В самом конце октября к Горлису пришел лакей от Ставраки и передал письмо от хозяина с просьбой о вечерней аудиенции. Натан подумал, что повод для этого может быть только один: нашлась цыганка Тсера. Ее рассказ внесет ясность во многое. Но это означало и другое — теперь придется платить по счетам. Причем чужим — поскольку Люсьена на сём свете уже нет.

— Калиспера[80]! — молвил греческий купец, войдя.

Но весь его вид показывал, что вечер не такой уж добрый.

Сказав ответное приветствие, Горлис собирался провести гостя в гостиную, но тот отрицательно помахал рукой и предложил пойти «по-простому», на кухню. Не сказать чтобы Натану это предложение понравилось. Вид у Ставраки был такой, что хозяин дома не очень-то хотел, чтобы на глаза тому попадалась небезопасная кухонная утварь вроде ножей. Но и показывать свою опаску он не желал. И они пошли на кухню.

Только тут гость достал бутылку сладкого греческого вина, завернутую в тряпичную цветастую сумку. Натан предложил — на выбор, — что можно подать к вину. Но Ставраки рукой показал — «не нужно». И, постучав себя по довольно солидному животу, добавил: «Здесь уже достаточно». Горлис разлил вино по бокалам, полагая, что уж теперь разговор смягчится и пойдет легче.

— Кали эпитихия[81]! — произнес купец, приподняв бокал, надпил и продолжил: — Мы нашли цыганку Тсеру. Я поговорил с нею.

— Да, я… я рад. И благодарен вам за это. Но… признаться, думал, что вы с нею придете.

— Что вы! Зима уж скоро. Цыганам до весны нет времени кочевать и много говорить. Едут туда, где перезимовать можно.

После сих слов тревожные сомнения в Натане окрепли, и он решил спросить без обиняков:

— Господин Ставраки, скажите начистоту. Жива ли осталась цыганка Тсера после разговора с вами?

— Хорошего же вы мнения обо мне, — ответил гость с недоброй улыбкой и добавил еще более зло: — Греки — не бандиты!.. Просто на нашей родине война. Уже восьмой год! Вам, у кого в головах мир, это трудно понять…

— Да, видимо, вы правы. Мы… мы будто в разных мирах. Прощу прощения, если невольно причинил вам обиду. Но вы же… передадите мне слова цыганки?

— Извольте… Мы с нею долго говорили. И не только о Люсьене… Он ее обидел. Очень обидел. Но она его простила. И она не угрожала ему, не проклинала его, как мог кто-то подумать. Тсера говорит, что действительно в какой-то миг ясно увидела, что с ним будет, и скоро — смерть, кровь.

— Знаете, мне с какого-то момента тоже стало казаться, что Люсьен разыскивает эту цыганку не из страха перед ней, а ровно наоборот — в поисках защиты, убежища.

— Всё так. Когда в Одессе была чума, семья Тсеры, тогда еще юной, кочевала в виду города. И остановилась на ночь…

— Постойте, но вы же говорите, что зимой цыгане не кочуют.

— Стараются не кочевать. Но тогда хозяин поместья, с которым они сговорились о зимовье, их выгнал. Они возвращались к корневым местам, в Бессарабию. И вот тогда каким-то удивительным образом их нашел наш куафёр Леонард. Кто-то ему рассказал о цыганах и о том, что они умеют лечить разные тяжелые болезни, чуть ли не чуму. А Люсьен, действительно бывший его сыном, тогда тяжело болел, непонятно чем. Но возможно — и чумой.

— И что ж, цыгане способны были взять больного ребёнка из зачумленного города?

— Не сразу. Сначала его осмотрели бабка Тсеры Мариула и прабабка Тсеритса. А оглядев, сказали, что возьмут на излечение, уход и воспитание.

— Платил ли Леонард им какие-то деньги?

— Не знаю, должно быть… Мальчик выздоровел. Тсера относилась к нему, как к младшему брату. И может, будущему мужу. Но спустя год куафёр вернулся за сыном и увез его куда-то.

— Так то была чума или не чума? Или что?

— Да кто же знает… Тсера пришла к Люсьену в салон, как к брату. И не могла поверить, что он всё забыл. Потому она так оскорбилась от его насмешек. Но не проклинала его, нет… Просто так увидела. Это всё, что есть о Люсьене, покойном друге вашем…

— Не уверен, что его можно твердо называть моим другом. Но в любом случае я должен вам за сию услугу, большую работу.

— Эх, Горлис, Горлис… — снова, как и ранее, в устах Ставраки фамилия звучала почти греческой. — Скажу вам как деловой человек и тоже по-дружески. Когда даешь кому-то в долг, мысленно должен сказать деньгам: «Андио[82]!» Тогда больше шансов, что они когда-то скажут тебе: «Я су[83]!» Подобно этому, если просишь о чем-то и в деле столь сложном, то будь готов, что платить придется тебе.

— Я готов платить, — твердо ответил Натан, устав от греческого многословия.

— Не нужно! — еще тверже заявил Ставраки, налил себе вина и разом выпил.

В глазах его стояли слезы. Горлис удивился непривычному зрелищу. Он часто видел греческого купца улыбчивым, а также ироничным, саркастичным. Но не представлял, что глаза у того могут оказаться на мокром месте, словно — не в обиду, — словно как у Любови Виссарионовны. Неужели Люсьен был ему столь симпатичен, душевно близок?

— Спиро умер, — сказал грек, будто отвечая на немой вопрос. — Точней — не просто умер, а погиб. Как хотел. Как воин.

— Скорблю, — произнес Натан и надпил вина. — Османы убили?

— Нет, свои.

— Отуречившиеся фанариоты или арнауты?

— Нет — свои. Греческие, православные греки!

— Но как же это?

— Потому что война! Она всегда сложная и страшная. Вы не задумывались, отчего у османов с началом нашей… нашей революции, — Ставраки оглянулся по сторонам, поскольку в России сие слово было крайне нежелательным, — у турок такие проблемы с флотом? И почему наши купеческие кораблики бьют их войсковые фрегаты?

— Нет.

— Потому, что они сухопутный народ. Османский флот ранее держался на греческих моряках. Ну, примерно, как русский сейчас — на малороссийских.

— Но отчего же Спиро убили свои?

— Он воевал против нашего врага — османов. Но можно сказать, что и каперствовал, пиратствовал. Когда наш общий знакомый граф Каподистрия приехал в Нафплион, править Грецией, союзники ему заявили, что с пиратством нужно кончать. Потому что иногда под горячую руку попадали и их суда. В одной из таких совместных экспедиций Спиро и погиб. Это весной еще было… Просто верить не хотелось. Но позавчера мне точно рассказал человек, который был рядом.

— Это где-то на ваших островах случилось? В Ионическом море?

— Нет. Спиро всегда шел туда, где сложнее. Их крепость и пристань были на Кастелоризоне.

— А где это?

— Остров в миле от берега в южной Анатолии. Но кастелоризоты смело ходили далеко на северо-запад и на восток тоже. Топили османские корабли аж в Атталии[84]…

— Но как же так! Спиро убит в бою со своими, с союзниками. Неужели же нельзя было договориться обо всём?

— Пытались. Не получилось.

— Почему?!

— Кастелоризоты отказались сложить оружие и уйти оттуда… А союзники думают оставить те места за турками. Они боятся слишком уж унижать и ослаблять османов. Султана. Монарха!

— Да, великие державы бывают эгоистичны.

— Но зато французский Карл[85] послал генерала Мезона[86] занять всю Морею[87]. Но зато англичане заставили египтян уйти из Греции. Да и русские, идя к Константинополю, нам тоже, в общем-то, помогают. Так что я скорблю по Спиро… Но… Но…

— Но и Каподистрию не осуждаете.

— Да. У них обоих не было иного выхода!

Распрощавшись с гостем, Натан вдруг вспомнил, как полторы недели назад Кочубей ему рассказал о похожей судьбе пращура Осипа Гладкого — полковника мир… мир… мирго… миргородского Матвея Гладкого. Того тоже казнил за непослушание казацкий гетман Хм… Хмель… Хмельницкий.

Платон прав, и Степан прав. Война — дело неприглядное, сложное, страшное, война за свободу — тоже. Но и в таком виде — неизбежное.

* * *

Нужно еще рассказать о шпионской части расследования, каковою занимался полковник Достанич. А Дрымов, Горлис и Кочубей лишь привлекались к консультациям.

Вновь, в который раз, пригодилось Натаново умение делать похожие опознавательные изображения людей, которых надобно разыскать. Достанич распорядился срочно выгравировать портреты Брамжогло и Беуса и распечатать их в городской типографии в большом количестве. Эти картинки были разосланы по всем окружающим заставам, патрулям, розданы агентам жандармским, а также военной полиции.

Тем временем в Одессе опрашивалось множество людей, которые общались с «учителем», хорошо знали его. И — удивительное дело — воспоминаний о нем осталось очень мало. Хотя, казалось бы, человек умный и яркий. Но каким-то образом он умел оставаться малозамеченным. (Только сейчас, задним числом, Натан понял интерес Брамжогло к Воронцову, его дому, кабинету, бумагам.) Чаще всего вспоминали одну деталь, что у грека очень быстро отрастали волосы. И он неизменно ходил стричься в «куафёрскую академию», причем там всегда заранее записывался в очередь к Люсьену, хотя это стоило довольно дорого.

Русский цирюльник из этого салона еще одну важную деталь привел. В прежние времена Брамжогло не только стригся, но и брился у Люсьена. Среди прочего тот делал ему изящной формы бакенбарды-фавориты. Но где-то с полгода назад Брамжогло перестал бриться у куафёра. «Должно быть, экономил», — предположил цирюльник. Но наши дознаватели пришли к другому выводу. Брамжогло, явно имевший влияние на Люсьена и использовавший его в своих шпионских целях, стал опасаться, чтоб тот его не зарезал.

Вышло иначе, Шардоне был зарезан Беусом. То, что Беус состоял в преступной связи с турецким шпионом, очевидно. Загадкой оставалось, как он пошел на службу к турку и как Кирилл Криух стал Борисом Беусом? Другой вопрос — был ли вовлечен в шпионскую деятельность Лабазнов, который занимался иными неблаговидными делами вроде махинаций с завещаниями и фабрикации несуществующих заговоров? В последнем случае пришли к выводу, что на вражескую разведку Лабазнов не работал, за что, собственно, и был отравлен Беусом-Криухом, почувствовавшим «паленое» и решившим бежать.

Для раскрытия личности Беуса опять пришлось обращаться к помощи графа Воронцова. На что «милорд», признаться, несколько вспылил, сказав, что как-то можно было бы продумать, собрав все просьбы разом, а не понуждать его к написанию деловых писем Бенкендорфу с такой частотой и регулярностью. Наш «синклит» поклялся, что это последняя такая просьба.

После того канцелярия Третьего отделения прислала из Санкт-Петербурга выписку из дел, подробно показывающую появление в корпусе жандармов поручика Беуса. Это было соотнесено с материалами из Министерства внутренних дел по поводу знаменитого оконного вора Криуха. И эти две пачки документов сошлись друг с другом, одно стало продолжением другого, ну как Дици иногда становится продолжением Жако. При этом российская полиция о мастерстве Криуха в подлоге векселей, почерков не знала. (Это, кстати, довольно редкое сочетание преступных специальностей — у «оконника» должны быть сильные, цепкие руки, что слабо ассоциируется с «бумажной душонкой». Но, может быть, именно твердая рука помогала Беуса столь успешно подделывать чужой почерк.)

Получалось так, что Лабазнов познакомился с Криухом во время инспекционной поездки на Кавказ. Харитону Васильевичу как раз очень нужен был человек с твердой рукой. Должно быть, он подцепил Криуха на какой-то афере и предложил ему не сидеть в тюрьме, не идти на каторгу, но полностью поменять жизнь, перейдя на невысокую, однако всё же офицерскую жандармскую должность. Взамен требовалось лишь одно: полное послушание Лабазнову, реализация его «гениальных» идей. Там же, на Кавказе, в условиях непрерывной войны с горцами и сопутствующей неразберихи сделать фальшивые документы новому сотруднику оказалось проще. Так исчез Кирилл Криух и появился Борис Беус. Имена внешне, как будто, совсем не похожие, но ведь и одинаковые — в повторяемости, сочетаемости букв, в особенности первых…

А в начале ноября в Одессу пришло известие с брегов Днестровского озера. Оказалось, что работа с портретами, их рисованием и массовым распечатыванием не была зряшной. Армейский патруль при попытке водной переправки из Овидиополя в Аккерман задержал и обезвредил двух турецких шпионов. Тело одного из них было доставлено в Одессу. Второй же, смертельно раненный, скрылся в пучине Днестровского лимана.

«Доставленным в Одессу» оказалось паучье тело бывшего жандармского поручика, уже начавшее разлагаться. Причиной смерти врачи назвали располосованное горло. Горлис обратился к Достиничу с просьбой, чтобы патруль, вступивший в поединок с двумя вражескими агентами (второй, по-видимому, Брамжогло), написал более подробный рапорт, как проходила стычка, бой и т. п. Однако полковник как раз накануне получил еще один нагоняй от Воронцова, причем из-за Натана (граф сильно обозлился, поняв, что первым среди авторов доклада о короле Варненчике, представленном им императору, стояло имя турецкого шпиона). Ну а Достанич передал начальственное раздражение по цепочке вниз, сказав, что время военное, патруль доложил, что мог доложить. И где теперь именно тот патруль искать, может, он уже на фронте. Последнее было совсем уж странно — какой фронт, когда зима грядет, вот уж заморозки начались? Части, наоборот, возвращаются с Балкан на зимние квартиры и учения.

Чуть позже, остыв, Достанич отдал Горлису на рассмотрение и «соотнесение с имеющимся преступными следами» три предмета. Первый из них был обнаружен рядом с телом Беуса, и это — «якорь». Два других — в кармане его сюртука: отмычка, отдаленно похожая на ту, что имелась у Натана, и щипцы для открывания замков, закрытых на ключ изнутри. Натан в тот же вечер провел все необходимые замеры. Они увенчались полным успехом. Именно заостренные «лапки» воровского «якоря» оставили следы в нижней части подоконника в квартирах Шардоне и Криуха. И как раз найденными щипцами открывали дверь черного хода в доме Абросимова (после замены замков он хранил тот ключ у себя), а также в комнате Иветы.

В целом же выводы рапорта, составленного полковником Достаничем, были таковы. Своевременные и проницательные действия руководства военной полиции Дунайской армии привели к выявлению и разоблачению османской агентуры в Одессе. Операция по ее захвату была спланирована хорошо и точно, но из-за измены, нежданно прокравшийся в одесский штаб жандармерии, была частично сорвана. По каковой причине схватить турецких шпионов вживую не удалось. Однако дальнейшие энергичные действия военной полиции и бдительность армейских патрулей привели к ликвидации обоих вражеских агентов. Итог: никакого урона русской армии от шпионского гнезда в Одессе не нанесено. Гнездо — уничтожено.

Глава 34

Разрываясь между работой с воронцовским архивом и завершающими частями расследования, причем сразу по многим делам, Натан как-то совсем перестал чувствовать биение пульса своей семейной жизни. А тот стал сначала прерывистым, потом нитевидным. И в один вечер, кажется, совсем исчез. Идя домой, Натан только думал о том, что давно не был в театре, не видел Фину в нескольких новых ролях. И вот сегодня же… Ну, в крайнем случае — завтра же нужно будет сходить.

Однако дома его ждал лист бумаги с запиской, для надежности придавленный так нелюбимой Финою тяжелой тростью. Там было:

«Прощай, милый!

Я, пожалуй, всё же перееду на Итальянскую улицу.

Твоя Итальянка».

Со злости Натан пнул ни в чем неповинную тросточку Жако, отчего та влетела в стенку и слегка ее повредила. Да и правая нога после этого начала побаливать.

Сердце свернулось крутым рогаликом и распрямляться не хотело. Это было так неожиданно, так резко… Но и по-своему логично — разве Фина не предупреждала его о возможности такого поступка? Говорила, но он не думал, что это всерьез. Казалось — шутка, не более.

В тот вечер Горлис постарался использовать старый прием — это когда в чем-то плохом ищется (и находится!) нечто хорошее. В сём ему помогало прохладное вино из погреба… Фина ушла — что ж, так тому и быть. Тем лучше! Он свободен. И не стар. Он еще влюбится, и влюбится, и влюбится. Да на него столько женщин заглядывается! Нет, ну не сказать, чтобы прямо все и постоянно. Но многие и нередко… Мудрый Ланжерон сравнивал Фину с академией. Раньше это сравнение ему не нравилось, а теперь казалось приемлемым. Ну да, вот — академию прошел, побыл академиком и может уходить в отставку, меняя направление… Да на него, ежели хотите знать, сама императрица за ужином с интересом смотрела. Правда, этак нервно подергивая головой… И может, не на него, а это у ней просто нервный тик такой? Прости господи и дай ей бог здоровья! Ну, хорошо, ну не царица, но другие дамы точно смотрели. И не только за ужином. И не обязательно на даче Рено. А и вообще…

Чувствуя тяжесть в голове и боль в сердце, Горлис пошел спать. Он, в общем-то, не был пьян, но хотелось таковым казаться — хмельным и беззаботным. Поэтому еще походил по спальне, раскачиваясь и напевая песни, от еврейских, из детства, до «Фанфана Тюльпана» и «Ой, у 1791 році». А потом прыгнул на кровать, не раздеваясь, и заснул.

* * *

С утра радовался тому, что вечером и ночью больше воображал себя пьяным, чем напился всерьез. Да и боль в ноге почти прошла, хотя все же немного беспокоила. В комнате с воронцовским архивом придумал себе несложную сортировочную работу, чтобы голова была свободной для размышлений по ситуации.

Вчерашние винные поиски хорошего в плохом отдались сегодняшними похмельными нахождениями плохого в хорошем. Да и не только в хорошем — во всём!

Да что ж он так себя любит, всё на себя закругляет? Надо же смотреть и на того, кто рядом. Ничто не навсегда. Фина, милая любимая Фина — тоже!.. Столько сил и души потратил на красивые, безнадежные и бессмысленные воображения, измышления о Надії. Не нужные ни ему, ни ей. Никому! А Фина тем временем ушла… Хотелось рвать одежду и кожу в том месте, за которым прячется в глубине сердце, — так, как это делал Лабазнов, умирая.

Придя с работы домой, понял, что есть не хочет. И не может. Кажется, уж сутки не ел. Нестрашно, не настолько уж он тощий…

Руки, за день привыкшие что-то перебирать, сортировать, как бы предлагали и сейчас продолжить работу. И то правда! Теперь-то у Фины не спросишь, что где, надобно самому знать. Он начал смотреть по ящичкам и тумбочкам. И вдруг сам собой вместе сложился целый набор.

Финино украшение для головы — лента с полудрагоценными каменьями в серебре. Она его раньше любила и часто носила — в тот год, когда они стали жить вместе. А потом — то ли, заложив далеко, забыла, то ли лента такая из моды вышла. Но, как бы то ни было, а сейчас Натану приятно было смотреть на эту вещицу, пробуждающую трогательные воспоминания.

Рядом лежал предмет совершенно другого типа — воровской «якорь» для оконных краж, привезенный с телом Беуса-Криуха. Тут мысленные мемории были совершенно другого типа. Загадки, загадки, загадки… Поясняющее письмо Видока. Атака на Беуса. И трусливое бегство того с третьего этажа квартиры.

А третья вещь — связка ключей. Когда Фина вступала в права владения Домом Абросимова, Натан помогал ей по хозяйству. В том числе через Степана нашел хорошего мастера для смены замков в доме. Сразу же проверял, чтобы каждый не открывался имеющейся отмычкой. Связок ключей сделал три. Одну отдал новому дворецкому (прежнего заменили — так же, как и замки, а печника и дворника оставили). Другую вручил Фине. Третью же, про запас и на расплод, положил в домашний ящичек…

И вот сейчас, глядя, на такое неожиданное, казалось бы, сочетание, Горлис вдруг понял, что оно неслучайно. Его хитрые руки, иногда действующие как бы сами по себе, тут показали себя еще и умными. Теперь Натан точно знал, что ему нужно делать дальше. Поступок, пожалуй, глупый и безумный. Но именно такой, как ему сейчас нужен.

Только надобно ночи темной дождаться и нож Дици захватить на всякий случай…

* * *

Натан шел по ночной Одессе без цилиндра, что, конечно, несколько предосудительно, но простительно. Да и сюртук на нем был старый, для рабочих дел, каковые иногда случаются. Ну и плотницкая холщовая сумка через плечо, с кармашками мелкими и покрупнее, в которых каждая из полезных вещей имела свое место.

Подойдя к дому Абросимова, ловко перемахнул через забор, ничего не порвав. Оказавшись в дворике, достал из сумки дерюжку и постелил под окном спальни сего дома. Приблизился к двери черного хода, прислушался, нету ли шумов за нею. Вроде нет. Вставил ключ и быстро провернул. Замки новые, хорошо смазанные (сам проверял). Так что лязга иль скрипа не было. Оказавшись внутри, закрыл дверь. И застыл, прислушиваясь. Тут рядом комнатка печника и дворника. Из нее раздавался двойной храп, несколько диссонансный. А вот дверь комнаты дворецкого. За ней совсем тихо. Хотя нет — всё же некоторое сопение. Хорошо, можно идти дальше. Обувь сегодня надел старую, удобно разношенную и нешумную.

Поднялся на второй этаж. Столь же тихо открыл дверь спальной. (После его пересказа письма Видока Фина ключ в дверях никогда не оставляла.) Прикрыл ее, потом закрыл. И остался стоять, опасаясь, что Фина произвела в комнате перестановку. Так что он с непривычки может произвести тара-рам. В окно светил стареющий месяц, подсвечивая нестареющую Фину. Полюбовался ею и прошел дальше. Двинулся к столу. Сел.

Так, теперь нужно тихонько достать взятое. Но совсем тихо не получилось.

Фина проснулась, однако не испугалась, а машинально и спокойно, как в доме на Гаваньской, спросила:

— Милый, ты?

— Я.

— Угу, — и опять уснула.

Натан помнил, что над столом тут были крючки. Так и остались. Прицепил на один ленту-украшение. На другой — связку ключей. На третий, в центре, повесил за петельку лист бумаги с Фининым портретом своей работы в любимой роли россиниевской Золушки. И текстом: Torna da me. Ti amo[88].

Теперь можно идти. Еще раз оглядел всё напоследок… И хлопнул себя по лбу: «Тупица! Забыл самое главное». Достал из потайных ножен Дици. Отрезал от «якоря» кусок верёвки, той, что потоньше. Продел в петельку на листе с портретом. И завязал цыганским узлом с сердечком. Теперь точно всё, можно идти. Есть у плана слабое место — окно останется распахнутым, а ноябрь нынче холодный. Но по совместной жизни с Финой он знал, что она, когда в спальне становится прохладно, тут же просыпается, закрывает окно и утепляется.

Открыл окно, зацепил «якорь» за подоконник. Аккуратно спустился вниз, чтобы не повредить зашибленную правую ногу. Потом дернул тонкую веревку «якоря», и тот упал на дерюжку, почти бесшумно. Теперь еще нужно перемахнуть через забор на улицу — и домой.

А дальше — оставалось ждать Фининого решения.

Глава 35

Если хочется праздника, его всегда можно придумать. Тем более когда есть два календаря с разницей в 12 дней, что удваивает из количество. Праздновать Новый 1829 год по европейскому календарю Степан и Надежда приехали на Гаваньскую улицу — к Натану с Финою. Потом Степан сказал, что он сейчас работает вместе с молдаванами и у тех есть замечательный праздник весны — Мэрцишор, 1 марта отмечают, по русскому календарю. Решили, что по этому поводу правильней будет собраться у Кочубеев на Молдаванской слободе.

Надія по-прежнему, будто боясь сглазить, готовила только привычные Степану и любимые им блюда: борщ, кулеш с мясом или с рыбой, голубцы или галушки с разной начинкой, забыв про свою полесскую кухню. А еще — кисели, узвары, варенухи. (И вы знаете, помогало, никто больше ее благоверного не арестовывал.) Фина, прима одесской оперы, сказала, что ей хорошо и уютно у Кочубеев, потому что атмосфера там во многом похожа на ту, что осталась в старом домике Фальяцци на краю Неаполя.

Теперь, в присутствии не только Степана, но и Фины, Покловская решилась раскрыть тайну того странного взгляда, брошенного когда-то на Натана. Глупец, он лишь теперь понял, что это было, почему она назвала сие «взглядом из прошлого». Весной 1815 года Натан с Ривкой ехал из Бродов в Вильно. И вот в Волынской губернии их карета на какое-то время остановилась у домика почтовой станции. Там его душу, надломленную расставанием с родным городом, поразил глубокий взгляд милой девочки, оказавшейся дочерью местного станционного смотрителя — Сильвестра Покловского и жены его Ульяны…

Все поразились такому чудесному совпадению и тому, как тесен сей мир. А значит, тем более важно хорошим людям держаться в нем тесно, близко друг к другу.

* * *

Натан со Степаном долго откладывали итожащий разговор по событиям прошлого года. Но вот время для него наступило. Они с начала до конца прошлись по всем делам, разбирая то, что официальные версии замечать не хотели или в чем были лживы.

Если начать с основ, с первой истории, то наши расследователи решили, что Абросимов умер не своей смертью. Лабазнов, зная о скором объявлении войны, подумал, что теперь самое время для аферы с наследством. Во-первых, ему не терпелось испробовать схему, чтобы увидеть — сработает ли? Ведь уже и другие подобные заготовки лежали, ждушие своего часа. Во-вторых, начало войны давало наилучшие условия и максимальную подстраховку, ежели что-то пойдет не так. Всем не до того будет: неразбериха да еще и особые полномочия у Третьего отделения на такое время.

У Лабазнова имелся план абросимовского жилища и опытный помощник. Пока прислуга праздновала юбилей свадьбы, Криух, открыв щипцами дверь черного входа, зашел в дом и спрятался в одном из чуланов. Когда торжество закончилось и все легли спать, он покинул тайное убежище и отправился в незапертую спальню хозяина дома. Абросимов проснулся. Криух закрыл дверь на ключ и стал душить миллионщика подушкой. Тот перед смертью сопротивлялся, случился шум. Один из слуг проснулся, постучал в дверь. Но злодей очень натурально крикнул: «Пшел вон!» (Не исключено, что он когда-то и где-то мог лично услышать сию фразу от Абросимова.) Далее Криух открыл окно, выпрыгнул во двор — и был таков.

Сей же тип засветился и в печальных историях с Иветой и Люсьеном. Но там всё было иначе. И совсем не так, как рапортовал полковник Достанич. И вот тут следует зайти издалека…

Некоторое время тому назад Степан Степанович остался вдовцом. Он тяжело переживал это. Но потом отошел, и все вновь увидели, что Достанич, несмотря на значительный возраст (за пятьдесят) и седину, мужчина видный. С тех пор и стало заметно особое франтовство начальника военной полиции, в том числе и самые модные шейные галстуки в тон новым фракам. Ничего особенного — сие воспринималось с сочувствием и симпатией.

Но многое открылось, когда Горлис увидел три главные картины в гостиной Достанича. И в центре — полевые птицы, поющие на закате. Ее общий вид и, в частности, яркие, насыщенные краски, композиция, тени на стене (картины перевешивали!) давали основание предположить, что она написана недавно. И под заказ! Жаворонок, skowronek на закате — метафора трагически ушедшей Иветы Скавроне. Тогда вспомнилось и другое. С какой искренностью трагически хмурился Достанич, когда речь заходила об Ивете. А влюбленный Викентий Ранцов, говоря о «некой особе, оказывавшей ей большие знаки внимания», об особе, от которой девушку нужно защищать, имел в виду не Люсьена, как подумал Натан, а полковника!

И вот что можно предположить… Старик Достанич влюбился в Скавроне, возможно, даже предлагал ей официальные отношения. Она ж — любила Люсьена. И тот, как казалось, любит ее. Но! Брамжогло, имеющий дьявольскую власть над Шардоне, через него давил на Ивету, чтобы она вступила в длительную связь с Достаничем и так выведывала тайны русских планов войны. Люсьен, по какой-то причине сильно боявшийся Брамжогло, выполнял его поручения. Но, вспомнив, кто такая цыганка Тсера, он подумал, что может спасти себя и Ивету, скрывшись неведомо куда на цыганской кибитке. Увы, увы…

Скавроне в конце концов провела ночь с Достаничем (с воскресенья на понедельник) и даже похитила у него некие бумаги. Придя к себе домой, Ивета положила бумаги на столик с фаянсовой фигуркой. И вот далее — у нее, видимо, состоялся разговор с Люсьеном, после которого она потеряла интерес к жизни (например, не получив подтверждения плану бежать вместе и немедленно). Девушка застрелила себя из пистолета, подаренного Ранцовым. Но Брамжогло и Криух ждали от нее бумаг, положенных в некое условленное место. А их всё не было. Тогда в ночь с понедельника на вторник Криух незаметно проник в дом. Внешнюю дверь отворил отмычкой, замок же комнаты Иветы, запертый изнутри, открыл щипцами. После чего забрал бумаги со стола (смахнув случайно и фигурку). И ушел, замкнув дверь тем же способом.

Люсьена после произошедшего еще больше мучили страх перед Брамжогло и угрызения совести от гибели Иветы. Отношения между ним и турецким разведчиком обострились. Похоже, тот решил припугнуть куафёра, для чего — опять же ночью — послал Криуха. Но последний — человек сложный, неуравновешенный, а может быть, и начавший получать удовольствие от убийств. Вместо того чтобы запугать Люсьена, он вспылил и прирезал его. Да еще, по старой привычке, и ограбил. (Кстати, одесские разговоры о грабежах через окна также не были безосновательными — периодически Криух подрабатывал старым ремеслом.) Вероятно, в ходе ссоры с Шардоне злодей серьезно поранил ногу. Потому он не мог просто выпрыгнуть в окно, как сделал бы в иных обстоятельствах, а воспользовался взятым на всякий случай «якорем».

Однако после произошедшего Брамжогло остался крепко зол на Криуха. Во-первых, потому что увидел его ненадежность (всё же разбой и разведка — разные профессии). Во-вторых, как ни удивительно, но вероятно, что у турка были некие теплые чувства к Люсьену де Шардоне, коего он знал с детства, когда тот еще был Люсьеном Асколем… И здесь нужно отринуть доклад армейского патруля, что они смогли пресечь попытку бегства двух шпионов. Это опровергается тем, что тело Криуха, привезенное в Одессу, оказалось изрядно разложившимся. Скорее всего, было так. Где-то на склонах Днестровского озера Брамжогло с хладнокровной мстительностью убил подельника тем же способом, что тот покончил с милым ему Люсьеном, — перерезал горло. Сам же уплыл на какой-то лодчонке на другой берег (вполне вероятно, также с тайными русскими планами, что позже сказалось при неудачных действиях русских в конце 1828 года). Патруль лишь нашел тело убитого, но в рапорте русским офицером были придуманы бой и гибель второго агента. Однако именно такая версия была выгодна Достаничу, оттого он так нервно отреагировал на вопросы сомневающегося Горлиса.

Вот вроде бы и всё… Ах нет, постойте, о двух завещаниях, составленных в один день, забыли! Очень интересная история. Натан со Степаном решил, что тут два варианта быть может. Возможно, Криух в этом случае просто не до конца вник в замысел Лабазнова. Тот же имел два плана поддельного завещания — с Пархомием Выжигыным и с Ипполитом Выжигиным, с двумя (как минимум) жандармами-подельниками — в Кавказской области и Астраханском крае. И долго колебался, какой избрать. А потом, слишком доверившись Беусу-Криуху, решил оставить выбор на усмотрение подчиненного, сказав нечто вроде: «Давай — выбирай и делай. Действуй. Только ж не оба!» Криух же расслышал неверно: «Действуй. Только ж оба!» Скорей всего, именно так поручик объяснял свои неловкие действия капитану, когда тот ругал его за глупость.

Но имелось, видимо, и другое, более точное объяснение. Криух намеренно и по заданию Брамжогло сделал столь очевидную ошибку. Чтобы ослабить позиции Лабазнова и иметь пример его противозаконных действий. Возможно, в будущем планировалось этим шантажировать жандармского капитана, склоняя его к шпионской деятельности. (Как и сам Криух попал когда-то в зависимость от Брамжогло.)

Таков расклад целого набора разных дел, связавшихся в один сложный узел. Тоже в чем-то «узел любви». Ведь если внимательно всмотреться в него на манер капитано Галифи — то в центре можно увидеть злосчастного куафёра из Военного форштата и его несчастливую возлюбленную.

* * *

После того поговорили еще о том о сём.

— Так, а що твоя Фіна з будинком, який у спадок, вирішила робити? — хозяйственно спросил Степан.

— Продаст. Но не сейчас, а как война закончится и цены подрастут.

— Коли ж вона скінчиться?.. — задал риторический вопрос Степан.

И достал из стола рисунок, вырванный из какого-то журнала, да протянул приятелю:

— А таке бачив?

Горлис посмотрел на лист. То была злая карикатура на русских. На весь лист — огромная голова турецкого султана, который крепкими зубами прихватил за фалды форменной одежды испуганно убегающего русского императора (на Николая Павловича нисколько не похожего, но Горлис уже знал, что английские шаржисты именно так его рисуют). Царь, чтобы иметь возможность убежать, отрубает саблей эти фалды, в которых, кстати, запутался лист бумаги с надписью Silistria. Кроме того, из-за порванных штанов и зад царский слегка оголился.

— Что это, откуда? — спросил Горлис, невольно оглядываясь, не смотрит ли кто за ними.

— Цензура на пошті изъяла. Да уронила куда-то. А тесть нашел, так мне принес посмотреть.

— А о чем это? — из-за военной цензуры многих подробностей Натан теперь просто не знал.

— В ноябре еще, под Силистрией[89] русские крепко по зубам получили. В Дунае весь обоз утопили, с конями последними. Хто вижив, до Букурешта пішки тікав.

— Да ты что… Быть того не может! А у нас — молчок.

— Може, дуже може. Хлопці мені розказували, лаючись. А в облоге Шумлы[90] — того хуже! Морозы зараз рано началися, в октябре. И как я говорил, одёжу теплую не подвезли, провиант тоже. Люди слабые, голодные, сотнями помирали мерзлые…

— Степко, я… я не знаю, что сказать!

— А ти не кажи, ти слухай… Летом…лихоманка, зимой — мороз. Як не срачка, то пердячка! Ніякого турка не треба. І без нього гинуть. И всё, гаспада, так неожиданно. Кто бы мог подумать!.. Половину війська щонайменше вже там поклали… за ті Босфори.

— И что же дальше будет?

— Дібіча вже поставили головним. А людей йому тепер удвічі більше нагонять. Хлопцы говорят, Дибич[91] такой, он всех положит, но будет идти дальше. Может, и выйдет куда… Но много народу покладут. И очень многих без толку. Просто потому, что не жалко крови нашей!..

— А что там с Гладким? — спросил Натан, чтоб сменить слишком мрачную тему.

Тут Степан вдруг улыбнулся:

— От Гладкий молодцем виявився! Цар хотів його з хлопцями на Кавказ запроторити, як інших наших. А он поехал туда место выбирать. Потом — до царя. «Ой, — говорит, — звыняйте, Ваша величность. Увесь Кавказ объехали — ни одного места для нас с хлопцами не сыскали». Цар такий: «А что ж делать, козаче? Не обратно же вам к турку идти?» Гладкий: «Ах, что вы! Нет, конечно же. Но зато мы на обратном пути прекрасное место узрели на Азове, меж Мариуполем и Бердянском. Мы там встать решили. Будем Войском казацким Азовским!». А це ж наші місця, старі, козацькі! Там колись була Кальміуська паланка.

— И что ж император? — с большим сомнением вопросил Горлис. — Неужто согласился?

— Аякже ж! — расхохотался Степан. — Куди він дінеться?

Горлису трудно было поверить в эту историю. И не только в Степановом изложении, но в принципе. Николай I — человек сильный, властный, неуступчивый. А тут он позволил какому-то казаку настоять на своем решении — вопреки царской воле! Однако…

Но Степко в чем-то прав. Николаю Павловичу, любящему красивую позу и чеканные формулировки, очень хочется остаться в истории русским царем, окончательно укротившим запорожскую вольницу. А то, что сия вольница в оном действии сама им помыкала… Ну, льстецы историки сделают вид, что не заметили этого или недопоняли.

— Отже, я вдоволений за Гладкого. І ще згадав: він казав, ніби якихось задунайців султан перевів до Сілістрії. Так я не вірив. А на це дивлячись, — Степан помахал английской карикатурой, — думаю, може, й правда.

Когда Кочубей после этих слов улыбнулся, Натан не выдержал и возразил:

— Степко! Но ты же вот только что с болью рассказывал, сколько людей погибло из русского войска. Под Шумлой, под Силистрией. И среди них же — казаки ваши тоже… А теперь радуешься одному только предположению, что другие казаки, задунайцы, могли их же под Силистрией положить. Ну как так?

— А так, Танелю, — Кочубей перешел на доверительный шепот: — Ця держава, де ми зараз, не моя держава! Моя держава була — Гетьманат. Хоч великий, хоч менший, та наш, козацький.

— Но если нет этого сейчас, то что, то как?

— Стій, друже! А чи не ти мені книжечку дав оцю — Гердера? Я в німецькій не знаюся. Та Надійка із заходу — трохи в ній кумекає. Вона й переклала сторінки, що ти порадив. От слухай!

Да, быстры Кочубеи. Натан только недавно дал им «Дневники Гердера 1769 года». А тут уж перевод готов. Степан тем временем искал нужный лист.

— Ось! «Я проплив повз Курляндії, Пруссії, Данії, Швеції, Норвегії, Ютландії, Голландії, Шотландії, Англії, Нідерландів до Франції…»

Горлис это место как раз невнимательно прочел. А теперь подумал, что маршрут великого мыслителя похож на его плаванье в 1815 году.

— Так тут багато про Курляндию. А — от про нас! «Який погляд відкриється на всі ці краї з північного заходу, коли їх відвідає Дух культури! Україна стане новою Грецією: прекрасне небо цього народу, весела вдача, музичний хист, родюча земля та інше, колись прокинуться: так із багатьох маленьких диких народів, якими також були колись греки, постане культурна нація, та її межі простягнуться до Чорного моря, а звідти на весь світ». Ну, тут он немного нас недоузнал. Не такие мы уж маленькие и дикие. Но в остальном правильно. И про море наше Черное как, а?! Но важней всего, что он Ukraine от Rußland’а отделяет! Вот не всё знает, а это — очень даже в курсе, что мы — раз-ны-е. И как Греция теперь от османов уходит, так и мы когда-то от Rußland’а рванем. Но не подобно Задунайской Сечи, частями, а все вместе! А потому — до того и для того — нам беречь надо себя, то есть казацкое — в себе. Это самое важное! Понимаешь?

— Понимаю, Степко.

— Ну и чтоб Geist der Kultur[92], конечно… Но не наоборот, не попятно рачкувати! А то ж дед мой учился в Могилянской академии в Киеве, отец мой — в академии в Яссах, а я…

— Да-да, Степко. Ты уж говорил. Помню. И — спасибо Гердеру.

— Еще что… Видел, как на приеме у Воронцова ты дивився і дивувався, что казаки под музыку квартета підтанцьовували та підспівували.

— Да. То была музыка Бетховена.

— Може, й Бетховена. Но хлопцам, да и мне тоже, там слышались наші пісні: «Од Києва до Лубен» і «Ой надворі метелиця».

Горлис сперва подумал, что Степан привирает. Но когда тот пропел сии песни, то вынужден был признать мелодическое сходство отдельных мест со струнными «Русскими квартетами».

А вслед за этим подумал, что очень часто в Европах за тем, что называют русским, оказывается казацкое, украинское.

Послесловие

Знаете ли вы хитрого Видока, дорогой Бальзак?

Горлису обидно было видеть, как в России читают дошедшие до нее мемуары его старшего друга Видока. Тут будто не замечали, что речь в них идет о преступниках, страшных, бездушных грабителях, ни во что не ставящих человечьи жизни. Складывалось впечатление, что российская читающая публика всяких бандитов воспринимает только в виде благородных шиллеровских «Разбойников». Дико представить, но Видока в Русланде осуждали и презирали как предателя и провокатора, представляя его деятельность в духе жандарма Лабазнова.

Но обо всём этом Натан не стал писать в подробных письмах Видоку, отосланных в начале 1829 года. В них он благодарил за помощь, консультирование, сообщил, что с нетерпением ждет следующих томов. И конечно же, расписал расследования прошедшего года (только контрразведывательные сюжеты приходилось излагать лафонтеновым языком). В свою очередь Видок, прочитав фрагмент о Криухе, чья карьера начиналась с подделывания векселей, сообщил, что после отставки он живет в Сен-Мандэ под Парижем, где купил бумажную фабрику. И вот письмо младшего приятеля натолкнуло его на мысль изобрести специальную бумагу, защищенную от подделывания, дабы в нее нельзя было вносить незаконные изменения. В завершающем письме цикла эпистол Натан пожелал Видоку успеха и в этом начинании.

Также Горлис отослал письма всем своим родственникам: и самым близким, и подальше. Тем, кто постарше, Карине, Эстер и Жако, пообещал, что, как только закончится война турок с русскими, приедет навестить их. Написал также в Вильно сестре Ривке. Это послание было кратчайшим: Натан просил понять его и простить.

Ну и самой затейливой, по обыкновению, получилась переписка с Другом-Бальсса. Приятель сообщил, что издательское дело успехов ему не принесло и он окончательно решил сосредоточиться на писательстве. Сейчас вовсю работает над новым романом, в который Бальсса, он же Бальзак (на сей раз он думает подписать книгу своим настоящим именем), верит, как никогда. Спасибо дядюшке Жако, благодаря его рассказам очевидца в книге есть «живое мясо событий». Забавно, Друг-Бальсса думает назвать новый роман «Бретань в 1799 году», в память об их общем годе рождения[93].

Бальзак также выразил сожаление, что бурная жизнь одесского порто-франко в связи с идущей рядом войной нынче «держит паузу». И сказал, что он наконец-то придумал, куда приспособить прекрасные слова Наума Горлиса: «Нужно ехать в Одессу, надо делать вермишель» (правду сказать, папа Натана говорил немного не так, но наш герой уже хорошо знал, что с поэтами и писателями спорить бессмысленно, у них в голове чужие слова и мысли преобразуются в непредсказуемых направлениях). Закончив роман о восстании шуанов, Бальзак возьмется за книгу о вермишельщике, имеющем четырех дочерей. И уже отличное название придумал — «Отец Горио». Только пусть Рауль-Натан не обижается, его отец Горлис и «отец Горио» с их дочерями — это не одинаковые люди. А дочки у них — так уж совсем разные!

Натан ответил, что после знакомства с Пушкиным и общения с Туманским он прекрасно знает нравы литераторов — обижаться на них тщетно. Но всё же просит сократить количество дочек «отца Горио» вдвое, дабы, по возможности, отдалить сходство.

Бальзак согласился, здраво рассудив, что придумывать судьбу двух дочек вдвое легче, чем четырех. А имена для них он подберет из одесских эпистол Горлиса. Кстати, Другу-Бальсса ужасно понравилось словосочетание «блеск и нищета» (splendeurs et misères), употребленное Натаном в письме. Это прекрасное название для большого романа. Вот только пока непонятно о чем. Может, о фанариотской куртизанке, ставшей в России богатейшей аристократкой? И может быть, она сильно влюбится в приехавшего в город поэта?

Когда Горлис прочитал это письмо, его передернуло при мысли о Фине и ее любви к курчавому поэту. Да она ему голову оторвет, если книга с подобными аллюзиями увидит свет! Потому Натан ответил очень быстро и попросил как-то иначе всё развернуть, мол, неинтересно, слишком просто.

Тогда Друг-Бальсса сказал, что его очень заинтересовал сюжет с трагически влюбленными друг в друга «светлыми людьми» и помехой их любви в виде зловещего наставника, стоящего за спиной Люсьена Асколя, ставшего вдруг Люсьеном де Шардоне. Тут есть истинный драматизм и высокая трагедия. Впрочем, здесь, в отличие от уже выстраданного «Отца Горио», еще думать и думать, лет на десять работы.

Попутно Бальзак спрашивал, не будет ли Горлис против, ежели его дружеское прозвище Рауль-Натан он преобразует в имя и фамилию одного из своих героев. Коего так и назовет — Рауль Натан? «Это будет красавчик-поэт, — поспешил объяснить приятель, — курчавый!» Видимо, он полагал, будто Горлис так уважительно относится к поэтам, что после такой аттестации никак не сможет отказать. Натан ответил, что позволяет делать со своим юношеским прозвищем всё, что Другу-Бальсса будет угодно. Тот ответил: «Отлично! Только ты не обижайся». Горлис искренне рассмеялся от повторного «ты не обижайся» и подумал, что будет чертовски интересно почитать задуманные сейчас книги его приятеля, ежели там все герои таковы, что можно обидеться.

В одном из писем Натан, кстати, задал — несколько высокопарно — вопрос: «Знаете ли вы хитрого Видока, дорогой Бальзак?» На что адресат ответил: дескать, странно ему было бы не знать Видока, ежели Горлис сам их познакомил лет пять назад. «Да нет же, тугодум, неужто ты не понял, что речь идет о мемуарах нашего сыщика. Как они тебе?» Бальзак ответил «быстромыслу», что «весьма и весьма». Как раз благодаря сей книжке Друг-Бальсса окончательно понял, как и о чем надо писать. Нужно объединить человечность и панорамность исторических романов Скотта с криминальной остротой, живостью и современностью Видока. Говоря проще: Скотт + Видок = Бальзак.

«Э-э, а Горлис где?» — спросил Натан, как бы обижаясь, что его, одного из сюжетных поставщиков, забыли.

«Горлис-старший — в «Отце Горио». А младший — в Одессе», — довольно остроумно ответил Друг-Бальсса. Тогда Рауль-Натан пообещал в следующем году, лучше всего — в июле[94], приехать в Париж, дня на три да по-дружески надрать приятелю уши. И сразу после этого — познакомить его со своею невестой Финой.

«Отлично! Обожаю невест, особенно чужих, — парировал Бальзак. — Но можешь и мне там, в Одессе, подыскать кого-нибудь, а то парижанки больно уж меркантильны. И все вместе — сюда! Ибо… Знакомиться лучше в Париже! Да, кстати, я представлю тебе одного замечательным грека, очаровавшего полгорода, а уж филэллинов[95] — так всех, зовут его Коста Гиосаргиос».

Приложение

Стихи и романсы героев романа, посвященные их любимым

Проживание в Одессе в течение 13 месяцев известного русского поэта Александра Пушкина (начало июля 1823 года — конец июля 1824 года) произвело значительное впечатление на одесситов. После чего стихосложение стало весьма частым времяпрепровождением жителей города. Нередко к стихам подбиралась музыка.

1. Боли сердца. Романс Натана Горлиса[96]

Боли сердца — в наказанье

В золотые вечера.

Не оставить бы признанье

Навсегда и на вчера.

Пусть во тьме струится звездной

Грозно-пенный небосвод.

Не бывает в жизни поздно,

Не бывает в жизни поздно,

Не бывает в жизни поздно, —

Я твержу который год.

Боли сердца — в утешенье,

Если им пришла пора.

Только сладкое томленье,

Только вздохи до утра.

Я настроен так серьезно —

К дому вашему в поход!

Не бывает в жизни поздно,

Не бывает в жизни поздно,

Не бывает в жизни поздно, —

Я кричу который год.

Боли сердца… Отступленье

И унынье «на ура».

Вместо ликов — только тени,

Край персидского ковра.

Нарисует день морозный

Милый облик до и от.

Не бывает в жизни поздно,

Не бывает в жизни поздно,

Не бывает в жизни поздно, —

Я шепчу который год…

2. На розлуку. Вірші (романс?) Степана Кочубея[97]

Ти в мені злилася з журбою, тужбою,

Як в Чорному морі Дніпро і Дністер.

І серце болітиме тільки тобою,

Тремтітиме солодко, як і тепер.

То звідки ж той жаль, що мелодієй зветься?

Хотів би співать, та сумні ті пісні.

Як вірити в щастя, що знову знайдеться,

Коли ти далеко, мій Боже ясний?..

3. Служба, семья и дружба. Стихи Афанасия Дрымова

Я — преданный службе.

Служу, как могу.

Я — преданный дружбе.

Не сдамся врагу.

Я отдан Марии,

Как пол для скамьи.

Все мысли благие —

Для ней, для семьи.

А впрочем, то — слишком.

С работой — хлопот…

Потапка Но Прошка-зайчишка —

Такой обормот.

И милая Тинка

Явилася вдруг.

Ты ж папина льдинка

Растаявших мук…

И снова — но что же

Я вам говорю?

Вот правда — всё Божье.

Вся служба — Царю!

Примечания

1

Академия куафёров (франц.).

2

Большая книга (нем.). Бухгалтерская книга со сводкой всех счетов и финансовых операций.

3

Да. Прелестно! (Франц.)

4

Великий мастер (франц.).

5

Надстрочный знак во французской грамматике. Дословно — «острый акцент» (франц.).

6

Популярная всероссийская газета, выходившая с 1813 года.

7

Со средневековых времен в Европе было устойчивое мнение, что цыгане — выходцы из Египта.

8

В начале XIX века цирюльники, куафёры, кроме парикмахерских услуг оказывали еще и врачебную помощь.

9

События описаны в первом романе цикла о Горлисе, Кочубее и Дрымове «Дворянин из Рыбных лавок. Одесса-1818» (Харьков: Фолио, 2021).

10

Сейчас — столица Словакии Братислава.

11

Первая граница порто-франко, установленная при открытии в 1819 году, была слишком далекой от черты города с пригородами. Уже в 1821-м порто-франко урезали до зоны порта. В 1822 и в 1823 годах вносились новые изменения. После прибытия Воронцова и с его участием была разработана разумная граница, включавшая город с его предместьями. Ее открыли в 1827 году, и она же просуществовала до конца порто-франко в Одессе (1858–1859).

12

Широкие баки, сросшиеся с усами.

13

Луи Франсуа Арман дю Плесси де Ришелье (1696–1788), правнучатый племянник кардинала Ришелье, дед строителя Одессы дюка де Ришелье. Дуэлянт и волокита, маршал Франции. Друг и покровитель Вольтера.

14

Город Маон, имеющий разное написание в испанском и каталонском языках, главный город острова Менорка, входящего в Балеарские острова. В 1756 году, во время Семилетней войны, был отбит французами у британцев.

15

Алексей Михайлович (1629–1676), второй московский царь из династии Романовых, носил прозвище Тишайший.

16

Крупное морское сражение 8 (20) октября 1827 года между англо-франко-российской эскадрой и турецко-египетским флотом в греческой Наваринской бухте Ионического моря привело к разгрому османского флота. Битва началась во многом случайно из-за слишком решительных действий командира эскадры британского адмирала Эдварда Кодрингтона. Итог боя был во вред британской внешней политике и на пользу российской.

17

Имеется в виду восстание декабристов.

18

Должным образом, как следует (франц.).

19

Жан де Лафонтен (1621–1695) — французский баснописец, чрезвычайно популярный в России, чье творчество изучалось в лицеях. Образец для подражания русских баснописцев.

20

Окончание Русско-персидской войне (1826–1828) было положено Туркманчайским мирным договором, подписанным 10 (22) февраля 1828 года.

21

Греческая революция, называемая также Войной за независимость (1821–1830), закончилась признанием Османской империей независимости Греции.

22

11 апреля 1827 года III Национальное собрание избрало Иоанна Каподистрию правителем Греции, а труднодоступный город Нафплион в горах объявило столицей страны.

23

Academia Domnească — Королевская академия (рум.). Высшее учебное заведение в княжестве Молдова, существовавшее в 1707–1821 годах. Преподавание в нем велось преимущественно на греческом языке.

24

Amaro — горький (итал.). Итальянский травяной ликер сладко-горького вкуса. Ведет свою «родословную» от старых монастырских рецептов. Массовое производство Амаро началось в XIX веке.

25

Дословно «апрельская рыба» (итал). В переносном смысле — День дурака, День шутки. В ряде европейских стран неформальный праздник.

26

Здоровья! (Итал.) Краткое застольное пожелание у итальянцев.

27

Amore, tesoro, dolce — любимый, сокровище, милая (итал.). Традиционные обращения близких людей, супругов.

28

В 1820 году по ходатайству Армана дю Плесси де Ришелье, бывшего одесского градоначальника, в то время премьер-министра Франции, Людовик XVIII пожаловал Жану Рено баронский титул. При этом Государственный сенат Российской империи разрешение на ношение российского титула барона Рено не дал.

29

Формально — доброе утро (итал.). Однако итальянцы используют это приветствие вплоть до послеобеденного времени.

30

Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803) — великий немецкий мыслитель, богослов, историософ, историк культуры, один из зачинателей славистики. Автор монументального труда «Идеи к философии истории человечества» (1784–1791).

31

Адриан Блументаль (1804–1881) — выдающийся российский врач, писатель и переводчик, родом из Курляндской губернии. Учился в Гёттингенском и Дерптском университетах. В 24 года был утвержден экстраординарным профессором Харьковского университета. Через три года стал деканом отделения врачебных и медицинских наук. Позже был главным врачом Голицынской больницы и Воспитательного дома в Москве.

32

Ό, τι επιθυμείς! — С наилучшими пожеланиями! Дословно: О, что ты захочешь (греч.). Традиционное греческое пожелание во время застолья.

33

Рукопашный бой, драка (нем.).

34

«Письма из Одессы» (франц.).

35

Дерьмо дерьмовое (итал.). Грубоватое авторское ругательство капитано Галифи.

36

Русский позор/стыд (итал.). Мягкая импровизированная брань капитано Галифи.

37

Центральное отопление теплым воздухом (нем.).

38

Казаки (итал.).

39

Большой бордель (итал.). Незлое ругательство.

40

Ваши дети прекрасны. Но всё, что вы делаете руками, плохо (итал.).

41

Прозвище провинции, расположенной на краю Апеннинского полуострова, который иногда называют «сапогом».

42

Прощай! (Итал.)

43

До скорой (встречи)! Итальянское прощание с человеком, новая встреча с которым не неприятна.

44

Роман «Айвенго / Ivanhoe» вышел в 1819 году с указанием «От автора Уэверли». После этого на обложках последующих книг стали писать — «От автора Уэверли и Айвенго». Вальтер Скотт признался в авторстве множества своих исторических романов только в 1827 году.

45

Scott, Scot — дословно можно перевести и как «шотландец».

46

Имеется в виду 14 декабря 1825 года, мятеж декабристов.

47

Более-менее узкие бакенбарды на щеках.

48

В XIX веке в христианских семьях день рождения не считался праздником, в отличие от Дня ангела, именин. В иудейской традиции, когда наступление совершеннолетия (бар-мицва) отсчитывалось от дня рождения, ситуация была несколько иная.

49

Сейчас — крупнейший румынский порт Констанца.

50

Коренник и пристяжные — традиционные названия лошадей, запряженных в «русскую тройку».

51

Простите меня (франц.).

52

Фонтанами в Одессе называют ручьи, истекающие из земли.

53

Маленькое пианино (итал.). Модель инструмента, разработанная в 1826 году.

54

Аннотация, краткое изложение (франц.).

55

Я хочу взять эту удочку (нем.).

56

Моя любимая Муффи (нем.).

57

Да! Моя дочь поймала крупную рыбину (франц.).

58

Орта — янычарский полк. В мирное время 200–300 человек, в военное — до 500.

59

Небольшой порт к северу от Варны. Сейчас — болгарский курортный город.

60

Николай Петрович Римский-Корсаков (1793–1848) — российский военный, дядя известного русского композитора. Считается, что Николай Андреевич Римский-Корсаков получил свое имя в честь него.

61

Александр Сергеевич Меншиков (1787–1869) — российский военный, правнук петровского фаворита.

62

Семен Романович Воронцов (1744–1832) — российский дипломат, в 1784–1806 гг. — посол в Британии. Англоман. Автор обширной переписки с видными деятелями своего времени. После отставки и до самой смерти жил в Лондоне.

63

Александр Романович Воронцов (1741–1805) — российский государственный деятель и дипломат, канцлер (1802–1805) и первый министр иностранных дел Российской империи (1802–1804).

64

Екатерина Романовна Дашкова, урожденная Воронцова (1743–1810). Близкий человек для Екатерины Второй. Сыграла важную роль в дворцовом перевороте 1762 года, приведшем Екатерину II на русский престол. Первая женщина неимператорского происхождения, занявшая высокие посты — директора Санкт-Петербургской академии наук и председателя Российской академии.

65

Извините меня! Я зашла не в тот двор (франц.).

66

Благодарю вас (турец.).

67

Бородатый (укр., диал.).

68

Прозвище Наполеона Бонапарта, данное ему недругами, как правило, из числа старой европейской аристократии.

69

С XVI века одно из эвфемических обозначений гомосексуализма во Франции.

70

Софья Нарышкина (1805–1824) — дочь императора Александра I и его фаворитки Марии Нарышкиной, состоявшей в браке с Дмитрием Нарышкиным (дядя упоминавшегося ранее Льва Нарышкина). Была сосватана, но умерла от чахотки, не дождавшись свадьбы. Поэтому стала в российском высшем свете символом трагически безвременного ухода.

71

Карточная игра, в начале XIX века пришедшая в Россию из Англии.

72

Почтальон (итал.).

73

Гольдшмидгассе, аллея Ювелиров — улица в историческом центре Вены.

74

Диван — государственный совет, управляющий орган дунайских румынских княжеств. С началом войны и временной оккупацией русскими частями управлялся российской администрацией.

75

От греческого κοινὴ (общий). Самый распространенный греческий диалект эллинистической эпохи (пошел из Александрии Египетской).

76

Септуагинта — известна также как «Перевод семидесяти старцев/толковников», собрание переводов Ветхого Завета на древнегреческий язык, выполненных в III–I веках до н. э. в Александрии.

77

От греческих слов γιος (сын) и αργία (праздник).

78

Одно из прозвищ Вильно (Вильнюса) из-за жившей там большой еврейской общины.

79

По христианской традиции самоубийц запрещалось хоронить внутри общих кладбищ.

80

Καλησπέρα — добрый вечер (греч.).

81

Καλή επιτυχία — удачи (греч.).

82

Αντίο — до свидания (греч.).

83

Γεια σου — здравствуй (греч.).

84

Сейчас — турецкий курорт Анталья.

85

Карл X (1757–1836) — граф д’Артуа до 1824 года, в 1824–1830-м — король Франции. Свергнут в ходе Французской революции 1830 года.

86

Николя Жозеф Мезон (1771–1840) — командир экспедиционного корпуса в Греции. По итогам операции стал маршалом. Позже был министром иностранных дел, военным министром Франции, послом в Вене и Петербурге.

87

Одно из названий греческого Пелопоннеса.

88

Вернись ко мне. Тебя люблю (итал.).

89

Сейчас болгарский город-порт на Дунае Силистра.

90

Сейчас болгарский город Шумен.

91

Иван Дибич-Забалканский / Ханс Карл фон Дибич-унд-Нартен (1785–1831) — русский полководец прусского происхождения.

92

Дух культуры (нем.).

93

Первый успешный роман Бальзака был издан в том же 1829 году с заголовком «Последний шуан» (по аналогии с «Последним из Могикан» Фенимора Купера, вышедшим тремя годами ранее). Позже роман был переработан и издан в 1834-м как «Шуаны, или Бретань в 1799 году».

94

Планируя сию поездку, Натан не знал, да без общения с цыганкой Тсерой и не мог знать, что в июле 1830 года в Париже будут Trois Glorieuses («Три славных [дня]»), Вторая Французская революция, еще называемая Июльской.

95

Φιλέλλην — друг грека (греч.). Так в XVIIІ—XIX вв. называли людей, сочувствовавших борьбе Греции за освобождение от Османской империи.

96

На эти строки в Одессе писалось несколько вариантов музыки. Наиболее популярным был тот, что сочинила весьма известная артистка Одесской оперы меццо-сопрано Фина Фальяцци (коей, как считается, и посвящены сии стихи). В нем, впервые исполненном на балу в честь нового 1829 года, первое десятистишие для преодоления душевного уныния повторялось в конце, становясь четвертым. На упомянутом балу безвременно покинувший нас директор Ришельевского лицея, статский советник И. С. Орлай чрезвычайно похвально отзывался о стихах романса, сказав, что они напоминают ему работы его лучшего ученика в пору работы в Нежинском лицее князя А. А. Безбородко, самого многообещающего русского поэта Нестора Кукольника.

К сожалению, ноты ни этого, ни других вариантов время не сохранило.

97

Есть данные, что к этим словам также была подобрана романсовая музыка неизвестного авторства. При этом первые четыре строки повторно исполнялись в финале. Однако ситуация осложнилась тем, что имел хождение двусмысленный вариант второй строчки: «Як в Чорному морі наш Бог і Дністер». Это вызвало резкое неприятие Святейшего Правительствующего Синода Православной Российской Церкви из-за неуважительного контекста слов «наш Бог», оскорбляющего чувства верующих согласно решениям Лаодикийского (360 год от Р. Х.) и Трулльского (691–692 гг. от Р. Х.) соборов. После объяснений, что имеется в виду река Буг, текстом заинтересовалось Третье отделение. По его данным, такой вариант перекликался с запрещенными стихами, приписываемыми кошевому атаману Антону Головатому, в которых декларировались исключительные права черноморских казаков на земли между Днестром и Бугом (Богом). История была благополучно решена тем, что исполнение романса вообще прекратилось.

Content

Олег Кудрин
Куафёр из Военного форштата. Одесса-1828

Предисловие Знаете ли вы великолепного Люсьена де Шардоне?

Часть I. Кончина миллионщика Абросимова и тайна завещаний

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть II. Смерти в запертых комнатах и заговор «Сети Величия»

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть III. Блеск и нищета турецкой разведки и русской жандармерии

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Послесловие Знаете ли вы хитрого Видока, дорогой Бальзак?

Приложение Стихи и романсы героев романа, посвященные их любимым

Примечания