ВЛАДИМИР ФЕДОСЕЕНКО

После смерча

Роман

І

Наступило время, когда первый теплый дождь хлынул на землю, смыл плесневые паутинки, оставшиеся после глубокого снега, и с сучков клена, ветви с которого обрезали в минувшую осень, заструилась капель.

Роман снял шляпу, словно хотел раскланяться с кем-то, взошел на мостик, перекинувшийся через глубокий овраг в городском парке, и остановился. Высокие деревья в глубине оврага, вершины которых почти достигали мостика, были наполовину в воде. Там, между ними, по зеркальной глади, плавала пара лебедей. Величавый лебедь был крупнее лебедки. Вскидывая раз за разом свои крылья, он, словно подхваченный ветром или течением, заходил к ней то сбоку, то спереди, а она вытягивала шею и, почти касаясь ею воды, о чем-то шептала…

Любуясь красивыми птицами, Роман изредка, сощурив глаза с подрагивающими черными ресницами, окидывал долгим взглядом искристую поверхность широкого Сожа, воды которого залили и этот овраг. Мысли-воспоминания сменяли друг друга, и, хоть вокруг было совсем тихо, даже не слышно шума машин сквозь массивную кирпичную стену, которой отгорожен парк от города, Роману чудилось, что мостик раскачивается, гудит под ногами людей, скрипят, прогибаются, будто дышат, доски, как скрипели, прогибались и дышали много лет назад. И тогда Роман смотрел с этого мостика, но овраг был совсем непривлекательным: грязная вода, покрытая ряской, обломанные деревья, на ветках которых там и сям висели консервные банки с чужими этикетками, мотки ржавой проволоки с колючками-пауками, валявшиеся на обрывистом берегу.

Впервые радостный и счастливый Роман пришел на этот, хоть и неприветливый, мостик вместе с девушкой в сорок четвертом, когда ему исполнилось восемнадцать лет. И вот спустя много лет, когда уже и виски стали седыми, он снова приехал в город над Сожем и, конечно же, пришел в парк, чтобы вспомнить то далекое, тяжелое, но по-своему чудесное время. Здесь, в этом городе, встретил он первую свою любовь, здесь и ожила она в памяти. Роман грустно усмехнулся, еще раз взглянул на чистый овраг, лебедей и, надевая шляпу, пропел самому себе: «Ромашки спрятались, поникли лютики…» Посмотрел на часы и заторопился.

Адрес давнего друга Федора Роман знал, но, с тех пор как уехал отсюда, связи с ним не имел. Хорошо знал Роман и первую жену Федора, которая была значительно старше его. «А вот какая у него семья теперь?.. — подумал Роман, останавливаясь возле магазина. — Куплю конфет, наверное, детишки есть».

Роман попробовал представить себе, кто же откроет ему дверь, узнают ли его. И вот наконец он нажал кнопку звонка. Молчание… Минуту спустя позвонил еще, прислушался.

— Войдите, — послышался из глубины квартиры голос. Роман вошел в темный коридор, немного растерянный оттого, что никто не встречает. «Снимать плащ или не стоит?» — подумал он, на какое-то время задержавшись в передней, а потом, тихо ступая, вошел в комнату. Здесь он растерялся еще больше: на тахте дожала молодая женщина, накрытая легким пледом. Роман, сняв шляпу, поздоровался и спросил:

— Скажите, пожалуйста, это квартира Федора Михалкина?

Женщина подтянула выше плед и ответила:

— Да.

— Значит, я пришел по адресу. А вы кто же будете Федору, если не секрет? — как-то вдруг вырвалось у Романа.

— Его жена. — Она внимательно посмотрела на Романа черными влажными глазами. — А вы кто?

— Я пришел электропроводку проверить, — улыбнулся Роман.

— Вряд ли, я с виду почти всех молодых людей в своем городе знаю, садитесь, пожалуйста.

— Вот видите, а на меня и внимания не обратили.

— Теперь я догадываюсь, кто вы, — женщина все также внимательно вглядывалась в гостя. — Вы из Минска — Роман Зимин, журналист, не так ли? Федор показывал мне вашу фотокарточку и много рассказывал о вас.

Роман отвел взгляд от женщины и подумал: «Видно, она и не знает, что у Федора была жена. Хоть бы не проговориться».

— Где же Федор?

— Он скоро вернется с работы. Вы подождите. Ведь вы были неразлучными друзьями.

— Это правда, вместе за девушками ухаживали.

— У вас здесь была девушка, очень красивая…

Роман не понял, вопрос это или утверждение.

С улыбкой ответил:

— И я в свое время был парнем хоть куда. Во всяком случае так меня уверяли девушки.

— Да, она очень красивая. Бывало, даже мы, девчата, и то с нее глаз не сводили, когда она появлялась в клубе или кинотеатре. Значит, вы дружили с ней? — спросила женщина и снова внимательно посмотрела на Романа.

— Думаю, что вы имеете в виду Голубку, как я ее тогда называл. Признаюсь вам, ее, единственную, я очень любил.

Жена Федора, не утаивая, рассказала Роману, что на первом году совместной жизни она едва не разошлась с мужем из-за Голубки.

— Идем мы как-то по улице, и вдруг мой Федор бросает меня и бежит куда-то в сторону. Смотрю, а он к той красавице, которой мы все завидовали, подбежал, поздоровался, руку ей поцеловал. У меня даже в глазах потемнело. Он меня зовет, а я повернулась и — домой. Боже мой, как я тогда переживала, сравнивая себя с ней. Ну почему я не родилась такой же красивой, как она? Тогда же и решила, что с Федором жить не буду. Пусть идет к этой королеве красоты. Я плакала, не находила себе места, и когда он вернулся домой, всердцах высказала ему все, что о нем думаю. Долго он убеждал меня, что она была вашей девушкой, что вы лучше его и что ему за вами никогда не угнаться. Я не верила, и только когда он назавтра сходил к бывшим вашим хозяевам, у которых вы жили на квартире, и принес оттуда фотокарточку, где вы сняты вместе с ней, я немного остыла, но тем не менее все равно порывалась написать вам письмо на адрес редакции. Отговорила меня одна знакомая учительница, которая работает вместе с Голубкой-Надей. Она рассказала, что Надя некогда действительно была влюблена в друга Федора, а вышла замуж за инженера, но уже давно разошлась с ним. После того мы всегда ее видели одну. Такой образ жизни одинокой женщины удивлял нас.

Скрипнула дверь, и в комнату вошел Федор. Увидев Романа, бросился к нему, и друзья застыли, крепко сжав друг друга в объятиях.

— Маша! Что же ты не предложила дорогому гостю раздеться? — Федор, широко улыбаясь, разглядывал Романа.

— Ой! У нас сразу завязался такой интересный разговор, что я и забыла о своих обязанностях хозяйки.

— Конечно же, о Голубке. Надеюсь, теперь-то ты окончательно убедилась, что не мне было ухаживать за нею?

— Да ладно тебе прибедняться, — улыбнулся Роман.

— Я всегда радовался, что такая замечательная девушка любит тебя. И что примечательно, когда бы мы с ней ни встречались, с лица ее мгновенно исчезала строгость и она, как-то стесняясь, однако довольно настойчиво всегда расспрашивала меня, не слышал ли я чего нового о тебе, о твоей жизни. Прочтя как-то в газете твое стихотворение, Надя расчувствовалась и сказала мне: «Неужели Роман счастлив? Такие люди, как он, обычно не бывают счастливыми. Теперь, когда я стала больше разбираться в жизни, стала глубже понимать и Романа. Он человек гордый, бескорыстный, с тонкой, отзывчивой душой. Но, как говорят педагоги, у него слишком неустойчивый, непостоянный, я бы сказала, взрывной характер. Его гордыню можно укротить: одно теплое, ласковое слово и возле тебя мягкий, добрый человек. Но стоит задеть его самолюбие, упрекнуть в чем-либо, как он тут же становится высокомерным и надменным. Как же хорошо я его знаю».

— Кажется, не так уж много времени прошло, а какими мы все философами стали, — задумчиво проговорил Роман. — Тогда мы были мечтателями, рисовали свою будущую жизнь в розовых красках. Но стоило лишь столкнуться с настоящей, невыдуманной жизнью, и все наши мечты растаяли, исчезли, «как сон, как утренний туман». И ты знай только поворачивайся, чтобы кто или что-либо, взятое тобой за образец, осталось с тобой, не растаяло, не исчезло. Я хорошо помню многое из своей тогдашней жизни. Было это в сорок четвертом. Мы с тобой получили награды и шли из штаба партизанского движения. Мы закончили войну, но что делать, как дальше жить, не знали. Ты был радостно возбужден, строил разные планы.

— Признаться, мне иной раз приходилось тяжело. В первый раз женился не по любви, ты ведь знаешь, — сказал Федор.

— Я не завидовал твоей женитьбе, даже был удивлен. Думал, что Маша не знает об этом, и все боялся проговориться. А где она теперь, твоя первая жена?

— Она оказалась легкомысленным, более того, нечестным человеком. Работала в том же техникуме, бухгалтером. Когда я ушел в плавание, заболел и умер наш ребенок. Она начала пить. Более того, залезла в государственную кассу. Судили ее. Отсидев срок, сюда больше не вернулась.

— Так сказать, печальный результат твоих розовых мечтаний.

— Ты не прав, Роман. Я думаю, что все, кто воевал, свою будущую семейную жизнь представляли только счастливой. Война не приучала людей к легкой жизни, а выкристаллизовывала, очищала, учила благородному отношению к женщине. Я имею в виду настоящих воинов…

— Федя, человек ведь с дороги, отдохнуть хочет, — как бы извиняясь, что помешала их разговору, заметила Маша.

— Умница ты моя, все правильно. Сейчас сбегаю в магазин.

— И я пойду с тобой, — сказал Роман.

— Да ты посиди, отдохни.

— Нет, пойду с тобой. Магазин же здесь, в вашем доме.

Когда они вышли, Роман сразу же, на лестничной площадке, сказал, что хочет обязательно повидаться с Надей.

— Сегодня? — Федор взглянул на часы. — Ну, что же, это можно устроить. Она еще в школе, и мы из магазина позвоним ей.

У Романа сразу дрогнуло сердце. О чем он будет говорить с ней при встрече? Нет-нет, он только посмотрит ей в глаза. Встретит ли она его взгляд, как когда-то? А может, она и вовсе не захочет с ним повидаться? Все эти мысли пронеслись у него в голове, пока Федор набирал номер.

— Пошли звать к телефону, — Федор подмигнул другу и ободряюще улыбнулся. Роман заволновался еще больше, лицо его побледнело.

— Привет, — начал разговор Федор. — Тебе какой сегодня сон снился? А-а… Хочешь повидаться с Романом? Он сейчас у меня. В семь часов мы тебя встретим на углу Комсомольской. Так я не прощаюсь. — Федор повесил трубку и рассмеялся. — Здорово же я ее напугал, даже заикаться начала, но сказала, что видеть тебя хочет. А мне хочется понаблюдать за вашей встречей. Остались ли вы по-прежнему теми счастливцами?..

За ужином друзья долго не засиживались.

Еще не было и половины седьмого, а Федор с Романом уже прохаживались по Комсомольской улице, и Федор время от времени здоровался со знакомыми. Роман же людей почти не замечал, все они были для него на одно лицо. Только в одном он был уверен, что уже издалека узнает Надю по походке.

— Как только мы встретимся, я пойду, — неожиданно сказал Федор.

— Почему же, ведь ты хотел понаблюдать?

— А с тобой уже и пошутить нельзя. Знаешь, как говорится, где двое, там третий лишний, — улыбнулся Федор. — Вы уж сами выясняйте свои отношения.

— Ну, как знаешь.

Вдруг Федор, резко повернув голову, взглянул на Романа. Ему очень хотелось уловить момент, когда Роман увидит Надю. А Роман, сбившись с ноги, тихо проговорил:

— Идет, походка все та же. Поставь стакан с водой на голову, не разольет.

Друзья медленно шли навстречу, а Надя торопилась. Роман пытался улыбнуться, но на лице — одна растерянность. Демонстративно посмотрел на часы, подчеркивая этим, что опаздывать нехорошо. Надя еще издалека покраснела, подойдя, поздоровалась, извинилась за опоздание. «Она немного располнела, стала еще красивей», — отметил про себя Роман. Какое-то мгновение они разглядывали друг друга, а когда их взгляды встретились, она первой опустила глаза.

— Что ж, я свою миссию выполнил. А теперь, извините, спешу, — приветливо махнув рукой Наде и Роману, Федор скрылся за углом.

…В ресторане гремела музыка. Как только Роман с Надей вошли в зал, тут же попали, что называется, под обстрел множества любопытных глаз. Роман подумал, что это все знакомые Нади, но она ни с кем не раскланялась. В углу под развесистым фикусом стоял незанятый стол. За него они и сели. Оркестр заиграл танго. Мужчина, сидевший за столом возле входа на кухню, поднялся и подошел к Роману.

— Разрешите? — показывая рукой на Надю, спросил он.

— Пожалуйста, — ответил Роман.

— Извините, я не танцую, — не глядя на подошедшего, проговорила Надя.

— Мне сказали, что вы танцуете.

— Вас плохо информировали.

— Нет, почему же, как раз сказал человек, который хорошо вас знает.

— В таком случае удовлетворитесь тем, что вы не знаете меня, — уже сердясь, ответила Надя.

Мужчина не отходил. Он хотел еще что-то сказать, но тут вмешался Роман:

— Гражданин, ведь вам все популярно объяснили. Поищите себе другую партнершу.

Тот искоса смерил взглядом Романа и, громко пробасив: «Снова, значит, встретились», шатаясь, отошел от стола.

— В чем дело? Я что-то не понял его.

Конечно, не понял, — усмехнулась Надя. — Я здесь никогда не бываю. Мне говорили, что мой бывший муж, Косяк, не просыхает тут от водки и все к официанткам сватается. Так вот это его посланец подходил, а Косяк вон сидит, за столом.

— То-то я обратил на него внимание, когда мы вошли. Еще подумал, знакомый вроде человек сидит. Как же он постарел, опустился, этот Косяк. — Роман, сощурив глаза, смотрел в его сторону.

— Меня упрекали, что это я его довела, хотя мы уже давно разошлись и я отказалась от алиментов. Он оказался неприятным, желчным человеком. Как-то, несколько лет назад, зашел ко мне, я тогда только квартиру получила, и говорит: «Почему же в Минск не сообщаешь? Где же твой раскрасавец ненаглядный?» Имел в виду тебя. И вот наконец увидел нас вместе.

— Как ты думаешь, жалеет он о случившемся?

— Не думаю. Меня он никогда не любил, не было у него ко мне никаких чувств. Считал меня своей собственностью. Ему, видите ли, душа моя нужна была, — ироническая усмешка тронула ее губы. — Но ничего из этого не вышло…

Подошла официантка, Роман подал Наде меню, чтобы заказала ужин по своему вкусу, а сам все не сводил глаз с нее.

«Хорошо и то, что живу с ней вместе на этой земле, — думал он. — Родись я раньше или позже — и мог бы не иметь счастья любоваться ею».

Приняв заказ, официантка, прежде чем уйти на кухню, остановилась возле стола, за которым сидел Косяк с компанией.

— Скажи, Роман, ты все так же по-прежнему любишь музыку? — с мечтательной нежностью в глазах спросила Надя.

— Музыка всегда удваивает во мне чувство жизни, а с тобой — даже утраивает, — мягко улыбнувшись, ответил Роман. — Ты уж, наверно, и забыла мои стихи о танго, посвященные тебе. «Дождь идет» — это танго было спутником нашей юности.

Долго еще они сидели за столом, вспоминали… Но тот тяжкий пласт, что лежал на сердце у них, так и не был затронут. Они, может, посидели бы еще, но тут поднялся из-за стола Косяк. Видно, хотел подойти к ним, но, ступив несколько шагов, зашатался и рухнул на пол. Они оба, не сговариваясь, встали и вышли из ресторана.

Во влажном воздухе тускло поблескивали уличные фонари. Голос у Нади сразу стал как-то звонче:

— Помнишь, как мы ходили по этой улице. Тогда здесь были одни руины.

— Конечно, хорошо помню.

— Я просто не могу спокойно говорить о войне. Надо делать все, чтобы такое больше никогда, никогда не повторилось.

Они шли медленно. Роман бережно поддерживал Надю под руку. Эта встреча с ним всколыхнула, разбередила душу, наполнила сердце радостью, какой-то неясной надеждой. Все, кто ее знал, говорили, что она мужественная. Похоронила мать, отца. Как тяжело одной ни приходилось, все же сумела заочно окончить институт, сдала экзамены в аспирантуру. Держится со всеми всегда ровно, с чувством собственного достоинства. А что же происходит с ней сейчас? Как ни старается быть мужественной, ничего не получается. Все вокруг и в ее жизни изменилось, а она никак не может совладать с собой. Неужели так может быть, чтобы человека, как бы по мановению волшебной палочки, взяли да и вернули в его молодость, сделали таким же неопытным, по-детски послушным — что ни скажи, все сделает. Она встречалась с разными людьми, сразу же распознавала ограниченных, угадывала, с какими намерениями тот или иной подходил к ней, и давала должный ответ. А он, Роман, именно тот человек, в котором ей, такой независимой и гордой, нравится абсолютно все. И вот сейчас идет с ним под руку по центральной улице города, не прячет глаза от знакомых. Может, в этом сказывается ее внутренняя культура? А может, это радость возвращения в давно минувшее, хотя и тяжелое, очень сложное время? Так ведь нет же! Она просто оттаяла душой, она чувствует себя пусть наивной, но такой счастливой семнадцатилетней девчонкой.

— Вот мы и пришли, — Надя немного прошла вперед и остановилась возле большого, в электрических огнях, дома.

— Уж слишком близко ты живешь от центра, а мне бы хотелось, чтобы твоя квартира была где-нибудь в микрорайоне. Чтобы идти туда долго-долго, до самого утра.

— Зайдем ко мне, посмотришь, как я живу.

— Зайдем.

Со стороны станции долетел долгий паровозный гудок.

II

На берегу молчаливого заснеженного Сожа стоял длинный деревянный дом. В вечернее время окна его не светились по причине маскировки. Старшие называли этот дом столовой, а молодежь — клубом водников. Роман с Федором называли его «Наш клуб». А как же иначе — ведь они учащиеся речного техникума, здесь завтракали, обедали, сюда же приходили и на танцы. Особенно гордился своим клубом Роман. Столовых было много, а клуб — единственный в городе. Некоторые из столовых были намного лучше — такие, к примеру, как милицейская. В столовой для водников кормили по карточкам «Р-7». Питание было не из лучших, но Роман не хотел ходить в милицейскую. Когда он вернулся из госпиталя с орденом Красного Знамени на груди, ему предложили работать в милиции, но он категорически отказался. Его мечтой еще с детства было стать моряком. Правда, он им не стал, но к флоту имеет самое прямое отношение. Как комсоргу техникума, да еще, наверное, и для того, чтобы орден красовался не на какой-то там старенькой рубашке, Роману одному из первых выдали отрез на флотский костюм и шинель.

Сшил он себе и мичманку. Форма преобразила бывшего молодого партизана.

В тот субботний вечер он пришел в клуб в новой, с иголочки, форме. Снял шинель, положил ее на спинку стула, стоявшего у вытертой, некогда белой стенки. К Роману подошел Федор. Он был в старой куртке, удивительно напоминавшей объеденную рыбину. Ему она досталась еще в штабе партизанского движения.

— Пожалуй, и я разденусь, — сказал Федор.

— Танцы давно начались? — спросил Роман.

— Да нет.

— Вижу — девчат много новых, — посмотрел по сторонам Роман.

— Ну, ты сегодня таким орлом выглядишь, все твои будут.

— Все шутишь. Мне бы и одной хватило — вот этой, — Роман показал на девушку, которая только что вошла с лейтенантом милиции.

— С ним же ведь две, — заметил, усмехаясь, Федор.

— Подожди, снимают пальто. Вон та, в голубом платье… Полюбуйся, какая у нее точеная фигурка. А этот лейтенант около нее здорово похож на Байрона. Помнишь, из хрестоматии?

— Ты лучше.

— Да брось ты свои шуточки.

— Ну, ты выше, а он, смотри, почти одного с ней роста.

— Не глазей на них, она тоже разглядывает присутствующих. Начнутся танцы, приглашу ее: была ни была. А вдруг не откажет.

— Давай, давай, — подбадривал Федор.

Роман нетерпеливо поглядывал на музыкантов, настраивающих инструменты, переворачивающих на пюпитрах ноты, и тайком бросал взгляды на девушку. В голове промелькнуло: броситься к ней, ни о чем не думая. При первых тактах мелодии вальса «Амурские волны» Роман уже стоял перед лейтенантом, прося разрешения на танец с его девушкой. Тот растерянно кивнул головой, и девушка в голубом платье закружилась с Романом в ярко освещенном зале. С минуту они танцевали одни, но постепенно вокруг них образовался круг танцующих пар, в основном, девичьих. Их кавалеры еще находились в холодных окопах Приднепровья. Другая девушка, что пришла с лейтенантом, тоже пошла танцевать, но не с ним. Лейтенант стоял в одиночестве и заметно переживал в ожидании своей девушки. Роману же, наоборот, хотелось, чтобы танец продолжался как можно дольше. Спеша перекинуться хотя бы несколькими словами с девушкой, Роман лихорадочно пытался выбрать из своих разрозненных мыслей хоть что-нибудь подходящее для разговора с ней. Но танец подходил к концу, а он еще и слова не вымолвил. И вдруг Роман сказал:

— Можно вас пригласить еще на один танец?

— Пожалуйста, можно.

Оркестр умолк, Роман проводил девушку к лейтенанту, поблагодарил, круто повернулся и пошел в противоположную сторону зала, где стоял Федор.

— Я специально пропустил этот танец, остался, чтобы получше разглядеть эту девушку. А знаешь, вы чем-то похожи. И многие обратили на вас внимание.

— Это не на меня, а на нее, голубку.

Роман пристально посмотрел на девушку, и взгляды их встретились. Она первой опустила глаза. Другая девушка с любопытством поглядывала на Романа и, наклонясь к уху подруги, о чем-то шептала. Переминаясь с ноги на ногу, совсем не безразлично посматривал на Романа и лейтенант.

— Ты себя недооцениваешь. Не говоря уже об этом, — Федор глазами показал на орден и две медали.

— Выходит, по-твоему, что главное, — награды, а я так, между прочим.

— Что ни говори, а это имеет немаловажное значение. Кто здесь еще такой? Вон сидит без ноги с медалями и тот в окружении девчат.

— Война закончится, и многие хлопцы придут с орденами.

— Так ведь это когда закончится.

— Голубка обещала мне еще один танец. Ты вот мне лучше скажи, теперь ее пригласить или повременить немного? Может, неудобно перед лейтенантом, пришел с девушкой на танцы, а сам все стоит.

— А пусть с подружкой ее танцует.

Оркестр заиграл фокстрот. Роман решил подождать. Но что же это? И лейтенант не приглашает голубку. Она постояла немного, украдкой глянула на Романа и, поняв, наверное, что он не намерен пригласить ее, пошла танцевать с подругой. Лейтенант снова остался в одиночестве. «В чем же дело? — подумал Роман. — Может, он вообще не танцует, так это только к лучшему». Поодаль от Романа голубка смеялась, говорила с подругой, а когда приближалась к нему, замолкала, становилась серьезной. На девушку словно наплывали волны чувств Романа. А ему, Роману, лейтенант уже и не казался такой непреодолимой преградой. Какая же она милая, его голубка! Две пары глаз ревниво следили за ней, выделяя ее среди всех девушек. Роман открыто любовался ею, а лейтенант, побледнев, с пренебрежением поглядывал на неожиданного соперника. Заиграли танго. Роман снова пригласил девушку, но уже не спрашивая разрешения у лейтенанта, хотя из чувства вежливости и кивнул ему головой: извините, мол. Но тот, когда рука девушки уже лежала на плече Романа, словно отрубил:

— Я не разрешаю.

Кривая усмешка на мгновение исказила покрасневшее лицо девушки. И было непонятно: то ли оттого, что была уверена в согласии своего поклонника и поспешила положить руку на плечо Романа, то ли от стыда перед ним, ибо он мог подумать, что лейтенант имеет над ней какую-то власть.

— Ваш муж обиделся на вас, — вдруг сказал Роман и пристально посмотрел девушке в глаза.

Она усмехнулась:

— Какой муж, просто знакомый, — не отводя глаз от Романа, ответила девушка.

— В таком случае, разрешите и мне пополнить этот список, — нашелся парень. — Роман.

— Надя, — ответила она легким пожатием руки.

— А думал, что буду называть вас другим именем — голубкой и никогда не узнаю о подлинном. Думал, не пожелаете сказать.

— А я вас еще раньше знала.

Роману вначале показалось, что девушка пошутила. Обычно, особенно у молодых людей, смелая шутка мало сочетается с серьезными намерениями. Внезапно вспыхнувшее чувство уже на первых порах вызывает в юноше или девушке какую-то неуверенность, скованность, желание остаться наедине со своими мыслями о любимом. Роман даже подумал, что девушка вот-вот начнет над ним посмеиваться. Встречала, мол, таких. И ему стало не по себе, захотелось поскорее закончить разговор и потому с едва уловимой обидой тихо проговорил:

— Вряд ли. Откуда вы могли меня знать?

Надя поняла, что Роман не поверил ей. Но она ведь не ошибается, когда-то действительно видела его.

— Вы бывали в нашем институте? — спросила Надя.

— В каком?

— В пед…

Роман с удивлением посмотрел на девушку и ответил:

— В свое время предполагал поступить в пединститут, но меня не приняли. Я перед войной окончил только восемь классов, и мне в институте сказали, что если бы прошел подготовительные курсы, тогда другой разговор. А я поступил сразу на второй курс речного техникума. Тем более что флот — моя давняя мечта.

— Почему я запомнила вас, да и не только я, а и еще некоторые девушки? Виной тому ваша папаха. Правда, я не шучу, мы все бегали смотреть на вас. Кто-то сказал, что в институт партизан поступает. А у нас представление о партизанах было только одно — все они старые и с бородами.

— Ну и что же, когда увидели?

— Ничего, вот только папаха ваша удивила.

«Да, папаха…» — подумал Роман. Он бы ей, возможно, и рассказал об истории с папахой, только вряд ли она представит интерес для девушки, да и танец уже заканчивался. Папаха, которую он тогда, можно сказать, не снимая носил, была подарена Роману бывшим солдатом царской армии, награжденным двумя георгиевскими крестами. После одной отчаянной операции, в которой Роман отморозил уши, бывалый воин отдал ему свою папаху в знак признания за мужество и отвагу, проявленные молодым партизаном. Теперь Роман уже не носил ту папаху, потому что она и в самом деле как-то выделяла его среди военных и штатских людей.

Но Надя не призналась, что не так папаха, как глаза этого парня запали ей тогда в сердце.

— А мы все тогда думали-гадали, куда это вы исчезли из нашего института? — когда стихла музыка, сказала Надя.

— Кто это мы?

— Девчата.

— Скажите, а мне еще можно будет с вами потанцевать? — приближаясь к лейтенанту, шепотом спросил Роман.

Девушка согласно кивнула головой. Лейтенант, наверное, понял, что оказался свидетелем того, как его девушку захватил в плен этот чернявый, голубоглазый парень. Какой разговор произошел между ними, Роман не знал. Но когда вернулся на свое место, увидел, что лейтенант уже надевает шинель. Надя, немного растерянная, стояла в стороне, а ее подруга что-то говорила лейтенанту и все пыталась удержать его за руку. Он отмахнулся и быстро пошел к выходу.

Надя взглянула на Романа и, как ему показалось, со злостью дернула за руку подругу, которая продолжала смотреть вслед лейтенанту.

К Роману подошел Федор.

— Говоришь, отшил, — усмехнулся он.

— А ты видел?

— Когда ты отошел, он ей что-то сказал. Она ответила, он сразу дал ходу.

— Вообще-то неплохо получилось. Но она, видно, переживает. Видишь, глаза потупила, о чем-то задумалась. А что, если подойти к ней?

— Не надо. Все уже и так обратили внимание.

— Ну и что. Я совсем не хочу, чтобы она думала о нем или о том, как ей сейчас добираться одной до дома.

— Получится, что ты так осмелел только после его ухода.

— Все равно после этого танца я никуда от нее не отойду.

— Это другое дело.

Роман так и поступил. Он уже не оставлял Надю ни на минуту. Возле них стояла и Вера — старшая сестра Нади. Сестра держалась с Романом более смело. Она сразу же упрекнула его за то, что он обидел их молодого человека.

— У меня лично к нему претензий не было. А почему же вы с ним не танцевали?

— Он не танцует.

— В таком случае нечего было и на вечер танцев идти.

— В следующий раз не пойдет.

— Это меня не интересует. А вы придете?

— Тоже не придем, — ответила Вера и с хитринкой в глазах посмотрела на Романа, ждала, что он ответит.

— Напрасно, лучше нашего оркестра в городе нет… и клуба.

— А почему вы к нам не приходите? — продолжала выпытывать Вера.

— Куда это — к вам?

— В пединститут.

— И вы там учитесь?

— Там. Я тоже вас видела, когда шел набор.

— Может, не меня, а папаху, как и Надя.

— А ты уже сказала? — обратилась Вера к сестре.

— Ага.

— Видите ли, Надя тогда обратила внимание не только на папаху, но и на вас.

— Ну, как тебе… — покраснела Надя.

— Верю, верю, что именно на папаху, но мне приятно, что вы узнали меня и без нее. А вы, Надя, тоже больше сюда не придете?

— Да вы не слушайте ее. Меня никто не ограничивает, куда захочу, туда и пойду.

— А что вам здесь, Вера, не нравится?

К девушкам подошла еще одна молодая особа, и Вера сразу же познакомила ее с Романом и сообщила, что Зоя — ее одноклассница и давняя подруга.

Зое было за двадцать, она еще до войны окончила первый курс института. Девушка была миловидной и, как Вера, смелой и независимой. Она сразу же повела с парнем оживленный разговор. Надя, почувствовав себя лишней, отошла в сторону. Роман это заметил, но не знал, как выйти из положения… Выручил Федор. Он подошел к другу. Роман сразу же представил его девушкам. Вера и Зоя считали себя старшекурсницами. И действительно — студентов выше второго курса в то время в институтах города не было.

Они сразу же начали подтрунивать над Федором. Перебрасываясь музыкальными терминами, спрашивая, что такое «скерцо», они явно насмехались над ним. Романа это вывело из себя, и он тихо сказал Наде, что иногда один дурак может задать столько вопросов, на которые и сто умных не ответят.

— Не обращайте вниманий, — так же тихо ответила Надя.

— Нет, я все же спрошу у них. Скажите, девчата, а что такое МЗД?

Те рассмеялись.

— Нет, нет, вы все же ответьте.

— Мужчина… мужчина, — пыталась расшифровать Вера.

— Вот-вот, мужчина, точно такой же, как скерцо, — сказал Роман. — МЗД — это мина замедленного действия. Как видите, дорогие девушки, и вы не все знаете.

Наде, наверно, понравилось, что Роман вступился за друга. Девчата примолкли, а она все смеялась и повторяла: «Мужчина, мужчина».

Вдруг с улицы послышался рев сирен, и все стремглав бросились к своей одежде. Кто-то крикнул: «Без паники! Справа от клуба в подвале разрушенного дома бомбоубежище!»

Роман держался спокойно, помог девчатам надеть пальто.

— А вы знаете, где бомбоубежище? — обратилась к Роману Вера.

— Знаю.

— Пожалуйста, проводите нас туда.

— Обязательно.

Роман накинул на плечи шинель и пошел вслед за девушками к выходу. На улице было светло. Это фашистские самолеты развесили ракеты. Загремели, захлебываясь в бешеном темпе, зенитки, засновали по небу яркие лучи прожекторов. Где-то возле моста, соединявшего берега Сожа, начали рваться бомбы. Роман схватил девчат за руки, и они бросились по крутым ступеням в подвал. Там было темно, пахло плесенью. Молодые люди пробрались к противоположной от выхода холодной кирпичной стене. Роман отпустил руку Веры, а Надину крепко сжал, приклонился к ее плечу. «Ух-ух-ух!» — содрогнулись стены убежища — где-то совсем близко разорвалась бомба.

— Тебе страшно? — прошептал Роман.

— Ага, — ответила Надя.

Он осторожно поднес к своим губам руку Нади и поцеловал. Это получилось как-то само по себе.

Опасность сближает людей. Раньше Роман и в мыслях не мог допустить, что вот так, при первом знакомстве, поведет себя таким образом.

Надя не высвобождала своей руки из рук Романа. Она хоть и не различала его в темноте, но чувствовала, что рядом с ней защитник. Обычно во время бомбежек или артиллерийского обстрела она пряталась за мать, дрожала, плакала. А сейчас чувствовала себя как за настоящей защитной броней. А вокруг рвались бомбы, грохотали орудия. Ей так хотелось прижаться к груди Романа, но что-то сдерживало, не позволяло этого сделать.

— Вы, наверное, жалеете, что не пошли домой вместе с лейтенантом? — тихо спросил Роман.

— Да нет же, вот только жалею, что мы не в нашем бомбоубежище, там мама.

— А со мной вам хуже?

— Мне хочется, чтобы и вы там были.

Роман снова прижал ее руку к своим губам. Разрывы утихли. Кто-то в темноте сказал:

— Слава богу, пронесло.

В снеговых тучах колыхались багровые отсветы зарева пожара. Там, возле моста, что-то горело. Девушки, жившие в той стороне города, глухо вскрикивали и быстро исчезали в ночной тьме. Роман вышел следом за Надей и Верой. Вера предложила подождать Зою.

— Вы только посмотрите, мы ее здесь ждем, а она никак с Федором расстаться не может, — не удержалась, чтобы не поддеть подружку, Вера, когда та вместе с парнем подошла к ним.

— Да я все время вас искала, а с Федором встретилась случайно, — оправдывалась Зоя.

— Разрешите вам не поверить, так, Федор? — Роман, улыбаясь, смотрел на друга.

— Так, так.

— В таком случае проводим девушек, если они, конечно, не против.

— Пойдемте быстрей, а то мама волноваться будет, — сказала Надя.

Роман взял Надю под руку, и они пошли впереди.

— Ваша мама, наверное, где-то там тоже за вас волнуется, — повернулась Надя к Роману.

— Волнуется, только теперь, правда, не так. Вот раньше действительно очень волновалась, когда я, что называется, прямо к немцу в зубы шел.

— И она об этом знала?

— Ну, конечно.

— Ох, мамы, мамы, сколько же им уготовано пережить…

Сыпал мягкий снежок, в городе было тихо. С небосклона уже исчезли багровые зарницы, и на душе у Романа было легко и спокойно. Казалось, все его мечты близки к осуществлению. После госпиталя мечтал учиться, и вот учится. Мечтал о встрече с девушкой, и вот она рядом. В мечтах она грезилась блондинкой, с ниспадающими на плечи и поблескивающими, словно золотая рожь на солнце, волосами. Правда, волосы у Нади другие, но кто знает, может, ему и хотелось видеть их именно такими, да только представить тогда не мог. Зато глаза у нее ясные, голубые, ну, точь-в-точь, как у той девчонки, что выскочила за калитку проводить уходивших в партизаны молодых пригожих ребят. И были в тех, пронзительной голубизны, глазах и задор молодости, и грусть расставания, и еще не осознанная боль утраты… Надины волосы пахнут земляникой, вобравшей в себя весь аромат той солнечной поляны, на которой некогда, после удачной операции — они взорвали гитлеровский бронепоезд — отдыхал Роман.

Они шли, и Роман рассказал Наде о своем друге, тоже подрывнике, о том, как тот влюбился в девушку и вскоре погиб в бою.

— Представляю себе, как она переживала.

— Не знаю, не уверен. Мне кажется, что только он ее любил. А она… Остановились мы как-то в одной деревне. Была там как раз вечеринка. Зашли и мы туда. Они познакомились. Моего друга Мишей звали, а девушку Раей. Он с ней протанцевал весь вечер. Был безмерно счастлив. А она танцевала без особого желания, просто не хотела обижать парня, тем более партизана. Со стороны это хорошо было заметно. И вот закончились танцы. Мы уговорили Мишу, чтобы он проводил девушку домой. Все молодые, неопытные в таких делах, интересно было посмотреть, как он с ней по улице под ручку идти будет. Когда стали расходиться, он пошел следом за ней. Догнал, взял ее за руку. А та: «Тебе что надо?» Парень растерялся, но руку не отпускает. Она снова повторяет то же самое. Тогда он, бедолага, и говорит: «Дай закурить!» Ну, мы и покатились со смеху. Рая сорвала у него с головы шапку, и под забор. Миша нагнулся, чтобы поднять, а девчонку только и видели. Как потом мы узнали, в Мишиной просьбе ничего странного не было. Мать Раи, когда наши отступали, нашла в огороде два ящика с махоркой и припрятала. Когда кто-нибудь из курцов помогал женщине по хозяйству, она расплачивалась махоркой. Миша прослышал, что и Рая частенько угощала партизан. Вот и стукнуло ему в голову попросить закурить. Наш смех, конечно же, привел девушку в замешательство, и она, то ли от неожиданности, то ли от смущения, нашла для себя именно такой выход из положения. А Миша страшно переживал. Жаль парня. Теперь, наверное, и сам бы над собой посмеялся. Но кто знает. Может, в том, чтобы человек, какой бы короткой ни была его жизнь, обязательно изведал чувство любви, и есть какой-то высокий, справедливый смысл.

— А вы его изведали, это чувство?

— Мне, видно, господь бог до определенного времени отсрочку дал. Я все на потом откладывал, когда войну закончу. Знал и таких, которые вот так, на ходу, все от жизни урвать хотели и… погибли. Может, это судьба…

— Да вы что, в бога верите?

— Ни в какого бога я не верю, но судьба у каждого человека все же есть. Ну, чем, скажем, объяснить такое: один на своем пути и девушку встретит, и пулю, а другого все обминет.

— Значит, вам во всем везет, а я сегодня так боялась, чтобы бомба в нас не угодила. Не знала, что судьба вас так оберегает.

— Как видите, и бомба не угодила, и вы рядом были.

— Вот уж не знаю, в этом ли все счастье.

— Что бомбой не накрыло?

— Нет, что я рядом.

— Вот тут я как раз целиком на судьбу полагаюсь. Как вы думаете, счастье ли это, если я, когда мы в бомбоубежище находились, очень хотел, чтобы отбоя до утра не было? — рассмеялся Роман.

— Если вы так верите в свою счастливую звезду, то могли бы спокойно всю ночь напролет простоять под бомбежкой.

— А почему только я?

— Я своей судьбы не знаю.

— Да какая у вас судьба. Считайте, что она только еще начинается.

— Мне почему-то не верится, что у вас девушки не было, как бы вы это ни маскировали какой-то судьбой. Вы же не отсиживались где-нибудь в норе, а все время на людях. А девчат теперь вон сколько… Да и не такой уж вы трусишка…

— Из чего вы это заключили?

— Хотя бы из сегодняшнего вечера.

— Это потому, что милиционера не побоялся?

— Может быть, и потому.

— Я иначе не мог.

— Значит, не впервые.

— Моей давней мечтой было влюбиться в хорошую, красивую девушку. То ли это в самом деле, то ли мне казалось, что меня любили, но вот мне полюбить так и не пришлось. Ведь вас тоже любили и любят, а вы?

— Так же, как и вы, если это правда. Ну, вот мы и пришли, — остановилась Надя.

Роман оглянулся.

— А где же Вера?

— Они пошли другой дорогой.

— Жаль, что вы так близко живете.

— Разве это близко? — улыбнулась Надя. — Я завтра расскажу девчатам, что познакомилась с вами.

— А что им до этого?

— А то, что о вас часто вспоминают. Говорят, нигде нет в городе той папахи, наверное, уехала. Особенно вы понравились одной нашей студентке. Хотите, я вас с ней познакомлю. Она у нас самая красивая.

— Не верю.

— Чему не верите?

— Что она самая красивая.

— Все так говорят. Она обязательно попросит меня, чтобы я вас с ней познакомила.

— И вы это охотно сделаете?

— Она все время грезила вами. Говорила даже, что вы не партизан, а молодой генерал.

— Ну, вот еще, — усмехнулся Роман. — Скажите ей, что такие папахи, как у меня, носили все солдаты царской России, и она перестанет грезить.

— Она знает, что вы никакой не генерал, но вот так возвышает.

— Значит, вы хотите меня с ней познакомить?.. В таком случае я могу познакомиться с ней и сам, как и с вами, — не на шутку обиделся Роман. Его меньше всего интересовало это знакомство, он себе даже и представить не мог, чтобы ему кто-нибудь мог понравиться, как Надя — с первого взгляда. А она все больше испытывала Романа. В институте намечался вечер, и она совсем бы непрочь была пригласить его туда. Ей было приятно, что Роман так разобиделся, однако каким-то внутренним чутьем понимала, что испытывать его можно до определенного предела, а то, чего доброго, он может распроститься с ней навсегда.

— Ну, если не хотите, знакомить вас с ней не буду. — И все же, не удержавшись, с чисто женским лукавством спросила: — А может, когда увидите ее, ваше мнение изменится?

— Никогда, никогда. — Роман взял ее руку и, глядя в глаза, мысленно договорил: «О, если б ты знала, что у меня сейчас на сердце!»

Роману очень хотелось назначить ей свидание. А что, если она не согласится? А что, если лейтенант просто притворялся и завтра явится к ней как ни в чем не бывало?

— Лейтенант знает, где вы живете? — не удержался он.

— А почему вы вдруг задали такой вопрос?

— Думаю, что после сегодняшнего вечера вы ему еще больше понравились.

— А я считаю, что после сегодняшнего вечера он еще лучше поймет, что к чему.

— Что именно?

— Я ведь вам уже сказала, что мне никто никогда не нравился.

— Зато вы, как видно, нравитесь многим.

— Ну и что же?

— Я эгоист: меня вполне устроит, если вам и впредь никто не понравится.

— Это и впрямь эгоистично. А если мне все же кто-нибудь да понравится?

— Мне будет больно.

— А если нет?

— Тогда я буду счастлив.

— В таком случае желаю вам счастья. Мне пора идти.

— Когда же мы с вами встретился?

— Не знаю, когда-нибудь.

— Что — случайно?

— У вас ведь счастливая судьба.

— А у вас?

— Будет у вас, значит, будет и у меня, — улыбнулась Надя.

— В следующую субботу в шесть часов возле клуба имени Ленина, сходим в кино. — Роман напряженно ждал ответа.

— Билетов, как всегда, не будет.

— Мне дадут.

— Хорошо, я согласна.

Роман медленно отпустил Надину руку, круто повернулся и быстро зашагал прочь. Шагалось легко, ночная темнота уже не казалась такой мрачной.

III

Снег таял. И не оттого, что пришло его время — на дворе стоял февраль. Машины и пароконные армейские повозки, танки и самоходки, тяжкая поступь солдат — все это месило, давило, смешивало землю со снегом, нагревало воздух, и он, под низкими свинцовыми тучами, сжимался, пропахший соляркой, бензином и потом. И, казалось, февраль тает, расплывается во всей этой лязгающей, скрипящей, ревущей круговерти.

Лошаденка, выбиваясь из сил, едва тащила изъезженные до копылов сани. Роман часто соскакивал с них, сворачивал лошаденку на обочину дороги, давая проезд военной технике.

Ночной мрак густел. Слышно было, как долбили землю снаряды, тускло вспыхивали ракеты, изредка гонялись одна за другой трассирующие пули. Передовая линия фронта была недалеко. Романа удивляло, что он столько времени двигается на запад и никто не остановил его, не спросил даже, куда он едет. И солдаты, и офицеры обращали внимание только на его папаху с красной ленточкой наискосок. А куда он тащится на этой худущей лошаденке, никого не интересовало. Когда Роман дергал вожжи, лошаденка даже пыталась бежать трусцой, но бедняге это давалось с трудом и, идя широким шагом, от нее можно было не отставать.

Роману надо было проехать деревушку, стоявшую под горой вдоль болотца, и, минуя гать, выехать в поле, откуда была хорошо видна его хата. Но только он переехал улицу, как тут же уткнулся в шлагбаум. Сразу же к Роману подошел молодой солдат. Он удивленно воззрился на его папаху и со злостью дернул за вожжу.

— Опят партызан, давай поворачивай оглобли, чтоб я тэбя тут не видэл, — прокричал он с грузинским акцентом.

— Ну, чего ты раскричался, когда это ты меня видел? Пропусти, браток, добром прошу. Мне разрешили, понимаешь! В сельсовете даже коня дали. Я должен съездить в свою деревню — Корму, знаешь такую, и взять немного харчей. Семья пухнет с голоду, больные все.

— Кто тэбе разрешил?

— Сельсовет.

— Назад! — выхватив у Романа вожжи, солдат повернул лошаденку от шлагбаума. — Мотай, мотай отсюда!..

— А где твой начальник?

— Здэсь, — солдат показал на хату. — У нас нэт началник, майор, он то же скажет.

Роман повернул ко двору, на который указал солдат. Снаружи казалось, что в хате никого нет. Но когда Роман отворил дверь, увидел: во второй половине горела лампа и за столом сидел немолодой майор. Роман поздоровался и спросил, можно ли ему проехать в Корму.

— Зачем вам туда, там же передний край.

— Я знаю. Но моя мать с семьей эвакуирована оттуда за Днепр, и им нечего есть. Надо откопать и завезти им хоть пару мешочков зерна. Я договорился с командиром части, и он мне обещал смолоть.

— Ваши документы?

Роман достал из кармана партизанскую справку, орденскую книжку, удостоверение техникума и все протянул майору.

Пока майор рассматривал документы, вошла хозяйка хаты.

— Пропустить вас не можем, — сказал майор, отдавая Роману документы. — Недавно здесь, возле Кормы, неизвестная группа под видом партизан соединилась с нашими войсками. И к этому отнеслись беспечно. А ночью те «партизаны» связали нашего солдата и ушли обратно через передовую… Вот видите.

И вдруг заговорила внимательно разглядывавшая Романа хозяйка хаты:

— А сыночек мой, ведь вы в партизанах были! Я ж думала, что вы все убитые. Помните, стояли в моей хате, я вам поесть приготовила, и только вы за стол сели, как вбежал часовой и закричал, что деревню немцы окружают. Вы побежали, и сразу же возле болота страшная стрельба началась. Наши люди тогда похоронили там убитых партизан. Вы у них командиром были. Я запомнила.

— Так вы знаете его? — обратился майор к женщине.

— А как же, это свой человек, партизан, его у нас многие знают. А где же матуля ваша? — снова обратилась женщина к Роману.

— За Днепром. Все в тифу лежат.

— И я ж там. Вот пришла взять чего-нибудь из вещей. К нам еще пускают.

— Значит, вам здесь пришлось сражаться до нашего прихода? — спросил майор.

— Так точно, товарищ майор.

— Тогда я вас пропускаю. Возьмите вот это, — майор поставил треугольную печать на бумажке и протянул Роману.

Роман заглянул в бумажку. Там было написано: «Часовой, пропустить». Он поблагодарил и быстро вышел из хаты.

Солдат осветил фонариком пропуск, что-то пробурчал по-своему и поднял шлагбаум. «Повезло, — думал Роман. — Если б не эта женщина, пришлось бы порожняком назад возвращаться. А там так надеются и мать, и сестра, и брат, что спасу их от голода».

Роман вспомнил и эту женщину, и тот бой возле гати. Здесь тогда погиб Миша, о котором он рассказал Наде. Роману тогда повезло, смерть была рядом, что называется, на волосок от него. Он столкнулся в кустах нос к носу с гитлеровцем, оба отпрянули и бросились в разные стороны, и оба одновременно обернулись, но Роман успел выстрелить первым. Немцы забрали трупы своих солдат, а партизан похоронили местные жители.

Роман остановил лошаденку на гати, слез с саней, снял свою тяжелую папаху и молча постоял на том месте, где тогда они вели бой. Посмотрел по сторонам, нигде никакой могилки так и не увидел. «Окончится война, и я сюда обязательно приеду, — подумал он. — Такие замечательные ребята погибли». Сев в сани, Роман тронул коня, задумался. Перед глазами возникли мать, сестра, брат, Надя. Как же ему хотелось похвалиться матери, что у него теперь есть девушка, студентка. Но мать, на минуту придя в себя, посмотрела на сына и снова впала в забытье, начала бредить. Разве можно было в такой момент говорить с ней о девушке?

Вдруг за болотцем послышались резкие, режуще-ревущие звуки — и вверх рванулись стрелы ярко-белого огня. Где-то за деревней, куда ехал Роман, громом прокатились взрывы. Роман догадался, что это был залп «катюши». За ней ударили несколько орудий, заухали минометы. Прифронтовой конек не спеша хлюпал по лужам, не обращая внимания на взрывы. Канонада была недолгой. Однако, подъезжая все ближе к деревне, Роман явственно слышал, как где-то там, недалеко, на западе, строчили пулеметы, автоматы, как взвивались ракеты, освещая невысокий лесок. Даже доносились крики «ура». Это наши войска вели разведку боем.

Неузнаваемой стала родная деревня. Хаты были разрушены, многие сгорели дотла, вокруг дворов никаких оград, кое-где торчали одинокие деревья. То тут, то там откуда-то из-под земли выскакивали искры. Солдаты жили в блиндажах, из которых выходили на поверхность раскаленные докрасна жестяные трубы. Во дворе у Романа был отрыт такой же блиндаж. Возле него он и остановил свою лошаденку. Сразу же перед ним вырос солдат:

— Кто такой?

— Хозяин этой хаты.

— Быстро в блиндаж. Это сегодня немец почему-то проспал, а то бы вы сюда и не добрались.

Роман пошел вслед за солдатом. Только в блиндаже Роман увидел, что с ним говорил не солдат, а капитан. В блиндаже было светло. В выемке, сделанной в земляной стене, стояла сплющенная сверху гильза от сорокопятки и горела на всю длину фитиля. По телефону говорил полковник. «Только смотрите, не пристрелите его, а доставьте живым и невредимым на маяк», — приказывал он кому-то. Капитан присел, подбросил в чугунную печку дров. Услышав, что полковник положил трубку, проговорил как бы самому себе:

— Хозяин этого дома к нам в гости приехал.

— Приехал? — с удивлением посмотрел на Романа полковник. — К нам добраться не так-то просто.

— А я проник под прикрытием артиллерии.

— Смело, смело, сынок. Что, уже отвоевался?

— Так точно, товарищ полковник.

— Документы есть?

Роман протянул пропуск. Полковник внимательно посмотрел и сказал:

— Коробов из «Смерша» выписал. За продуктами, наверно. Садись вон на колодку, рассказывай, как вы здесь жили.

Роман сел. Глаза полковника показались ему очень похожими на отцовские. Такие же глубоко посаженные, влажные, с поблескивающими зрачками. Правда, у отца они такими были, когда он прощался перед уходом на войну, а у полковника они, наверное, всегда такие. Роман, не отрываясь, смотрел в них и рассказывал о партизанских боевых буднях, о сегодняшней своей жизни и учебе. И вдруг снаружи послышались частые разрывы. Полковник на лету подхватил падающую гильзу.

— Проснулись, сволочи… снова артналет. Даже ночью покоя не дают, — сквозь зубы проговорил полковник.

Артналет продолжался минут пять.

— Партизан, видно, так не обстреливали? — спросил капитан.

— Почему же? Но когда начинался такой обстрел, мы сразу же переходили в другое место. А вам нельзя менять позицию, надо тут сидеть.

— Вот и сидим. Днем снайперы следят за каждым нашим движением, а ночью периодически накрывают нас уничтожающим огнем. Пока разобрались в их тактике, много нашего брата погибло. И носа, что называется, не высунешь, сразу же минами забросают. А где же вы коня оставили? — неожиданно спросил полковник.

— Здесь, во дворе, — ответил Роман.

— Капитан, почему же за хатой не укрыли? — полковник с упреком посмотрел на офицера. Роман вскочил с места и бросился вон из блиндажа, за ним — капитан. Лошаденка лежала посреди двора, ноги ее еще подрагивали.

— Не выходите наружу! — крикнул капитан, прячась в блиндаже.

Роману очень хотелось подойти к бедному животному, но вокруг снова загремели взрывы, в угрожающей близости проносились с яростным свистом минные осколки. Роман пулей влетел в блиндаж.

— Что — добрый конь? — спросил полковник.

— Жаль трудягу… Что же мне делать? Там ведь так ждут. Сестра говорила, что блинов напечет. Теперь напечет…

Полковник задумчиво посмотрел на Романа и сказал:

— Не горюй, сынок, что-нибудь придумаем, будут у вас блины. А где спрятано зерно?

— В хлеву.

— О, тогда порядок. Фрицы, случается, и по два часа молчат, выберем время и все сделаем.

— А что мне в сельсовете сказать, куда коня дел?

— Кто там председатель?

— Наш партизанский командир.

— Я напишу бумагу, что конь убит на передовой. Капитан, возьми двух солдат с лопатами.

— Может, не стоит, ведь убить могут, — Роман уже готов был отказаться от своей затеи.

— Мы знаем, когда могут убить, а когда не могут, — улыбнулся полковник.

Капитан вышел. Роман, глядя на полковника, с восхищением подумал: «В таком пекле сидит, а еще и шутить может».

— Я белорусов люблю. Сколько их на моем веку у меня прослужило! Всегда был ими доволен. Отважные, трудолюбивые, дисциплинированные.

— А вы сами откуда? — поинтересовался Роман.

— Я из Сибири, но мои предки отсюда. И я горжусь нашими белорусскими партизанами.

Сказав это, полковник карандашом написал что-то на листке бумаги.

— Возьми, отдашь председателю сельсовета.

Вошел капитан, за ним — двое солдат.

— Вот что, ребята, это сын фронтовика и сам воевал в партизанах. Семья эвакуирована и находится сейчас в тяжелом положении. Помогите ему откопать зерно и отнесите через поле, к артиллеристам. К ним часто ходят машины, они и подбросят его за Днепр.

— Есть! — ответил стоявший впереди солдат.

— Не спешите, сейчас немцы отстреляются, а в промежутке вы успеете пройти через поле, его они не простреливают.

Ждать долго не пришлось. Полковник посмотрел на часы и словно сам подал команду. Загремели разрывы, со стен блиндажа посыпалась земля…

— Ну вот, теперь можно идти, — сказал полковник, когда артналет окончился. — А ты еще посиди немного, к нам скоро принесут термосы, поужинаем…

— Большое вам спасибо, товарищ полковник. Нашу встречу я запомню на всю жизнь.

Полковник провел Романа к выходу. На прощание крепко пожал руку и пожелал счастливой дороги.

Солдаты быстро откопали ларь с зерном и насыпали два полумешка пшеницы. Роман в углу хлева из-под трухи достал несколько плиток тола и пистолет. Все это он припрятал, когда еще был в партизанах. Тол в отряд прислали с Большой земли, но группа подрывников использовать его не успела, а пистолет Роман отнял у немца, захваченного партизанами возле железной дороги. Тол он использует на строительстве техникума. На заготовку кирпича им отвели уцелевшую стенку разрушенного дома… А вот зачем ему пистолет, он и сам не представлял. Взял просто так, на всякий случай.

Солдаты заметили, что Роман положил что-то в вещевой мешок, он даже услышал, как один из них шепнул другому: «Сало, наверное». Роман почувствовал себя неловко и решил им сказать, какое это у него «сало». «А то подумают, что он какой-нибудь куркуль, не иначе». Но потом заколебался. «Скажу им, а они еще заподозрят меня с этой взрывчаткой». Ведь идут они уже через поле в том направлении, откуда вела огонь «катюша». Ему казалось, что солдаты недовольны, только и думают об этом злосчастном сале. У одного даже на зубах что-то хрустнуло. «Сухарь, видно, грызет, есть хочет», — подумал Роман. Да и у самого с самого утра во рту и маковой росинки не было. «Эх, было б у меня теперь сало, мы б его и без хлеба слопали за милую душу», — Роман облизал соленые от пота губы.

— Отдохнем, братцы, — предложил шедший сзади солдат. — Тяжела пшеничка.

— Перекурим, — поддержал другой. — На, партизан, — он протянул Роману кисет, — закуривай.

— Нет, спасибо, я не курю. — Роман чувствовал себя, что называется, не в своей тарелке. «Засыпал зерном «сало» в вещевом мешке и молчу».

Парню даже жарко стало. «Сказать?» — задал он самому себе вопрос. А зачем ему тол, подумают солдаты. Роман знал, что в округе под видом партизан действуют вражеские лазутчики. Еще, чего доброго, и его заподозрят в нечистом деле. Нет, нет, он не признается, скоро ведь солдаты пойдут обратно.

— Пожрать бы, — мечтательно проговорил совсем молоденький солдатик, который всю дорогу жевал что-то.

— Хлопцы, нет у меня сала. Это я толу килограмма два прихватил.

— А кто тебе говорит про сало. Это мы так, пошутили. Что мы, не понимаем. Разве ж оно вылежало б там, в хлеву, когда вокруг столько мышей голодных.

— Тол мне нужен для заготовки кирпича на строительстве техникума.

— Какого техникума? — поинтересовался один из солдат.

— Речного.

— Вот здорово! Стройте, братцы, останусь живым, приду туда учиться. Еще с детства мечтал капитаном стать.

— Чего же ты молчал, мы бы тебе еще толу дали, — заметил старший.

После этого разговора у Романа легче на душе стало. Из-за туч выглянула луна, пробежала своим холодным светом по полю, по маскировочным сеткам, натянутым над орудиями, и то ли от смущения, что подсматривает за секретами землян, то ли от сожаления за дела, которыми они там занимаются, снова скрылась за тучами.

Роману повезло. Утром армейская полуторка подвезла его к хате, где временно поселилась мать с детьми. Правда, матери уже дома не было, она находилась в прифронтовом госпитале, срочно организованном для тифознобольных из гражданского населения. Сестра и брат, остриженные наголо, чувствовали себя уже лучше, но были еще очень слабыми. Им необходимо было усиленное питание, так сказал врач. Роману смололи пшеницу. Командир части, к которому обратился Роман, отдал приказ, чтобы ему, как партизану, недавно вернувшемуся из госпиталя, ежедневно выдавали солдатский паек. Роману необходимо было задержаться хотя бы на несколько дней, чтобы поддержать сестренку и брата. Скоро брат крепче станет на ноги и сможет сам ходить к солдатской кухне. Об этом Роман уже договорился с поваром.

Однако, как Роман ни спешил уладить все свои хозяйственные дела, на свидание с Надей он так и не успел. «И почему я ей не сказал, что поеду домой?» — неоднократно упрекал он себя.

IV

К этой встрече Надя готовилась особенно тщательно, даже лезвием ножа завернула свои длиннющие ресницы, выпросила у старшей сестры пудру и духи. Как и каждой молоденькой девушке, ей казалось, что от этого в значительной степени будет зависеть ее успех. А Вера все подшучивала над сестрой. Для нее было знакомо все это волнение. У Веры даже была договоренность с одним майором, что, когда закончится война, он приедет и они сыграют свадьбу. А пока она почти ежедневно получала письма-треугольники из-под Ковеля, куда в скором времени перебросили ее друга и где он теперь принимает участие в боях местного значения. Майор ее убедил, что ребятам больше по душе те девушки, которые одеваются просто, пусть даже в совсем простеньких платьях, чем раскрашенные и расфуфыренные. И Вера старалась одеваться просто. Даже свое лучшее платье она отдала младшей сестре.

Надя была в восторге.

Она надела платье, поставила зеркало на полу, отходила, поворачивалась, поправляла поясок на талии, прихорашивалась и уже видела себя на танцах, ставших обычными перед началом киносеанса.

— Доченька моя, тебе сегодня хоть под венец, — сказала мать, любуясь Надей. — Куда же это ты собралась?

— На свидание с партизаном, — усмехнулась Вера.

— А что? — Надя с нескрываемой радостью взглянула на сестру.

— Да нет, я ничего такого и не говорю, парень симпатичный, даже с наградами, и, кажется, совсем не глупый.

— Я с дураками дела не имею. И что это сейчас за мужчина без наград, зачем мне такой? Может, откуда-то из-под печки вылез?

Мать рассмеялась, слушая эту шуточную перепалку дочерей.

— Съешь свою порцию хлеба и хоть немного омлета, — сказала она, обращаясь к Наде.

— Нет, мама, съем, когда вернусь, а то голодной не засну.

Было еще половина шестого вечера, а на дворе уже смеркалось. Шел мокрый снег, и Надя не на шутку испугалась, боялась, что он смоет всю пудру. «Надо было попросить у Веры, чтобы хоть немножко дала с собой», — подумала она и заспешила по улице, упиравшейся в железнодорожный вокзал. Там, рядом с вокзалом, и возвышался клуб. Внешне здание было непривлекательным, серым, с маскировочными пятнами на стенах. Единственное, что выделяло его как клуб, это громкая музыка, которая целыми днями разносилась из репродуктора над входом.

Возле клуба обычно было много молодежи, да и солдаты и пассажиры, которые выходили из вокзала, останавливались и подолгу слушали берущие за душу песни военных лет. Подходя к клубу, Надя уже слышала знакомую мелодию, под которую танцевала с Романом фокстрот. Она улыбнулась и прибавила шагу.

Надя не сразу пошла на назначенное место свидания. Решила сперва посмотреть на людей, толпившихся на привокзальной площади и возле клуба. Там было много народу, но во флотской форме она не приметила никого. «Наверное, еще рано», — со смущением подумала Надя. Зайти в здание вокзала нельзя, без билета не пропустят. А что, если она не узнает Романа. Ведь уже почти стемнело. Вдруг ее кто-то схватил за руку. Девушка от неожиданности вздрогнула. Перед ней стоял лейтенант милиции. Надя даже не ответила на его приветствие. Она не хотела, чтобы Роман увидел их вместе.

— Который час? — спросила она.

— Вы что? Встречаете кого или пришли на свидание?

— А вам это должно быть все равно, — ответила Надя и направилась в сторону клуба.

— Мне это далеко не все равно, — возразил лейтенант и пошел волед за девушкой.

— Отстаньте от меня, прошу вас, — остановилась Надя.

— Нет, мне необходимо с вами поговорить.

— Не о чем нам с вами говорить. — Надя направилась в ту же сторону.

Лейтенант не отставал. И тогда Надя решила: пусть лучше сорвется свидание с Романом, чем он увидит их вдвоем. И вообще еще неизвестно, что может случиться, если она сведет их лицом к лицу. Зачем это ей? Надя еще раз осмотрелась, Романа нигде не видно. Она круто повернулась и пошла снова к привокзальной площади. У встречного мужчины спросила, который теперь час.

— Вам поточней? — остановился он. — Пожалуйста, десять минут седьмого.

— Спасибо, — поблагодарила Надя и, повернувшись к лейтенанту, почти с ненавистью посмотрела ему в глаза.

— Чего вы пристали ко мне? Что же мне, милицию вызывать?

— Ха-ха, — усмехнулся лейтенант. — А я кто? Я и нахожусь на посту, тебя охраняю.

— Вы просто нахальный человек, и я не желаю с вами разговаривать.

— Напрасно, напрасно. В наше время такими парнями не разбрасываются. У меня сотни знакомых девушек, но никто, кроме вас, не нравится.

— Вот и идите к вашим сотням, таким, как вы, и все козыри в руки. А я больше не могу терять с вами времени, поймите.

— Вам, конечно, матросы больше по душе? Как это в песне: «По морям, по волнам, нынче здесь, завтра там…»

Наде стало обидно до слез, и она, больше не оглядываясь на клуб, пошла домой. Лейтенант еще долго шел рядом с ней.

Дома все были удивлены, что Надя, которая так долго и так старательно готовилась к свиданию, вдруг так скоро вернулась.

— Что, не пришел? — сразу же спросила Вера.

— Может, жулик какой, — сказала мать.

Надя молча разделась и так же молча подошла к столу, быстро съела свой хлеб с омлетом. Взяла «Краткий курс истории партии», легла в постель и открыла четвертую главу. Вера тут же заметила:

— В таком настроении только и учить диалектику.

— Что ты знаешь о моем настроении? Чего ты цепляешься?

— А разве по тебе не видно…

— Ты же мне подсунула этого дурачка, губошлепа. Познакомилась, ну и возилась бы с ним сама на здоровье.

— Кого подсунула?

— Да милиционера твоего.

— А что? Парень что надо, поищи, не найдешь.

— Вот-вот, это ты с ним одного поля ягода, тебе он подходит, а мне его и бесплатно не надо.

— Вы только поглядите на нее! Уже разбирается, кто мне подходит, а кто — ей. Так он что, разогнал вас? — рассмеялась Вера.

— Послушай, не морочь голову, мне учить надо.

Вера замолчала. Надя читала, а мысли о Романе не давали покоя. Ничего от прочитанного в голове не оставалось. Она взяла другую книжку — «Граф Монте-Кристо». Вера и тут не преминула поддеть:

— Ой, вот это то, что надо. Экзамен провалишь, стипендии не видать.

— Я ведь не такая тупица, как ты. Мне мои ответы на семинарских зачтут. — Надя повернулась к стене, давая сестре понять, что разговор окончен. Вдруг ее словно обожгло: «А что, если Роман не пришел на свидание, просто не захотел? Я ведь его не видела? Если бы пришел, то обязательно бы увидел. А может, видел, да не подошел? Хотя нет, он парень не из робких, не побоялся бы подойти».

Наде раньше и в голову не преходило, что Роман мог и не прийти на свидание. Теперь же эта мысль не давала покоя. Она не читая смотрела в книгу, ничего не видя перед собой. «Если б знать его мысли. Говорят же, что парни думают о любви совсем иначе, чем девушки. Но ведь влюбляются и они, и еще как! Об этом и в книгах пишут. Вот если только у него есть другая?» И Надя представила: вот они снова в том же клубе водников. Смотрит украдкой на Романа, а он стоит с красивой девушкой, они о чем-то говорят, смеются. Он не замечает Нади, и видно по всему, у него и желания такого нет. «С кем же он может встречаться, с кем? — спрашивала себя Надя и перебирала в памяти всех девушек, которых знала. — Он же, черт, красивый. Об этом все наши девчата говорили. Ох, и дуреха я, сама ведь подружкам призналась, что танцевала с этим партизаном и что даже свидание назначили. В понедельник будут допытываться, где я с ним была. Ой, стыд-то какой! Не пришел. Если случайно встречусь, ну, может, и отвечу, если поздоровается, а так разговаривать не стану». Она представила себе, как они с Романом подходят к их довоенному дому, за оградой которого раскинулся большой сад. Нет, она бы показала Роману, где живет, что ж в этом плохого. Он бы и теперь мог прийти. Правда, отец лежал, разбитый параличем, но ведь он там лежал в отдельной комнате. А теперь попробуй пригласи Романа в эту конуру. Отец лежит на топчане возле самого порога. Боже мой, что за жизнь. И надо же такому случиться, чтобы в последний день отступления какой-то приблудный фашист поджег дом. Назавтра уже в городе были наши. Роман почему-то и не спросил, где она живет, когда остановились у школы. Разве он мог догадаться, что она живет в школе, в какой-то жалкой комнатенке? А отец говорит: хорошо еще, что мама устроилась работать уборщицей в школе и им дали эту комнатушку.

— Подвинься немного, я лягу, — сказала Вера. — А ты и не читаешь? Что-то у тебя не то. Не пришел? Может, он еще кому назначил свидание? Не расстраивайся, встретишься снова с лейтенантом. Он настоящий…

— Не морочь ты мне голову своим лейтенантом, — перебила сестру Надя. — Я его ненавижу. Ты что, хочешь меня заставить встречаться с ним? Ведь и сегодня все сорвалось из-за него, пристал как смола.

— Так ты Романа и не видела?

— Нет.

— Почему?

— Да я же тебе объясняю, милиционер твой не дал встретиться.

— Значит, вы теперь ничего друг о друге и знать не будете. А он, наверное, где-нибудь там переживает…

Последние слова сестры как-то особенно тронули Надину душу. Она закрыла лицо книжкой и тяжело вздохнула. «Вот как оно бывает, когда впервые в жизни понравился парень», — подумала Вера, но сестре об этом не сказала.

— Ничего, в следующую субботу в нашем инстнтуте будет вечер, и он придет, — сказала Вера.

— Откуда же он будет знать?

— А мы пригласим к нам парней из речного техникума. И ему об этом сразу же станет известно. Я не думаю, что у него есть девушка. Она наверняка пришла бы вместе с ним тогда. Надо обязательно сообщить к ним в техникум, что у нас состоится вечер.

— Да ну, глупости говоришь, — отвернулась Надя. А сама тем временем думала о том, что сестра придумала неплохой выход. Тем более что Роман никогда не догадается, чья это затея, и если не придет, значит, между ними все будет кончено. Надя постарается забыть дорогу к ним в клуб. Увидеть Романа с другой девушкой — это сверх ее сил. Постарается больше с ним не встречаться и вообще забыть о его существовании. И ей уже больше никто не понравится…

— Я никогда не думала, что любовь может быть такой мучительной. Мне всегда было смешно слышать твои бесконечные разговоры о майоре. А теперь поняла, что, кроме Романа, мне уже никто и никогда не понравится.

— Глупенькая ты моя. Помнишь Генку, мне тогда тоже казалось, что никого лучшего на всем белом свете уже не встречу…

— Как же ты можешь сравнивать того мерзкого типа с таким молодцом?

— Ты, конечно, права, Роман — геройский парень.

— Ведь он был ранен, мог бы и погибнуть. Мне просто жутко становится от мысли, что могло не стать такого человека, — снова вздохнула Надя и уже тихо добавила: — Я бы уже никого в своей жизни и не полюбила бы.

— Да, когда еще кончится война. И сколько еще таких парней погибнет… Даже страшно подумать…

— Скажи, а парни так же, как и мы, любят или они все обманщики?

— Мой Миша говорил, что когда каждый день смотришь смерти в глаза, перед тобой всегда стоит образ матери, а рядом девушка, которую любишь. И чувство это святое.

— Так ведь это на войне.

— Вот и правильно. Именно там человек не только закаляется, но и проявляет свой характер.

— Роман рассказывал мне о своем друге, который незадолго до гибели полюбил девушку, но так и не узнал ее ответного чувства. Я уверена, что Роман мне ни разу ни в чем не солгал. И встретиться со мной он безусловно хотел.

— В таком случае, я тебя не понимаю. Сама же не пошла на свидание с ним, а теперь переживаешь.

Надя не ответила. Но вопрос, приходил ли Роман в назначенное место их встречи, не давал покоя. И придет ли на вечер в институт в ближайшую субботу? Только этим теперь и жила.

И вот наконец наступил долгожданный день. Вечер в институте.

Когда в институтском клубе появилась группа парней-речников, как называли их студенты, многие обратили внимание на Романа, который выделялся среда них формой и наградами. Некоторые перешептывались: «Этот Надин» — и уже оглядывались, отыскивая ее глазами.

Надя первая увидела Романа, и ее всю, то ли от волнения, не дававшего покоя всю неделю, то ли от радости, как бы пронзило током. Ей что-то сказала Вера, но она ничего не слышала. Стояла с побледневшим лицом и остановившимся где-то на середине зала вглядом. И все же краешком глаза успела уловить, что Роман, перебросившись словами с парнями, направился в ее сторону. Когда Надя поздоровалась с ним, по лицу у нее пробежала едва уловимая усмешка. В этой усмешке Роман почувствовал упрек и, хоть долго готовил себя к этой встрече, знал, что сказать в свое оправдание, тем не менее растерялся, потому что рядом с Надей стояли Вера и подружки. Хорошо, что на выручку пришла Вера.

— Где это вы так долго пропадали?

— Обстоятельства так сложились, что пришлось снова на передовой побывать. Меня в городе всю эту неделю не было.

У Нади сразу же отлегло от сердца, напряжение спало, и она вся как бы обмякла. Вера взглянула на нее, и они поняли друг друга, а Роман, робея при всех, уже просил извинить его, что не смог прийти на свидание. Душа Надина пела от радости, но девушка сделала вид, что ей, в сущности, это все равно. Роман уловил, что безразличие Нади наигранное, и уже сам засомневался; а приходила ли она на свидание? Даже подумал, что, может, и напрасно попросил у нее прощения.

— Если б знал, — вздохнул Роман, — не пришел бы сюда.

— Что, если б знали, — тут же переспросила Вера.

— Зачем же идти туда, где тебя не ждут.

— А вот я в минувшую субботу возле клуба была, — не выдержала Надя.

— В таком случае, еще раз прошу прощения. Я вам позже расскажу, почему не смог вовремя вернуться в город, если, конечно, это вам интересно.

— Я и так вам верю, — сказала Надя.

— Вы даже представить себе не можете, как она переживала, — поднявшись на цыпочки, прошептала на ухо Роману Вера.

Надя хоть и слышала все, но сделала вид, что шепот сестры ее вовсе не интересует. Но скрыть счастливой улыбки так и не смогла. Спохватившись, она познакомила Романа с подружками, стоявшими рядом с ними. Только теперь Роман, поняв, что ему поверили, немного успокоился. Оглядев зал, нашел глазами товарищей. Федор уже стоял возле Зои. Роману очень хотелось, чтобы побыстрей заиграла музыка, чтобы хоть во время танца поговорить с Надей. В присутствии посторонних разговор не клеился. Вдруг Роман увидел, что лицо Нади перекосилось, словно от боли. «Что с вами?» — обеспокоенно спросил он. Но Надя смолчала и постаралась стать так, чтобы ее не было видно из-за плеча подруги. Вера подмигнула Роману и показала глазами на двери. Роман посмотрел в ту сторону и увидел того самого лейтенанта, который приходил с Надей к ним в клуб. Однако появление здесь этого блюстителя порядка особого впечатления на Романа не произвело ибо Надя уже рассказала ему об их отношениях.

— Вы испугались? Если не хотите, чтобы вас беспокоили, никто этого сделать и не посмеет.

Надя вышла из-за плеча подруги и стала возле Романа. Наконец громко зашипела пластинка. Роман с Надей первыми закружились в вальсе.

— Знаете, казалось бы, война принесла всем столько страданий, а любовь к музыке у людей все равно осталась. Ее ничем не вытравишь. Помню, немецкие самолеты ночью разбомбили островок среди гиблого, топкого болота, где находился наш партизанский отряд. Потерь мы не имели, но напугали нас крепко. Кони, напуганные не меньше нас, оборвали уздечки, которыми были привязаны к телегам, и разбежались в разные стороны. Один партизан и говорит: «Я сейчас соберу коней». Взял патефон, поставил на пенек и завел пластинку — вальс «Оборванные струны», который мы сейчас с вами танцуем. И что же вы думаете, собрал всех коней до единого. Потом я не раз убеждался, как любят музыку эти животные.

— А ведь есть люди, которые к музыке равнодушны.

— Таких только пожалеть можно.

— Вот и лейтенант тоже, когда я сказала ему, что приятно послушать музыку и не умея танцевать, ответил, что музыку он не любит.

— Не верьте ему. Он просто не хотел вас вести на танцы.

— Нет, правда, он ни одной мелодии правильно напеть не может. Пробовал — так мы с Верой просто обхохотались.

— А за девчатами ухаживать умеет.

— Наверное, и любить умеет. — Не сомневаюсь. Вот мимо вас не прошел, влюбился.

— Не верю, чтобы человек, который мне не нравится, заинтересовался бы мною.

— А мне верите? — широко улыбаясь, Роман кружил ее в вальсе. Надя, не отрывая от него взгляда, кивнула головой и улыбнулась в ответ.

— Если б вы знали, как я мучился все эти дни, думал, что уже больше не встречусь с вами.

— Тогда, в назначенный вечер, вы бы со мной все равно не встретились.

— Почему, разве вы не приходили?

— Приходила, потом расскажу об этом.

— Так вы не знали, был ли я?

— Сердце подсказало, что не были.

Танец окончился, и Надя увидела, что лейтенант направился к Вере.

— Не пойдем туда. Боже мой, как же я его ненавижу!..

— Кого?

— Да вон, типа этого, — она кивнула в сторону лейтенанта.

— А чего он, собственно, пристает? Что вы ему, обязаны чем-нибудь?

— Еще чего не хватало. Липнет как смола…

— Он любит тебя.

— А я не верю.

— А если и в самом деле?

— Все равно не смогу поверить, — засмеялась Надя.

К Вере тем временем подошла высокая седая женщина.

Роман спросил у Нади, кто это.

— Ваша знакомая, заведующая учебной частью института.

— Да, да, припоминаю, беседовал с нею, когда пытался поступить.

— Она тогда рассказывала, что вы из госпиталя, после ранения. Говорила, что читала вашу характеристику и очень хотела принять вас в институт, но по существующему положению сделать это было невозможно.

— А почему она здесь, на танцах?

— Она одинокая и всегда старается быть со своими студентами. Вся ее семья погибла во время бомбежки.

— А почему вам она рассказала обо мне?

— Как-то при девчатах она спросила, есть ли у меня парень, вот те и рассказали ей.

— А почему же они не рассказали, что у тебя есть милиционер?

— Не знаю. Я говорила, что у меня никого нет.

— Теперь убедится в обратном.

— Ну и пусть убеждается. Она с большим уважением относится к партизанам.

— Ты уважаешь ее?

— Очень. Она тоже ко мне расположена.

— А если б я сегодня не пришел сюда, она бы увидела тебя с лейтенантом?

— Я бы ушла домой.

Роман был доволен ее ответом. Да, не напрасно он не находил себе места всю эту неделю. Рядом с такой девушкой забываешь даже, что еще идет война, что вокруг столько горя. Танцуя, Роман и Надя весело смеялись, никого не замечая вокруг.

Снова заиграла музыка, и кто-то объявил: «Дамский вальс». Перед Романом остановилась незнакомая девушка, игривым кивком головы приглашая его на танец. Растерявшийся Роман только и успел обернуться к Наде, давая ей понять всем своим видом, что, мол, извиняется, вынужден подчиниться. Высокая, гибкая, с пышными каштановыми волосами, ниспадавшими ей на плечи, девушка легко закружилась с Романом. А он все украдкой поглядывал на Надю: кого же пригласит она? Надя, потупив глаза, оставалась на месте. Девушка сказала Роману:

— А вы хорошо танцуете. Правду, наверное, говорят, что на флоте матросы проходят эту науку, танцуя друг с другом.

— Как раз и не угадали, в лесу я учился танцевать в обнимку с пнем.

Такого ответа девушка не ждала. Она привыкла к тому, что парни, знакомясь с ней, обычно терялись. Об этом она всегда с удовольствием рассказывала подружкам по интернату после каждого вечера. А этот парень оказался орешком потверже.

— Я думала, что в лесу пень только с пнем танцует.

— Вы правы, во время войны приходится больше танцевать с себе подобными. Хотя вам, как мне кажется, танцевать с девушками не приходится.

— Почему вы так решили?

— Да вы только что это сами доказали.

— Не преувеличивайте. Меня иногда тоже приглашают.

— Я и говорю об этом. У такой девушки поклонников хватает.

— Где они, те поклонники, у нас в институте парней нет. Вот вы ведь тоже не остались.

— Не приняли.

— Жаль. А скажите, вам нравится наша девушка?

— Какая?

— Надя Валентик.

— О, а я даже и фамилии ее не знаю. И потом, разве об этом говорят всем и каждому?

— А вы скажите только мне.

— Что же тут сказать, если вас любят без взаимности? — вопросом на вопрос ответил Роман.

— Надя красивая девушка.

— Кажется, и вас бог не обидел красотой, — усмехнулся Роман, глядя девушке в глаза.

Она зарделась. Это подружки подбили ее, чтобы она вскружила голову Роману и рассказала им потом о своем успехе. Об этом же догадывалась и Надя. Она незаметно для других наблюдала за ними. Ей было неприятно, что Роман без умолку говорит о чем-то, смеется. Но потом заметила, что их красавица Лиля к концу танца как-то вся сникла и, смущаясь, то ли от взглядов Романа, то ли от его слов, время от времени опускает глаза. Обычно с парнями она вела себя гораздо свободней, а то и вовсе с ними не разговаривала. А Роман все говорил и говорил.

«О чем это он столько говорит?» — тревожилась она. Не укрылось от ее внимания и то, что подружки Лили все время наблюдают за ней.

Наконец танец кончился, и Роман сразу же подошел к Наде.

— Это и есть та девушка, которую вы называете звездой института?

— Да, она у нас самая красивая.

— Я бы этого не сказал. — Роман посмотрел на Лилю, стоявшую среди подружек к нему спиной, как бы давая ему возможность полюбоваться ее фигурой.

Подружки, видно, перехватили его взгляд, что-то сказали Лиле, и она повернулась к нему лицом.

— Когда к нам приходили военные, они всегда старались поухаживать за ней.

— Она умеет выделиться, показать себя. Но лично мне нравятся девушки более скромные.

— Я бы так, как она, не смогла. Как бы мне парень ни понравился, я бы никогда к нему первой не подошла.

— А вам этого делать и не надо. Мне кажется, что ко мне она больше не подойдет. Она, видно, не одному вскружила голову.

— Что вы ей такого сказали?

— Ничего особенного, во всяком случае, в любви ей не признавался.

— Я подумала, если признаетесь, об этом завтра все будут знать и посмеиваться над вами. Лиля из Брянска, отец ее в больших чинах ходит. Она в институте лучше всех одевается.

Роман подумал о своих родных, о том, в каком они сейчас положении, о себе — ведь, кроме этой флотской формы да солдатского обмундирования, выданного еще в госпитале, у него ничего нет. Правда, в штабе партизанского движения он получил пальто, но и в нем мыши отгрызли полу. Пальто укоротили, но подшитая из остатков материала пола при ходьбе била по ногам, зло топорщилась, словно подчеркивая, что никакого отношения к этому пальто не имеет. Вот и все его богатство. Как живет Надя, Роман не знал. Догадывался, что неважно, потому что говорила о Лиле с какой-то девичьей завистью. Да и как ее не понять! Ведь та на каждый вечер является в новом платье, а Надя в одном и том же. Зато это голубое, прелестное в своей скромной простоте платье так ей к лицу.

Танцы окончились. Надя с Романом шли по темной, усеянной руинами улице, им казалось, что счастливее их нет никого на свете. Где-то в тишине неожиданно пропел горластый петух. Роман вспомнил о своей деревне, где уже давно не поют петухи, где продолжают рваться фашистские снаряды, где гибнут люди, обрываются сердца с их несбывшимися надеждами, с их жаждой к любви и жизни.

И Роману, и Наде не хочется расставаться, хотя они уже и договорились о предстоящем свидании. Но пора идти по домам. Роман хотел было поцеловать Надю, но она слегка отстранилась, и он, только коснувшись губами ее щеки, тихо прошептал: «До свидания».

V

Ночью в некоторых местах города фашистские самолеты снова смешали землю со снегом, перемололи кирпич разрушенных домов. Попала бомба и в лагерь немецких военнопленных, который размещался рядом со зданием речного техникума. С одной стороны здания техникума все стекла из окон были выбиты, пришлось забивать их где кусками жести, а где вставлять новые стекла. Роман только приставил лестницу к стене, как вдруг увидел, что с крыши соседнего с техникумом дома прыгнул на тополь, росший за проволочной оградой, немец и быстро полез вверх, к самой вершине.

— Данила Гаврилович, смотрите, смотрите! — крикнул Роман директору техникума.

Данила Гаврилович в звании капитана первого ранга воевал на Черноморском флоте и после тяжелого ранения был комиссован. Теперь в техникуме он преподавал английский язык, хорошо знал и немецкий. Он крикнул пленному:

— Ты куда полез, убьют!

Пленный, услышав родную речь, удивленно посмотрел вниз и неестественно громко расхохотался.

— О, мне показалось, что это кричит мой отец. Мне будет хорошо, мне уже все равно.

Немец сидел в развилине ветвей и, словно пойманный и прикованный к дереву коршун, беспомощно вертел головой.

— Слезай, твой отец ждет твоего возвращения домой, — снова обратился к пленному Данила Гаврилович.

— Хватит! Хватит! Нас всех ждут дома, а скольких сегодня разорвала бомба. Гитлер, слышишь, нету от тебя спасения! Зачем ты нам дал эту бляху: «С нами бог». — Немец вытащил из кармана ремень и начал им вертеть над головой. — Гитлер! Ты слышишь?! Ты слышишь нас?! Мы не воюем, и ты хочешь нас убить. Бог, спаси нас, если ты с нами. Мы верили в фюрера и в тебя. Теперь остался только ты, возьми меня к себе…

Немец утих, повертел головой, посмотрел в утреннее небо и начал закручивать ремень вокруг ветки, сделал петлю, просунул голову и бросился вниз. Громко звякнула о битый кирпич пряжка ремня, за нею, цепляясь за сучья, грохнулся на землю фашистский солдат. Рухнул на кучу кирпича по ту сторону колючей проволоки. Все произошло в считанные мгновения, но кто-то успел сообщить часовому, сидевшему в будке у ворот. Полуживого немца унесли за проволоку.

— Данила Гаврилович, — обратился Роман к директору, — фриц, видно, свихнулся?

— Похоже, разнесло их своей же бомбой, вот и не выдержали нервишки. Моральные слепцы, поверившие в геббельсовскую пропаганду! А теперь вся вера насмарку — и тупик. Помню, в сорок первом взяли мы в плен солдата, так он чуть ли не на коленях умолял, чтобы его расстреляли, потому что он, видите ли, изменил своему фюреру. В бою перетрусил, наши матросы и взяли его живьем. И вот теперь то же самое, только с обращением к господу богу.

— А мне жаль его. Когда вы крикнули, ему показалось, что это отец зовет его, от смерти спасает. В партизанах говорили, что я был хорошим воином, награждали, но врага, который поднимал вверх руки, я не убивал. Иногда, правда, оторопь брала, когда оставался с пленным один на один, но боязнь эта никогда не толкала на крайний шаг — убить его.

Директор погладил свою клинообразную бородку, взглянул на Романа, улыбнулся:

— Я припоминаю твои высказывания при поступлении в техникум. Тогда ты говорил, что считаешь себя неучем, проскитавшимся три года по лесам и болотам. Нет, сынок, для тебя это был своеобразный институт. Ты уже тогда всерьез задумывался о предназначении человека на земле. Не зря, видно, тебя хвалили. Не сомневаюсь, что был ты настоящим бойцом и, как теперь убедился, человеком доброй души. Вот только молод еще и не знаешь, что стоит родителям вырастить сына, а потом вдруг потерять его. Но ты это понял доброй душой своей. Мой сын тоже погиб в бою, мне его орден Отечественной войны прислали.

— Неужели немцы на фронте не понимают, что их песенка спета? — спросил Роман.

— Когда они рвались на восток, то все на своем пути разрушали, а мы вслед за фронтом восстанавливаем, строим. Гитлеровское командование знает об этом и всячески старается скрыть эти факты от своих солдат.

— А какие же выводы делают немцы из того, что мы строим?

— Строить, созидать могут только победители, потому что советские люди уверены — наши города и села отвоеваны нами навсегда. Бери, Зимин, свою взрывчатку, ребята уже заканчивают латать окно, и пойдем к коробке, которую нам выделил исполком для заготовки кирпича.

— Вот это дело, а то, признаться, надоело один только немецкие взрывы слышать, — рассмеялся Роман и побежал в подвал.

Вскоре он вернулся оттуда с вещевым мешком, где лежал припасенный им тол. На занятия Роман ходил в солдатской форме и теперь напоминал солдата, готового к выполнению боевого приказа.

К стене, предназначенной для взрыва, Данила Гаврилович и Роман пришли первыми. А за ними привел свою роту Федор, командиром которой его назначили одновременно с назначением Романа комсоргом техникума и командиром батальона.

— Мешает нам немного вот этот дом, — показал Роман на многоэтажное жилое здание.

— Что, боишься, как бы и его не задело? Сколько же у тебя тола? — усмехнулся Федор.

Директор сказал, что не знает подрывного дела и потому ничего посоветовать не может.

— Тола хватит, вот только опасаюсь: мало заложишь, в стене лишь дыру пробьет. Заложишь больше, стекла из окон у соседей повылетают. Ладно, была ни была! Долбите нишу вот здесь, — показал он рукой.

Роман предусмотрел все меры предосторожности на улице. Расставил ребят даже в подъездах соседнего дома. Когда подаст команду, прохожие будут остановлены.

Вскоре Роман попросил Данилу Гавриловича отойти в сторону. Зашипел огнепроводный шнур, и из ниши заклубился сизый дым. Роман перебежал на противоположную сторону улицы и остановился. Он был ближе других к месту взрыва. И вдруг как рванет! Угол стены откололся и, охваченный тучей пыли, рухнул на землю.

Роман не зря боялся за соседний дом. Там сразу же зазвенели стекла. Все бросились к месту взрыва, а Роман направился к зданию, где на двух этажах были разбиты стекла окон. В окнах он не увидел ни одного человека. Люди, наверное, перепугались и не решались выглянуть во двор. Вскоре страх, очевидно, прошел, и в темных провалах окон начали появляться лица жильцов. Пожилой человек осторожно спросил у Романа:

— Что случилось, кто-нибудь на мине подорвался?

— Нет, это мы стену взорвали, — потянуло Романа за язык.

Вот тут-то все и началось. Старик стал ругаться, угрожать. Роман пытался успокоить его, сказал, что они сами вставят стекла. Их перепалку услышали женщины и, словно сороки, застрекотали в тон старику.

Учащиеся столпились на месте взрыва, не обращая внимания на весь этот шум. Две стены потрескались, и в них мягко входил лом.

— Одну стену мы сейчас развалим, вот здесь немного подолбим — и она сядет, — сказал Федор.

Директор пошел в подъезд, чтобы успокоить жильцов. В скором времени к месту происшествия подъехал «газик». Из машины выскочил милиционер.

— Кто взорвал стену? — спросил он у студентов.

— Я, — ответил Роман и вышел вперед.

— Чем вы взорвали?

— Обычным тротилом.

— А где ты его взял?

— Есть он у меня.

— Ах, есть. Тогда пойдемте, гражданин, в машину.

Роман провел взглядом по этажам, окнам с выбитыми стеклами, хотел сказать милиционеру, чтобы он поговорил с директором, но передумал, махнул рукой и пошел к машине.

У Романа и в мыслях не было, что у него в связи с взрывом могут произойти серьезные неприятности. Но когда они подъехали к длинному бараку с решетками на окнах, ему как-то стало не по себе. Тем более что милиционер грубо крикнул: «Вылазь!» — и повел его перед собой по длинному коридору. В конце коридора за столом сидел дежурный лейтенант. Роман узнал его и криво усмехнулся: «Вот, соперничек, и встретились». Лейтенант притворился, что не узнает Романа, и приказал милиционеру обыскать его. Роман был вне себя от ярости, он оттолкнул руку милиционера и, стиснув зубы, посмотрел на лейтенанта.

— Вы за кого меня принимаете?! — крикнул он. — Передовая отсюда недалеко, там и задерживайте врагов.

Лейтенант хихикнул.

— Ишь, какой петух шустрый. Сколько работаю оперативником, а такого еще не встречал. Бывало, задержишь какого ухаря, тот сразу крылышки и опускает.

— Зачем вы меня привезли сюда, что вам от меня нужно? — спросил Роман.

— Попался и помалкивай! — крикнул лейтенант.

— Ловят того, кто удирает или прячется, а я?..

— Ты оказал сопротивление властям, ты ударил моего сотрудника, — перебил лейтенант.

— А вы не только недалекий, как говорила Надя, но и подлый. Кого я ударил? Вы отвечаете за свои слова?

— Ты отвечай, а не учи нас. Подыми руки вверх. Сейчас же обыщи его, — приказал он милиционеру.

— Я уж если подыму, то тут же и опущу на вашу дурью башку.

— Так, так, хорошо, составим протокол. Хибарин, что там был за взрыв, почему окна в жилом доме выбиты? — обратился лейтенант к милиционеру.

— С этого бы и начинали, — сказал Роман.

— Молчать! Не к тебе обращаюсь.

— Я его не допрашивал. Он сам сказал, что у него есть взрывчатка и что это он произвел взрыв. Видно, специалист, тол назвал по-научному — тротилом.

— Как твоя фамилия, имя, отчество? — спросил лейтенант у Романа.

— Если будете продолжать мне тыкать, отвечать на вопросы не буду.

— Ишь, какой культурный. Ваша фамилия, имя и отчество? — повторил, не пряча иронии, лейтенант.

— Зимин Роман Васильевич.

— Год рождения?

— Двадцать шестой.

— На оккупированной территории проживали?

— Я был в партизанах.

— Я спрашиваю, проживали ли вы на оккупированной территории?

— А как же, проживал.

— Ну, вот, — как видно, лейтенант таким ответом был более чем удовлетворен. Морща лоб, он что-то молча записывал. Затем, явно любуясь своей писаниной, самодовольно усмехнулся, пригладил лист бумаги грязной промокашкой и придвинул к краю стола.

— Подпишите.

Роман начал читать. У него даже в глазах замельтешило, словно кто-то, стоя над ним, просеивал из решета муку, — он схватил бумагу, скомкал ее и бросил себе под ноги.

— Как это не известно, где я взял тол и для чего прячу взрывчатку? С какой целью произвел взрыв возле дома, где живут работники государственной безопасности? Что вы написали?

— Посадить его! — приказал лейтенант милиционеру.

Милиционер втолкнул его за дверь, обитую жестью, и с грохотом захлопнул ее. В комнатенке лежал здоровенный дядя со скрещенными на груди руками и широко открытым ртом. Он спал.

Вдруг Роман встрепенулся: он услышал за дверью голос директора техникума. Роман подошел к двери, прислушался. Данила Гаврилович говорил повышенным тоном, и Роман понял, что разговор идет о нем. Заскрежетал засов, и дверь отворилась.

— Зимин, выходите! — сказал незнакомый старший лейтенант. — Извини, товарищ. Сорокин детально не разобрался, потому и вышла ошибка.

— Да он и не желал разбираться. Вы бы прочитали, что он обо мне написал.

— Где? Здесь ничего нет, — посмотрел на стол старший лейтенант.

— Он из меня врага хотел сделать. Мне же прислали взрывчатку из-за линии фронта, когда я партизанил. Я могу принести вещмешок.

— Не надо, я знаю, мне все рассказал ваш директор. Но все-таки сами стены не взрывайте.

— Немного просчитался, вот стекла и полетели.

— Мы уже стекла вставили, — улыбнулся Данила Гаврилович. — Пошли.

По дороге Роман сказал директору, что пойдет в военкомат, на фронт попросится.

— С чего это вдруг?

— На фронте всегда знаешь, что перед тобой враг. А тут вроде бы и свой, а за решетку ни за что ни про что засадить норовит.

— Ты уже свое отвоевал. Я назначаю тебя бригадиром. Сейчас по заготовке кирпича, а потом на строительстве техникума. В ближайшие дни получишь еще карточку, одну отоваришь, а по другой будешь ходить в столовую. А на милицию не обижайся, справедливость, как видишь, восторжествовала. Жизнь прожить — не мешок сшить. На своем пути встретишься еще с разными людьми. Строить новое общество не так просто. Главное, чтобы у тебя была ясная цель и чистая совесть, тогда все преодолеешь. Нам нужен флот, кадры.

— Понимаете, Данила Гаврилович, с этим лейтенантом, который меня посадил, еще могут быть неприятности. Ему нравится та же девушка, что и мне.

Директор посмотрел на Романа и улыбнулся.

— Так вы что, на дуэли драться будете из-за нее? Ты у меня орел! Твои все девчата будут.

— Мне не нужны все, меня интересует она одна.

— А кто эта девушка?

— Студентка пединститута.

— Значит, взрослый уже человек. Думаю, что она сама разберется, кто из вас ей больше по душе. А если полюбит дурака, не жалей ее.

— Видите ли, он сильнее меня не физически, конечно, а в том смысле, что может упрятать за решетку.

— Смешно ты рассуждаешь. Он сильнее тех, кто нарушает наши законы, а в остальном, как сказал Маяковский: «Моя милиция меня бережет».

— А если моя девушка узнает, что он меня посадил, как же я буду выглядеть в ее глазах?..

— Если она тебя по-настоящему любит, то и недругу твоему воздаст по заслугам.

— Спасибо, Данила Гаврилович, поучили меня уму-разуму!..

VI

Чтобы снять напряжение, в котором пробыл почти весь день, Роман решил хоть немного поспать. После сна у человека совсем другое настроение, и все неприятности, даже если они все еще висят над тобой, постепенно отходят на второй план.

Войдя в свою комнату, Роман не без удивления увидел происшедшие здесь перемены. Он понял, что Федор уже выбрался отсюда, и на месте его железной, скрипучей стояла красиво застланная, с высоким матрацем, увенчанная большой пуховой подушкой, никелированная кровать. Стол был покрыт белой скатертью с бахромой. На нем, вместо кривого осколка, перед которым они брились, стояло круглое зеркало. На тумбочке ровной стопочкой лежали книжки, на окне появился вазон-слезка, пол чисто вымыт. Даже кровать Романа была застлана заново. По всему было видно, что без женских рук здесь не обошлось. Роман снял шинель, сел за стол и, глядя в зеркало, подумал: кого еще сюда могли поселить?

А может, Сима Наумовна и Наум Моисеевич внесли сюда из своей комнаты кровать сына? Ведь они хозяева всего этого дома. Они же не возражали райисполкому, когда тот принял решение подселить к ним бывших партизан. Их единственный сын погиб на фронте. Извещение они получили, когда жили еще в Горьком.

Сима Наумовна уважала Романа, а Федора недолюбливала. Видимо, она и решила создать Роману этот уют. Она не раз говорила, что Роман чем-то напоминает ей сына. Бывало, заметит, что Роман голоден, и пригласит к себе, чайком угостит. Однажды Сима Наумовна даже в гости его пригласила, когда к ней из Москвы племянница Роза приезжала. Роза окончила юридический институт и теперь работает здесь в городе помощником прокурора, а живет где-то у другой своей тетки. Роза всего лишь на три года старше Романа, а уже высшее образование имеет. И Роман втайне завидовал ей, подсчитывал, сколько понадобится времени, чтобы и ему институт окончить. Проклятая война прервала учебу. Взрослый человек, а все еще в техникуме. Вот говорят, что война своеобразный университет. И все же, вступая в разговоры с людьми, имеющими институт за плечами, Роман чувствует себя не совсем уверенным, хотя особых открытий они для него не делали. Находясь в тылу врага, он выкраивал время для самообразования. У жителей деревень сохранились учебники по астрономии и биологии, истории и литературе. Но все это ему казалось далеким от настоящей науки, которую постигают молодые люди в Москве, Минске и других больших городах. Роза признавалась, что ей интересны рассуждения Романа. Встречались они здесь часто, но поговорить всерьез им довелось дважды.

Вдруг кто-то постучал в двери. Роман отодвинулся от зеркала и сказал:

— Войдите.

На пороге стояла Роза. Роман встал, поздоровался и спросил:

— Это вы у меня такой порядок навели?

— Как видите. Люблю порядок, чистоту.

— Хотите сказать, что я неаккуратный. Это только сегодня. Так случилось, что весь день пришлось проходить в рабочей одежде.

— Мне это не совсем понятно. Давайте лучше чаю попьем.

— Спасибо, я не голоден.

— Знаю, какие у вас припасы. Я без вашего разрешения и тумбочку проверила.

— Значит, убедились, что хлеб есть.

— А я сегодня по литеру хороший паек получила.

— А что такое литер?

— Это такая карточка, ответственным работникам выдают.

— Я сегодня тоже был в роли ответственного работника, вот только литера мне не дали.

— Нет, в самом деле, пойдемте, я приглашаю вас.

— Почему вы приглашаете, а не ваша тетя?

— Я перебираюсь сюда жить. — Она внимательно посмотрела на Романа и, только когда их взгляды встретились, отвела глаза в сторону.

Роман в первую минуту растерялся и не знал, что сказать. Как же это они будут жить вдвоем в одной комнате? Правда, в партизанах ему доводилось спать в одной землянке с женщинами. Но ведь тогда они находились в особых условиях, «А что, если Надя узнает об этом?» — Роман помрачнел.

— Вижу, вам не по душе, что я перехожу к Симе Наумовне? Не беспокойтесь, здесь всегда будет чисто и уютно. Не стыдно будет и девушку пригласить.

— Моя девушка сюда не пойдет.

— Молодой человек, — улыбнулась Роза, — неужели вы всерьез подумали, что я буду жить в одной с вами комнате? Это кровать моего двоюродного брата. Тетя попросила поставить ее к вам, если вы, конечно, не возражаете.

— Нет, нет, что вы, — с облегчением вздохнул Роман. — Я тоже подумал, что это кровать их сына.

— Давайте лучше поужинаем, а потом музыку послушаем. У меня патефон есть и много пластинок.

— О, музыку я люблю.

— Но ведь музыку, как говорится, на голодный желудок не слушают.

— Это правда. Извините, я переоденусь и приду.

Роза вышла.

«Что делать? — переодеваясь, думал Роман. — Надюша, милая, ты себе даже не представляешь, в каком я сегодня оказался положении, что вряд ли смогу об этом рассказать. А может, и расскажу. Так будет лучше, чем сама узнаешь».

Когда Роман вошел, на столе уже были расставлены тарелочки с тонко нарезанными ломтиками бекона, джем из апельсиновых долек, бутылка водки, пачка сигарет.

— Вот и отпразднуем новоселье моей племянничы, — с улыбкой сказала Сима Наумовна.

— Да, да, — подтвердил ее муж, — садись, Роман, чувствуй себя как дома.

Роман сел. Хозяйка налила всем по рюмке. Наум Моисеевич после первой же рюмки разговорился, сказал, что любит и уважает партизан, ненавидит фашистов и предателей, вспомнил погибшего сына, говорил о нем с душевной болью.

— Нам намного стало веселей, когда ты, Роман, поселился в нашем доме. Да и смелей мы себя почувствовали. А то что — двое стариков. Каждый обидеть может. Ну, какой я защитник? Вот теперь мы еще смелее станем, потому что с нами прокурор. А прокурора, как известно, все боятся.

Роза рассмеялась.

Роману было хорошо с этими милыми людьми. Сегодняшний день с его неприятностями выветрился из памяти. А Роза все подливала в рюмки ему и себе.

— Я совсем опьянею у вас на новоселье.

— Говори: у тебя.

— Не могу, вы вон кто, а я всего лишь учащийся.

— Ничего себе учащийся. С орденами.

— Не будем спорить, давайте лучше послушаем музыку, которую вы обещали.

— Правда, я обещала? Конечно же, сейчас, сейчас.

Роза подошла к столику, стоявшему в углу, спросила:

— Ты танцуешь, Рома?

— В танцах я уже не ученик.

— Прекрасно. Танцуем танго.

Роза раскраснелась, прильнула к Роману. Ему казалось, что не он, а она ведет его в танце. Глядя куда-то, мимо нее, он представлял себе Надю и видел ее, грустную, обиженную. Она то исчезала из его воображения, то возникала вновь. Хозяева еще посидели немного, глядя на молодую пару, и вскоре ушли к себе.

— Возьми пластинки и выключи свет, — сказала Роза, взяла патефон и понесла в комнату Романа. Он послушно пошел за ней.

— Здесь окно не занавешено, зажигать свет не будем, — Роза поставила патефон на стол. — Все хорошо видно.

— А как ты различишь пластинки?

— Я их на ощупь знаю, — рассмеялась она.

— Тогда поставь что-нибудь хорошее.

— Сейчас, ты такой еще никогда не слыхал.

В исполнении двух женских голосов полилась чудесная мелодия. «Тумбала, тумбала, тум балалайка, тум балалайка, шпиль балалайка…»

— Я действительно никогда не слышал этой песни. — Роман сел на свою кровать. — Я вот все думаю о сегодняшнем дне, о том, что он может стать поворотным в моей судьбе.

— То есть как поворотным?

— Мне еще надо многого достигнуть, стать сильным, чтобы никто не мог меня унизить, оскорбить, чтобы быть достойным настоящей любви.

— Кто же тебя оскорбил?

— Сегодня меня арестовал некий лейтенант Сорокин. Написал обо мне такое, что и не придумаешь.

Роман и не представлял себе, чего ему будут стоить эти слова. Роза сразу же про себя решила, что найдет Сорокина, разберется во всем и, если ничего серьезного не произошло, заставит его извиниться перед Романом. Надо поддержать парня. Он уже привык слышать о себе только хорошие отзывы. Так было в школе, так было и в партизанах. И теперь любую обиду воспринимает слишком болезненно.

— Почему ты думаешь, что ты не достоин настоящей любви?

— Вообще-то я так не думаю. Но представь себе, что у меня может быть девушка, перед которой я буду чувствовать себя никчемным человеком. Я считаю, что если парень хочет быть достойным любви девушки, он должен быть равным ей.

— Я тебя кое в чем обогнала, но разве это означает, что ты не можешь полюбить меня?

Роман не знал, что ей ответить. Он не хотел признаться, что у него есть девушка, лучше которой нет на свете. Сказать о Наде, значит, унизить себя еще больше.

— Что ж ты молчишь?

— Я совсем не хочу, чтобы меня хоть в чем-то превосходила женщина.

— А ты представь, что женщина на этот счет думает совсем наоборот, — сказала Роза, задумчиво глядя в окно.

Роман подошел к тумбочке, посмотрел расписание занятий.

«Все же мне никогда не нравились черные глаза, я их боюсь, — думал Роман, собирая учебники. — Иное дело — голубые. Они пленяют, манят, как безбрежный морской простор. Когда смотрит Надя, кажется, словно сама нежность касается тебя. А в глазах Розы будто глубокий омут, где вода настоена на давно опавшей листве».

За окном рождался новый день, а вместе с ним — новые надежды.

VII

23 февраля в клубе водников проходил торжественный вечер. А Нади с Верой, несмотря на то что они твердо договорились с Романом встретиться именно здесь, все еще не было. Правда, пригласительные билеты были розданы только накануне, и Роман не успел передать их девчатам. Может, это и было причиной того, что они не шли.

Романа выбрали в президиум, но на сцену он не пошел, остался стоять у входных дверей. На всякий случай предупредил матросов, стоявших на контроле, чтобы пропустили его знакомых девушек. За места Роман не волновался — два первых ряда были оставлены для президиума.

Встречу назначили на семь часов вечера. А уже восемь. Начальник управления Днепро-Двинского бассейна заканчивал свой доклад. В клубе находились и Роза, и лейтенант Сорокин, у которых безусловно были пригласительные билеты, иначе бы их не пропустили на вечер. Роман приметил, что оба они, стараясь сделать это незаметно, наблюдали за ним. Роман нервничал. Решил, что еще немного подождет и, если девушки не придут, уйдет с вечера. Но в дверях показалась Вера, за ней — Надя. Он бросился им навстречу. Вера, поздоровавшись, двусмысленно усмехнулась, а Надя была более чем сдержанной. Роман пригласил девушек в зал. Они прошли и сели во втором ряду. Роман сел между ними.

— Извините, что так получилось. Только вчера раздали пригласительные билеты. Принес бы их вам, да вот, к сожалению, не успел. В президиум выбрали. Но я не пошел, все время в дверях простоял, вас ждал.

Надя внимательно прислушивалась к каждому его слову. «Выходит, он все это время заботился о нас», — мелькнуло у нее в голове. Вера не выдержала и сказала:

— Мы уже решили, что не пойдем, думали, тебя не будет, ведь ты был арестован.

У Романа при этих словах кровь прилила к лицу, в голове зашумело. Надя пристально посмотрела ему в глаза.

— Да, был, — Роман даже губу прикусил.

— А что я говорила, — Надя взглянула на Веру.

— И жена вызволила? — спросила Вера.

Романа словно кипятком обдали.

— Что за чушь?! — возмутился Роман.

— Тише, пожалуйста, — попросила Надя, — на нас внимание обращают.

«Нет, нет, — лихорадочно думал Роман. — Прежде всего я должен убедить Надю, что люблю ее, только ее одну и что никакой жены у меня не было и нет».

— Девушки, не верьте, я вам все расскажу!..

Торжественная часть окончилась. Все, кто были в президиуме, занимали места в двух первых рядах. Директор техникума в сопровождении жены подошел к Роману.

— Добрый вечер, — Роман поднялся, поздоровался.

Данила Гаврилович в форме капитана первого ранга, при всех орденах произвел, видимо, на девушек большое впечатление.

— Вы моего орла и в президиум не пустили, — пошутил он, глядя на Веру и Надю. — Кто же именно? — спросил он у Романа. — Надеюсь, познакомишь?

Роман кивком головы показал на Надю.

— Вот мы около нее и сядем, — Данила Гаврилович пропустил впереди себя жену, сам сел рядом.

Роман оживился, посветлела лицом и Надя. Данила Гаврилович наклонился к Роману:

— Кроме шуток, она стоит того, чтобы не идти в президиум.

— Боялся, что матросы на контроле не пропустят их, — ответил Роман. — У девчат не было билетов.

— Как же так, ты ведь сам их раздавал?

— Так уж получилось. Извините, Данила Гаврилович, просто говорить об этом неудобно, но Наде кто-то сказал, что я женат и что не вы, а жена освободила меня из-под ареста.

— Вам действительно так сказали? — обратился Данила Гаврилович к Наде.

— Да, именно так, — кивнула она головой.

— Но ведь это чушь какая-то. Придумать такое мог только недобросовестный человек. Ведь за то дело, за которое его пытались арестовать, я написал приказ о выдаче Роману премии. Что же касается жены, то уж кто-кто, а я бы знал о семейном положении нашего комсорга и командира батальона. Вы в пединституте учитесь?

— Да.

— Роман мне говорил о вас.

Роману было несколько неловко от похвал директора, но такая аттестация была как нельзя кстати, ибо служила ему оправданием перед Надей. А она вся засветилась от радости. Когда любишь человека, даже неприятной правде о нем не хочешь верить. А тут все так легко и просто объяснилось. Она посмотрела на сестру, с которой еще дома поссорилась из-за Романа, когда та назвала его «проходимцем», взглядом, означавшим: «Вот видишь, а ты меня хотела уверить в обратном». Роман взял ее руку и крепко сжал, и она, нежно взглянув на него, ответила легким пожатием.

Концерт участников самодеятельности Днепровской флотилии ей очень понравился. Она громко смеялась, хлопала в ладоши, даже подталкивала Романа, когда тот, отвлекшись от концерта, сосредоточенно о чем-то думал, весь уходил в себя. Ей не совсем было понятно такое его состояние. И только по дороге домой, когда Вера ушла вперед, Надя сказала Роману, что с самого начала не верила всей этой клевете и что ему незачем из-за этого так переживать.

— Наденька, у меня за эти дни столько на душе накопилось, что и не знаю, с чего начать. Те, кто знают меня, обычно говорят, что Романа Зимина всегда легко понять, а ведь ты еще так мало знаешь обо мне.

— Ну, конечно, нельзя сказать, чтобы я совсем не поверила всему тому, что рассказывал о тебе сестре Сорокин, в том числе и о девушке — помощнике прокурора, которая будто бы его отругала. Мне казалось, что я тебя достаточно знаю, и только поэтому не хотела верить этому окончательно. И, возможно, я не очень убедительно, но всячески доказывала сестре, что это неправда. И я рада, очень рада, что Данила Гаврилович развеял все мои сомнения.

— Я тебе обо всем расскажу подробно, хорошо?

— Хорошо.

Они вышли на длинную центральную улицу, почти уже всю расчищенную от развалин. По обе стороны ее стояли каштаны, на их ветвях еще держался недавно выпавший снег. На тротуаре была протоптана неширокая тропка, по которой не спеша и шли Роман с Надей.

Изредка в небе загудит самолет, разрежет темную глубину неба луч прожектора.

Вдруг в нескольких шагах от них из двора выскочил большой серый кот и, словно заяц, длинными прыжками помчался через улицу. Надя насторожилась, украдкой взглянула на Романа. А он в это время говорил ей о том, что ему, в сущности, негде жить. Уловив ее взгляд, он усмехнулся:

— Что, веришь в приметы?

— Верить не верю, но сейчас война, всякое может случиться. Вот отец мой — он империалистическую и гражданскую войны прошел, многое повидал — говорил, что выходить замуж в такое время дело рискованное. Бывало, не успеют остановиться где-нибудь в населенном пункте молодые солдаты, а уже уговаривают девчат выходить замуж. Были, конечно, случаи, что и женились. А потом снимается часть, придешь на станцию, а там такое творится. Молодки рыдают: «На кого же ты меня, Иваночка, покидаешь, возьми меня с собой…» А что он может сделать?

Выдержав паузу, Надя лукаво взглянула на Романа:

— Правда, для меня такой опасности не существует. Вот ты сказал, что не можешь жить в своей квартире, иначе говоря, в той обстановке, неужели только из-за меня?

— Я не думал о том, что бы я делал, если бы не встретил тебя. Только одно могу тебе честно сказать, что на Розе я не женился бы.

— Неужели мне угрожает замужество? — Надя пристально, с той же лукавинкой смотрела на Романа.

Не отвечая ей на вопрос, Роман спросил:

— Тебе холодно? — Он поднял цигейковый воротник ее пальто, затем крепко прижал к себе и поцеловал в губы. Надя отклоняла голову, а Роман целовал. Целовал ее щеки, шею.

— Не надо, пусти.

— Хорошо, пойдем.

Вскоре они оказались вблизи от железной дороги. Надя остановилась.

— Вот здесь мы жили, — показала она рукой на заснеженный сад. — О, если б остался целым наш дом… Мы даже квартирантов держали.

— А меня бы взяла на квартиру?

— Я как раз об этом подумала.

— Федора ведь взяла женщина на квартиру, и многие наши парни устроились неплохо.

— Я не завидую Федору. Так устраиваться, как он, только достоинство свое мужское терять.

— Какой же ты предлагаешь выход?

— Тебе надо поменять квартиру.

— Платить нечем.

— Послушай, Рома, у меня здесь, в городе, тоже тетка живет. Правда, домик у нее небольшой, но я попрошу ее, чтобы она тебя временно приютила. Она добрая, плату не возьмет.

— По-моему, тебе неудобно будет просить за какого-то парня.

— Как за какого-то? Пришел из госпиталя партизан, жить негде. Неужели такому человеку не пойдут навстречу?

— Я не хочу, чтобы о тебе плохо подумали.

— Ну вот, а говоришь, что любишь меня!

Они не торопясь шли по направлению к школе, где жила Надя. Каждый думал о своем.

Наконец Роман сказал:

— Вот как происходит. Вера считает, что никого нет лучше ее майора, а тот думает, что никого нет лучше твоей сестры. А я уверен, и это действительно так, что такой хорошей, такой красивой, как ты, на всем белом свете не сыщешь. И мне хочется стать таким, чтобы ты никогда в жизни не подумала, что ошиблась во мне, чтобы гордилась мною.

Они подошли к зданию школы.

— Если можно, покажи мне твою дверь, может, выберу когда-нибудь минутку и забегу к тебе.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, они остановились в углу коридора. Надя молча показала рукой на двери. Роман так же молча кивнул головой.

Когда Роман ушел, Надя еще долго прислушивалась к его шагам. После того как заболел отец, мать плакала, говорила, что их семья осталась без мужских рук. И вот теперь сильные руки Романа становятся ее руками. Рядом с ним она чувствует себя смелой, независимой и в глубине души гордится этим.

Было слышно, как со станции, гремя буферами, тронулся товарный состав и, тяжело пыхтя, стал набирать скорость. Он шел в сторону фронта.

VIII

Первые весенние дни были удивительно теплыми. «Студебекер» двигался по разбитой дороге на восток. Машина раз за разом ныряла в глубокие выбоины и разбрызгивала черный водянистый снег. Особенно бросало ее из стороны в сторону на старой гати. Кряжистые, обгнившие комли верб, которыми некогда загатили непролазную грязь, стали сверху скользкими, а снизу крепко примерзли к земле, и машину швыряло по ним так, что невозможно было усидеть в кузове. Солдаты на чем свет стоит ругали и дорогу, и шофера, только Роман молча стоял возле откинутого сиденья, обеими руками держась за борт. Он был доволен, что шофер согласился его подвезти. Как бы ни ехать — лишь бы добраться до той части, где служил его отец. Тем более что шофер знает эту часть и даже самого коменданта контрольно-пропускного пункта.

Кем теперь служит отец, Роману не известно. Мать, будучи в эвакуации, получила несколько писем сразу. Отец знает, что передовая проходит вблизи их деревни. Вот он и писал то на адрес своего сельсовета, то соседнего, добиваясь сведений о своей семье. Как ушел в сорок первом, так с тех пор никаких вестей от них не получал. Сестра написала Роману письмо, в котором сообщила, что матери стало немного легче, и переслала письмо от отца о его адресом. Отец писал, что находится недалеко от родных мест, в Черниговской области.

Вот Роман и спешит увидеться с отцом, пока того не перевели в другое место.

Прежде чем он нашел отца, Роман случайно встретился в расположении части с майором, заместителем командира по политической части. Высокий, с бритой головой, майор пригласил Романа к себе в кабинет, где стал подробно обо всем расспрашивать.

— Отец ушел на фронт, когда я еще был подростком. Было у меня тогда любимое занятие — лазать по деревьям и таскать из гнезд яйца ворон, сорок, коршунов. Как-то принес молодого коршуна. Дома не оказалось свежего мяса, и, чтобы его накормить, я поймал на огороде двух цыплят и пустил их к нему в клетку. Коршун выпустил свои когти и мгновенно с ними расправился. Об этом отцу рассказал мой младший брат. Отец тогда здорово отстегал меня ремнем. Таким, наверное, он и помнит меня.

Майор рассмеялся. Но когда Роман протянул ему характеристику, справку о ранении, орденскую книжку, майор, наморщив лоб, серьезно посмотрел на него.

— Отец об этом не знает?

— Он еще ни одного письма от нас не получил, не знает даже, живы ли мы.

— Он говорил, что деревню его освободили и что ждет вестей от вас.

— Сестра переслала мне его письма сразу же, как только их получили.

Вскоре в кабинет вошел старшина и доложил майору, что явился по его приказанию.

— Зимин где теперь, на дежурстве?

— Нет, отдыхает.

Майор вместе со старшиной вышел из кабинета и тут же вернулся. За стол больше не садился, расхаживал по кабинету, изредка задавая Роману вопросы: как живет семья, есть ли дом, корова?

Отворилась дверь, в кабинет вошел коренастый пожилой солдат и, приложив руку к шапке, отдал рапорт майору. Роман вскочил со стула, бросился к отцу, обхватил его за плечи и начал целовать. Бывалый солдат растерялся, отступил на несколько шагов и только теперь узнал в этом рослом парне в черной флотской шинели и мичманке своего сына. На глазах у обоих выступили слезы. Отец обнял Романа.

— Сынок мой, как же ты меня нашел?

Майор, накинув шинель, вышел из кабинета, оставив отца и сына наедине. Вернулся он только лишь час спустя.

— Зимин, веди сына в столовую, накорми, а потом пойдете на продпункт. Я приказал старшине выдать вам концентраты, мешок картошки, ну и еще кое-что. Он отвезет вас до шоссе, там остановите попутную машину, и сына довезут до самого дома. А отца твоего, — обратился он к Роману, — мы тоже скоро домой отпустим. Хватит! Он уже и так три войны отвоевал.

Зимины попрощались с майором и вышли из кабинета.

На обратном пути мысли Романа были заняты новыми планами. Прав был Данила Гаврилович, война скоро кончится, люди заживут мирным трудом. Кто сказал, что его учеба закончится техникумом? Можно работать и учиться дальше, чтобы и в образовании не отстать от любимой девушки. Как только приедет, сразу же пойдет к Наде домой, расскажет о поездке к отцу. Теперь, когда отец дал ему денег, он сможет переехать на новую квартиру, сможет чаще приглашать Надю в кино. Смешно сказать, но до сих пор, пока карманы его были почти пустыми, он старался реже встречаться с Надей. А сейчас будет совсем иначе. Близится день 8 Марта, и он постарается, чтобы не ударить как говорится, лицом в грязь перед Надей.

В сумерках Роман приехал домой. Быстро перенес из машины все продукты и только теперь рассмотрел, что дали ему на продпункте. Отложил несколько банок консервов, пачки концентратов, поделил сушеные яблоки.

«А что подумает Надя, — неожиданно заволновался Роман, — когда он все это принесет ей? А ее родители? Ведь они даже не знакомы с ним. Еще, чего доброго, могут подумать, что он хочет задобрить их этими банками да концентратами. Правда, такими продуктами теперь не разбрасываются, но кто знает, как могут расценить незнакомые люди его добрые намерения». Было о чем задуматься.

А Надя извелась совсем в долгом ожидании Романа, ведь уехал, ничего не сказав. Даже в институте, на лекциях, думала о нем. Дома к каждому стуку в дверь чутко прислушивалась. Как прислушивались женщины, мужья которых были на фронте — какую же весть сегодня принесет им почтальон? И когда Роман наконец пришел, Надя встретила его одновременно испуганными и счастливыми глазами.

Роман остановился на пороге и тоже испуганными глазами смотрел на Надю. Она лежала в кровати на высоко взбитой подушке, натянув к самому подбородку одеяло.

— Что с тобой? — спросил он.

— Не знаю, что-то неважно себя чувствую.

— Ничего особенного, — мать вышла из-за ширмы, острым взглядом смерила Романа с ног до головы.

— Познакомься, Роман, это моя мама.

Роман положил сверток на стул, снял мичманку и, наклонив голову, протянул руку:

— Роман.

— Ольга Павловна, — ответила она и предложила снять шинель. — Затосковала что-то моя дочка. Придет из института и сразу же в постель. Я уж подумала, не поссорились ли вы? Надя за это время вся изнервничалась. Сердится на всех, не разговаривает.

— Что вы, ваша Надя добрая, ссориться с ней просто невозможно.

— Мама, ну зачем вы! — с обидой в голосе проговорила Надя. — Почему никуда не хожу, почему лежу? Плохо себя чувствую, вот и лежу.

— Я знал, что Надя больна. Вот кое-что принес, возьмите, Ольга Павловна, — Роман протянул ей сверток.

Женщина усмехнулась и не без юмора заметила:

— А я думала, вы и у нас мину поставили.

— Какую мину? — не понял Роман.

— Да такую же, какой можно все окна в доме повыбивать. Лейтенант нам все рассказал.

Мать положила сверток на стол и вышла.

— Ну, зачем ты принес? — недовольно поморщилась Надя.

Роман пододвинул стул к кровати и сел.

— Наденька, ты даже не догадаешься о том, что произошло у меня.

Она непонимающе смотрела на него, и он, больше не в силах молчать, рассказал ей о встрече с отцом, о том, что теперь сможет перейти на новую квартиру и заплатить за нее вперед.

Надя в действительности не болела, но все эти дни ей хотелось быть наедине с собой. Ей казалось, что Роман колеблется в своих чувствах к ней. Не шла из головы Роза, помощник прокурора. Достаточно было смежить веки, и Надя видела их вдвоем. А что, если она и вправду встретит их в клубе или на улице? Да лучше сквозь землю провалиться.

Она смотрелась, лежа в кровати, в зеркало и находила себя не такой уж привлекательной. Ах, Роман, Роман, зачем так глубоко ранил сердце! Надя решила больше с ним не встречаться. Но разве убежишь от своих чувств? Даже представить себя в обществе с другим парнем не могла. А если Роман вдруг придет к ней, а ее не будет. Так хочется знать, о чем он думает. И какая-то неведомая сила приковывала ее к постели. Она ругала себя за слабоволие, спорила с собой, чувствовала в себе раздвоенность: то видела себя веселой, счастливой, влюбленной, то покинутой, несчастной — искала и не находила выхода.

Роман не знал, что происходит в душе у Нади. Но его непосредственность и правдивость делали свое, и, по мере того как он ей обо всем рассказывал, лицо Нади прояснилось, глаза ее засветились, она счастливо улыбнулась и, глядя на ширму, пальцем поманила Романа ближе к себе. Он наклонился, Надя быстро поцеловала его в щеку и легонько оттолкнула от себя. Роман облегченно вздохнул. Прежнего отчуждения, возникшего между ними, как не бывало. Роман встал со стула и, как у себя дома, прошелся по комнате.

— А где же Вера?

— В институте, к занятиям готовится.

Возле входной двери за фанерной стенкой лежал Надин отец. Когда Роман еще только вошел и поздоровался, оттуда послышалось: «Добрый вечер». Но Роман об отце ничего не спросил. Он подошел к Наде, наклонился и поцеловал ее в теплую шею.

— Не надо, не надо, — Надя заслонила руками лицо. — Отвернись на минутку, я встану.

— Вот и хорошо, — рассмеялся Роман. — Раз-два-три!..

Надя надела платье и подошла к зеркалу. Она осталась довольна собой. На душе было легко, словно хорошенько выспалась после долгой бессонницы.

— Я провожу тебя, — сказала она, надевая пальто.

— Тебе, наверное, нельзя выходить на улицу?

— Можно, теперь все в порядке.

Надя спешила уйти из дому до прихода Веры. Сестра грозилась серьезно поговорить с Романом, сказать ему о том, что он непрошенным ворвался в жизнь ее еще «зеленой» сестры, которая из-за него вся извелась, даже заболела неизвестно чем.

До прихода Романа Надя соглашалась с тем, чтобы сестра поговорила с ним, ибо оправдывала любое средство, лишь бы удержать его. Но сейчас все изменилось.

— Мне кажется, что теперь ты уже никуда так надолго не исчезнешь.

— Если ты меня любишь, то так оно и будет.

— Сколько же я бессонных ночей провела. Казалось бы, веду себя, как обычно, а все, кто ни встретит, спрашивают, что случилось, здорова ли.

Сказав это, Надя поймала себя на мысли, высказанной более опытными девчатами: нельзя ни в коем случае признаваться парню в своих чувствах. А, собственно, почему? Она этого еще окончательно не поняла. Сказать Роману, что он ей безразличен? Нет, так сказать она не может. Роман самолюбив, сразу обидится. Ведь не каждому об этом можно сказать. Это не Сорокин. Тому сколько ни намекай, что не нравится, все равно про свое долдонит.

Конечно, от любви до ненависти всего, как говорят, один шаг. Но ненависть должна явиться в ответ на определенное поведение и поступки. А Роман из тех людей, которых стоит только подтолкнуть, и он, что называется, в мгновение ока может оказаться за тысячу верст.

Наде казалось, что она не обладает той чудодейственной силой, которая бы могла удержать Романа. А он был счастлив, что снова вместе с ней. Иной раз поведение человека диктуется жизненными обстоятельствами. Но еще неизвестно, кому лучше, тому, кто целиком поддается им, или тому, кто таким обстоятельствам не подчиняется. В этом случае человеку трудно предвидеть. И только значительно позже, оглянувшись назад, он назовет все это своей судьбой. Мол, так и должно было случиться…

— Я ходила возле вашего техникума, — призналась Надя. — Думала, что случайно увижу директора.

— А зачем он тебе понадобился? — удивился Роман.

— Мне Данила Гаврилович показался умным и очень добрым человеком.

— Так оно и есть на самом деле, ну и что?

— Я бы поделилась с ним, спросила бы у него, куда это вдруг исчез комсорг и командир батальона.

— И правильно бы сделала, Надюша. Данила Гаврилович объяснил бы тебе, что надолго я исчезнуть не мог, на моей же ответственности оружие и все комсомольские дела, сказал бы, где я, может, даже извинился за меня, за то, что уехал, не предупредив близкого человека. Но сейчас все позади, мы снова вместе и не расстанемся никогда.

Именно это Надя и хотела услышать от него. Дома она расскажет Вере, что они с Романом больше никогда не расстанутся. Ведь сестра все время уверяла ее, что Роман относится к ней несерьезно. А она им докажет обратное. Надя даже улыбнулась про себя.

— Чему ты улыбаешься?

— Мама, наверное, уже рассматривает «мину», которую ты у нас оставил.

— Стоящая «мина» — консервы, концентраты, яблоки сушеные.

— Ого, такую «мину» даже Вера согласится обезвредить.

— На здоровье. Думаю, что и с ней и с родителями твоими мы поладим. А стены в городе мы еще будем взрывать, правда, подальше от жилых домов, чтобы лейтенанта Сорокина не отвлекать от его непосредственных служебных обязанностей, — Роман хитро подмигнул Наде и тут же, посерьезнев, добавил: — Скоро мы все будем только строить, строить, чтобы лучше, красивее было, чем до войны.

Они недолго прогуливались возле школы. Роман торопился домой, ему хотелось как можно скорей переехать на новую квартиру.

Вечером Роман сидел у себя за столом, перелистывал свои конспекты. В комнату вошла Роза, тихо поздоровалась.

— Видела твою девушку в клубе.

— Ну и как?

— Красивая, молодая. А она тебя любит?

— Это у нее надо спросить.

— А ты ее?

— Очень.

— Рома, а что такое любовь?

— Ну, уж кому-кому, а юристу об этом знать просто полагается. Я от вашей науки человек далекий, но думаю, что многие дела, которые вы рассматриваете, так или иначе связаны с любовью. Значит, вам, как никому другому, надо в этом разбираться.

— Чтобы хорошо в этом разбираться, мало знать юриспруденцию, надо самому пережить это чувство. Я, к сожалению, этим похвастаться не могу.

— А разве ты никого не любила?

— Никого. Считала, что все хорошее, молодое, светлое прошло мимо меня. Когда встретила тебя, подумала, что вот, может, и мне наконец повезло, но… снова неудача. Напрасно люди женятся без любви. Моя еще совсем небогатая юридическая практика показывает, что все семейные несчастья происходят именно из-за этого. Кажется, Горький говорил: если обманул тебя друг в самом малом деле, не иди с ним в большую дорогу. Об этом свидетельствуют дела о разводах. В интимных делах вина часто не доказуема. Иной раз слушаешь женщину, которая не желает жить с мужем, потому что он ее, видите ли, ревнует. И хоть видишь из дела, что ревнует он ее не без оснований, прямых улик против нее нет. А юридическая этика не позволяет просто так, без доказательств, оскорбить женщину, ее достоинство. Или вот недавно слушали дело. Вернулся солдат из госпиталя, без ноги, поселился в своем доме. Мать и сестру казнили гитлеровцы. Жил один. Человек хороший, в сапожной мастерской работал. Познакомился с молодой женщиной, лет тридцати. Поженились. Обычно после работы шел домой пешком. А тут словно почувствовал недоброе. Одолжил велосипед и примчался к себе… Его вызвали в прокуратуру и спросили, как это случилось, что он искорежил чужой велосипед и сжег свой дом. Инвалид рассказал, что застал жену с любовником. Не помня себя, выбежал во двор, изломал велосипед и поджег дом. А те выскочили из окна и сбежали. На суде его жена заявила, что все это неправда, что она сама не желает с ним жить. А свидетелей не было. Вот так. Нет, Рома, жениться надо только по взаимной любви. Я видела твою девушку, сразу поняла, что ключика к твоему сердцу мне не подобрать. Я желаю тебе счастья, ты заслужил его.

ІХ

Город оголился и почернел. Холодный снег только кое-где несмело выглядывал из-под ржавых кусков жести, содранных войной с крыш домов, из-под бетонных плит, лежавших на остатках кирпичных стен, из-под печей сгоревших домов. У пернатых в разгаре брачный период. В трубы печей ныряли озабоченные галки, выбирая себе место для гнезда. Взъерошенные вороны вытягивали шеи и громко каркали: «Киры-кирык-крерыр…» Грозно предупреждали соперников и галантно приглашали своих подруг. Только скворцы не проявляли беспокойства и не устраивали поединков. Каждая пара дружно и неутомимо искала жилище для своих будущих птенцов. Иной раз, завидев собрата, потерявшего подругу на долгом пути возвращения к родным местам, бесцеремонно выгоняли его из квартиры. Зачем же одиночке такая жилплощадь. Летай, кормись себе на здоровье.

Батальон, состоявший из личного состава учащихся техникума, остановился возле деревни, километрах в семи от города. Тут весна проявляла себя не так, как в городе, снегу негде было спрятаться. Сердце радовалось необозримым просторам, тем более что весь этот край уже был освобожден от фашистской нечисти и песни жаворонков воспринимались совсем иначе, чем в те черные дни, когда эта земля была под пятой оккупантов. Теперь они были звонче и веселей. Солнце пригревало. Легкий ветерок, напоенный запахами трав и цветов, нес их от заливных лугов Сожа. Там, в пойме реки, над зеленой молодой травой порхали большие белые мотыльки, а кое-где между ними мелькали, словно купаясь в весеннем воздухе, бледно-желтые мотылечки-канареечники.

По обе стороны деревни, в огородах, на поле трудились дети, женщины и старики. Далеко на пригорке неспешно полз трактор, чуть пониже видны были запряженные в плуги несколько пар колхозных коней.

К учащимся подошла одетая в ватник рослая женщина. Она уже успела так загореть, что у нее и нос облупился, и на щеках блестела тонкая розоватая кожица.

Роман подошел к женщине.

— Кто у вас за главного? — спросила она.

— Я — командир батальона.

— О, у вас тут целое войско. А я — бригадир. Где же ваш директор?

— Он идет с преподавателями, они немного отстали.

— Да, за такими орлами и не угнаться. Видно, прав был директор, когда говорил, что осенью вы за неделю весь урожай соберете.

— Уберем, было бы что.

— Как же нам теперь поступить? Дело в том, что у нас в резерве только один слабенький хромой конек. Я вам отвела пять гектаров, где в прошлом году сеяли картофель. Земля мягкая, но боюсь, что конек тот плуг не потянет. Картошку сейчас подвезем, навоза, правда, нет. Директор ваш сказал, что среди вас есть бывшие воины, и поэтому я выделила самый лучший в нашей бригаде участок. Меня колхозники за это чуть живьем не съели. Что ж поделаешь — надо и вас поддержать. Осенью будете свою картошку есть.

— Товарищ бригадир, — обратился Роман к женщине. — Я позавчера был возле самой передовой, там много беженцев, лошадей никаких нет, а люди сеют.

— Как же они сеют?

— Шестеро женщин в плуг и…

— Это в прифронтовых деревнях, а наша местность уже далековата от фронта. Я этого своим женщинам не позволю, да и сама не хочу впрягаться. Там, наверное, еще МТС нет, а у нас есть, и трактор дали.

— Дайте нам пару плужков.

— Плужки у нас есть, тягловой силы не хватает.

— А у нас она лишняя.

— Надо ведь еще и пахать уметь.

— Ну, крестьянскому сыну это не в новинку. Дайте картошки, плугов, сколько можете. А лошаденку отдайте какой-нибудь многодетной солдатке, пусть приусадебный участок засевает.

— Молодец ты, парень. Надо тебе девчонку хорошую посватать.

— Насчет девчонок не беспокойтесь. У меня есть.

— У него есть… Городская, видно, больно нежная, к работе не привычная. А у нас девки как на подбор, ядреные, здоровые. Если полюбишь, во баба будет, — рассмеялась бригадирша. — Пойдем.

— А мне жену в плуг не запрягать. Хватит, что мать таскает, — уже на ходу сказал Роман.

— Да я пошутила, девушку выбирать дело ваше.

Директор с преподавателями уже были на месте, когда учащиеся принесли плуги, подвезли картофель. К валькам быстро прицепили постромки и пахари готовы к работе. Первую борозду взялся проложить Роман, в его плуг впряглось восемь парней.

— Постойте, постойте, как это — пахать будете на себе? — растерянно проговорил Данила Гаврилович и оглядел поле.

Он еще не вошел в курс дела. У него даже мелькнула мысль, что его могут вызвать в райком и спросить, по какому праву он использует учащихся таким образом, а то еще, чего доброго, фельетон в газете появится, где директора распишут за такое открытие.

— Я не разрешаю, не разрешаю. Зимин, ты это придумал?

— К сожалению не я, Данила Гаврилович. У нас, в Белоруссии, это уже до меня придумали. Если вы проедете в сторону фронта, то увидите одну и ту же картину: пашут инвалиды и старики, а в плуги впрягаются женщины, только белые косынки мелькают. Пахать тоже надо уметь.

— Говоришь, одни женщины по всей Белоруссии, — остывал, но все еще никак не мог успокоиться директор. — Честное слово, сколько прожил, но такого не видел, чтобы женщины плуги таскали.

— А что поделаешь? Не пустовать же земле. Орудия на прицепе у машин, а бывает, если нужно — солдаты на себе волокут.

— Но ведь не женщины, — опустил плечи Данила Гаврилович.

— И мы не женщины, а вчерашние и завтрашние солдаты. Наши люди на все пойдут ради обновления земли.

Данила Гаврилович вспомнил, как в райкоме партии он рассказывал о своем комсорге, который произвел взрыв, чтобы как можно скорее заготовить кирпич, за что и попал под арест. Там смеялись, говорили, что арестовывать его милиция не имела права. Наверное, и за пахоту не будут упрекать. Данила Гаврилович улыбнулся.

— Давайте, — махнул он рукой.

Женщины-преподаватели подвязали фартуки, наполнили их картошкой и пошли по бороздам.

Но еще не скоро на свежую пахоту прилетели грачи, чтобы походить за плугом и повыбирать жирные личинки майских жуков. Обычно эти птицы издалека видят на поле трактор или лошадей. А такая пахота для них была не привычна, и они прилетели только тогда, когда перед ними расстилалась большая площадь вспаханной земли. И то сперва садились и наблюдали за людьми издали, и только потом, попривыкнув, подлетали к свежепроложенной борозде.

За два дня учащиеся посадили картошку на своем участке и вернулись домой, где сразу же приступили к строительству нового здания техникума. Всеми работами здесь руководил единственный прораб — сухонький старичок, великолепно разбиравшийся в строительных чертежах. Была у него одна слабинка — он панически боялся мин и снарядов, которые, по его мнению, могли остаться незамеченными в земле. Стоило только кому-нибудь из ребят во время рытья траншеи под фундамент звякнуть лопатой о какой-либо твердый предмет, как прораб, с необычным для него проворством, отскакивал далеко в сторону и бросался на землю.

Однажды прораб рассказал Роману о своей жизни. Старик долгое время находился в фашистском застенке. Его часто гоняли на дороги обезвреживать мины, заложенные партизанами. Достаточно было только дотронуться до мины, поставленной на боевой взвод, как она мгновенно взрывалась. Вот эту смертельно опасную работу фашисты и заставляли делать наших людей, которых они называли смертниками. Однажды немцы погнали старика на железную дорогу, показали место, где была заложена мина, а сами отошли далеко в сторону. Старик сломал одну из березок, которые были высажены вдоль железнодорожного полотна, чтобы ею сперва подковырнуть мину. Это увидели гитлеровцы и за то, что он посмел сломать деревце из обсадки, этой же березкой избили его до полусмерти. Когда же старик разгреб руками землю, то увидел, что это крот поднял кучу песка. Он признался Роману, что с тех пор у него появилась боязнь — если где увидит кучку земли или услышит, как ломик звякнул о что-либо железное, его тут же словно электрическим током бьет по голове.

После этого доверительного разговора Роман стал к нему относиться с особым уважением и категорически запрещал учащимся насмехаться над старым человеком.

Каждый день после занятий учащиеся шли на строительство техникума. Стены его росли. Роман теперь получал дополнительную карточку как строитель.

На этот раз, придя с работы, не стал, как обычно, готовить себе ужин, а начал собираться в гости. Романа пригласил на день рождения его лучший друг Федор. Он сказал Роману, что и вовсе забыл об этом дне, а вот жена не забыла и напомнила ему его же рассказ о том, что мать родила его в этот день в маленькой деревушке по дороге в город.

Роман задумался, какой же подарок отнести другу. Консервы — это ему не в новинку. Вот если б он был не женат, консервы бы пришлись как нельзя кстати. Цветы? Он ведь не женщина. Что же ему подарить. И решил Роман посвятить другу стихи.

Час спустя стихотворение было готово. Роман вырвал из тетради две странички, аккуратно переписал стихотворение, положил в карман и отправился к Федору домой.

Тридцатилетняя жена Федора Марина знала, что Роман был против их женитьбы, однако, несмотря на это, она продиктовала мужу, кого пригласить. И, как признался Федор, на первом плане стоял Роман. Ему было странно услышать об этом, потому что при встречах с нею, когда он получал стипендию или по каким-либо делам забегал в бухгалтерию, она к нему относилась с подчеркнутым высокомерием. Ему трудно было себе представить, с какой же целью она решила при гласить его.

Когда Роман вошел, стол, что называется, ломился от изобилия закусок. Бросилось в глаза, что из учащихся техникума были приглашены только те, кто был женат на продавцах магазинов, поварах. Были еще две девушки. Марина предложила Роману познакомиться с женами друзей Федора и девушками.

— А с вами мы знакомы, — сказал Роман, подходя к высокой черноволосой девушке.

— Не совсем. Меня зовут Лиля, а вас?

— Роман. Извините, но мне показалось, что вы помните меня по вечеру в пединституте. Это иногда со мной случается.

— А что вы думаете о женской красоте?

— Мне девушка может понравиться, а кому-нибудь другому — нет.

— О, тогда вы ничего в этом не понимаете…

Роман понял, на что намекает девушка. Она в пединституте считается эталоном красоты, а Роману нравится первокурсница Надя. Лиля и дала ему понять, что его понимание красоты идет в разрез с мнением остальных. Вторая девушка Рая работала продавцом магазина. Ей приходилось видеть Романа, она и попросила Лилю познакомить ее с ним. Теперь Рая стояла молча в стороне и прислушивалась к разговору Романа с Лилей. А Лиля наступала снова.

— Вас чуть ли не все девушки в городе знают, но это только пока.

— Почему же? — улыбнулся Роман.

— Как только все вернутся с войны, ваши акции упадут.

— Я спросил, почему именно меня знают?

— А как же? Когда все ваши студенты идут строем, вы идете сбоку и командуете. Командира девушки всегда первым замечают. А остальных попробуй там в строю разобрать. Вот наши девушки приходят и рассказывают, что видели, как маршируют речники, а командир у них… И я уже знаю, кого они имеют в виду.

— А вот я этого не знал.

— Вы с нашей студенткой дружите?

— А что?

— Она, наверное, боится вас приглашать в наш институт?

— Это я боюсь пускать ее на ваши вечера.

— Да, за ней там приударяют.

У Романа екнуло сердце, но он со спокойным видом спросил:

— Почему же не за вами?

— Мне они не нравятся.

— Ну что ж, такой девушке, как вы, бояться нечего. Для вас всегда парень найдется.

— Вы даже не понимаете, что такие суждения меня только обижают и злят. Где бы и с кем бы ни встретилась, каждый думает, что у меня парней хоть отбавляй. А ведь по-настоящему меня еще никто не любил.

Хозяева пригласили за стол. Лиля села рядом с Романом, а Рая села с противоположной стороны. Роман наклонился к Лиле и прошептал:

— Вас боятся любить. Те, кто не побоится, еще на войне.

— Вы тоже боитесь?

— Нет, ведь я уже воевал.

— Товарищи, — поднялась хозяйка. — Поднимем чарки.

— За именинника! За именинника!.. — зашумели голоса.

— Уважаемые товарищи, по случаю дня рождения моего лучшего друга Федора я посвятил ему стихотворение. Извините, если в нем что-то не так, я не поэт.

Родился сын в двадцать шестом,

Не в городе столичном,

А в малом домике чужом

Под шестоком кирпичным…

Когда Роман кончил читать, все зааплодировали, кто-то даже крикнул «ура!». Марине не очень понравилась первая строчка. Роман точно назвал год рождения Федора. Она обычно избегает говорить на эту тему. А Федору стихотворение понравилось. Он встал и сказал:

— Я уже сомневаюсь, что Роман мой друг, он, скорее, мой крестный отец. Вы об этом не знаете, а в стихотворении переданы почти все обстоятельства моего рождения. Так по крайней мере мне мать рассказывала. Спасибо, Роман, спасибо.

— Я это стихотворение перепишу. Вы наблюдательный человек, хорошо пишете. Посвятите и мне стихи, — сказала Лиля.

— Для этого необходимо, чтобы вы мне что-нибудь интересное из своей жизни рассказали.

— А у меня ничего интересного не было. Я еще никого не любила. А вот вы мне понравились.

— Я заметил, что когда человек выпьет, он довольно часто признается своему соседу по столу, что тот ему нравится. Нравиться одно, а любить — совсем другое.

— Я этой разницы не улавливаю. С вами приятно быть вместе.

— Говорят, что любить лучше, чем быть любимым.

— Это правда, в меня многие влюблялись, а мне только смешно было.

— Вот я и не хочу, чтобы вы и надо мной смеялись. Вы, Лилечка, сердцеедка, вам бы только добиться чьей-то любви, а потом этот человек вам не интересен. А то, что приносите ему душевную боль, вам уже безразлично.

— Откуда это все вам известно, с вами такое случалось?

— Нет, но думаю, что подобное может и со мной случиться, если, конечно, встречусь с такой девушкой.

— Гм, с вами такое не случится.

— Не отчаивайтесь, скоро вернутся с войны орлы.

— Они будут для других, к моему берегу орлы почему-то не долетают.

— Потому что на вашем берегу небезопасно и орлу садиться.

— Вот именно — орел, как вы говорите, боится, а какому-нибудь общипанному петуху хоть бы хны.

— И я думаю, лучше мне вас бояться и парить орлом, чем уподобиться общипанному петуху, — усмехнулся Роман.

— Вы не этого боитесь, вы в Надю влюблены. Счастливая…

— Вот вы и себе противоречите. Я влюблен, а она счастливая. Только что сами сказали, что такого «счастья» у вас было предостаточно.

— Ничего вы не знаете или не хотите знать… Мы с Мариной ездили вместе в Брянск, я к родителям, она — к сестре. Я узнала, что она в речном техникуме работает. Марина сказала, что вы друг ее мужа. И я даже призналась ей… Это вы сердцеед.

Роман усмехнулся, с грустью подумал, что была бы сейчас с ним Надя, совсем бы иначе чувствовал себя здесь. А так сидит рядом с красивой девушкой и ведет с ней перестрелку холостыми патронами. Ему интересно наблюдать за своими товарищами — Ваней, Петей, Леней и их женами. Ваня внимателен к своей избраннице, наверное, любит ее. Пете жена не разрешает пить, и он сидит скучный и безразличный. А разогретый вином Леня то поглядывает масляными глазками на Лилю, то, прячась за плечами своей толстой поварихи, пытается дотянуться рукой до Раи, а та потихоньку отодвигается со стулом от его жены. Жена Лени флегматична, ест много и с аппетитом и ничего этого не замечает. Лишь один раз упрекнула Раю:

— Чего ты так далеко от меня отъехала?

Рая промолчала и слегка покраснела. Марина и не предполагала, что Лиля может прийти на день рождения ее мужа, и пригласила Раю, чтобы познакомить ее с Романом. Рая девушка скромная, симпатичная. Главное ее достоинство с точки зрения Марины — это дом, в котором она живет вместе с матерью. Казалось, Марина только тем и занимается, что находит таких невест и сводит их с учащимися техникума. Ей не нравилось, что на эту красотку Лилю заглядывается и ее Федор и, как ей казалось, даже завидует Роману. А Лилю между тем просто распирало от самолюбия. Как же так? У нее такой отец, его всю войну даже на фронт не отпускали, посылали на освобожденную территорию восстанавливать хозяйство. А этот парень, который ей так нравится, относится к ней с какой-то насмешкой. Вот освободят Белоруссию — отца направят сюда, и Роман тогда узнает, кто такая Лиля Козырева.

— И чем вам только Надя нравится? Вечно ей холодно, всегда дрожит, брр-р, даже противно, — проговорила она с пренебрежением.

— Со мной ей не бывает холодно, — резко ответил Роман.

— Вы обиделись за вашу девушку?

— Да. Говорить плохо о девушке, которую я люблю, значит обижать и меня.

— А я и хочу вас обидеть!

— Для вас, возможно, это и привычно. Но, простите, любая ваша колючая булавка будет для меня не более, чем комариный укус. Но не будем об этом, тем более за праздничным столом. Кстати, где вы живете? — после минутной паузы спросил Роман.

— Думаю, что проводить знакомую девушку домой — элементарно для культурного человека и спрашивать об этом не обязательно. А живу я почти рядом с вами, так что вас это не затруднит.

— Это вы напрасно насчет элементарной культуры. С человеком, который мне по душе, я готов хоть на край света идти. Человек по природе своей самое организованное и разумное существо. Надо только не обманывать себя и других и вести себя, как подсказывает тебе совесть, именно так будет хорошо для себя и для других.

— Вы считаете меня некультурной, поэтому я вам не нравлюсь? — как бы очнувшись, спросила Лиля.

— Вы и красивая и культурная…

— Так в чем же дело?

Роман рассмеялся:

— Вы хотите, чтобы я признался вам в любви? Ведь так? Но поймите, я люблю Надю и только ее, хоть она, как вы говорите, и холода боится, и дрожит всегда…

Лиля отвернулась, густо покраснела.

Столы вынесли в кухню. Петя взял баян, провел пальцами по клавишам. Роман сказал Федору, что у него побаливает голова и ему, пожалуй, лучше пойти домой.

— Ты за весь вечер и двух рюмок не выпил, только и делал, что говорил. Жаль, что я далеко от тебя сидел. В наше время, браток, надо уметь пользоваться моментом.

Лиля подтвердила, что голова у Романа болит именно по этой причине. Федор, взяв Лилю и Романа под руки, повел их в кухню, где налил всем по рюмке вина.

— Сейчас в голове посветлеет, и от боли не останется и следа.

— Ты, я смотрю, что-то частенько стал прикладываться, — заметил Роман.

— Что ты, что ты, надо мной знаешь какой контроль? Почти каждый вечер с Мариной по чарочке опрокидываем, — рассмеялся, довольный своей шуткой, Федор.

— И правда, в голове посветлело, даже Лиля красивей стала.

— Тогда выпей еще, — засмеялась она.

— Боюсь.

— Боишься, что покажусь тебе очень красивой? Так ведь я такая и есть.

— Лилечка, повторяю, я люблю только Надю.

— Не серди меня, я ведь красивей ее. Федор, подтверди.

— Я бы на месте Романа любил бы вас двоих.

— Может, и троих? — улыбнулся Роман.

— И троих.

— Вижу, в головах у вас действительно посветлело. Сколько в нашем техникуме парней! А поженились — единицы. А ведь каждый мечтает встретить хорошую девушку, чтобы по сердцу была. Многие из них не ходят на вечера, потому что не в чем, даже ботинок нет, а если и есть, то такие, которые, как говорится, каши просят. Ну, как же в таких штиблетах к Лиле подступиться.

— Такому, как ты, я бы сама купила.

— Если б у меня и не было, от девушки такой бы подарок не принял. Это до революции за приданое в жены брали, а потом то приданое мужу боком выходило. Мне родители рассказывали про тогдашнюю жизнь.

— Значит, по-твоему, башмаков нет и любви не надо, — заметила Лиля.

— Все это временное явление. Ты уж меня, пожалуйста, люби в тех ботинках, какие есть, и не предлагай лучших. Думаю, что парни, которые приданое получают, жизнь себе изрядно портят. Не вечно же война будет. Победа наша не за горами, и тогда все будет по-иному…

— Потому ты и влюбился в Надю, что у нее ничего нет, — скривилась Лиля.

— У нее есть все, для меня она самая богатая.

— Да, Федор, в голове у него все равно не посветлело. Пойдем потанцуем, а он пусть вздыхает по своей Наде.

Лиля с Федором закружились в танце.

Роман уже во второй раз пригласил танцевать Раю. Когда танец кончился, он остался возле нее. Лиле это было неприятно, но тем не менее она сама подошла к нему.

— Ты даже и потанцевать со мной не решаешься? — прищурила она свои черные глаза.

— Что ты, Лиля. Давайте лучше все вместе споем что-нибудь.

— А какая песня тебе больше нравится?

— Смотря где и когда. В строю — «Священная война». А дома, само собой разумеется, — «Студенточка». Петя, сыграй «Студенточку».

Петя широко растянул меха баяна, и все запели: «Студенточка, заря вечерняя, под липою я ожидал тебя…»

У Лили голоса не было, она просто кричала. Когда кончили петь, Роман громко рассмеялся.

— Ну, друзья мои, если б моя бабушка услышала, как мы поем, то сказала бы, что это не иначе волки за горой жеребенка задрали.

Лиля, облизывая губы, смотрела по сторонам, словно искала, кто же это так плохо пел. Правду говорят, что люди без музыкального слуха не чувствуют этого. Роман, щадя самолюбие Лили, не сказал ей об этом.

В последние месяцы фашистские самолеты не делали налетов на город. Скорее всего, они не могли прорваться сюда, потому что на западе от города стоял мощный зенитный заслон, оттуда часто слышалась скорострельная пальба зенитных установок. Маскировка по-прежнему сохранялась. Ночью ни в одном окошке даже светлой щелочки не было видно.

От Федора Роман с Лилей возвращались вместе.

— Ты в этом доме живешь? — спросил Роман, когда Лиля остановилась возле палисадника. Во дворе залаяла собака.

— Да, здесь, снимаю двадцатиметровую комнату — многозначительно ответила Лиля.

— Не многовато ли для одной?

— Иной раз бывает скучно.

— Это понятно. Одному в большой комнате всегда чего-то не хватает. А вот когда живешь в маленькой комнатушке, свыкаешься с тем, что тебя ограничивают стены, и тебе никто не нужен. А если и хочешь кого-либо увидеть или услышать, то только мысленно, в душе.

— Ты и такому положению нашел объяснение. Зачем же мысленно или в душе? Быть рядом — совсем иное дело.

— Многие еще студенты не имеют жилья. Я сам сколько месяцев жил там, где и учился. Сперва приспосабливался на скамейках, а потом научился спать где-нибудь в углу, на полу, завернувшись в шинель. Взяла бы себе двух-трех девчонок, веселей бы было.

— Зачем они мне? В своей комнате что захочу, то и делаю, сама себе хозяйка.

— И парни приходят?

— Еще никто этого порога не переступал.

— Не разрешаешь?

— Нет таких, чтобы пригласить.

— Хорошо, я тебя познакомлю с парнем.

— Я таких знакомств не признаю. Сама должна увидеть, а уж потом…

— При случае покажу, — сказал на прощание Роман.

Не успела Лиля открыть калитку, как мимо нее прошмыгнула небольшая собачонка, зарычала и впилась зубами в ногу Романа.

Лиля закричала, и собака бросилась обратно во двор. Роман нагнулся, поднял штанину, по ноге сочилась струйка крови.

— Ай-яй-яй, — запричитала Лиля, — это все из-за меня. Я убью ее. Тебе больно?

— Да не очень, жаль только, что брюки порвала. Хорошо еще, что не с наружной стороны, заштопать можно и видно не будет.

Роман достал носовой платок и вытер кровь.

— Пойдем ко мне, я перевяжу. У меня йод и есть.

— Хочешь, чтобы твоя собака совсем меня искусала?

— Я сейчас привяжу ее. — Лиля пошла во двор, было слышно, как заскулила собака.

Роман вошел вслед за Лилей в дом. Она включила свет, достала из шкафа вату, марлю, йод. На ноге, ниже икры, были видны две ранки. Лиля промокнув ватой кровь, смазала йодом и довольно ловко перевязала ногу. Роман разогнулся, вздохнул, оглядел девичью комнату. Над кроватью были прикреплены к стене репродукции немецких рождественских открыток, которые обычно продавались на базаре спекулянтами-ловкачами, любителями легкого заработка. Амурчики, купидончики, пасхальные изречения. Слащавая мещанская дребедень…

— Красиво, правда? — спросила у Романа Лиля.

— Что ж, о вкусах, говорят, не спорят, — уклончиво ответил он. — Спасибо тебе за помощь, пойду, пожалуй, что-то нога побаливает.

— Это я виновата, извини, не заметила, когда она выскочила.

— Когда во дворе такая злая собака, нет ничего странного, что к тебе никто не заходит.

Он слышал, как звякнула за ним защелка на дверях. Стараясь не шуметь, прошел по двору, собаки нигде не было видно. Так же тихо вошел и в свою комнату.

X

Отошла пора желтых сережек на ивах, трескались и разлетались по ветру длинные сережки орешника, надломились ворсистые трубочки-ножки светло-синих звоночков сон-травы, отцвели подснежники, опали белые лепестки курослепа.

Отхлопали крыльями, пикируя над лугом, бекасы, не показывает теперь своего места кулик-веретенник, который раскрывал в воздухе свой длинный клюв и, наводя тоску, кричал: «Это-о, это-о, это-о…», оттрепетали нахохленными разноцветными воротничками на токовищах турухтанчики, оттоковали тетерева. Деревья уже выбросили полный лист, даже старые дубы и те стояли во всей своей красе. Птицы сели на гнезда, а у некоторых уже появилось крикливое потомство.

Было воскресенье. Роман, в тельняшке с закатанными рукавами, сидел в лодке и загребал против течения, чтобы высадиться на противоположном берегу Сожа поближе к лесу. На носу лодки сидела Надя. Подставив локти на колени и подперев руками подбородок, не отрываясь смотрела на Романа…

В институте уже назавтра стало известно, что Надиного парня искусала Лилина собака. И среди студенток попадаются сплетницы. Этих не корми, дай только повод поговорить. Они и рассказали Наде, что Роман ночью пытался проникнуть к Лиле, но во дворе на него набросилась собака. Вот какие нынче парни пошли, верь им после этого. И немудрено, что девушка, лишенная даже самой скромной фантазии, узнав из чужих уст о неверности своего любимого, начинает бог знает что думать о нем. Вот уже который день Надя в воображении своем видит Романа у Лили с забинтованной ногой. Не знает она адреса Романа, но ни за что не спросит у Лили, где же он теперь. Гордо проходила мимо нее в коридоре института, а на душе — хоть плачь. В техникум зайти стеснялась. В субботу свидание с Романом. И если нога у него действительно искусана, других неопровержимых доказательств его неверности ей и не надо. И как ей ни больно, у нее хватит мужества больше не встречаться с ним. А ведь говорил о совести, где же она у него? Может, и директора своего ввел в заблуждение? А она, дуреха, сразу всему поверила. Он, видите ли, в президиум из-за нее не пошел. Как же! Думал, как-нибудь обойдется, и будет встречаться с обеими. Хотя нет, а как же на это смотрит Лиля? Ладно, допустим, она, Надя, не знала об их связи, но Лиле ведь известно все. Что же Роман ей, Наде, скажет в субботу? Как будет изворачиваться?

Роман был в приподнятом настроении: его мать с семьей уже выехали домой. В том лесу, где он партизанил, солдаты поймали немецкого генерала, командовавшего армией, которая вела бои против армии Романенко. Наши войска добивают в «котле» под Бобруйском гитлеровских вояк. Роман сожалел, что его там нет. Отпраздновал бы победу не в тылу, а вместе с атакующими воинами. Своими мыслями он делился с Надей, а она слушала и думала о том, что завтра он также радостно и вдохновенно об этом же будет рассказывать и Лиле.

Перед сегодняшней прогулкой они шли по аллее парка, и Надя уже хотела напомнить ему о ночном свидании с Лилей, но им встретился Сорокин, который подчеркнуто поздоровался только с ней. И она промолчала, потому что Роман мог тут же перевести разговор, причем, мол, здесь Лиля, ты лучше про Сорокина расскажи. Надя даже почувствовала себя виноватой за то, что Сорокин в свое время так подло обошелся с Романом. От него, недалекого и мстительного, еще можно ждать новых неприятностей.

— Такие приятные новости, а ты, Наденька, почему-то грустишь, — с легким недоумением проговорил Роман.

— Все гляжу на тебя и никак не пойму, чего это ты так хромаешь, будто сам побывал в том бобруйском «котле», — натянуто усмехнулась Надя.

— Я тебе все об этом расскажу.

Только теперь Надя решила признаться Роману, что знает о его встрече с Лилей. Роман, человек легкоранимый, воспринял это чуть ли не как катастрофу. В голове зашумело, показалось, что деревья в парке закружились в каком-то диком танце. Что же подумала о нем Надя? Он-то знает, что не виноват перед ней. А ведь она, бедняжка, наверное, столько из-за него пережила. Они сидели на обрывистом берегу Сожа. Внизу под ветерком раскачивались, клонились друг к дружке березки. Та, что поменьше, прятала свою верхушку в ветвях большой, и казалось, что это девушка припала к большому сильному парню. Она то отстранялась от него, о чем-то шептала, то снова приникала к его широкой груди.

— Милая, неужели ты могла так нехорошо обо мне подумать?

— А что бы ты подумал на моем месте?

— Но ведь я тебе во всем верю.

— А я еще только хочу верить тебе.

Надя видела, чувствовала, что он не притворяется, что у него действительно тяжело на душе, хоть выверни ее наизнанку и покажи.

— Чего я только не передумала за эти дни. А когда встречалась с Лилей, то не знала, куда и девать себя. А она, как только увидит, встрепенется, обожжет своими черными цыганскими глазами и пройдет мимо.

— Ты меня, наверное, уже и разлюбила…

— Неправда. Только вот думаю, неужели у нас всегда такая трудная любовь будет? Никакого душевного спокойствия. Иной раз и конспекты почитать хочется, даже песню спеть, а как вспомнишь, что в институт надо идти, оторопь берет — вдруг опять что-нибудь о тебе расскажут. Вот слушаю тебя — верю. А стоит остаться одной, и сразу разные мысли в голову лезут. Я с ними спорю, стараюсь доказать, тебе хочется задать множество вопросов, упрекнуть, а теперь вот вроде успокоилась. Ну, Лилька эта, известная штучка. Ведь никто ее к Федору на день рождения не приглашал, сама прикатила. Меня бы одну, да еще без приглашения, ни за какие коврижки не заманили бы. Я уже догадалась, что успехом она там не пользовалась, иначе бы всем растрезвонила, чтобы ударить по мне. Но слушок о том, что ты ее проводил домой и там на тебя собака набросилась, до меня тоже дошел. А тут еще Вера, ведь они вместе учатся. Я ей о тебе стараюсь не рассказывать. А она, как только что-нибудь о тебе услышит, сразу же: «Вот видишь, вот видишь, какой он». Все допытывалась, целуемся ли мы. Ей только скажи, тут же матери расскажет.

Роман предложил зайти на летнюю танцплощадку. Раньше она действовала только днем, теперь наконец маскировку сняли, хотя лампочки светили еще очень слабо — не хватало напряжения.

Танцы вскоре кончились, и Роман с Надей пошли домой. Они шли быстрее обычного, не задержались и возле ее дома. Роман пошел к себе, за ночь ему еще надо собраться с мыслями, о многом подумать.

Придя домой, лег в постель, но сон не шел, все вспоминался этот день.

Надя сидит в лодке, смотрит на его крепкие руки, заглядывает в глаза. Ей хочется знать не только то, о чем он ей говорит, но и его мысли. У Романа чудесное настроение, главное, что он обо всем рассказал Наде, ничего не утаил, и ему не о чем беспокоиться. Он оказался на высоте, не уронил себя, сохранил верность своей счастливой любви, встретившейся ему на жизненном пути.

Роман останавливал лодку: то у крутого берега, где они с Надей любовались высокой зеленой травой, которую в глубине наклоняла и беспрерывно раскачивала рыжеватая вода, то на отмели, где наблюдали за стройными, черными зуйками, что поблескивали белым подхвостьем, перелетали и перебирали ножками по желтому песку. Тихо подплыли к скопе, которая сидела на торчащем рожне возле берега и, притаившись, караулила рыбу.

— Роман, это не коршун? — спросила Надя.

— Нет. Правда, тоже хищник, но не опасный. Такой, как я, — улыбнулся Роман.

— Не опасный, а за рыбой охотится.

— Это редкая птица, но большого вреда от нее нет.

— Как и от тебя? Ну, сцапает одну рыбешку этот хищник. Подумаешь, велика потеря, в такой большой реке никто этого и не заметит. Рыбы ведь много? — Надя с хитринкой в глазах поглядывала на Романа. — Давай здесь выйдем, смотри, какой красивый луг, лес близко.

Нос лодки уткнулся в берег. Надя прыгнула, но неудачно — замочила одну из своих белых прорезиненных тапочек, которые она, идя на свидание, начистила зубным порошком. Она недовольно сморщилась и запрыгала на одной ноге на траве. Прибрежный ветерок поиграл ее ситцевым, в желтый горошек, платьем, обнажил ноги выше колен. Надя, застеснявшись Романа, прижала платье к ногам. А Роман, опустив глаза, невольно подумал, что Лиля, пожалуй, так бы не поступила. Любуйся, мол, таких ножек ни у кого не увидишь. «Привязалась же!» — мысленно одернул он себя. Подтянул лодку к берегу, положил на траву сверток, китель. Здесь, на луговом просторе, он словно ощутил за спиной крылья. Сбросив ботинки, побежал вслед за Надей. Неожиданно они оказались возле заполненного водой, заросшего лилиями и камышом оврага. Где-то поблизости что-то залопотало. Надя перепугалась и отскочила в сторону, а Роман присел и, присмотревшись, поманил ее рукой.

— Это утка с утятами. Видишь, она хлопает крыльями, словно ее подстрелили, поплыла на середину, а утята юркнули в воду. Они пока не будут выплывать на поверхность, только высунут головки над водой, чтобы дышать, и просидят в воде до тех пор, пока мать не подаст знак, что опасность миновала. Вон шевельнулся листочек лилии, а за ним головка торчит. Утенок видит нас и воспринимает не иначе, как хищников, ибо понимает, что мать не подняла бы тревогу, если бы сюда пришли даже лошадь или корова.

— А ты хищник и есть, — внимательно следя за утенком, сказала Надя, — держишь меня мертвой хваткой.

— Я тоже ощущаю себя жертвой хищницы, — ответил Роман. — Стоит лишь тебе сказать, что не любишь — и меня нет в живых, потому что легче пулю себе пустить в лоб, чем расстаться с тобой.

— С тех пор как встретилась с тобой, не устаю анализировать себя. Всегда думала, каким он будет, суженый мой, но никогда не задумывалась, а какой рядом с ним буду сама.

Роман поднял Надю на руки, закружил ее и понес обратно к берегу реки.

— Опусти, опусти, ведь тебе тяжело.

— Во время блокады мы вдвоем по болоту станковый пулемет носили. Ты в сравнении с ним — мотылек.

— Опусти, а то за руку укушу.

— Кусай, моя красивая хищница, ногу искусали, можно заодно и руку.

— Ну, пожалуйста, мой добрый хищник, ведь тебе действительно тяжело.

Роман опустил ее на пригорке. Она молча погладила его по щеке.

— Посмотри, какая красота вокруг!

Недалеко от речки, обрамляя луг на горизонте, молчаливо стоял лес. Он словно любовался залитым солнцем травяным простором, далекой мельницей, возвышавшейся за лугом, и будто ждал, когда та взмахнет крыльями, чтобы и самому запеть свою извечную песню.

Роман разостлал на траве свой китель, лег.

— Что же ты стоишь, приляг рядом.

— Роман, разве так можно? — Надя присела на разостланный китель.

— А еще говорила, была бы возможность, обязательно ушла бы в партизаны. Там, знаешь, по-всякому приходилось. Случалось, и спали все вместе.

— А что — там не было отдельных ко-о… — Надя хотела сказать «комнат», но запнулась.

Роман рассмеялся.

— Ох, и рассмешила же ты меня. Это еще хорошо, когда в землянке, а то ведь на земле под открытым небом в любую погоду спать приходилось. Нет, нет, ты ничего такого не подумай, тогда не девушку — винтовку к себе прижимали. Я немного утрирую, но любовь, конечно, тоже была. Помнишь, я тебе о друге своем погибшем, о Мише, рассказывал. В то время и я встретил девушку, очень мне хотелось ее поцеловать, но…

Роман задумчиво посмотрел вдаль. Надя придвинулась к нему, положила голову на плечо.

— Расскажи, Роман…

— …Стояло лето сорок второго года. Наша диверсионная группа приехала в приднепровскую деревушку Картон. Всего семь хатенок, а вокруг разросся старый бор. Здесь мы и остановились на отдых. Был тогда с нами баянист, которого ребята прозвали «Пленным». То ли потому, что он из немецкого плена бежал, то ли из-за того, что наши разведчики увезли его в отряд от женщины, у которой он жил. Приехали мы, значит, в этот Картон, остановились посреди улицы, и баянист растянул меха. Играл он мастерски. Со всех сторон начали сбегаться детишки, собрались старики, женщины. И вот среди них я сразу же приметил одну девушку. Нездешняя, подумал я, как она могла очутиться в этой глухой деревеньке? Одета девушка была по-городскому. Темно-синее шерстяное платье, из накладного кармашка выглядывал уголок белого платочка. На ногах туфли на высоких каблуках. Подошел я к ней, а о чем говорить — не знаю. Постоял, постоял, да и вытянул из кармашка платочек.

— Возьмите, — говорит девушка и отступила в сторону.

А мне так хотелось заговорить с ней.

— Нет, нет, мне не нужен ваш платочек.

— Я дарю его вам, а от подарка нельзя отказываться. — Она подержала платочек в руках, словно расставаясь с ним, и положила его мне в карман гимнастерки. — Это вам на память от меня.

— Спасибо, буду помнить.

Когда стали расходиться по хатам, мы с баянистом оказались в той, где жила эта девушка. Звали ее Леной. Она попросила баян и стала наигрывать какую-то незнакомую мне мелодию. Играла она неплохо. Родилась и выросла Лена в Минске. Училась в музыкальной школе. Когда началась война, вместе с отцом и матерью эвакуировалась на восток. На одной из станций поезд разбомбили фашистские самолеты. Мать погибла, отец пошел дальше на восток, оставив Лену в Картоне. Тогда я и подумал, а что, если увезти Лену к матери, пусть поживет у нее до конца войны, ведь никого из родни у нее не осталось. Вот только съезжу к матери, расскажу ей о Лене. Мама у меня человек душевный, она поймет. Мы проговорили с Леной до утра, она согласилась переехать к нам в деревню.

Прошло две недели, я побывал у матери и обо всем договорился. Как-то в лесу мы выплавляли тол из снарядов. Мне не терпелось поскорее сообщить Лене, что мать согласна и примет ее, как родную. Сев на коня, я помчался в Картон, договорившись с ребятами, что вечером они приедут за нами. Спешился я возле хаты, где жила Лена, привел коня во двор, поднялся на крыльцо. Лена встретила на пороге в сенях и шепнула, что у них обедают двое партизан-разведчиков. Они видели, мол, из окна, сказали, что знают меня.

— Я сам поговорю с твоей хозяйкой, скажу, что поедешь в отряд, а потом тебя на самолете переправят на Большую землю.

— А что это за Большая земля? — спросила Лена.

— Это — Советский Союз.

— Я здесь просто измучилась. За то, что я тогда приоделась и вышла вас встречать, она меня чуть не съела. А почему, я и не догадываюсь. Скорей бы отсюда вырваться. Кроме меня, никто не знает, что к хозяйке приезжал из Минска брат. Он там у немцев в больших чинах ходит. Я не спала и подслушала их разговор. Он предупредил, чтобы она меня за дочку комиссара выдавала, тогда, мол, бандиты не тронут ее. Это он так вас называл.

— Понятно, только молчок. Пойдем в хату, — последние слова я произнес намеренно громко.

За столом сидели действительно знакомые мне партизаны. Хозяйка возилась возле печи. Я поздоровался.

— Здорово, Роман, — один из партизан привстал из-за стола, — садись с нами. Вовремя, браток, явился, а то бы мы и сами управились.

— Ничего, ничего, скажи им, Роман, что и для тебя кое-что припасено. Это же зятек мой! — хозяйка так и рыскала своими хитрющими глазами.

— У вас же дочки нет, — пробасил все тот же партизан.

— А как же, а вот она, — хозяйка показала рукой на Лену.

— Она не ваша, — сказал, растягивая слова, второй партизан.

— Ну и что, ну, приемная, я ей все равно как мать родная.

Я молчал, какое-то гнетущее предчувствие беспокоило меня. Забрал бы Лену и уехал отсюда как можно скорей, да вот с ребятами договорился. Надо дождаться их.

Поставил автомат возле печи, расстегнул ворот гимнастерки и присел на скамью с краю стола. Лена следила за каждым моим движением. Казалось, она все время порывается сказать мне о чем-то. Но когда хозяйка недовольно пробурчала, что она вертится под ногами, вмиг отскочила от нее и села рядом со мной.

— Вот и самогоночка для дорогого зятя, — заискивающе проговорила хозяйка, ставя бутылку на стол.

— Нет, — говорю, — я не пью. — Лена с какой-то затаенной радостью в глазах посмотрела на хозяйку, взгляд ее как бы говорил: «Вот какой он, бутылкой своей не купишь…» Но другой партизан разлил всем.

— Роману штрафная.

— Да отвяжись, — говорю, — Иван, вон у Миколы спроси, мы с ним не раз за столом сиживали, он тебе подтвердит, что не пью я.

И хозяйка не отстает:

— Ну выпей, ты ж у тещи в гостях.

— А теща должна быть довольна, что зять непьющий.

— Давай, давай, и я с тобой выпью. Лена, поддержи компанию. Мне так некогда, надо в поле идти, картошку полоть. Ты Романа покорми, а хлопцев спать уложи, устали они с дороги.

— Нет уж, мы будем пить и смеяться, как дети, — затянул Иван.

— Ну, что ты несешь, петь, а не пить, — поправил его Микола. — Дети не пьют.

— Да, они еще дети, — Иван обнял меня. — Завидую тебе.

Хозяйка как-то незаметно исчезла из хаты. Съел я кусочек сала, выпил молока. Лена все подкладывала, просила поесть еще. Я отказался, все какое-то смутное предчувствие покоя не давало. Приедут наши, им пожалуй, тоже не скажу, куда Лена поедет. Но отсюда ей надо выбираться как можно скорей. Эта женщина рано или поздно погубит ее. Это она теперь прикрывается дочерью комиссара… Еще совсем недавно, по дороге сюда, думал: приеду и, если случится подходящий момент, поцелую Леночку. Каким же он будет, наш первый в жизни поцелуй?.. Но сейчас не до этого, надо Лену спасать. А когда кончится война, прогоним фашистов, поедем вместе с ней учиться. И кто знает, может, и соединятся наши судьбы.

— Ну, что, хлопцы, — сказал Иван, поднимаясь из-за стола, — в этой глухомани и отдохнуть можно.

— Какая ж это глухомань, — ответил я ему, — от немецкого гарнизона и трех километров не будет. Правда, местные жители говорят, что сюда они почти не наведываются. Немцы через своих ставленников действуют. Что им здесь делать?

— А куда хозяйка подевалась? — снова спросил Иван. — И Ленку оставить не побоялась. Ты когда с Ленкой в сенях секретничал, она все время ухо к замочной скважине прикладывала. А почему она тебя, а не меня зятем своим называет? Подслушала, подсмотрела что-то.

Лена сжала руки в кулаки, прижала к груди и как-то растерянно посмотрела на меня. Тогда я им говорю:

— Хлопцы, а знаете ли вы, что хозяйка этой хаты сестра…

В этот момент дверь с грохотом отворилась, и в хату вбежал полицай Грибовский.

— Руки вверх! — заорал он.

— Ай-ай! — крикнула Лена и бросилась на дуло автомата.

— Большевистская кровь, не подхо…

«Тр-р-р…» Все смешалось — дым, выстрелы, разбитое стекло. Лена не успела еще упасть, как я, пригнувшись за ее плечами, кинулся за печь. Иван хотел выпрыгнуть в окно, но был срезан той же очередью, что и Лена. Микола нырнул под стол. Вторая очередь отрубила угол печи. Изловчившись, я выставил автомат и в упор разрядил его в Грибовского. Перескочив через него, бросился в сени и тут нос к носу столкнулся с полицаем. Он выстрелил первый, пуля задела мою руку, но пока он перезаряжал винтовку, я успел нажать на спусковой крючок. Полицай рухнул как сноп. Только после этого я стал осторожно оглядываться. Из хаты выскочил Микола с автоматом Грибовского. Я отвязал коня и тут же увидел, что у околицы деревушки появились немцы. Тогда я быстро завел коня за сарай, вскочил в седло и крикнул Миколе: «Давай ко мне!» В мгновение ока он оказался у меня за спиной. По меже, за вишенником, мы поскакали к лесу. Выстрелов больше не слышали, погони не было. Вскоре в лесу я остановил коня.

— Давай перевяжу руку, а то кровью изойдешь, — сказал Микола. Оторвал большой кусок от нательной рубахи.

— Подожди, — ответил я и достал из кармана гимнастерки платочек. — Приложи сперва его, он чистый. Ох, Леночка, Лена.

— Он резанул ей прямо в лицо, — Микола тяжело вздохнул.

— Я это понял, когда кровь ее брызнула на меня. Если б не Лена, он бы нас всех прикончил. Не думал, пес вонючий, что девушка на него кинется, прикроет нас собой. Покажи автомат, а свою, ржавую, бросил?

— А зачем она мне теперь.

— Это автомат десантника. Смотри, выпуск 1942 года. Значит, Грибовский и его убил. Как-то, еще до ухода в партизаны, видел его у нас в деревне. Размахивал нашей винтовкой, словно палкой какой. А немецкого автомата так и не выпросил у своих хозяев, советским разжился. Теперь все, отстрелялся…

Сев на коня, мы с Миколой поехали навстречу нашей группе. А Лену мне не забыть. И жизнь спасла, и чувство ни с чем не сравнимой первой юношеской любви подарила…

…После дневной жары среди пернатых началось заметное оживление. Из тени повела на жировку свой выводок тетерка. Сорокопут уже не глотал пойманных жучков, а стал чаще летать в густой ольшаник, чтобы накормить своих птенцов. Потянул из леса через луг на поле большой голубь-вяхирь. Набьет зоб зерном, смешает со своим молоком — будет чем накормить свою малышню.

А над лесом уже парит ястреб-тетеревятник, притаился в засаде на голубя перепелятник. Он не виноват, что его так прозвали. Перепелов мало, вот он и не против полакомиться голубятинкой, от которой не отказываются ни ястребы, ни коршуны.

Единственным спасением для голубя служит его оперение. Стоит только ястребу вцепиться в него когтями, как голубь тут же сбрасывает перья со спины и спасается голышом — сильные крылья выручают.

Домой по быстрому течению почти не надо грести. Настроение хорошее. Роман впервые услышал, как Надя поет. Пела она тихо, приятным, грудным голосом. Казалось, что песня без слов — Надя только напевала мотив. Потом голос ее окреп: «Оля любила реку, ночью на ней не боялась…»

Лучи заходящего солнца еще ярче окрасили песок обрывистых берегов Сожа. Навстречу лодке бежали по берегу, словно пригнувшись, кустики лозняка и ракитника. Белое оперение чаек красным отливом поблескивало над водой. Прошуршав по песку, лодка пристала к берегу.

XI

Поле было пустым, только кое-где выбросила свои колоски рожь-самосейка да выглядывали бело-синие звездочки на картофельной ботве, буйно разросшейся на местах прошлогодних буртов. Земля была до неузнаваемости изуродована войной. Вместо дорог извивались тянувшиеся на километры желтые змеи траншей, а между ними все это пространство усеяли изорванные в клочья бомбами и снарядами окопы да воронки.

Деревня больше напоминала огромную кучу валежника. Уцелевшие хаты зияли пробоинами, в которые могла свободно пролезть свинья; из-под обвалившихся крыш торчали сломанные балки и стропила, заваленные ветками деревьев; даже у колодезных журавлей были перебиты шеи. Улица заросла лебедой, конским щавелем и полынью. Больше всего ее было возле хаты Романа.

Все это Роман увидел, когда вернулся в деревню после того, как отсюда, дальше на запад, передвинулся передний край. Подойдя поближе к своей хате, услышал громкий, с причитаниями плач матери: «А сыночек ты мой, а мои ноженьки, уж лучше бы ты ребеночком был да ходить не умел…» Роман уже знал о случившемся несчастье. Его брат пошел в огород, чтобы вскопать грядку и посеять турнепс. Мать обычно сеяла турнепс летом, как только сожнет рожь. До заморозков успевали собрать неплохой урожай. Вот и теперь хотели так же сделать. Не ехать же матери за Днепр, в такую даль за картошкой, которую садила вместе с односельчанками, таская на себе плуг. В огороде брат зацепил ногой проволочку, и взорвавшаяся мина изрешетила ему осколками ноги и живот. Сутки спустя он умер. Мать не хоронила сына, ждала, пока приедет Роман.

Брата похоронили на новом кладбище в ряду еще свежих могил. Старое кладбище разворошило войной, люди даже боялись подходить к нему. Здесь, на западной стороне деревни, где проходила нейтральная полоса, было сплошное переплетение мин. И под свеженасыпанными холмиками земли не было человека, который, как говорится, умер бы своей смертью. Двое мальчиков раскручивали снаряд возле деревни, остальные подорвались на минах. Их всех и похоронили на новом кладбище.

Только теперь Роман как следует осмотрел хату. В одном углу от снаряда обвалился потолок. По его подсчетам, мины и снаряды не менее шести раз попадали в хату. Стену с западной стороны надо будет пересыпать заново. Сарай вообще исчез. Солдаты его разобрали и по бревну перенесли на болото, где загатили трясину для перехода танков. Рощу, стоявшую вблизи от деревни, тоже вырубили. «Поля, конечно, разминируют, в некоторых деревнях уже появились саперы. А вот где взять лес, чтобы хоть немного подремонтировать хату к зиме?» — задумался Роман.

Не везет им. В прошлом году, когда цвели сады, в этой хате гитлеровец убил любимую бабушку Романа. И только из-за того, что бабушка по национальности была полькой. Родной язык и подвел ее.

Бабушка рассказывала Роману, как она оказалась в Белоруссии, он помнил все до мельчайших подробностей.

…Еще в прошлом веке на берегу Вислы, недалеко от Варшавы, стояла красивая усадьба. Там у дворянина Лозовского и родилась будущая бабушка Романа — Фрося. Молодая девушка часто выходила на берег Вислы, напевая свою любимую песню: «На серебряной реке, на золотом песочке, долго девы молодой я искал следочки…» И вот однажды к берегу, как раз напротив усадьбы, пристали дубовые плоты. С них сошли молодые, красивые парни. Особенно среди них выделялся один своей статной фигурой, загорелым лицом и черными, с синим отливом, словно оперение на шее тетерева, волосами. Вот он-то и приглянулся Фросе. Звали его Андреем. Парень немного говорил по-польски, ему часто приходилось бывать здесь — приплывал из Белоруссии. То ли из-за Фроси, то ли из-за плохой погоды, но на сей раз Андрей с товарищами задержался в усадьбе Лозовских. Родители считали свою семнадцатилетнюю Фросю еще совсем маленькой девочкой, ребенком. И они даже не заметили, как между молодыми людьми возникла любовь.

И только после того, как плотогоны отплыли от берега, Фрося призналась матери в своей любви к Андрею. Мать и слушать не захотела, это еще что за вздор несет ее дочь! На обратном пути Андрей снова побывал в усадьбе. Но Фрося быстрее проводила его. Теперь ей было не до песен, она горько плакала и сетовала на даль далекую, которая разлучает их. Андрей обещал, что в следующем году он снова поспешит к ней. И грусть девушки сменилась надеждой на скорую встречу.

Красавица Фрося расцвела, как маков цвет. Родители теперь только и думали, как бы получше выдать замуж свою барышню. Завязывали знакомства, возили дочь на балы даже в Варшаву. Усадьбу над Вислой стали навещать солидные, респектабельные женихи. Но Фрося оказалась девушкой с характером, была со всеми вежливой и приветливой, однако посягать на свою независимость не разрешала никому. По этой причине у нее неоднократно случались неприятные столкновения с родителями, особенно ей доставалось от матери. Мысли и сердце Фроси были заняты одним Андреем.

Очередная серьезная ссора с родителями произошла как раз накануне приезда Андрея. Лозовские находились в Варшаве, когда Андрей появился в усадьбе. Фрося была безутешна, она предупредила Андрея, что, если они расстанутся еще на один год, ее выдадут замуж. Андрей растерянно слушал ее, а она его уговаривала остаться где-нибудь в Варшаве и не возвращаться домой. Андрей заколебался. Что ждет его на родине? Ну, даст отец клочок песчаной земли на берегу Днепра — и разживайся, сынок, со своей паненкой. Остаться в Варшаве и искать работу? А что он умеет? Кроме силушки богатырской, нет у него ничего. И все же Андрей стал уговаривать Фросю поехать с ним. Когда девушка убедилась, что он не останется, она набралась мужества покинуть родное гнездо и уехала с возлюбленным навсегда. Кто знает, в чем счастье: жить в роскоши с немилым или в бедности с любимым? Известно одно — не выдерживают первые. А Фрося была счастлива — она родила шестерых детей: трех сыновей и трех дочерей. Одна из них — мать Романа.

Только на старости лет разлучила война Фросю с Андреем. Дедушка в это время был у своего зятя, председателя колхоза, коммуниста, который с первого дня войны делал все, чтобы до прихода немцев перегнать скот на восток. Гитлеровцы ворвались внезапно, и дедушка вместе с зятем и дочерью едва успели переправиться через Днепр и эвакуироваться за Волгу, в Саратов. Бабушка осталась с матерью Романа.

Как-то зашел к ним в хату немец и заговорил на смешанном белорусско-польском языке. Бабушка стала отвечать ему по-польски. Говорили они долго. Гитлеровец прикинулся поляком, высказал свою ненависть к советским людям. У бабушки три сына офицера на фронте. Ее очень оскорбили слова соотечественника. Она открыто сказала ему все, что думает о фашистах, о том, что их всех ждет скорая погибель. Гитлеровец заскрежетал зубами, сказал:

— А знаешь ли ты, что в тридцать девятом году с чердака твоей усадьбы мерзавцы-поляки убили моего отца, полковника. Я в армию пошел добровольцем и столько крови пустил… но думаю, что она все-таки не искупила кровь моего отца. Среди убитых мной был и Лозовский, твой брат. Я сын великой Германии. — И он выстрелил из автомата в старую Фросю. Бабушка прожила еще полдня, а на закате солнца закрыла глаза.

Роман тяжело переживал смерть бабушки. Уставший с дороги, он попросил мать постелить ему на полу.

— Я постелю, сынок, но ведь еще рано.

Роман знал: мать убеждена, что если лечь на закате солнца, сон будет тяжелый. Она даже постель стелила таким образом, чтобы изголовье приходилось к восточной стороне, когда, мол, солнце всходит, оно будит человека и ему легко вставать. Утверждала, что больному или раненому также значительно тяжелей в час заката солнца, чем по утрам. Раньше Роман всему этому не верил, но наблюдения и свой собственный опыт подтвердили доводы матери. Действительно, раненый чувствует себя гораздо хуже вечером и ночью, чем утром и днем. Правда, зависит ли это от солнца, Роман не знал, во всяком случае твердой уверенности у него не было. Вот и сейчас сын не возражал матери. Сидел за столом, подперев руками голову, и молчал. Мать посмотрела на него, подумала и решила на сей раз отступить от своих правил. Постелила ему на кушетке, которая вся была иссечена осколками, под ней вместо одной ножки стояла ржавая, с прогоревшим дном кастрюля. Сам мать легла не скоро. Возилась возле печи, выходила во двор, подолгу стояла у дверей, будто ждала кого. Крестьянке, ей хотелось услышать, как жует жвачку корова, как хрюкают свиньи, гогочут гуси, хлопают, взлетая на насест, крыльями куры. Но всех этих, милых ее сердцу звуков не было. Во дворе пусто. Не к чему приложить руки. Но мужской работы было хоть отбавляй. Нужно отремонтировать хату, построить хотя бы временный хлевушок, достать поросенка или телочку.

Был при матери сынок, уже умевший кое с чем управляться, как мужчина, но и его проглотила проклятая война. А Роман, может, побудет денек, другой и уедет — надо экзамены сдавать.

Когда мать легла спать, Роман не слышал. Под утро разбудил его какой-то шум, кто-то громко топал по полу. Приглядевшись, Роман увидел огромных крыс. Хвостатые чудища копошились, барабанили то костью, то огрызком сухаря, отбирали друг у друга, бросались в щель под полом и снова выскакивали оттуда. Роман поднялся, и крысы мгновенно исчезли. Он отыскал старую затертую щетку и заткнул ею щель. Пусть мать с сестрой еще немного поспят. Да где там! Едва лег, крысы снова завозились под полом, начали грызть щетку. Роман воевал с ними, покуда совсем не рассвело. Только тогда они наконец угомонились, затихли в своих норах под хатой. А он лежал и думал, что бы это сегодня сделать по хозяйству. Можно было разобрать блиндаж и притащить хоть несколько бревен. Однако подходить к этим сооружениям опасно, можно запросто наткнуться на мину. Конечно, тот тип мин, на которых подорвался брат, ему знаком, он их может даже обезвредить. Они обычно закладываются над землей — на колышках, от них отходит тоненький натянутый проводок, а вот те, что в земле, их без миноискателя или хотя бы длинного штыря не обнаружишь. Надо будет хоть немного залатать крышу, чтобы не так заливало хату во время дождя.

Мать поднялась, увидела, что сын уже не спит, подошла к нему и, гладя по волосам, тихо спросила:

— Ну, как спалось, сынок?

Роман положил свою теплую ладонь ей на руку:

— Хорошо, мама. Даже никаких снов не видел. Спал крепко. Вот думаю, чем тебе помочь?

— Сходи к Иванчукам, у них жернова есть, надо бы рожь смолоть.

— А смогу ли? Слышал о жерновах, а видеть не приходилось.

— Камень на камне. В верхнем есть отверстие, куда зерно засыпаешь, а потом крутишь. Все очень просто, но нужна сила. Да и очередь там всегда. Может, тебе окажут уважение.

Роман быстро оделся, взял торбу с зерном и направился к Иванчукам. И действительно, односельчане пропустили его вне очереди. Он не столько смолол зерно, сколько продрал его, как на круподерке. «А на этих жерновах лучше и не смелешь», — объяснили ему.

Позавтракав, Роман взобрался на чердак. Оттуда вылез на крышу, поотрывал с краев гонт и начал латать дыры. Вдруг его внимание привлек человек, который шел по той же заросшей дороге, по которой пришел и он. По мере приближения человека уже можно было разглядеть, что идет солдат с вещевым мешком за плечами. «Отец, конечно же, он», — у Романа сильнее застучало сердце. Солдат, задрав голову, внимательно разглядывал крышу своей хаты, даже спотыкаться начал на колдобинах и воронках от снарядов. «Отец!» — Роман уже не сомневался в этом и быстро стал спускаться вниз.

— Мама, отец пришел! — крикнул Роман в раскрытые двери. Та только руками всплеснула. А при встрече расплакалась навзрыд. Отец также не смог сдержать слезы. Он гладил мать по голове, пытаясь успокоить ее.

— Говоришь, на мине подорвался сынок наш? Что ж поделать? Война не одного забрала, да и еще заберет.

— Отец, ты насовсем? — спросил Роман.

— Выходит, так, сынок. Если б ты не навестил меня и не познакомился с нашим замполитом, служить бы мне еще, как медному котелку. Душевный, добрый он человек… — Отец посмотрел вдаль застывшими от слез глазами и, словно увидев майора, добавил: — Добрый человек.

Замполит хорошо знал каждого солдата в своей части, знал, чем они живут, как обстоят дела у них дома. После встречи с Романом он как-то сказал отцу:

— Хватит, Зимин, навоевался. Думаю направить тебя на медкомиссию. Поедешь домой.

— Товарищ майор, я ведь регулировщик, очень хочется дорогу на Берлин нашим показать. Вернусь вместе со всеми, тогда и отстраиваться буду.

— Хату не построишь, так хоть семью обуешь, — хитро улыбнулся майор.

— Во что это я их обую? — бывалый солдат растерянно глядел на майора.

— За пять месяцев, что здесь стоим, ты вон сколько шкур по деревням выделал и сапог пошил. Думаешь — не знаю? Молчал, потому что людям носить нечего, пусть, думаю, солдат поработает.

— А кто ж за меня на КП службу нес?

— Ты и нес. Сутки отдежуришь, а на двое — в деревню.

Зимин понял, что отпираться бесполезно, и сказал:

— Выделка шкур — не простая работа, товарищ майор.

— Да ведь я не против, все надо уметь человеку.

— Научился этому ремеслу еще до революции, а потом во времена нэпа в мастерской у одного еврея вытяжки делал. Зарабатывал хорошо.

— А тут как?

— Люди бедные, откуда у них деньги могут быть, если столько под оккупацией прожили. Так, что-нибудь из продуктов дадут, вот мы с ребятами в свободное от дежурства время и угостимся.

— В общем, Зимин, подумай, — сказал майор.

Но думать долго не пришлось, демобилизацию ускорила весть о трагической смерти младшего сына.

Замполит подарил на прощание сапожный молоток, несколько пар колодок, пожелал Зимину и в гражданской жизни быть таким же, каким он зарекомендовал себя в армии.

Так Зимин-старший вернулся домой, в родную деревню. Он еще сможет принести большую пользу. Выделка шкур — далеко не последнее дело — людям нужна обувь. Кроме того, надо приобрести скот, пересыпать хату, обновить сад.

И Зимин трудился, работал от зари до зари: вытаскивал из болота бревна, которыми солдаты гатили трясину для прохода танков и машин, драл с лозы кору для дубления выделанных шкур, шил людям сапоги, ботинки. А люди помогали восстановить хозяйство. Купил телку, поросенка, разживался помаленьку. Помощь Романа почти не потребовалась отцу. Сын успешно сдал экзамены, прошел практику по судовождению в Днепро-Двинском пароходстве и только осенью приехал к родителям. Хата уже была пересыпана, красовалась новой, свежесрубленной стеной, двор огорожен корытцами из-под немецких бомб вперемежку со смолистым штакетником, стояли хлев и дровяной сарай.

Роман увидел отца на улице. Он стоял возле своего двора и разговаривал с молодым парнем, державшим на поводках трех собак.

Поздоровавшись с сыном, он снова повернулся к парню и, чтобы поскорей закончить дело, сказал:

— За эту даю пятнадцать, — он показал на большую, с вылинявшей лохматой шерстью собаку. — А за этих двух по десять.

— Дядя, — ответил парень, — мне деньги не нужны.

— А что тебе нужно?

— Мне сказали, что вы скупаете бродячих собак, из шкур которых шьете хромовые сапоги.

— Живете далеко отсюда, а знаете?

— Да, мне нужны сапоги. Видите, совсем босой.

— Ты такой молодой, а почему не в армии? Там бы и сапоги получил.

— Меня по зрению не взяли. Мне нужны добротные сапоги. Я вам могу и десять собак привести, только сделайте.

— Зачем это тебе так сапоги понадобились, да еще добротные? — Зимин внимательно посмотрел на парня, его, как видно, заинтересовало, что тот может привести с десяток собак.

Парень замялся, потом, смущаясь, признался:

— Я… я жениться надумал, вот зачем мне хромовые сапоги понадобились, а их нигде ни за какие деньги не купишь.

— Понятно, но какой толк от твоих еще не отловленных десяти собак, да вот от таких заморышей, как эти.

— Дяденька, я добуду подходящих.

Роман стоял в стороне, прислушиваясь к их разговору. Его тронули доводы парня, он понимал, что значит идти к девушке, когда на ногах порванные ботинки. Роману стало жаль парня.

— Отец, возьми собак, сработай ему сапоги, а он тебе еще их притащит. Ты только подумай, парень жениться надумал. Шкуру можно с собак драть, но не с человека.

— Это ты напрасно, сынок, не могу же я работать бесплатно.

— Сейчас совсем другое время, отец, когда необходимо — и не такое делают. Мне вот разрешили поселиться в чужом частном доме, и за комнату я плачу копейки.

Отец еще раз критически осмотрел собак, почесал свой загорелый, с мокрыми от пота морщинами затылок.

— Пошли, — сказал он парню, — надо снять мерку с твоей ноги.

Собаки упирались и, словно понимая, что их ждет, не хотели идти во двор.

— И не жаль вам их? — спросил Роман, поглаживая большую собаку по голове. Собака прижалась к его ноге, села и ни с места. Парень сильно рванул за поводок, собака выскользнула из веревочного ошейника и кинулась наутек. Роман рассмеялся, а растерявшийся парень передал Зимину два других поводка и побежал по улице вслед за собакой. Та, поджав хвост, поминутно оглядываясь, бежала изо всех сил. Парень почти догнал собаку, ухватился за нее, но в руке остался только клочок шерсти. Парень вскочил на ноги и снова побежал. Бежал, словно за своей судьбой гнался, ведь уже в руках была, да вот не удержал. Наконец ему удалось загнать собаку к вдове Горпине во двор, который был огорожен проволокой, и там поймать. Обратно нес на руках, крепко прижимая к себе.

— Боялся, как бы она здесь всех кур не передушила, — оправдывался парень. — В нашей деревне много беды натворила, у нас последнего петуха задавила.

Отец снял с ноги парня мерку, и тот, счастливый побежал домой. Он, конечно же, расскажет своей невесте, что заказал сапоги, и назначит день свадьбы. Жизнь есть жизнь.

Но не успел он выйти за околицу, как в хату к старому кожевнику уже пришел милиционер. Когда он спросил, здесь ли живет Зимин Василий, Роман сразу же смекнул, о чем пойдет разговор. Сказал, что это его отец и что сейчас он позовет его.

Роман нашел отца под навесом, где тот устраивал собак, и сказал, что к нему пришел милиционер.

— Уже успели донести.

— Не волнуйся, скажем, что выделываем шкуры вдвоем.

К приходу отца и сына милиционер уже осмотрел все углы в хате. Из-за печи вытащил два куска подошвы, выделанной из шкуры дохлой лошади, несколько выдубленных собачьих шкурок. В кадке, у порога, обнаружил засыпанные толченой лозовой корой куски шкур.

— Так, товарищ Зимин. Все шкуры у вас я забираю, составляю протокол и передаю в прокуратуру. Сапожный инструмент также конфискую.

— Нет, сапожный инструмент я вам не отдам. Это подарок замполита воинской части, где я служил.

— Где ты, старик, служил, если дома сидишь. Знаю я таких служак, отсиживались тут, а нам, партизанам, небось и одной пары сапог не сшил.

— Да если б я здесь был, весь бы ваш отряд обул. А то вот сын рассказывает, что босым все это время проходил, пока с немца не снял.

Милиционер взглянул на Романа, и тот понял, что означает его взгляд. Подошел к кровати, на которой лежал китель, надел его поверх рубашки.

— А ты в каком отряде был? — сразу же спросил милиционер, увидев орден Красного Знамени.

— «Смерть фашизму!»

— Не может быть, я ведь тоже из того отряда.

— И я.

— А в какой роте?

— Я ротным почти не подчинялся. Был командиром диверсионной группы.

— Подожди, подожди… Уж не Роман ли, подрывник?

— Он самый.

— Вот что значит конспирация! Мы ж там бесфамильными были. Я сразу подумал: знакомый парень, а вот где видел, никак вспомнить не мог. Видишь, браток, как получается? Еще б немного, и отца нашего лучшего подрывника мог бы посадить.

— Ну, не так это и просто посадить, — сказал Роман.

— Законы, браток, не поменялись, какими были до войны, такими и остались.

— Законы ведь такую войну не предусматривали. Что теперь для государства более выгодно, чтобы колхозник полгода на печи сидел или работал, хотя бы вот таким сапожником? — Роман кивнул на отца. — До войны можно было купить, а сейчас где купишь?

— Так-то оно так, но ведь отсюда и спекуляция начинается, — сказал милиционер.

— Какая там спекуляция? Вот парень только что, до вашего прихода, трех бездомных собак привел. Ему сапоги позарез нужны. А ведь он делает то, что специально выделенные для этого люди должны выполнять: отлавливать бродячих собак. А так, думаю, всем польза.

— Так-то оно так, — повторил милиционер. — Но и закон есть закон, и не нами он писан.

— Да вы поговорите с нашими людьми, — вступил в разговор отец Романа, — с теми, кому я обувь ремонтировал, и с теми, кому ничего не делал, и вы убедитесь — меня никто не упрекнет в спекуляции.

— Ладно, отец, скажи спасибо, что с сыном твоим вместе воевали, а производство свое ты все-таки сворачивай, потому что могут быть большие неприятности.

Когда милиционер ушел, Роман, усмехаясь, сказал отцу:

— Надо будет тебе, батя, своей собакой обзавестись.

— Это еще зачем? — не понял отец.

— Если не разрешают скупать собак, будешь своих разводить. Как наплодятся в достаточном количестве, и я, пожалуй, жениться буду. Понадобятся ведь сапоги, ботинки, туфли и мне, и жене, и детишкам. А ты как думаешь?

Отец ответил на шутку сына:

— Пока ты жениться надумаешь, вся эта моя кустарщина не нужна будет ни тебе, ни другим.

XII

На последнем курсе техникума все учащиеся считали себя уже зрелыми и самостоятельными людьми. Многие просили Романа познакомить их со студентками пединститута. То ли потому, что он часто там бывает на вечерах и, наверное, почти всех девчат знает, то ли потому, что видели его Надю, и она всем понравилась. Но, очевидно, основным аргументом было то, что Роман познакомил Лилю со своим товарищем с третьего курса Виктором Евдачком, и они поженились.

Виктор — парень местный, городской. Блондин, глава синие, прямой небольшой нос, белое, всегда свежевыбритое лицо. Выше среднего роста, стройный, хороший гимнаст. Веселый, общительный, он хорошо пел, играл на гитаре. По предложению Романа его выбрали старостой группы, но вскоре переизбрали. По натуре мягкий и отзывчивый, он не решался даже сказать дежурному, чтобы тот вытер классную доску. Пришелся Виктор по душе Роману после одного случая.

Было это во время оккупации. Познакомился Виктор с девушкой, жившей на одной с ним улице. За те несколько вечеров, что провели они вместе, он даже к руке ее не прикоснулся. Девушка, можно сказать, в самом расцвете, а он ей все рассказывал о том, как здорово на коньках катается, как зимой всегда обгоняет он своих товарищей, как влетело ему как-то от матери за то, что штаны изодрал, поскользнувшись на катке, что мать не разрешает ему поздно домой возвращаться. Молодые люди продолжали встречаться, но Виктор все вздыхал, молча провожал до дома, по-прежнему не решаясь сказать ей о своих чувствах. Девушке больше нравилось наблюдать за ним со стороны, когда он, напевая, тихо аккомпанировал себе на гитаре. Но со временем и это ей наскучило. Вскоре Виктор услышал, что девушка стала посещать городской парк, и это неприятно поразило его. Дело в том, что гитлеровцы запрещали заходить в парк гражданскому населению. Гуляли там только немецкие офицеры. Правда, разрешалось заходить туда нашим девушкам. Виктор болезненно реагировал, когда приятели, поддразнивая его, напоминали о девушке. И вот однажды пришла ему в голову дерзкая мысль — проникнуть в парк. Неужели и вправду она там бывает? Но как это осуществить? На помощь пришла соседская девчонка, с которой до войны учился в одном классе. Она предложила Виктору переодеться девушкой. На том и порешили. Вместе с подружками она обрядила его в свое платье, дала туфли на каблуках, шляпку, ридикюль. Ему завили волосы, подвели ресницы, накрасили губы. Не парень, а девушка, не девушка, а загляденье. Виктор волновался. В парк он не шел, а летел, хоть совсем неудобно было на высоких каблуках. Его все время клонило вперед, и, чтобы не расшибить нос, он быстро-быстро переставлял ногами. Сбившиеся в кучку девчата, глядя ему вслед, давились от смеха. Уже возле парка Виктор достал из ридикюля зеркальце. Действительно красивый, как никогда. Кокетливо помахивая ридикюльчиком, прошел с независимым видом мимо солдата, стоявшего у входа в парк.

Виктор побродил немного по аллеям и вдруг встретился со своей знакомой, шедшей под руку с немецким офицером. Виктор узнал ее, растерялся, даже забыл, что он в женской одежде. Вот сейчас она поздоровается и скажет гитлеровцу. Тогда — конец. Виктор слышал, как расправились немцы с проникшим в парк парнем. Раскачали его и швырнули через трехметровую ограду на асфальт. К счастью, все обошлось, девушка не обратила на Виктора внимания. Постепенно он пришел в себя и начал опять входить в роль девушки.

Солнце не спеша садилось за горизонт. Виктор, задумавшись, шел по аллее. Неожиданно дорогу ему загородили двое офицеров. Он хотел их обойти. После недавней встречи, так взволновавшей его, Виктор как-то выпустил из головы, что переодет девушкой, напряг мускулы. Но когда один из офицеров произнес: «О, барышня, гут» — и взял его за руку, он, как мог, расслабился. Только бы не выдать себя, нужно сыграть свою роль до конца.

Один из офицеров пошел дальше, а тот, что похвалил, взял Виктора под руку, спросил:

— Как тебья зовут?

Об этом ни Виктор, ни те, кто его одевал, и не подумали.

— Викто… — машинально произнес он и запнулся.

— О, корошо, корошо имья Виктория. Это — победа.

Виктор не знал значения этого слова. О какой победе плетет немец? Но переспросить не решился. Он заметил, что немец все время норовит заглянуть ему в глаза. Осмелев, Виктор не стал отклоняться, бросая на офицера встречные взгляды. Тому это понравилось, он заулыбался, сказал, что впервые видит Викторию в парке. Теперь Виктор опасался только одного, чтобы еще раз не встретиться со своей знакомой. Поэтому обрадовался, когда офицер предложил зайти в пивнушку. Сев за столик, немец спросил:

— Что ты пьешь?

— Все, — ответил Виктор.

— Я люблю, когда, как это… барышня не ломается.

Офицер считал, что сегодня ему повезло, с удовольствием наблюдая, как его «Виктория» пьет наравне с ним. Он пододвинул стул поближе, пытаясь под столом осторожно дотронуться до колена. Виктор это сразу почувствовал. Этого еще ему не хватало. Ведь ноги у него, как у того голенастого петуха, и немец сразу поймет, с какой «девушкой» он имеет дело. Виктор оттолкнул руку офицера. Немец недовольно поморщился, прикусил верхнюю губу.

— Я не люблю грубостей.

— А я не грубиян.

Виктор снова как бы отключился, забыл о своей роли. Но и офицер не заметил, что Виктор говорит от лица мужчины. Его больше беспокоило, что он никак не может склонить «девушку» к интимному разговору. Хотя вроде бы и выпила уже прилично, да вот все по сторонам оглядывается, наверное, стыдится присутствующих.

Уже совсем стемнело, когда офицер с «Викторией» вышли из пивнушки и он повел ее в густой кустарник на берегу Сожа. Парень понял, что пора кончать комедию. Офицер крепко обхватил Виктора за талию в полез целоваться. Улучив момент, когда немец повернулся спиной к берегу, Виктор нанес ему страшный удар кулаком в лицо, и тот, даже не вскрикнув, полетел вниз с обрыва. Виктор сбросил туфли и, придерживаясь затемненной стороны парка, побежал к ограде, взобрался на дерево, оттуда на стену и соскользнул по ней вниз, на улицу.

Роман вспомнил о Викторе на вечере, посвященном открытию нового помещения техникума, когда увидел здесь Федора с женой и Лилю. В свое время он обещал Лиле, что познакомит ее с хорошим парнем, имея в виду именно Виктора. Но потом, когда у него начались все эти неприятности, не до того было, совсем забыл о данном обещании. Теперь Роман решил, так сказать, наверстать упущенное и наконец познакомить их. Нади с сестрой все еще не было. Федор как раз показывал Лиле Доску почета. Роман подошел к ним, поздоровался и сразу же спросил у Лили, понравился ли ей портрет парня, под которым было написано — Виктор Евдочек.

— А я прежде всего обратила внимание вот на этот, — показала она на портрет Романа. — Смотрите, как расписали — отличник учебы, стахановец труда.

— Ты вот лучше посмотри на него, — Роман снова показал на портрет Виктора.

Пока Лиля рассматривала его, Роман попросил одного из учащихся позвать Виктора. И, когда тот подошел к ним, громко сказал:

— Легок на помине. Я вот только что познакомил девушку с твоим портретом, но оригинал, — он взглянул на Лилю, — во сто крат лучше.

Лиля и Виктор познакомились.

А спустя месяца три Роман с Надей были приглашены на свадьбу.

Прошла зима. Виктор никогда и никому не рассказывал о своей жизни. Роману только было известно, что Лиля не ужилась с матерью Виктора и они переехали на квартиру, где раньше Лиля жила по соседству с Романом. Когда бы Роман ни встретил Виктора, тот всегда был не в настроении. Его постоянная замкнутость, даже некоторое озлобление не позволяли Роману подробно расспросить о его личной жизни. И вот весной, в День Победы, в парке, в толпе веселых, ликующих людей Роман с Надей встретили Виктора. Был он один, выпивший, с гитарой в руках.

— Что же ты, Виктор, в такой день и в одиночестве? — спросила Надя.

— Я ненавижу красивых женщин.

— А мне они нравятся, — улыбнулся Роман.

— Дай бог тебе счастья.

На глазах у него навернулись слезы.

— Пойдемте, где-нибудь присядем, я вам обо всем расскажу, — предложил Виктор.

Под кленом стояла никем не занятая скамья. Здесь еще ощущалась влажность, вытоптанная с прошлогодней осени земля была зеленоватой и скользкой. Виктор сел первым, поставил гитару на молодую траву, прислонив ее к спинке скамьи. Гитара тут же упала, звякнув струнами. Виктор махнул рукой и сказал:

— Пусть лежит.

— Я подниму. — Надя приставила гитару к клену.

— Где бы найти такую книжку, в которой бы можно было прочитать о жизни женатых людей? Я имею в виду их отношения, обычные будни. Отец умер, когда мне исполнилось пять лет. Осмыслить жизнь моих родителей я естественно не мог. Помню только, как мать плакала, убивалась, говорила, что лучшего человека для семейной жизни она уже не найдет. Нельзя сказать, чтобы он какое-то там богатство ей оставил, но почему она так говорила — до сих пор не пойму. Вот и я, дурень, женился. Может, и не следовало мне этого делать. Я не понял ни себя, ни Лилю. Женился, а ведь никакой перемены в жизни не произошло. Разве только, что одна постель на двоих. Уже тогда она мне сказала, каким бы хотела меня видеть. Вот если б я был военным, мне бы к лицу очень подошла офицерская шинель. Я попросил у матери денег, купил отрез и пошил себе шинель, как у Романа. Прошлась со мной несколько раз по городу, даже под руку держала. А потом снова, как и прежде, стала ходить впереди меня. А мне что остается — плетусь сзади. И куда бы ни шли, всегда норовит вперед вырваться. Свои мысли она при себе держит, никогда откровенно не говорит, не поделится. А я все пытаюсь разгадать их, но, как видно, напрасно. В последнее время и я замкнулся, думаю только про себя, ни с кем не советуюсь. Спросишь у нее, в котором часу она из института вернется, рассердится, ответит со злостью, что не знает. А куда и зачем я иду, вернусь ли вообще домой — это ее ну нисколько не интересует. Мне кажется, что она из числа тех людей, которые ждут какого-то исключительного случая в своей жизни, а какого — и сами не знают. Вот и получается, что считаемся мы мужем и женой, а фактически ничего общего между нами нет. Устал я душевно. Недавно она мне сказала, что мне в самый раз в поэты подаваться. А я действительно пытаюсь тайком писать стихи…

— Послушай, — перебил его Роман, — но ведь ты так здорово на гитаре играешь и голос у тебя хороший.

— То, что у меня есть, ее не интересует. Вот если бы таким дарованием обладал бы кто-нибудь другой, она вся бы светилась от счастья. В своем представлении она создала идеал какого-то сверхчеловека. И стоит ей только увидеть в ком-либо малейшую деталь, хоть черточку нарисованного в ее воображении человека, ей кажется, более того, она уже полностью уверена, что встретила наконец своего героя.

— Роман говорил, что она добрая, нежная, — задумчиво проговорила Надя.

Но Виктор, как бы не слыша ее, продолжал:

— У каждого человека можно найти какие-то детальки, которые нравятся ей. У одного — подход, у другого — умение, третий — в белоснежной сорочке с отглаженными брюками, да еще с привлекательными черными усиками, четвертый не нахвалится ею, значит, понял ее. И со всех этих деталей в ее воображении соткана сеть, и она, женщина, в ней, она всех любит.

Только не своего мужа. Мне кажется, что она родилась и существует не для семьи, не для того, чтобы иметь верного друга в жизни, а для другой, придуманной ею, красивой жизни. А женитьба для нее — тупик, топь, трясина, засасывающая, связывающая по рукам и по ногам. Я ей ни в чем не перечу, даю полную свободу, но ведь все знают, что она замужем, и это бесит ее. Оказаться бы ей в тех местах, где ее никто не знает, вот там бы она развернулась. Впрочем, она и здесь не теряется. Вначале мне казалось, что она жаждет одиночества, да где там. Она и одного вечера дома усидеть не может, разве что только, когда к занятиям готовится. Мама всегда находит время и по дому управиться, и почитать, связать, пошить, и на работу, как все, ходит. А эта вышла замуж и томится. Она сказала мне, что нам лучше пожить порознь и что мне лучше перейти жить к матери. Я, конечно, понимаю, мы оба учимся, а тут еще обеды готовь, белье стирай. Но ведь я ей во всем помогал. Короче, перешел я к матери. Думал, может, в часы коротких встреч она будет относиться ко мне, как до женитьбы. Однако ничего не переменилось. Как только приду, сразу же какое-нибудь поручение дает, лишь бы не сидеть со мной. Как-то пришел к матери милиционер паспорта проверять. А мой у Лили, где-то в шкафу лежит. Милиционер записал фамилии, дал мне полдня сроку, чтобы сам в отделение принес паспорта. Я Лилю двое суток искал, из милиции в институт звонили. А она словно сквозь землю провалилась.

— А где же все-таки она была? — спросил Роман.

— Да разве у нее толку добьешься? Она соврет, а потом сама же своей лжи и поверит. Сказала, что у подруги была.

— У какой подруги, может, я знаю?

— Нет у нее среди институтских подруг. Есть какая-то, с мужем развелась, неизвестно чем занимается. Милиция собирается ее из города выселить. А теперь скажу о главном. Я последнее время выпивать начал, жить не хочется.

— Виктор, опомнись, что ты такое говоришь? — сурово проговорил Роман.

— А вот то и говорю, что слышишь. Интересно, как бы ты поступил на моем месте? Вы, наверное, видели командира водолазной группы, которая приехала затонувшие суда подымать. Как-то пришел в клуб водников на танцы. Высокий, горбоносый, форсистые черные усики. Мы с Лилей сидели на стульях в углу. Через некоторое время я заметил, что она кого-то высматривает. А уж если кто ей приглянулся, забывает обо всем, и в первую очередь — обо мне. Так было и тогда. Заерзала, завертелась, то привстанет, то стул передвинет — девчата, стоявшие впереди, ей мешали. Я поднял голову и увидел этого молодца с усиками.

— Я его тоже видела, — сказала Надя.

— А мне не сказала, что водолаз приглянулся, — Роман шутливо погрозил ей пальцем.

— А чем он мог мне приглянуться? Обыкновенный ловелас. Каждую девчонку с ног до головы оглядывал. А на лице, кроме тупой самовлюбленности, — ничего.

— Вот видишь, — продолжал Виктор, — а моя поднялась со стула, лениво этак, изогнувшись всем телом подтянулась, небрежно проронив, что, мол, сидеть здесь ей уже надоело. Не успел я и глазом моргнуть, как тот подошел к ней и пригласил на танец. На меня она даже не оглянулась. Ее как подменили. Смеялась, о чем-то оживленно разговаривала с ним, как с давним знакомым. Танец кончился, она хоть и подошла ко мне, но тут же, повернувшись ко мне спиной, заговорила с одной из девушек. Меня как будто и не существовало. Следующий танец она танцевала тоже с ним. Я ушел домой. А теперь мне стало известно, что после тех танцев они начали встречаться. Хозяйка квартиры сказал ей, что так вести себя не подобает. Тогда она стал впускать его через окно со стороны огорода. Все это видела соседка. Да и я, когда вытряхивал одеяло, нашел мужскую запонку за кроватью у стены. Когда показа, ей, пренебрежительно усмехнулась и ответила, что это, мол, я сам подбросил. Сказал, что с меня хватит, что подаю на развод. Она растерялась, покраснела, кажется, даже слезу пустила. Но я не стал ее выслушивать. А того с усиками уже видели в парке с другой, совсем молоденькой девчонкой. Вот и все, дорогие мои.

Виктор поднялся, взяв гитару за гриф, закинул ее на плечо и запел: «Не вчера ли я молодость пропил, разлюбил ли тебя не вчера?..» Потом он попрощался и ушел.

Роман и Надя некоторое время сидели молча. Надя сначала была довольна рассказом Виктора. Пусть Роман знает, ведь ему Лиля тоже нравилась. Но потом она стала думать совсем иначе. Роман, наверное, переживает за товарища, сочувствует ему. Еще, чего доброго, подумает, что все женщины одинаковы. Сидит же вот рядом и никакого на нее внимания, хотя у нее с Лилей нет и быть не могло ничего общего.

— О чем ты задумался? — спросила она.

— Вот думаю, что каждый воришка, которого еще не схватили за руку, считает: он бы на месте других, уже пойманных, поступил бы совсем иначе, нашел бы выход из положения.

— К чему ты это сказал?

— К тому, Наденька, что именно такие мысли возникают у недобросовестных людей. Когда я провожал Лилю после дня рождения Федора, по дороге домой рассказал про инвалида, которому жена изменила. Об этом мне Роза из своей юридической практики рассказывала. Если б ты только слышала, как Лиля возмущалась, как осуждала ту женщину. Я по простоте душевной все на веру принял, знаешь, как она в моих глазах выросла. А есть, наверное, еще хитрее, они открыто не осуждают, а про себя думают, пусть дураки на рожон лезут. А в наших делишках свидетелями будут лес глухой да ночка темная. Боюсь я за Виктора, ведь ему надо техникум кончать. И вдруг так опустился. Нужно, не откладывая, сказать директору. Пожалуй, только он сможет посоветовать Виктору, как выйти из этого тупика.

— Вот ты говоришь, что есть люди такие и этакие. Но нельзя ведь подозревать каждого.

— Я говорю, что каждый, прежде чем сделать такой ответственный шаг в жизни, должен сто раз серьезно подумать, готов ли он стать мужем или женой.

Романа не оставляло чувство вины перед Виктором за то, что именно он познакомил его с Лилей, хотя Виктор ни в чем не упрекнул товарища. Роман поднялся со скамьи, протянул руку Наде.

Слушая духовой оркестр, пробуждался старый парк. Звуковые волны плыли от дерева к дереву и, казалось, помогали солнцу зеленить их кроны. Прямо на глазах густели листья на липах. Бутоны на каштанах теряли свои липкие лепестки.

С мостика Роман увидел, что к высокой башне со всех сторон парка начали сбегаться люди. Башня эта, возвышаясь над деревьями, с давних пор стояла на крутом берегу Сожа. Внутри башни растянутой пружиной вилась лестница, выходящая на самом верху на круглый балкон. Роман и Надя бывали на том балконе. Ощущая легкое раскачивание башни, они любовались серебристой лентой Сожа, вершинами высоких деревьев, казавшимися, отсюда, с высоты, совсем маленькими.

— Что-то там, возле башни, случилось. Видишь, туда все идут и идут люди. Пойдем и мы посмотрим.

— Я тоже обратила внимание, но мне показалось, что это обычное оживление среди гуляющих в парке людей.

Подойти к башне было невозможно. Ее окружила большая толпа. Сколько Роман ни пытался расспросить у стоящих сзади, что тут произошло, никто ничего толком сказать не мог. Говорили, будто кто-то с башни сорвался. Наконец из толпы, разгоряченные, взволнованные, выскочили два парня. Один из них на ходу бросил:

— Так я побегу за «скорой помощью»!

— Случайно не знаете, кто там разбился? — спросил Роман у второго парня, который, расстегнув воротник, обмахивался носовым платком.

— Да парень один. Я с ним рядом на балконе стоял. Был он под градусом. Пошел в заклад на бутылку водки с этим, который за «скорой» побежал. Все доказывал: пока, мол, сбежишь вниз по лестнице, я быстрей тебя спущусь по громоотводной проволоке. Перелез через балкон, повис на нем, потом ухватился одной рукой за проволоку, которая была прикреплена к костылю, вмазанному между кирпичами. Я и глазом не успел моргнуть, как парень полетел вниз. Оказывается, костыль вырвался. Говорили, кто-то уже здесь раньше спускался по громоотводной проволоке. Парень посмотрел вверх и как бы самому себе сказал: «Гитара его там осталась…»

Роман даже дар речи потерял. Придя в себя, сказал Наде:

— Это же Виктор… Ты подожди. — Расталкивая людей, начал пробираться к башне.

Виктор лежал на земле, изредка судорожно хватая ртом воздух. Роман сквозь слезы, застилавшие глаза, смотрел на своего товарища. Как об этом сказать матери, выдержит ли она? Ведь так переживала из-за его неудачной женитьбы. Именно после нее и начались все беды у сына. Забросил учебу, выпивать начал. Были бы нормальные отношения в семье, разве дошло бы до этого?

Из военного госпиталя пришла «скорая помощь». Врач сделал укол. Спустя несколько минут Виктор открыл глаза, посмотрел на врача и тихо, с расстановкой проговорил:

— Напрасно я поспорил с парнем… Кому нужна вся эта показуха… Маму жаль… — Виктор умолк.

— Это наш студент. Скажите, доктор, он будет жить?

— Случай тяжелый, вся грудная клетка раздроблена, нужна немедленная операция.

Виктора увезли. Люди, вполголоса обсуждая случившееся, стали расходиться. Надя стояла возле дере-за испуганными глазами отыскивая Романа. Он подошел к ней. Надя молча взяла его под руку, и они медленно вышли из парка.

ХІІІ

Не дождавшись дня, когда они должны были встретиться, Роман прибежал к Наде. Сегодняшний разговор с начальством о предстоящей работе после распределения поставил его перед выбором. Он прекрасно понимал, что от этого во многом будет зависеть дальнейшая судьба. Начальству было важно знать его мнение. Вначале Роман отказывался, хотя твердой уверенности в том, что в данном случае поступает правильно, не было. Он колебался, взвешивал, пытался, заглянув вперед, определить, как сложится жизнь. То, что выбор остановили именно на нем, ибо доверие в предстоящем назначении оказывалось ему одному из числа всего их выпуска, имело свой определенный и объективный смысл. Окончил техникум на «отлично», кандидат в члены партии. Оставалось посоветоваться с Надей, ведь свое будущее без нее он и не представлял. Разговор и здесь предстоял нелегкий. Роман заранее знал, как Надя отнесется к предстоящему известию. Она ждет не дождется, когда Роман окончит техникум, станет капитаном парохода. Еще лучше, если будет здесь, на месте, работать в управлении. А тут, оказывается, совсем другое назначение и, главное, долгая разлука. Но их любовь никем не учитывается. Другое дело женатые. Их никуда не посылают, все здесь остаются. Так что со своими чувствами Надя и Роман должны разбираться сами, тем более что у них есть противоречия. Надя уверена, что их жизнь сложится счастливо лишь только в том случае, если у Романа будет спокойная работа. Роман считает наоборот, что, для того чтобы заслужить любовь Нади, надо достигнуть чего-то исключительного. А предстоящая работа, о которой ему говорили сегодня в отделе кадров, представляется неясно. Может быть, Надя поможет ему более детально в этом разобраться.

Когда Роман вошел в дом, Надя испуганно посмотрела на него.

— Что случилось? — спросила она.

— А тебе все еще продолжает казаться, что, если пришел не в назначенное время, обязательно что-нибудь случилось? Соскучился без тебя, вот и пришел…

— Добрый день, — выглянула из-за ширмы Вера.

— А, добрый день, и ты дома?

— Где же мне еще быть.

— Думал, в институте зубришь, грызешь гранит науки.

— Тебе хорошо, свое отгрыз.

— Да не очень, такое чувство, будто потерял что-то. — Роман подошел к ширме, сел возле столика, на котором стояли две фотокарточки: Романа и Вериного майора.

— А мне хочется поскорее закончить институт, какое бы это было счастье.

— Это только так кажется. А потом направят куда-нибудь в деревню, и будешь так куковать.

— А нам с мужем и в деревне хорошо будет.

— Где там еще твой муж, — усмехнулся Роман.

Подошла Надя. Она внимательно посмотрела на Романа, стараясь угадать, в каком он настроении. Надя знала, что у них сегодня должно быть распределение, и она спросила:

— Что у тебя нового?

— У меня всегда не как у людей, жизнь поворачивает на сто восемьдесят градусов. Вызвал меня сегодня полковник, начальник отдела кадров, и предложил ехать на Черное море, там, мол, я пройду необходимую стажировку, а потом буду направлен командиром катера специального назначения. Сказал, что это очень ответственная работа и что доверяют ее только мне. Короче говоря, завтра уже и ехать надо. Документы они сами туда направят.

— И ты согласился? — серьезно спросила Надя.

— Для меня это было полной неожиданностью. Сначала отказывался, но потом подумал, что нехорошо как-то получается. Еще трусом посчитают. А в этом я расписаться не могу, не в моем характере.

— Тоже мне, смельчак нашелся, — с неприкрытой иронией заметила Вера. — Война, считай, почти закончена, и не лезь под пули. А с Надей как у вас будет, об этом подумал?

— Я думаю, что все это временно.

— А остальных выпускников куда? — спросила Надя.

— Меня только одного посылают. Да и некого. Федор хоть и партизан, но беспартийный, к тому же женат.

Надя подошла и села на край кровати. Опустив глаза, долго молчала. Затем, не поднимая головы, спросила:

— И завтра едешь?

— Да, завтра.

Громко всхлипнув, Надя упала, зарывшись лицом в подушку. Она все время считала себя более счастливой, чем Вера. Роман всегда рядом, а Миши все нет и нет, теперь его направили на Дальний Восток, воевать с японцами. От него уже две недели никаких вестей. Она не сомневалась, что Романа после распределения оставят здесь. И вот — на тебе, стажировка. А ей что?

Только и остается, как Вере, ждать писем. Роман подошел к ней. Надя тихо заплакала.

— Не успокаивай меня, Роман, я знаю: тебя уже никто не остановит, не переубедит, даже твой отец. Какое это несчастье — родиться девушкой.

— Не надо заранее волноваться, как будет, так будет, еще никому не удавалось обойти свою судьбу.

Пришла мать Нади. Поздоровалась, спросила у Романа:

— Что, закончил учебу?

— Да.

— Вот и слава богу. — Она присела на стул.

— Слава-то слава, но не совсем. Вот и Надя на меня обиделась.

— А почему?

— Уезжаю.

— Надолго?

— Неизвестно. Пока подучиться, а потом — на запад.

— И нельзя отказаться?

— Нельзя. Необходимые документы в Одессу уже, наверное, отправили. При мне остался только паспорт, военный билет и диплом. Конечно, могу и не ехать. Я не военный. А что же потом?

Мать тоже задумалась. Некогда красивое лицо испещрено морщинками, глаза ввалились. Больше года прошло с тех пор, как Роман впервые увидел ее, а как она за это время изменилась, постарела. Раньше, когда они жили в своем доме, девчата всегда были при ней, ни на какие гулянки их не пускала. А теперь разве удержишь. Стали студентками, расцвели на радость материнскому сердцу. А вот не везет же, ну хоть бы одной стоящий парень повстречался в жизни. Роман матери нравился, парень неплохой, видный собой, симпатичный, да что толку, молод еще, жениться не собирается. А Верин — ищи ветра в поле.

Надя поднялась с кровати и, ничего не говоря, начала собираться. Роман понял, что она хочет остаться с ним наедине. Он попрощался со всеми, зашел к отцу Нади, молча пожал его сухую, белую руку.

Долго бродили Роман с Надей по зеленым улицам города. Августовский туман расстилался по садам, окутывал деревья на обочинах улиц. И куда бы ни направлялась молодая пара, везде и всюду перед ними стлался туман. Влажные от тумана волосы Нади пахли медом. Роман прикасался к ним щекой, ощущая и материнскую нежность, и все дорогое, близкое его сердцу, все, чем только может природа щедро вознаградить человека.

Роман целовал Надю, а она безутешно плакала.

Что же все-таки можно предпринять в сложившейся ситуации? Надя просила Романа отказаться от его флотских мечтаний и поступать к ним в институт. Но Роман понимал, что Днепровско-Двинское пароходство, в чьем распоряжении он находился, так просто не расстанется с ним. Все это время, пока учился, он был на брони, дающей право оставаться в тылу. В институте же брони нет. За него, пожалуй, мог бы вступиться райком партии, его там хорошо знали, но не в характере Романа просить о заступничестве. Ведь не он, а за него решили, как ему жить дальше. Но если изменить ничего невозможно, нельзя ли по крайней мере сделать так, чтобы быть поближе к Наде. А, собственно, что? Все места в городе по специальности уже заняты. Значит, если даже он не поедет по назначению, попадет в лучшем случае вторым помощником капитана на пароходик, таскающий старую баржу. Там также неделями не будешь в городе. А в последнее время он без Нади и нескольких дней прожить не может. Так что, куда ни кинь — всюду клин.

Вспомнил Роман о первых днях разлуки с матерью, когда ушел в партизаны. Группа, к которой он присоединился, была еще небольшой. Ни землянок, ни шалашей. На ногах — дни и ночи напролет, спали урывками, где придется. Нет мамы, нет теплой, постеленной постели, нет приготовленных ею завтраков, обедов, ужинов. Но главное — охватившая Романа тоска. Бывало, иногда на привале уединится от всех, приткнется где-нибудь возле выворотня и плачет. Но вскоре вся эта тоска прошла. Может, так будет и теперь. Решено — он едет. Разлука не победит их любви, сердцем он остается с Надей.

Роман на руках донес Надю до порога ее дома. Простились они молча.

Утром Роман покинул город. Поезд шел медленно. И чем дальше, тем более душно становилось в вагоне, чувствовался юг. Уже не встречались песчаные холмы с молодыми сосенками, выбросившими за лето вверх полуметровые сизые верхушки-свечки. Исчез с горизонта нарисованный на фоне неба причудливым орнаментом далекий ельник, уплыли рощи. Начали показываться, стыдливо пряча свои ободранные стены в кукурузных зарослях, глиняные хатки, быстро пробегал сутулый подсолнечник. А бросишь взгляд вверх, и нет ему на чем задержаться до самого края чистого, светлого неба.

«Знать бы, чем занимается сейчас Надя, о чем думает-мечтает. А может, безнадежно махнула на все рукой, будет ли ждать того ясного дня, что и я?»

— Скажите, пожалуйста, что это у вас за форма? — спросил парень, слезая с полки и усаживаясь напротив.

Только теперь заметил Роман, с каким интересом рассматривал парень награды на его расстегнутом кителе, мичманку, висевшую на крючке.

— Флотская, — ответил Роман.

— Извините, но я увидел у вас медаль партизана. А я никогда не видел партизан и подумал, что это у них такая форма. Хотя нет, сперва подумал, что вы из торгового флота, потому что без погон, а потом… — парень пожал плечами.

— Ну вот, и увидели наконец партизана.

— А куда вы едете? — снова спросил парень.

— На Черное море, учиться.

Парень улыбнулся, посмотрел Роману в глаза.

— Чему вы смеетесь?

— Я тоже еду учиться, но не на море, а в город.

— И я в город.

— Поступать?

— Куда? — переспросил Роман.

— Я, например, еду поступать в высшее мореходное училище.

— А что — есть набор?

— Есть. Это первый набор. Учиться пять с половиной лет, полное обеспечение, форму дают. Что еще? Надо сдать вступительные экзамены. Там три факультета: судоводительский, судомеханический и радио.

— Вас вызвали? — спросил Роман.

— Нет, я везу с собой документы и буду сдавать вступительные экзамены.

Роман задумчиво посмотрел в окно, снова мысленно вернулся в свой город. На мгновение откуда-то издалека возникли перед ним милые, любимые глаза. Надя печально посмотрела на него, шевельнула губами, но голоса ее Роман не услышал. Видение исчезло.

— А что, если и мне поступить? — хотел подумать Роман, но слова эти сами собой вырвались из уст.

— Вы десять классов окончили? — спросил парень.

— Нет, техникум.

— Это все равно. Давайте будем вместе поступать. Училище хорошее, мне про него рассказывали. Там готовят капитанов, инженеров для заграничных плаваний.

Чем ближе подъезжал Роман к Черному морю, тем дальше в мыслях своих отдалялся от него и витал то на параллелях у экватора, то возле Сингапура, Рио-де-Жанейро, Нью-Йорка. Роману казалось, что он уже ухватился за цепочку, которая изменит ход его жизни. Не цепочка, конечно, а он возьмет правильный курс, и Надя поймет, убедится, что разлука была необходима, чтобы он, Роман, мог набрать нужную высоту. Он явится по адресу, где его ждут, и скажет, что передумал, а сам — в мореходное… А, собственно, зачем докладывать? Не приехал, и все.

— Значит, и я еду с вами поступать! — возбужденно проговорил Роман и достал из кармана документы. — Вот мой диплом, паспорт, военный билет, остается написать заявление. Вот только медицинской справки нет. — Он вспомнил, что остальные документы — направление, необходимые характеристики, справки — отосланы отделом кадров по другому адресу.

— Медицинскую комиссию проходят на месте.

— О, это совсем хорошо. Я, правда, был ранен, но здоров вполне, — заметно волнуясь, проговорил Роман.

— Вы поступите, — рассматривая диплом, сказал парень.

Роман уже представлял себя в мореходном. Его примут, вступительные экзамены он сдаст. Других препятствий, которые бы ему помешали, он не видел.

Однако на первых же шагах в училище у него произошла неприятность. Заполняя анкету, он написал, что с августа 1941 года по апрель 1942 года проживал на оккупированной территории, а потом ушел в партизаны. В приемной комиссии Роману сказали, что документов от лиц, которые проживали на оккупированной территории, пока не принимают. И если до этого Роман колебался, поступать ему или не поступать в мореходку, то теперь его решение было однозначным — поступать. Как же это так? Молодых, еще совсем зеленых ребят, живших во время войны в глубоком тылу, где-нибудь в Ташкенте, Уфе, Тбилиси, вне всяких сомнений зачисляют в группы для сдачи экзаменов. А его? Неужели в войну он не сдал экзамена на стойкость? Роман возмущался, но его и слушать не хотели. Тогда он пошел к начальнику училища. В приемной столкнулся с флагманским секретарем училища — старшим лейтенантом. В разговоре выяснилось, что они земляки, оба из Белоруссии, и старший лейтенант очень обрадовался их встрече. Он интересовался не только биографией Романа, но и подробно расспрашивал о жизни и борьбе своих земляков-белорусов. Взял документы Романа и вместе с ним пошел в приемную комиссию. Роман слышал, как флагманский секретарь пытался убедить председателя приемной комиссии.

— Приказ приказом, — горячо доказывал старший лейтенант, — но в данном случае пусть человек сдает экзамены, а его судьбу будет решать мандатная комиссия.

— Шел бы он лучше в кораблестроительный, а так только зря время потратит, — говорил председатель. — Ладно, давайте его документы. — И, вздохнув, добавил: — Знаете, как мне за это нагорит…

Вечером старший лейтенант и Роман встретились, как и условились, на набережной, и трудно было сказать, кто из земляков больше был рад этой встрече Роману очень хотелось полюбоваться морем.

А вот и море. Оно похоже на глаз гигантского животного, и ты видишь лишь часть его. О, море не идет ни в какое сравнение с нашими широкими реками и большими озерами. Оно как бы вздыбилось горой, и только удивляешься тому, что море до сих пор не выровнялось и не залило землю. Нет, это Земля придала ему такую форму, и оно не в силах самостоятельно разрушить ее.

Роман поднял голову выше. Ударил в лицо набежавший с моря густой свежий воздух. Казалось, что там, в безбрежной дали, зарождается грозная стихия, море шумит, волнуется, накатывая на берег, на пляж, покрытый множеством отшлифованных камешков и золотых песчинок, свои бесконечные волны. Вода то и дело меняет свою окраску, то становится сине-черной, то цвета стали с розовым отливом, то снова темно-зеленой. Какое же оно могучее, Черное море! Что в сравнении с ним ветер, гоняющий по небу легкие облачка, — ничто.

Роман, наглядевшись на море, представил себя крохотной песчинкой, оторванной от родной земли и потому ничего не значащей. Он зажмурил глаза и где-то там, далеко-далеко увидел маленькую хатку, мать и отца. Не знают, не ведают они, что их сын не будет больше ходить по песчаным проселкам, по торфянистым болотам и глухим борам, а собрался нынче в другую дорогу — бороздить трудные и безбрежные морские пути.

Роман встряхнул головой и словно проснулся. «Нет, взялся за гуж — не говори, что не дюж», — подумал он и вошел в здание, за входными дверями которого во всю длину стены было начертано: «На море значит, дома, на берегу — в гостях».

Прошло несколько дней. Ребята, закончившие недавно десятилетку и приехавшие поступать в училище, привезли с собой по чемодану книжек и учебников. Теперь они нервничали, листали их, задавали друг другу бесчисленные вопросы. Роман слушал их и радовался, что может ответить почти на любой вопрос. Сдавать надо было как раз те предметы, на которые в техникуме обращалось особое внимание. Пожалуй, самым трудным испытанием для всех была медицинская комиссия и физическая подготовка. Об этом говорили все поступающие на судоводительское отделение.

А Роман по этому поводу не волновался. На комиссиях по состоянию здоровья и физической подготовке получил положительные оценки. Особенно понравилось, как трижды на руках подымался он к высокому потолку спортивного зала. Председатель, обращаясь к членам комиссии, с улыбкой сказал: «Вполне возможно, коллеги, что именно война и родные белорусские леса усовершенствовали природные данные нашего заслуженного абитуриента». Правда, невропатолог заметил, что Роману не следует излишне волноваться. Но Роман, чем ближе подходило время к мандатной комиссии, нервничал. Наконец вызвали и его. Флагманский секретарь зачитывал анкетные данные Романа.

Он подчеркивал, даже интонационно выделял те пункты, где значилось, что Роман, в свои неполные шестнадцать лет, активно сражался в тылу врага. Когда же секретарь вскользь сказал о проживании на оккупированной территории, насупленный майор, заранее познакомившийся с анкетой, попросил еще раз зачитать этот пункт. Глядя на майорские погоны, Роман подумал, что он, наверное, такой же самый, что и полковник из отдела кадров Днепро-Двинского пароходства. Если ему известно, куда он был направлен можно считать, что все пропало.

Старший лейтенант повторил требуемый пункт, но никто больше никаких вопросов не задал. Только начальник училища подозвал Романа ближе к себе, повертел на его груди партизанскую медаль, наверное, видел эту награду впервые. После минутного молчания сказал:

— Идите, вам сообщат.

Выйдя в вестибюль, оглянулся по сторонам, не зная, куда деть себя. На душе было скверно. «Если не доверяют плавать по морям, по рекам тоже не поплыву. Поеду-ка я лучше домой, подам заявление в институт. Там меня поймут».

Чтобы не растравлять себя, Роман решил немного развеяться: сходить в парк, на прощание искупаться в море. Не успел отойти, как услышал позади стук дверей. Оглянулся. Его догнал старший лейтенант.

— Ты куда? — земляк радостно обнял Романа за плечи. — Приняли тебя, понимаешь, приняли!..

— Что вы?.. Даже не верится. Я уже домой решил возвращаться.

— Приняли! Честное слово, приняли! Начальник сказал: «Пусть хоть один партизан бороздит моря и океаны. Я этого белоруса приму». А ты… домой. Вот куда смотри, — флагманский секретарь показал кивком головы на плакат.

«На море — значит, дома, на берегу — в гостях», — еще раз прочитал Роман.

XIV

Горе не ходит одно, оно, словно бацилла, попавшая в благоприятную среду, ослабляет организм, куда может проникнуть любой микроб.

Семью Валентиков горе подстерегало на каждом шагу. Мало того, что отец в таком тяжелом состоянии, а теперь еще и Вера получила сообщение от начальника штаба части, где служил ее суженый, что майор Михаил Евстафьевич Синицын погиб в Маньчжурии и похоронен со всеми воинскими почестями.

Взволнованное и радостное письмо от Романа Надя никому не показала. У Веры такое несчастье, зачем же радость свою всем показывать. Надя уже несколько раз бралась за ответ, но о чем она будет писать? Про Верины слезы, брань матери, стоны отца? Чем может Роман помочь? О личной жизни тоже писать нечего…

Как-то в воскресенье к Наде зашла дочь учительницы, поселившейся недавно в освобожденном под квартиру классе, и пригласила вместе пойти в парк. Когда они прогуливались по аллее, к ним присоединился мужчина. Ему с виду, наверное, было за тридцать. Надя и думать не думала, что может его заинтересовать. Во всяком случае, ей он вовсе не понравился: невысокого роста, с большим животом, маленьким приплющенным носом, блеклыми, невыразительными глазами. Заговаривал он в основном с Надей, считая, видно, Надину спутницу слишком молоденькой для него. Надя уже хотела сказать ему, чтобы шел гражданин своей дорогой, но он неожиданно признался, что хорошо знает ее и Романа. Мелькнула мысль, что это его знакомый, и она сдержалась. А тот продолжал расточать Наде комплименты.

— Я совсем недалеко живу от вас и часто по вечерам специально выхожу на улицу, сажусь на лавочку, чтобы полюбоваться вами. Раньше вы чаще гуляли по моей улице, а в последнее время что-то не видать, — говорил мужчина.

— Вы знаете Романа? — спросила Надя.

— Да, хорошо знаю.

— И знаете, куда он поехал?

— Да. Он партизанил в наших краях.

Надя посмотрела на него более внимательно. «Он наверное, был с Романом в партизанах», — подумала она.

— Будем знакомы, — предложил он.

— Валя, — вполголоса ответила девушка.

— Надя.

— Раньше, знаете, люди неграмотные были. Вместо того чтобы самим дать имя ребенку, родители в церковь бежали. А поп в книгу с именами глянет и то, что у него на очереди, и назовет. Вот и выпало мне — Исидор.

— Так ведь такого имени нет, — заметила Надя. — Сидор, наверное.

— Это когда я в институте учился, мне там букву «и» приставили. Мама моя рассказывала, что у нее в роду кто-то с большим носом оказался, поэтому девичья фамилия ее — Носова. А по отцовской линии с незапамятных времен все плотниками были. Вот их Косяками и прозвали. Я и есть Сидор Косяк.

Наде хотелось говорить о Романе, и она спросила:

— А как понимать фамилию Зимин?

— Зимин? — повторил Косяк. — Очевидно происходит от холода, чего-то зимнего.

— Ой, чушь это все!

Косяк понял, что не стоит, не пришло еще время, чтобы наговаривать девушке на ее парня. Надо выведать, куда он уехал, где сейчас, тогда станет ясно, как действовать дальше. И он спросил:

— А куда уехал Роман и надолго ли?

— Если он, как вы говорите, ваш знакомый, вы и должны об этом знать, — Надя подозрительно посмотрела на Косяка.

— Мой земляк, учились вместе, но в последнее время мы почти не виделись. Хотел бы иметь адрес Романа, написал бы ему.

Не хотелось Наде говорить, но потом передумала и сказала.

— О, высшее мореходное. Там не менее пяти лет учиться надо, а закончит — поминай как звали. По морям, по волнам, нынче здесь, завтра там, — с усмешечкой произнес Косяк.

— Что это значит?

— А это значит, что семьи у них никогда не бывает. В каком городе остановится, там и жена. Не то что я, инженер, могу на одном месте всю жизнь просидеть.

— Ничего подобного. Он учится на судоводительском отделении. А капитан дальнего плавания имеет право брать с собой и жену.

— Это точно, он парень бравый. У него будут жены и на море и на суше.

— Плохо же вы думаете о своем товарище, — вспыхнула Надя.

— Почему? И я бы на его месте таким был.

— Вы, наверное, по себе и судите.

— Был бы он на моем месте, мог бы стать примерным мужем.

— Это вы — примерный муж? Оставили жену, а сами по парку бродите, — Надя и ее спутница рассмеялись.

— Если бы я был женат, то здесь не бродил бы.

— Боже мой, и до сих пор не нашли себе жену, — притворно вздохнула Надя.

— Представьте, не нашел. Вот уже почти два года знаю вас и уверен, что лучшей не встречу.

Надя не понимала, куда клонит Косяк, но чувствовала, что вяжется он к ней не напрасно. Если правда, что он интересуется ею на протяжении двух лет, значит, ему кое-что известно и о Романе. Она напишет Роману и спросит в письме, знает ли он некоего Косяка.

— Скажите, а вы сами откуда будете? — спросила Надя.

Косяк самодовольно ответил:

— До моего дома отсюда рукой подать, в двадцати километрах от города.

— Роман партизанил в ста километрах от нас.

— Ну и что? — Косяк не понял, к чему она это сказала.

— А я думала — вы с ним в партизанах были?

— Я в партизанах не был.

— А где же, в армии?

— Нигде.

Надя незаметно толкнула свою спутницу, показывая всем своим видом, что ей неприятно общество этого человека.

— Пора домой, — обратилась Надя к ней, — уже темнеет.

— Да и мне пора идти, нам ведь по дороге.

— Мы вас не задерживаем.

— Позвольте мне проводить вас.

— Спасибо. Нам и вдвоем не скучно.

Косяк все же попытался взять их под руки, но девушки, громко рассмеявшись, убежали вперед.

«Ничего, ничего, если надо, подожду еще два года, но своего добьюсь», — думал Косяк, идя вслед за ними. Он знал, что Надя живет в школе. Вот только в какой комнате? Когда девушки вошли в подъезд, подошел ближе. Вскоре в крайнем окне второго этажа загорелся свет.

Назавтра Надя получила еще одно письмо от Романа. Он писал, что их интернат обнесен каменной стеной и что курсантов отпускают в увольнение по специальным пропускам. А ему, поскольку он назначен командиром роты, предоставлено право бывать в городе свободно. На этой привилегией он пользуется мало, так как приходится много заниматься. Как привел утром роту в училище, так до самого вечера оттуда и не выходит. Только на английский язык семьсот часов в год по программе положено.

«А я еще ухитряюсь и стихи писать. Один из них посылаю на твой суд, дорогая моя Надюшка.

Вспоминаю детство золотое

В стороне далекой, где тоска-печаль,

Речку, поле, лес, село родное.

Родина, близка твоя мне даль.

Ты мне мать, моя ты и невеста,

Не покину я тебя в беде

И признаюсь, что такого места,

Где б я ни был, не сыскать нигде.

Пиши мне обо всем, очень тоскую, часами думаю о тебе в надежде, что мысли мои долетят до тебя и ты откликнешься на них. Пусть далеко мы друг от друга, но мы всегда вместе. Летом у нас каникулы, и я прилечу, я приеду, я приду.

Твой Ромео».

Сегодня на лекции Надя решила написать ответ Роману. Она расскажет ему о встрече с его лжезнакомым. Но Роман спрашивает о Вере, интересуется, получает ли от Миши письма, просит передать ему привет. И снова не решилась ему написать. Правда, несколько раз начинала, но уже первые строчки казались холодными, сухими, совсем не похожими на те, что пишет ей Роман. Все-таки на лекции она не будет писать. Подругам вроде бы безразлично, а сами нет-нет, да и заглядывают к ней в тетрадь. Придет домой и напишет.

Из института Надя шла не обычной своей дорогой. Решила пройти по тем тихим улочкам, по которым они с Романом часто гуляли. «Откуда же Косяк мог наблюдать за нами? — подумала Надя. — И какая я недогадливая. Если бы он действительно знал Романа, зачем же ему нужно было наблюдать за нами со стороны, взял бы и подошел. Ведь Роман всегда меня знакомил не только со своими друзьями, но и с товарищами по учебе. Где же та скамейка, на которой все это время просиживал Косяк? На тех улочках, где они гуляли, никаких скамеек нет. Он, наверное, откуда-нибудь из-за угла следил. Инженер, солидный человек, а чем занимался. Мы тут с Романом, можно сказать, на каждом шагу целовались, а он подглядывал». Надя улыбнулась про себя и заторопилась домой. Вот сейчас придет, поужинает и сразу же напишет письмо.

Напрасно Надя переживала, не решалась написать Роману из-за того, что не было сил признаться, в каком теперь положении ее сестра. Ведь только люди с нечистой совестью могут использовать в своих корыстных интересах тяжелое положение других.

Переступив порог своей квартиры, Надя от неожиданности даже книжки из рук выронила. «Этого еще не хватало!» — она с удивлением воззрилась на Косяка, который, как ни в чем не бывало, сидел подле отца. Нижний конец занавески был заброшен вверх на веревку, чтобы угол, где лежал отец, оставался открытым. Мать в задумчивости сидела у стола.

— Добрый вечер, — Косяк встал со стула и поклонился Наде. — Я к вам в гости.

— Гостям мы всегда рады, но вас, простите, мы, кажется, не приглашали, — отрезала Надя и, собрав с пола книжки, ушла в другую комнатку. Там сидела Вера. Она пальцем подозвала Надю к себе и только хотела ей о чем-то сказать, как из-за ширмы послышался голос Косяка.

— Можно к вам? — и он, раздвинув ширму, вошел. — Ну, что там новенького у вас в институте?

— Какое вам дело до института, а если и есть — сходите туда и выясните. Вас ведь сюда никто не приглашал, как вам не стыдно?.. — поморщилась Надя.

— Ну, как же, ведь я с твоим отцом хорошо знаком, — хотел было сесть на своего любимого конька Косяк.

— Оставьте, вы так же знаете отца, как и Романа. Зачем же вы людей обманываете?

— Да вы сами спросите своих родителей, знают ли они меня?

— Я вас не знала и знать не желаю.

— А я вот билеты на «Свадьбу в Малиновке» взял, думал, сходим.

Надя резко повернулась и, хлопнув дверью, ушла из дому.

— Вы сестра? — обратился Косяк к Вере. — Вы должны повлиять на Надю. Чего она ждет — у моря погоду?

Вера ничего не ответила.

— Ух ты, надо еще в клуб сбегать, билеты продать, — посмотрел на часы Косяк. — Я скоро вернусь.

Косяк ушел. Мать подошла к Вере, села рядом.

— Куда она, дуреха, голодная убежала? Послушай, дочка, мне думается, что не стоит Наде гнушаться таким человеком. Внешность, правда, у него неважнецкая, но ведь мужчина есть мужчина.

Вернулась Надя.

— Ушел женишок… Ну, и слава богу. Я слышала, как от нас кто-то вышел. Если б остался еще торчать здесь, у Вали бы переночевала. Он, оказывается, сперва к ней заходил, спрашивал, где, мол, я живу. Чудак человек.

— И совсем он не чудак, доченька. Человек солидный, и намерения у него серьезные. Сколько же можно тянуть? Война кончилась, а годы проходят. Вот в войну не женился, понимал, возьмут на фронт, убьют, а семья — мучайся потом.

— Он скоро вернется, — сказала Вера. — Пошел в клуб билеты продавать.

— Обрадовала, нечего сказать. Если придет, все равно из дому уйду. Инженер, называется, билетики побежал продавать. Я как-то к семинарским готовилась и не могла пойти, так Роман тут же порвал билеты и в мусорное ведро выбросил.

— Сразу видно человека, — снова завела свое мать, — он знает, что копейка рубль бережет, бережливый, значит. Мне такие качества по душе. К Роману у меня претензий нет, но ты что-то утаиваешь от меня, не говоришь всей правды. А Роман, что и говорить, парень молодой, красивый. Таких, как ты, там в городе сотни и тысячи, выбирай любую.

Надя упала лицом в подушку.

— Отстаньте от меня, — зарыдала Надя, — господи, куда сбежать от такой жизни?..

— Матери хочется, чтоб ее дочке хорошо было. Не зря, видно, говорят: стерпится-слюбится. Одна все убивалась, немного отошла, слава богу, так теперь другая вместо нее слезы в подушку льет. У Веры хоть причина есть, а ты что? Ты ведь даже не знаешь, о чем он тут рассказывал. У него дом девять на двенадцать, и совсем близко от города.

— Ну, конечно, ты там была и измерила, — всхлипывая, проговорила Надя.

— Там у него только старенькая мать живет. А хозяйство, только позавидуешь: корова, свиньи, гуси, куры. Все это он перевезет сюда, и мы к нему жить перейдем. Об этом и отцу сказал.

— Правильно мать говорит, правильно, — послышался хриплый голос отца. — О, доченька, я никогда бы не стал поддерживать мать, если б Роман остался здесь работать. Славный парень. Многих я людей повидал на своем веку и прямо тебе скажу — парень на редкость. Но, как видно, не наше это счастье. Его дочки генералов и адмиралов подхватят. Думал, легче мне будет в землю ложиться, если станет он моим зятем. Но не судьба, доченька…

— Слышишь, что отец говорит, мы ведь не договаривались. А этот человек побывал у нас, посмотрел, как мы живем, и сразу же перешел к делу, сказал, что по отношению к тебе у него самые серьезные намерения, отцу документы свои показал. У него там в распоряжении и машины, и рабочие.

— Вот пусть он ими и командует, а вам-то он зачем? — Надя заметно волновалась. — Главное, что он надумал жениться, а на то, нравится он или нет, ему наплевать. Подождите, может, за какой-нибудь месяц он и вам порядком надоест.

— Не бойся, он парень культурный и не такой уж глупый, как тебе кажется, — сказала Вера.

— И ты за него? Какой же он парень, пень старый, — Надя зло посмотрела на Веру.

— Не такой уж и старый, тридцать два года, — ответила Вера.

— Совесть у тебя есть? Вот напишу Роману. Ты поступила бы так?

— Не знаю, если бы ты оказалась на моем месте, может быть, именно так и поступила. Тут главное, на что можно надеяться. Я не думала, что Миша погибнет, а ты уверена, что Роман через каких-нибудь пять лет приедет и заберет тебя с собой? Ты веришь в это?

Надя немного помолчала, вздохнула и не совсем твердо сказала:

— Уверена.

— А ты уверена, что мы все выдержим такую жизнь на протяжении пяти лет? Только ты имеешь возможность найти выход из этого положения, поддержать всех нас.

Надя очень жалеет отца, мать, Веру и Романа. О, если б она могла поручиться за Романа, что он закончит учебу и приедет за ней! А так что? Закончит, а там практика. Если бы эта практика проходила на суше, а то ведь уйдет на полгода в море. Пока хорошо не устроится, не возьмет ее к себе, оставит в одиночестве на берегу. «Иное дело, если женится на местной девушке, которая живет там со своими родителями. Так, наверное, и будет», — подумала Надя. Оставить институт и пристроиться где-нибудь официанткой, тогда она, пожалуй, сможет поддержать родителей. Эти Надины мысли перебил стук в двери. Опершись руками на кровать, она быстро поднялась. «Нет уж, миленький, скорее кукиш увидишь, чем мои слезы», подумала Надя, поправляя подушку.

— Билеты чуть ли не с руками оторвали, а ваша Надя не захотела идти, — переступая порог, говорил Косяк. — А куда это Надя снова собирается?

— Да вам-то какое дело? — не сдержавшись, резко ответила Надя.

— Ты что, не можешь нормально поговорить с человеком? — вступилась за Косяка мать.

— Вот вы и говорите, а я с ним вчера наговорилась, — уже с порога ответила Надя.

Косяк как будто и не очень пытался задержать ее. Он был доволен и самим собой, и тем впечатлением, которое произвел на ее родителей. Любить можно по-разному. И разница эта особенно заметна в том случае, когда одну любят двое. Нельзя было сказать, что Косяк не влюбился в Надю так же, как некогда Роман — с первого взгляда. Когда он впервые увидел ее, сразу же задался целью жениться на ней. Он не стремился жениться на богатой. Считал себя достаточно умным и опытным, чтобы вести семейные дела. Главным для него было — жениться на красивой девушке. Подобное решение возникло у него несколько раньше, когда привел в дом молодую хорошенькую крестьянскую девушку. И что же? Та оказалась просто дурочкой. О чем бы ей ни говорили — все смеялась в ответ, а когда он или мать называли ее дурой — ревела на чем свет стоит. А потом заладила одно и то же — хочу, мол, домой, к матери. Ну и катись, дуреха…

Теперь ему очень понравилась Надя. Девушка как-никак городская, в институте учится, а уж такая красавица, какой ни в деревнях окрестных, да и тут, в городе, не встречал ни разу. Но мешал ему Роман. Косяк даже отыскал в техникуме парня, который был из того же сельсовета, что и Роман, и подружился с ним. Тот обо всем и докладывал Косяку: сколько Роману осталось до конца учебы, кто его девушка. Но дружок закадычный не всегда все точно знал. Ходили, например, слухи, что Роман женился на прокурорше, но Косяк убедился, что это не так, сам неоднократно видел, что Роман продолжает встречаться с Надей. Ему, крепко уцепившемуся за броню «специалисту», даже хотелось, чтобы война еще продлилась некоторое время. А вдруг все же заберут Романа в армию?

Косяк очень обрадовался, когда увидел, в каких условиях живут Надя и ее родители. Более подходящих условий, где он, наладив относительно обеспеченную жизнь для Нади, сможет почувствовать себя хозяином положения, пожалуй, и не сыщешь. И никуда она не денется. Оденет ее, как королеву, и она будет украшать его жизнь. А средств у Косяка на это хватит. Он в партизаны не пошел, сидел тихо и спокойно, даже бородку себе отпустил. Пусть попробует кто сказать, что он не чистейшей души человек, что он, как и все, не ждал освобождения. Его даже теперь проверяли, но никто ничего дурного о нем не сказал.

У него и огород, и дом, и скотина — все уцелело. Когда наши турнули немцев, те промчались мимо деревни на такой скорости, что Косяк их даже и рассмотреть не успел. Теперь ему только и жить. Женится, и сразу горисполком квартиру даст. Ему уже обещали.

Вот только одна заноза сверлит мозг, бередит душу Косяку — это жена бывшего начальника полиции. Его, собаку, партизаны казнили, а ее не тронули. Она, конечно, ничего плохого никому не сделала, но все-таки лучше, если бы и ее прибрали. Ведь она, единственная, знает, что Косяк помогал начальнику полиции. И денег у них, врагов лютых, хватанул тогда немало.

Мать Нади рассказывала о жизни во время войны, а Косяк неотступно думал о своем. Наконец он высказал мнение о предстоящей женитьбе:

— Надя, наверное, думает, что я буду к ней относиться иначе, чем Роман. Она просто привыкла к нему. И поймите меня правильно и Наде объясните, что Роман ничем свою любовь подкрепить не может. Одними поцелуями семейную жизнь не наладишь.

Надя сидела, сидела у соседки и не выдержала. Тихо вошла и прошмыгнула между матерью и Косяком за ширму. А Косяк продолжал:

— Материальная основа — венец всему, как отдельной семье в частности, так и обществу в целом. Нет материальной основы, нет и государства, а не только семьи. Материальная основа — это базис, а любовь — надстройка.

Надина мать хоть и не все слова понимала, но суть, смысл ухватила и потому согласно кивала головой. Косяк замолчал, прислушиваясь к тому, что происходит за ширмой. Неужели Надя не выйдет, не поговорит с ним? Правда, уже двенадцать часов ночи, она уже спать легла. Вот и пружины кровати заскрипели. Косяк встал со стула, прошел за ширму и упал на колени возле кровати. Из передней сквозь ширму тускло сочился свет. Вера спала с краю кровати, положив поверх одеяла оголенную руку. Косяку показалось, что это Надя, и он, схватив руку Веры, стал лихорадочно целовать ее.

— Надя, я прошу твою ручку…

— Кто это, что такое? — вырвала руку Вера.

Надя, прикрывая грудь одеялом, села на кровати.

— Мама, проводи этого человека и ложись спать.

— Прошу извинить меня, хорошо, хорошо, я уйду. — Косяк отскочил от кровати. — До свидания…

Ответила ему только мать.

В эту ночь Надя долго не могла уснуть. Неужели и вправду можно привыкнуть к человеку, который тебе безразличен, даже внешность которого противна тебе? Но ведь многие выходят замуж за некрасивых и нелюбимых, а потом, говорят, вроде неплохо живут с ними. Надя даже попыталась расспросить у Веры, что та чувствовала, когда Косяк поцеловал ей руку выше локтя. Но та ничего не ответила, только пробубнила, чтобы спать ей не мешала. Но Надя проявила настойчивость, и Вера сказала:

— Ничего, смерть страшней. Ради того, чтобы Миша в живых остался, я бы за другого замуж вышла. Вот и ты выходи за Косяка, всем легче жить станет.

Надя умолкла, задумалась.

XV

В кубрике, так назывались комнатки в интернате мореходки, жило четверо парней. Наверное, никто из них не ждал с таким нетерпением писем, как Роман. Когда получал письма из дому, никогда не задумывался, насколько вовремя они поступают, а вот от Нади — буквально подсчитывал дни и часы. Раньше письма шли регулярно, а в последнее время стали при ходить лишь изредка.

Обычно в таких случаях он внимательно перечитывал последнее письмо, чтобы уловить ее мысли, которыми она будет жить до следующей письменной встречи. Вот и теперь, лежа на кровати, он перечитывал два ее последних письма. Вошел товарищ по кубрику, поднял вверх руку и торжественно произнес:

— Командир, танцуй, тебе письмо!

— Давай, браток, побыстрей, я так ждал его!

Роман надорвал конверт и прикинул на глаз, сколько написано. Поморщился: всего лишь полторы странички, маловато. Но тут же про себя улыбнулся и начал читать, мысленно видя перед собой руку Нади, которая двигалась по листу бумаги, обгоняя его на одну строчку. Что-то не совсем понимает он ее. Уже в предыдущем письме рассказывала о каком-то Косяке, теперь снова пишет о нем. И главное, пусть Роман не думает, что Косяк этот ей нравится. С чего бы это? Да ему и в голову такая мысль не приходила. С какой это стати вдруг вздумала упрекать его в том, что он, видите ли, не сможет до конца учебы остаться верным ей, да и дороги потом перед ним откроются какие-то совсем иные, чем у обыкновенных людей. Ей больно, но иначе писать она не может. И в конце «прости меня». «Что же там случилось?» — терялся в догадках Роман. Он еще и еще раз перечитал письмо, внимательно осмотрел конверт и наконец понял, чем он отличался от предыдущих. На нем не было обратного адреса, только стояла неразборчивая подпись. Не иначе как писала письмо в спешке. Он достал из тумбочки пачку ее писем и стал их быстро просматривать. Все они писались основательно, нигде не значилось «прости», а «целую». Написать Вере, у нее узнать, что там происходит с Надей? А может, все в порядке, просто настроение было плохое? Все пошли гулять, а ей не с кем. Он снова взял письмо, посмотрел, каким числом оно датировано. Вычислил день — воскресенье. Значит, его предположения правильные. У него ведь тоже так происходит: как выходной, так обязательно хандра нападает, тоска душу снедает. И в парк ходил, и на танцы, а в мыслях видел себя в другом парке, над Сожем, вместе с Надей. Хоть бы одна из девушек была похожа на нее, а то все какие-то одинаковые. Как только начнет смеркаться, ни одной уже не отличишь. Его Надя светилась бы среди них ясной звездочкой. Недавно танцевал с одной, и хоть бы одной черточкой запомнилась. Конечно же ему встречались девушки, которые своей внешностью не уступали Наде, а возможно, и превосходили ее. Но Роман сравнивать их с ней и не хотел, просто не желал замечать их красоты.

Сегодня Роман взволнован. Он не будет писать ответное письмо. Вот завтра уединится где-нибудь в уголке читального зала и напишет. Долго он ворочался с боку на бок, поправлял, подбивал подушку, все никак не мог поудобнее улечься, и только заснул, как протрубил горн — подъем.

Сыпал снег. Крыши домов, земля, деревья — все казалось Роману серым, тяжелым, неприятным. Рота построилась. Роман подал команду. Четко печатая шаг, курсанты маршировали по улице. Черные шинели быстро становились серыми под снегом. Над учебным корпусом училища взвился флаг.

— Рота, стой! — скомандовал Роман. — Напра-во! Первая шеренга, шагом марш!

Роман вошел в вестибюль последним, стряхнул с мичманки снег, снял шинель, повесил в гардероб и направился в столовую. Уже в конце завтрака к нему подошел дежурный курсант с повязкой на рукаве, наклонился и сказал, что его вызывает майор.

Дрогнуло сердце. Если бы кто-нибудь в этот момент наблюдал за ним, он бы увидел, как побледнел Роман. В жестоких боях с фашистами всякое случалось, но он, пожалуй, не припомнит, чтобы его охватывало такое неприятное чувство, как сейчас. Не допив чаю, он встал из-за стола.

— По вашему приказанию курсант Зимин явился, — отрапортовал он.

— Садись, — майор перебирал бумаги на столе.

Роман присел на стоявший у порога стул. То ли этот стул всегда здесь стоял, то ли майор специально поставил его для Романа подальше от своего стола, неизвестно.

Роман рассматривал квадратное лицо майора, пытаясь хотя бы по его выражению понять, для чего это он вдруг понадобился.

— Покажи свой партийный билет, — несколько растянуто, спокойно произнес майор.

— Я пока еще только кандидат, — ответил Роман.

— Все равно.

Роман, подойдя к столу, протянул кандидатскую карточку, продолжая следить за выражением лица майора. Тот внимательно рассмотрел ее с обеих сторон, раскрыл, взглянул исподлобья на Романа, сверяя фотокарточку с оригиналом, и нажал под подоконником кнопку. На стене зажегся фонарик с матовым стеклом. Майор просветил листок. Роман даже со своего места увидел на листке большие буквы: «ВКП(б)». Майор вернул Роману кандидатскую карточку.

— А теперь скажи, что ты натворил.

— Много чего, всего не перечислишь, дня не хватит, даже если подсчитать приблизительно.

— Как все это понимать?

— Подрывал эшелоны, жег мосты, убивал врагов, потом учился, любил, ненавидел. Видите, сколько всего натворил. А еще взорвал стену разрушенного бомбежкой дома. Заготавливал кирпич для строительства техникума. За это в милиции сидел.

— И ты сбежал? — майор даже оживился.

— Зачем же мне было убегать. Меня освободили, и за то, что кирпича впрок заготовил, директор мне премию выдал.

— Эшелоны, мосты, это ведь в тылу врага? — снова исподлобья посмотрел майор.

— Да уж не теперь, конечно. В войну просто так не награждали.

— Значит, ты никакой вины за собой не чувствуешь? Скажи, а почему тебя управление Днепро-Двинского бассейна разыскивает?

— Вон оно что! Сразу бы так и сказали, а то взялись партийные документы проверять, будто я их подделал. Дело в том, что меня сюда направляли для изучения военных катеров. Ну, а я поступил к вам.

— Почему же написано, чтобы тебя немедленно направить в их распоряжение?

— То есть как, а учеба? Вы сообщите им, что я учусь и ехать мне туда нет никакой необходимости.

— Ты, наверное, не знаешь, кто тебя вызывает.

— Как не знаю? Полковник, из нашего пароходства.

— Начальник отдела кадров. Я тебя здесь не имею права задерживать.

— И начальник училища, если захочет, не удержит?

— Не знаю, наверное, не сможет.

— Что же я преступного совершил? В любом случае к ним я не вернусь, они же мне сами сказали, что дело это добровольное.

— Но ты согласился.

— Ну и что? А теперь передумал.

— Ладно. Я схожу к начальнику училища, потому что мы думали отправлять тебя с сопровождающим.

Майор ушел к начальнику училища, Роман остался ждать в коридоре. «Что же это происходит, — думал он. — Я на гору, а черт за ногу». Но долго оставаться наедине со своими невеселыми мыслями Роману не пришлось. Его вызвали к начальнику училища.

— Почему же ты мне раньше не признался, партизан ты этакий? А я беспокоюсь, все думаю, что же он там мог натворить? Ведь твоя судьба мне вовсе не безразлична. Считал, что ты станешь гордостью нашего флота. Говорят, стихи хорошие о море пишешь, да я и сам некоторые читал в стенной газете, понравились. Как теперь прикажешь нам с тобой поступить? Мне лично понятно, почему тебя отзывают. Они не хотят потерять тебя, тоже, наверное, беспокоятся. Выдадим тебе билет туда и обратно, паек, на сколько нужно. Утрясай свои дела и возвращайся. — Начальник училища сделал паузу и добавил: — Если отпустят.

— Я ведь отстану в учебе.

— Ничего, у тебя неплохие успехи, наверстаешь, партизан морской, — рассмеялся начальник училища. — Значит, договорились, до встречи.

Роман вышел, коридор, словно палуба, раскачивался у него под ногами. Ему, конечно, и самому хотелось в свою родную Белоруссию, а главное — встретиться и поговорить с Надей. И в то же время опасался этой поездки, потому что майор предупредил, что начальник отдела кадров Днепро-Двинского бассейна может его и не отпустить. Ничего, начальник училища как-никак контр-адмирал, и полковник вряд ли решится на это.

Он постарается убедить его и вернется обратно.

В тот день Роман уже не был на занятиях. Он получил сухой паек на неделю, билет, сходил на базар, купил винограда, не забыл зайти в магазин, где купил для Нади мастерски сделанную искусственную розу. Такие цветы были тогда в моде, девушки пристегивали их к вечерним платьям. Одежда и все вещи вместились в чемодане, а виноград упаковал в коробку, которую дал ему сын генерала, сосед по кубрику. Товарищам своим сказал, что вернется через неделю, если придет ему письмо, пусть спрячут в тумбочку.

Снова вокзал. Роман прикинул, что на место прибудет как раз в воскресенье.

В вагоне Роман устроился на верхней полке, но разные мысли навязчиво лезли в голову и не давали уснуть. Смежив глаза, он видел серую лошадь на заливном лугу, колосящуюся рожь, именно то, о чем в детстве напевала ему перед сном мать. И то ли от воображения, то ли от ровного, беспрерывного постукивания на стыках колес поезда, только под самое утро исчезли и лошадь, и рожь, и стук колес. Роман на короткое время забылся. А вскоре и рассвело. Роман спустился вниз и сел возле окна.

Уже не убегали за окном холмы, поросшие молодым сосняком, а будто встречали его сгустившимися зарослями. Дым от паровоза не таял в бескрайней синеве, лес заманивал его и прятал в своих непролазных дебрях.

«Вот удивится Надя, когда увидит меня», — подумал Роман. Все же прошло четыре месяца. Много воды утекло из Сожа, и где-то там, в Черном море, стала она горько-соленой. Никак не поймет Роман, отчего это люди так рвутся на юг, без крайней необходимости его бы туда и калачом не заманили. Полежать на берегу Сожа — одно удовольствие. Трава, словно косы девичьи, мягкая, нежная, пахучая, такая приятно прохладная. А листочки ивняка, ольшаника — бархат, да и только, приложишь их к ранке, затянут, заживят. А на юге — там же сплошные колючки, просто насилие над телом человека, привыкшего к совсем иным климатическим условиям.

Дернулся состав на стрелках, зашипело под вагонами, и поезд остановился. Куда же теперь идти Роману? На комнатку свою он право утратил, да и постановление горисполкома разрешало пользоваться жилплощадью только лишь до окончания учебы. Хорошо еще, что бывшие хозяева относились с уважением к Роману и просили приезжать к ним, как к себе домой. Может быть, Роза снова у них поселилась.

Роман решил направиться к ним, был уверен, что в ночлеге ему не откажут. Скрипел снег под ногами, вихрился из переулков, колол лицо. Пока шел, ни одного знакомого не встретил. И это, пожалуй, к лучшему, начались бы расспросы, откуда, что и почему.

Увидев его на пороге дома, хозяйка всплеснула руками.

— Боже мой, кто к нам пожаловал! А мы уж думали, зазнался наш Роман, никогда и не навестит стариков.

— Что вы, что вы, вот побродил по свету и к вашему очагу, больше вроде некуда.

Хозяева не знали, где все это время был Роман. А он все собирался написать им, да так и не удосужился, решил, что на каникулах обязательно зайдет к этим добрым людям.

На часах пробило двенадцать. Только что пришел и Наум Моисеевич. Пока они беседовали, хозяйка приготовила обед.

— Кое-что и у меня есть. Я ведь пока на армейских харчах. — Роман открыл чемодан, достал консервы, сухари, виноград.

За обедом Роман узнал, что Роза теперь работает адвокатом, живет одна. Наум Моисеевич встретил как-то Федора, но и он не знал, куда это Роман подевался.

— Мы после тебя никому квартиру не сдавали, можешь занимать свою комнату, — сказал после обеда Наум Моисеевич.

В комнатке все стояло на прежних местах, как и при нем. Только со стола Надина фотография перекочевала на тумбочку в интернате мореходки. Роман хотел взять ее с собой, но ребята попросили, чтобы оставил эту красивую девушку, они привыкли к ней и без нее им будет скучно. Роман согласился. А в дороге подумал, что сделал это напрасно. Но потом передумал, в крайнем случае напишет, и они вышлют.

Спать не хотелось. Надя писала, что в парке на зиму построили закрытую танцевальную площадку. А не пойти ли ему туда сегодня часов в семь вечера и затаиться где-нибудь в уголочке. Если на танцы придет Надя, он увидит, с кем, и понаблюдает за ними. Уж очень взволновало ее последнее письмо. Написала так, что можно подумать — действительно последнее. Если и в самом деле с кем-то познакомилась, честно и откровенно об этом бы и написала. Так, мол, и так, разлюбила тебя, милый друг, и забудь обо мне и обо всем, что со мною связано. В крайнем случае, не отвечала бы на письма, и он бы сам все понял. Но мысль о том, чтобы пойти и проследить за нею, он отверг. Заглянул себе в душу и понял, что так поступить не сможет. Если увидит Надю одну или даже с парнем, все равно ему ведь стыдно будет больше, чем ей. Ему, с его желанием строить отношения с любимым человеком только на полном доверии, такой шаг был бы непростительным. Нет, он сейчас же пойдет к ней! И если Надя захочет идти на танцы, они пойдут вместе.

Все же не везет Роману. Он мечтал, что всегда будет рядом с Надей, и посмеивался над Федором и его женой, которые даже в кино ходили порознь, в разные дни.

Все надо делать сообща. Роман не мог согласиться с образом жизни Федора. Пока он во дворе играл в домино, жена на кухне чистила рыбу. Мол, я купил, принес, а что с ней делать — это уже меня не касается. Роману тогда казалось, что нет между ними сладу, а значит, нет и любви. И зачем ему сейчас торчать здесь одному, когда он может быть рядом с Надей. Он быстро подшил на кителе чистый подворотничок, погладил брюки, начистил до глянца ботинки. Взял коробку с виноградом, улыбнулся: «Снова скажут — зачем принес». Достал из чемодана и положил в карман подарок для Нади — розу. Кажется, все. Вот только никак не мог унять волнения. Его, как в ознобе, била внутренняя дрожь. Конкретных мыслей не было. Все пытался представить себе, как удивится Надя, увидев его.

Роман остановился возле дверей, за которыми был слышен говор. Он постучал.

— Да, да, заходите, — услышал он женский голос.

Роман, широко улыбаясь, распахнул дверь. В комнате повисла тишина. Роман так и застыл на пороге, оглядывая присутствующих, сидевших за двумя столами. Надя была одета в свое лучшее платье, она сидела в углу под иконой «Николая-чудотворца». Рядом с ней — чернявый мужчина, полнолицый, с двумя жирными подбородками. К столам был придвинут топчан, на котором лежал Надин отец, возле самой двери сидела Вера. Остальных Роман не успел рассмотреть. Из-за ширмы вышла мать с большой миской студня. Увидев Романа, она быстро поставила миску на край стола и воскликнула:

— Да ведь это Роман! Раздевайся, проходи, гостем будешь.

Еще несколько голосов повторили приглашение. Роман понемногу приходил в себя. Так украшавшая его улыбка сползла с лица, во взгляде одновременно отражались удивление, недоумение, растерянность. Но Роман взял себя в руки, независимо усмехнулся и стал снимать шинель, не отводя глаз от Нади. У нее была необычно высокая прическа, белое, как полотно, лицо, неподвижные, никого не видевшие, кроме Романа, глаза. Мать, нагнувшись к отцу, что-то зашептала. До этого молчавшая Вера вдруг заплакала и бросилась за дверь. Роман, поправив на плечах так и не снятую шинель, вышел вслед за нею. Хотел расспросить ее, что здесь происходит. В коридоре Веры не было. Он увидел приоткрытую дверь в комнате учительницы-соседки и, постучав, вошел туда.

— Добрый день, Вера случайно к вам не заходила?

— Нет, — ответила дочь учительницы Валя, которую Роман как-то видел мельком. — А я вас узнала, Роман. Вам кто сообщил, что Надя выходит замуж?

— Так, понятно, — Роману показалось, что кровь в жилах помчалась в обратную сторону. — Да, да, я все знаю, — ничего больше не сказав, он вышел, плотно прикрыв за собой дверь. В коридоре уже стояли Надя и ее мать.

— Роман, откуда ты? — услышал он голос Нади.

Роман не помнил, как выхватил из кармана завернутую в бумагу розу, швырнул от себя и, громко стуча каблуками, сбежал по ступенькам вниз.

«Ну и жизнь, пропади она пропадом. Всем казалось, что самые тяжелые испытания я выдержал на войне. Нет уж, вот только теперь они и начались». Роман остановился, вдыхая с наслаждением свежий воздух. Что есть, то есть. Но куда идти? Пожалуй, никогда раньше не было такой неясности своего положения. Вдруг охватило какое-то равнодушие, безразличие ко всему — пусто, гадко на душе. «Неужели рядом с ней был тот самый Косяк, о котором она писала? Боже мой, хоть бы было на кого посмотреть. Все молчат, а этот уплетает за обе щеки, чавкает и зло посматривает на меня. Ну, точно пес паршивый — утащил кость и теперь боится, что и кость отнимут, и его выдерут. Не так бы было обидно и противно, если б рядом сидел орел, настоящий мужчина. Проглотил бы я горькую пилюлю, и поминай как звали. Ищи в жизни только равную себе. Кто же он и как у них все произошло? Пока не узнаю, никуда отсюда не поеду», — рассуждал по дороге Роман. Хотя нет, у него, наверное, горячка. Он приложил ладонь ко лбу. Лучше поскорей уехать и постараться забыть, забыть, забыть. Убедить себя, что это был сон. Встретит другую девушку, конечно же встретит. Как же это случилось? Неужели они все такие, девушки? Он считал Надю человеком исключительным, может, она и в самом деле такая? Кто бы мог так поступить, как поступила она? Разве можно так бессовестно лгать в любви? А может, она сама себя не знала, встречалась с Романом и ей казалось, что любит его. Познакомилась с другим — и к нему точно такое же чувство. Теперь Роману не давала покоя, просто мозг сверлила одна неотступная мысль — любила ли его Надя? А о том, что чувства ее были обусловлены определенными житейскими обстоятельствами, Роман даже и не подумал. Он анализировал положение только со точки зрения. Однако Роман не учитывал одного, пожалуй, самого главного, что Надя жила в семье и ни разу никуда от нее не отлучалась! И поэтому все доводы родителей, сестры действовали на нее особенно. Вначале ее чувства к Роману проглядывали в поведении, в высказываниях и были видны всем. Но затем она стала их скрывать. Когда появился Косяк, все начали его возносить. Надо сказать, что и Косяк не дремал. Он без устали рисовал ей будущую жизнь, в которой легко и просто можно будет забыть о прежней любви. Легче переносить невзгоды в реальной жизни, чем в своем постоянном воображении. В таком положении человек теряет веру в себя, боится, что не выдержит испытаний. А Надя, наверное, именно такую жизнь себе и вообразила. Выдержит ли, сумеет ли дождаться Романа? Шутка ли, пять лет — и все они в сплошном морском тумане.

Уже лежа в кровати, Роман впервые подумал не о душевных переживаниях, а про условия, обстановку, в которых жила Надя. И ему стало жаль ее, Веру, всю их семью.

Остался бы в живых Миша, все могло бы обернуться иначе в доме Валентиков. И, конечно, положение сестры не могло не воздействовать на психику Нади. Она, наверное, никогда бы не согласилась, чтобы ее муж хоть в чем-то уступал такому интересному человеку, каким был майор. Но Миша погиб, Роман далеко. Мужчины сейчас, как говорит ее мать, на вес золота, женщины даже инвалидам рады. А к ней сватается такой солидный, такой богатый кавалер. Разве можно отказываться от такой выгодной партии. Нет, завтра Роман должен в последний раз встретиться с Надей, узнать, за кого она выходит замуж, думала ли она сообщить ему об этом и как вообще это случилось. Потому что никакие догадки ничего не смогут прояснить в этой сложной ситуации. Если она признается Роману, что выходит замуж за Косяка без любви, ему будет значительно легче. Это, конечно, эгоизм чистейшей воды, тем не менее то, что она запомнит Романа на всю жизнь, будет льстить его самолюбию. Что же касается его самого, то он хотел бы как можно скорей забыть о ней.

Домой к ним Роман не пойдет. Он встретит ее на улице, по которой Надя ходит в институт. Не может быть, чтобы она не захотела с ним поговорить. Роману хотелось подогнать время — скорей бы наступил час встречи. Но получалось наоборот. Время текло так медленно, что доводило до изнеможения. Роман спал и не спал, думал и не думал, ел и не ел.

Уже задолго до начала занятий в институте Роман нетерпеливо прохаживался по улице. Было бы лучше стоять возле газетной витрины, создавая видимость сосредоточенного чтения. Но он не мог оставаться на одном месте. А тут еще кусок жести, неизвестно для чего прикрепленный над витриной, вроде и ветра нет, то и дело с противным скрежетом барабанит по щиту. И Роман невольно подумал: «Вот уж, действительно, словно кошки на сердце скребут». Наконец появилась Надя. Роман, как и всегда, узнал ее издалека по походке. Шла его Надя, которую теперь тот, чужой, называет, наверное, своей. Сейчас он узнает обо всем. Повернувшись к витрине, Роман сделал вид, будто внимательно читает газету. Ни текста, ни даже крупно набранных заголовков он не видел, глаза словно пеленой застланы. Повернулся в тот момент, когда Надя была почти рядом. Она остановилась, их взгляды встретились. Какие чувства обуревали в это мгновение молодых людей — об этом остается лишь догадываться. Опустив глаза, они молча кивнули друг другу. Надя, не поднимая головы, рассматривала пуговицы на его шинели, а Роман — ее подрагивающие веки, опушенные длинными ресницами. Так же молча пошли они в направлении института. Роман не мог заставить себя заговорить. Спазмы сдавили горло, было трудно дышать. А в душе у Нади словно вулкан. Одно неосторожное движение, и он взорвется. Шли они долго. Наконец Роман остановился и глухо выжал из себя:

— Дальше не пойду.

Надя взглянула на него и, припав лицом к груди Романа, зарыдала.

Люди, проходившие мимо, начали с любопытством оглядываться на них. Роман, растерявшись, не знал, что делать. Казалось, что стоит на узких, шатких мостках, а ему протягивают что-то дорогое и хрупкое. Роман осторожно отстранил Надю от себя, повернулся и пошел прочь. «Расспрашивать, объясняться не могу, хоть режь, вот дурень», — мысленно обругал он себя. Ему нельзя с ней встречаться, разговаривать. Лучше ее нет никого на свете, но она потеряна навсегда. А как все это произошло, пусть для него останется тайной. И незачем больше растравлять себе душу. Он только напишет ей о своем отношении к происшедшему. Расскажет ей о своих мечтах, рожденных в час разлуки, о том, как думал построить пусть скромную, но по-настоящему счастливую жизнь, в которой и радость и горе они бы делили на двоих. С ней бы он ничего в жизни не боялся. А теперь ему безразлично, как сложится его дальнейшая судьба. Лишь бы она была счастлива. А для Романа она останется сестрой. И хоть никогда они не ссорились, в дом к ней он больше не придет — так для них лучше. А город этот покинет навсегда. И будет для него теперь отрадой то, чего так боялась Надя, — океанские, подернутые туманной дымкой, просторы. Завтра Роман пойдет к полковнику и скажет, чтобы не ломал он и дальше его судьбу. Неужели он не поймет Романа? Неужели есть занимающие официальное положение люди, не придающие никакого значения любви, а лишь на словах ратующие за здоровую, крепкую семью? Ведь не учел же полковник просьбу оставить его в городе, потому что здесь живет любимая девушка, будущая жена. Ну что ж, завтра он заявит полковнику, что обязательно вернется обратно, в мореходное училище. А сейчас напишет обо всем Наде, подойдет к институту к концу занятий и отдаст ей.

Роман точно не знал, в котором часу заканчиваются занятия, и ему пришлось около часа прождать возле института. Наконец из широко распахнутых дверей высыпали студенты. Роман стоял на противоположной стороне улицы. Появилась Надя и, не останавливаясь, пошла по тротуару в сторону своего дома. Роман, идя параллельно с ней, уже пожалел, что пришел сюда. Ну, зачем же лишний раз напоминать о себе. Надя не замечала его. И только когда он стал наискось пересекать улицу, увидела и замедлила шаг. Он поравнялся с ней.

— Вот здесь все, что я хотел сказать тебе, — Роман протянул ей несколько сложенных листков. Надя взяла, раскрыла книгу и положила их туда. И они снова пошли молча. Вдруг Надя, будто наткнувшись на какое-то невидимое препятствие, остановилась. Роман проследил за ее взглядом. Навстречу им шел невысокого роста, с выпяченным животом, человек, сидевший вчера рядом с ней за столом. Впечатление было такое, будто его несло, широкие штанины мели тротуар.

— Я пойду, — вполголоса произнес Роман.

— Прощай, Рома, я никогда тебя не забуду. — Она протянула Роману руку и заплакала. Роман ястребиным взглядом смерил с головы до ног подходившего к ним толстого коротышку. Надя о чем-то еще сказала, но Роман не разобрал. В это мгновение он подумал: «И зта мразь будет ее целовать». Не оборачиваясь, зашагал в противоположную сторону. Пройдя некоторое расстояние, Роман на ходу достал из кармана маленький пистолет. Взгляд его задержался на надписи, выбитой на вороненой стали. Тяжело дыша, словно убегал от кого-то, оглянулся по сторонам и только теперь опомнился, пришел в себя. «Пронесло, хорошо еще, что тот тип не стоял на дороге, а то ведь могло показаться, что это препятствие, которое нужно ликвидировать, убрать…» — подумал Роман и положил пистолет в карман.

Прошла соловьиная ночь; в голове гудело, щелкало, звенело. Утром Роман умылся студеной водой и пошел на прием к полковнику.

Постучал в дверь.

— Войдите, — послышался басовитый голос.

Роман вошел.

— А, Зимин! Наконец-то! Проходи, садись. — Полковник поправил накинутую на плечи шинель. Роман, прежде чем сесть, положил на стол пистолет. У полковника лицо стало белее бумаги, рука машинально потянулась к кобуре.

— Что, что это значит?! — почти выкрикнул он.

— Возьмите, он мне больше не понадобятся.

— А зачем ты его принес сюда?

— Чтобы сдать вам.

Полковник быстро взял пистолет, вытащил заполненную обойму, повертел в руках и положил в стол.

— Где ты его взял? — насупился он.

— Вот как интересно получается, все у меня только и спрашивают: где я тол взял, где иностранной марки пистолет раадобыл. Вам выдали, а я сам у немца отобрал. Летом, когда домой на побывку ездил, взял с собой, чтобы не ржавел в сарае.

— И год носил при себе?

— Если б носил. Между прочим, товарищ полковник, из-за вас я вчера чуть глупость великую не сотворил.

— Почему из-за меня, какую глупость?

— Пока вы меня гоняли туда-сюда, моя девушка замуж вышла.

— Ну и что? — не удивился полковник.

— Как что? А если б я вас куда-нибудь направил, а ваша жена раз — и замуж?

— Тоже мне, нашел, чем испугать. Если б выскочила, туда ей и дорога. Разве настоящая жена так бы поступила? А женщин, брат, теперь хоть пруд пруди. Так какую же ты глупость хотел сотворить?

— Чуть не пристрелил ее мужа. Ночь не спал. Все же пришел к выводу, что он передо мной не виноват.

— Правильно, она виновата, — твердо сказал полковник.

— Она тоже не виновата.

— А кто же в таком случае? — сжав тонкие губы, полковник откинулся на спинку стула, пристально глядя в глаза Роману.

— Виновата война, смерч, который пронесся над нами. Он разрушил ее дом, приковал к постели отца, и страдания победили любовь. Теперь вы дадите мне бумагу, что отпускаете меня на все четыре стороны. У меня выписано требование на обратный билет, и я поеду в свое мореходное.

Роман говорил, а полковник, поигрывая желваками, думал о чем-то своем. Он еще по-хорошему говорил с этим бывшим партизаном, да и то только потому, что тот поступил по совести — сам сдал пистолет. А теперь, когда дело коснулось другого вопроса, пятидесяти летнего полковника словно подменили.

— Никуда ты не поедешь. Мы накажем тебя за уклонение от выполнения нашего задания.

— Что касается моего уклонения, то я считаю, что поступил честно и добросовестно. Там я принесу родине больше пользы. Человек должен мыслить широко, товарищ полковник. Я, когда воевал, не щадил своей жизни, потому что знал, был уверен, что после нашей победы все будут жить хорошо, в том числе и вы.

— Давай сюда документы!

— Какие у меня документы, — Роман достал из кармана проездной билет, удостоверение курсанта. — А кандидатскую карточку я показывал в училище майору, но потом вспомнил, что делать этого не следовало. Предъявлять ее можно только работникам партийных органов и секретарю своей парторганизации.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся полковник, — а ты, брат, образованный. — Полковник сунул под настольное стекло билет и удостоверение Романа.

«Да, теперь уеду, — вздохнув, подумал Роман. — Нет, надо сейчас же идти к бывшему командиру нашего соединения, он меня знает. Вот только работает ли он теперь секретарем обкома партии?»

— Нет, товарищ полковник, все-таки я должен, просто обязан ехать в мореходку.

— Тебя сразу же оттуда направят под арестом обратно. Могу тебе дать несколько дней на размышление, а потом придешь сюда и мы направим тебя по назначению. Запомни, иначе тебе придется возместить те средства, которые государство затратило на твою учебу в техникуме.

— Хорошо, закончу мореходное училище и тогда выплачу.

— Теперь будешь платить.

— У меня ведь, кроме одежды, ничего нет.

— В принудительном порядке будешь работать и выплачивать.

— Хорошо, я подумаю.

— Ну вот и договорились.

Роман шел по улице с таким ощущением, будто у него на шее цепь, конец которой тянется за ним на подвешенной проволоке. По спине пробежал противный холодок.

«Хорошо еще, что вырвался, больше сюда я уж не вернусь». И он, ускоряя шаг, направился в обком партии. Обком размещался недалеко, и спустя несколько минут Роман был уже там. Дежурный милиционер навал номер комнаты, где помещалась приемная секретаря обкома. В приемной секретарша спросила, с каким вопросом Роман идет на прием к Павлу Ивановичу.

— Я бывший партизан, и мне необходимо видеть Павла Ивановича, поймите это.

— Хорошо, ваша фамилия?

— Зимин, Роман Зимин, — ответил он.

Секретарша скрылась за дверью, но почти тут же вернулась в приемную.

— Заходите.

— Благодарю вас.

Едва Роман вошел в кабинет, как глаза его загорелись радостью и гордостью за своего командира. Роман не сомневался, что Павел Иванович самый высокий начальник из всех, к кому Роману доводилось обращаться в своей жизни. На груди — Золотая Звезда, на плечах — генеральские погоны. Он поднялся, вышел из-за стола и подал руку.

— О, мой бравый диверсант, как же ты вырос, каким красавцем стал, — по-отечески улыбнулся Павел Иванович. — Садись, садись.

И вы изменились, выглядите просто молодцом.

— Неправда, каким стариком был, таким и остался.

— В сорок третьем, когда я был в вашей землянке, вы носили простой ватник, а теперь…

— Да и ты, смотрю, в морской форме. Форму можно менять, главное, самим собой оставаться. — После продолжительной паузы Павел Иванович закончил свою мысль: — Человеком.

— Все это так, Павел Иванович, но бывает, обстоятельства меняют человека. Вот пришел к вам просить, чтобы заступились за меня. Хотят в тюрьму посадить.

— Кто и за что? — спокойно, но не без удивления спросил секретарь обкома.

Роман подробно обо всем рассказал. Иногда, чтобы уточнить отдельные детали, секретарь обкома задавал вопросы.

— Они, конечно, сорвут тебе учебу в мореходном училище. А сажать тебя никто не будет, и выплачивать тебе ничего не придется, — рассмеялся Павел Иванович.

— А почему бы вам не сказать полковнику, чтобы он оставил меня в покое? Ведь вы и по званию и по занимаемой должности выше его. Начальник.

— У него свое начальство, которому он обязан подчиняться.

— Меня же не из тюрьмы освобождать, — сказал Роман.

— Я понимаю, но это могут расценить, будто я содействую утечке кадров из республики. К нам многих направляют, а своих мы не удерживаем… Я вот думаю другое тебе предложить. Возьми листки по учету кадров, заполни их, и направим тебя в партшколу при ЦК КП(б)Б, там хорошая стипендия, общежитие.

— А где это и сколько там нужно учиться?

— В столице нашей, в Минске. Проучишься год, а потом поработаешь в комсомоле. Ведь был же секретарем комсомольской организации техникума и, кстати, хорошо себя зарекомендовал.

«Проучусь годик, а затем все равно махну в мореходку. А теперь лишь бы уехать из этого города», — подумал Роман и с радостью ответил:

— Согласен. Большое вам спасибо.

— Что, уже торопишься? — удивился Павел Иванович. — Знал, что ты жив-здоров, а вот встретиться не довелось. Дел, брат, по горло. Область, можно сказать, разрушена совсем. В городах — сплошные руины, а сколько людей в деревнях осталось без крова! И наша первостепенная задача — переселить семьи из землянок. А лошадей мало осталось, нет на чем лес возить…

Павел Иванович задумчиво разглядывал награды на груди своего бывшего партизана.

— Видел я, как женщины гуськом через болото несли в мешочках рожь со станции, — сказал Роман.

— Это к посевной, — Павел Иванович как бы очнулся от своих мыслей, поднялся и, глядя в глаза Роману, продолжил: — Вся страна помогает нам. Выйдем, обязательно выйдем из этого тяжелого положения. Главное сейчас — умело вести хозяйство. Вот научишься и будешь организовывать комсомол на большие дела. Только молодежи по силам быстро залечить раны, нанесенные войной. А партизаном, воином ты был настоящим…

— А почему не спрашиваете, выполнил ли я ваше последнее задание? — спросил Роман.

— Я помню о своем задании. И уверен, что ты его выполнил. Смотрю, не маловато ли тебя наградили?

— Мы выполнили ваше задание. Меня тогда еще ранило.

— А вот этого я не знал. Мы соединились с Красной Армией, а твоя ведь группа еще оставалась в тылу у немцев. И что — тяжело ранило? — спросил Павел Иванович, садясь за стол.

— Да нет.

— Значит, мост вы взорвали?

— Тяжело нам тогда пришлось, Павел Иванович, гитлеровцы как раз по железнодорожной насыпи оборону занимали. Они не только мост усиленно охраняли, но и фланги свои укрепили.

— Ну, и как же вам удалось?

— Двое суток в болоте сидели, наблюдали, думали. Сперва хотел направить хлопцев к насыпи, чтобы они завязали перестрелку, отвлекли внимание охраны моста, и в это время с другой стороны заложить мину. Но передумали, учли, что и немцы не дураки, поймут наш маневр и станут еще более бдительными. Думали подползти незаметно и снять из бесшумки часовых, но заметили, что с наступлением сумерек охрана усиливается: подходят еще двое с ручными пулеметами. Партизан они не очень-то боялись, ведь леса поблизости нет, а берега речки, на сколько можно охватить взглядом, поросли мелким кустарником. Гитлеровцы знали, что фронт приближается, и, наверное, опасались армейских разведчиков. Так что взорвать мост можно было только днем, когда состав сновал взад-вперед, подвозя разные материалы для укреплений. Надо сказать, что нам повезло. Как раз поднялся ветер, пошел мокрый снег. Часовые, подняв воротники шинелей, старались в нашу сторону лицом не поворачиваться, потому что именно с нашей стороны хлестал ветер со снегом. Мы быстро нарезали ситника, связали его пучками, скрепили их, получилось нечто вроде небольшого плотика. Положили на него четыре плиты. И знаете, Павел Иванович, я тогда был неправ, потому что подумал, что лучше меня никто мост не заминирует. Хлопцы удерживали, но я их не послушал, плюхнулся животом на плотик, он в воду и погрузился. Ну что ж, вымок, набрал полные сапоги воды. Махнул рукой, ничего, мол, со мной не сделается, и поплыл потихоньку вдоль берега. Вы же знаете, Добысна — речка гнилая, извилистая. И я где за лозу, нависшую над водой, ухвачусь, где торф руками достану, и гребу. Так и продвигался по течению к мосту. Любопытно, что меня все время какая-то невидимая сила к плоту прижимала, и я к верху головы не поднимал. Слушал плечами: куда угодит вражья пуля, а пуще всего боялся услышать очередь с нашей стороны. Ведь сам приказал, как только приметят, что часовой повернулся и целится, сразу же бить по нему. Слава богу, мост уже надо мной, а выстрелов нет. Обогнул колючую проволоку и выполз на берег. Потихоньку снял тол, примостился в темном скользком углу. Мост весь светится, рельсы видны. Все-таки неправильно мы рассчитывали, подумал я: взорвать с двух сторон. Подожжешь бикфордов шнур с одной стороны, пока переберешься на другую, дым могут заметить. И мне не терпится, уж очень хотелось побыстрее заминировать, а тут, как на то лихо, дрожь на меня напала, трясет всего. Нет, думаю, если сделаю так, как задумали, не уйти мне из-под моста. А о одной стороны взорву, что ж, немцы быстро дыру залатают. Слышу, громыхает поезд. Достал из вещевого мешка моток детонирующего шнура, по концам зажал зубами капсюли, пополз вверх. Выгнул шнур в виде журавлиной шеи, просунул между шпал и зацепил клювом-капсюлем за рельс. Поезд приближался, и я мгновенно скатился вниз. Взобрался на свой плотик и вдоль берега, словно лягушка, подняв голову, поплыл против течения. Как мне хотелось побыстрей доплыть хотя бы до прибрежного лозняка! Позади раздался страшной силы взрыв, заскрежетало железо. Я оглянулся: паровоз воткнулся носом в воду, а тендер медленно поворачивался под напором вагонов. Меня увидел часовой и выстрелил из винтовки. Вода брызнула мне в лицо. Не помню, как выскочил на берег. До кустов было уже совсем близко, как вдруг почувствовал, что ногу, будто невидимым крюком, рвануло вперед. Но до кустов я все же добежал. А там то ли зацепился и упал, то ли намеренно пополз на четвереньках. В сапогах полно воды, но одна нога почти перестала слушаться, начала гореть. Со стороны моста продолжались одиночные выстрелы. Я крикнул. Хлопцы подбежали ко мне и подняли на ноги. Откуда только силы взялись! Я сам, без их помощи, бежал еще с полкилометра. И только тогда сделали мне перевязку. Еще повезло, что пуля не затронула кость. Ну, а потом соединились с нашими. Военный госпиталь. И вот, какой есть, перед вами.

— Хорошо, мы на тебя заполним еще один наградной лист, — сказал Павел Иванович. — Думаю, что все твои неприятности уже позади. Так, сынок?!

— Нет, Павел Иванович, может, потому что все это было давно, а может, виной этому другая причина, точно сказать не могу, но мне сейчас очень тяжело.

— А что случилось? — удивленно посмотрел на Романа Павел Иванович.

— Жизнь как-то складывается нелепо. Поеду учиться, но к вам обратно не вернусь.

— Ты что-то скрываешь от меня, так, что ли?

— Да что скрывать, если все пошло прахом.

— Из такой войны вышел здоровым, красавец и теперь, можно сказать, на взлете… Мне не нравятся такие нотки. Не понимаю, с чего бы это?

— Видели бы вы мою девушку… Зачем мне теперь красота, взлет, награды.

— Что же все-таки произошло?

— Замуж выходит.

Роман увидел, что Павел Иванович будто пытается сдержать улыбку, но тот, прикрыв глаза, задумался, как бы ставя себя на место этого молодого парня. И не решился сказать что-нибудь плохое в адрес незнакомой девушки. Скорее всего, остался при своем мнении, однако, соблюдая необходимый в таких случаях такт, спросил:

— И долго ты с ней встречался?

— Долго.

— Она ведь, наверное, любила тебя. Да иначе я и не думаю, — едва заметно улыбнулся Павел Иванович.

— Кажется, любила.

— Значит, она не по любви выходит. А это непрочный брак.

— Ей жить было нелегко.

— Что ж, если она действительно хорошая девушка, то тем более жаль, что выходит замуж только по этой причине. И ты, значит, по этому поводу так переживаешь?

— Да.

— И зря. Ты ведь теперь не собирался жениться, а учиться в течение пяти лет хотел. Посмотри вокруг. Скольких мужей и жен, женихов и невест потеряли мы во время войны. И что же, разве жизнь на этом кончилась? Мне просто неудобно за тебя, такой мужественный парень, и каким я тебя вижу. Иди и заполни все необходимые анкеты, выспись хорошенько, а завтра еще поговорим.

Роман вышел из обкома, чувствуя, как тяжесть свалилась с его плеч. Стало легче дышать, уже не давила эта невидимая цепь на шее…

«Правда, Павел Иванович — второй секретарь. А может, пойти к первому и попросить, чтобы отпустили меня в мореходку? Нет, Павел Иванович плохого не посоветует». Все правильно. Роман с удовольствием поедет на год в свою столицу. Может, еще там и передумает, откажется от мореходки. Короче говоря, поживет, поучится, а там посмотрит, что делать дальше.

Роман решил пройтись по парку. Парк был безлюдным, заснеженным. На ветках деревьев не тенькали синицы, не постукивали дятлы. Только гудели в морозном воздухе натянутые над центральной аллеей провода. Роман встряхнул головой, посмотрел вверх. «Не в голове ли это у меня гудит?» — подумал он, остановившись возле старого клена. Роман стал вглядываться в дерево, и вдруг словно ожил парк. В воображении возник тот давний зимний день, когда Роман участвовал в городских лыжных соревнованиях. Тогда, на последнем круге, не добежав нескольких метров до финиша, он врезался в этот самый клен, одна лыжа сломалась. Впереди заиграл духовой оркестр, и Роман, быстро сняв поломанную лыжу, побежал на одной. Но кто-то обошел его — Роман занял второе место. Перед ним и теперь возникло бледное растерянное лицо Нади, ему даже почудились аплодисменты вокруг. Надя тогда не хлопала в ладоши, она испугалась, когда услышала, с каким треском сломалась лыжа. Рассказывала потом, что, когда Роман упал, она чуть не вскрикнула, что кто-то рядом засмеялся, и она готова была растерзать того парня. Роман вздохнул и медленно пошел на крутой берег Сожа. Казалось, и ветра вроде нет, но он набегал, холодный, колючий. По льду догоняли одна другую длинные снежные пряди, вихрились, вырывались вверх и словно таяли в воздухе. Березки, стоявшие на берегу, еще совсем недавно перешептывались своей листвою, припадая, сплетались ветвями, теперь, будто расстались, стояли поодаль друг от дружки. «Вот здесь мы сидели вдвоем с голубкой, — подумал Роман. — На Соже тогда тихо и медленно перекатывались серебристые волны, веял теплый нежный ветерок».

Роман резко повернулся и быстро, словно хотел убежать от самого себя, зашагал прочь. Оглянулся, посмотрел на башню и неожиданно для себя решил подняться на нее. Когда еще снова доведется побывать здесь. По винтовой лестнице он быстро поднимался наверх. В пустой башне гулко разносилось эхо от стука его каблуков, и казалось, что позади Романа тоже кто-то идет. Роман вышел на балкон и посмотрел вокруг. То ли оттого, что Роман никогда раньше не смотрел на город с башни зимой, то ли потому, что за ненадобностью сняли всю маскировку военного времени, город виделся белым-белым. Только четырехэтажная школа, в которой жила Надя, выделялась своей серой окраской. Роман и не заметил ранее, что школа не оштукатурена. А вон и окно ее комнаты. Интересно, что теперь Надя делает? Собирается, видно, в институт. Роман смотрел на могучие краны, возвышавшиеся над городом, на высокий белый элеватор. «Вероятно, уже заполнен зерном. Строят, хлеб выращивают. А я? Надо ехать учиться. Правильно Павел Иванович сказал».

Роман взглянул на часы и, быстро спустившись вниз, покинул башню.

XVI

В жизни, как видно, всегда существует какая-то зависимость между тем, что было, и тем что есть. И поэтому каждому человеку, которому когда-то доводилось стыдиться своей бедности, хочется показать, чего он достиг в жизни с течением времени. И особенно это хочется показать человеку, который был свидетелем прошлого.

Когда Надя пригласила Романа к себе, он охотно согласился. Квартира ее свидетельствовала о полном достатке: импортный гарнитур, дорогой ковер, со вкусом подобранные шторы на окнах, хрустальная люстра, цветной телевизор.

— Ты чего загрустил? — спросила Надя у Романа, который, задумавшись, сидел в низком мягком кресле.

— Скажи, а тебе не трудно жить одной, не одиноко?

— Да нет, телевизор выручает. А так — ни в чем не нуждаюсь. Вода на месте, дрова не нужны. Что же до трудностей, ты, наверное, имеешь в виду жизнь без мужчины, то на этот вопрос ответить сложно, ведь в таком положении тысячи женщин.

— Мы еще вернемся к этому. Я вот обратил внимание, что моя фотокарточка стоит у тебя на видном месте. Извини, но если бы ты не пришла на свидание со мной из школы, ей-богу, подумал бы, что специально для этого случая достала откуда-нибудь и поставила.

— Как видишь, есть и мужчина, — грустно улыбнулась Надя, — в моем доме — ты всегда.

— Спасибо, Надюша, извини, пожалуйста. — Роман понял, что затронул самое сокровенное, и, чтобы переменить тему разговора, спросил:

— А где же теперь Вера?

— Вера вышла замуж за военного, уехала с мужем в Германию.

— А где твои дети?

— У меня один сын, окончил десять классов, теперь на флоте служит.

— Расскажи, Надюша, о своей жизни подробно. Ведь столько воды утекло.

— Да, — вадумчиво проговорила Надя, — ушли годы…

…Выйдя замуж, Надя первое время жила дома, с родителями. А потом Косяку дали комнатку в полуразрушенном доме с печным отоплением. Как-то привез на машине какой-то незнакомый человек дрова. Надя открыла дверь, а он и спрашивает:

— Отец ваш дома?

— Нету, — Надя растерялась, покраснела.

— Где же их сбросить?

— Здесь, пожалуйста, во дворе.

Без матери и сестры ей одной оставаться было жутковато. А беременность протекала тяжело. Часто теряла сознание, рвоты, сонливость. Надя начала упрекать мужа:

— Исидор, ты же обещал, что перевезешь из деревни дом, что будем жить все вместе.

— А зачем мне такая семья, кавардак устраивать, — ответил Косяк. — Что, тебе негде жить?

— Мне трудно одной.

— Ты ведь в академическом отпуске.

— Ну, а потом?

— Господи, если не справишься, обойдешься и без науки. На жизнь заработаю, да и мать поможет, сала и мяса у нее в достатке.

Так и повелось. Косяк на работу, а Надя — к матери. Случалось, что вместе плакали. Вскоре родился сын. Надя хотела отвозить малыша к матери, чтобы продолжать учебу, да куда там, Косяк и мысли такой не допускал: «Красивым женщинам наука впрок не идет». И семь лет жизни вылетело с кухонным дымом в трубу. Ревновал, не разрешал даже с ребенком выходить в парк. Умер отец. Надя взяла сына, все свои пожитки и — к матери, за ширму, где лежал отец. Вера институт окончила, а Наде пришлось поступить на третий курс заочного отделения и работать в больнице медсестрой. Вскоре умерла и мать.

— А почему же ты до сих пор не вышла замуж? — спросил Роман.

— Если признаться, то, как говорится, сватали. Приезжал один старый холостяк, он здесь, недалеко от города, директором школы работает. Понравилась я ему. Человек неплохой. Чистоплотный, не пьет, не курит. Я и спрашиваю у него: «А почему вы решили жениться?» Подумал он и отвечает: «А знаете, как трудно жить одному?» А я: «В каком смысле?» Отвечает: «Некому белье постирать, еду приготовить — все сам, так можно и язву нажить». «Нет, уж, думаю, не хочу и себе наживать язву, не желудка, конечно, а души. Иди, миленький, ищи себе другую».

— А как ты смотришь на современную молодежь?

— Они больше об удовольствиях думают, чем о семейном счастье. В наше время была любовь, но была и боязнь. Обстоятельства вынуждали думать о будущей жизни. А теперь все иначе, молодежь обеспечена всем. Но надо как-то воспитывать их, чтоб знали, что значит в жизни настоящий друг! Теряешь дорогого человека, притупляется со временем чувство любви. А вернуть его уже нет никакой возможности. Так и я живу. А как мне хотелось счастья! И ни с кем об этом не поговоришь, не поделишься. Знаешь, я всегда и повсюду ходила с сыном. Бывало, идешь с ним по улице, встретишь семейную пару с детьми. А кто-нибудь из ребят вдруг и позовет: «Папа!» А мой сынок как-то весь встрепенется, прижмется ко мне, обнимет ручонками за шею, словно сказать хочет, что я единственная у него. Не зря, видно, столько сказано о полноте семейного счастья. В жизни всякое случается. Для меня одиночество страшнее всего на свете. Если бы ты мне в юности не встретился, не узнала бы я настоящей любви, может, и жила бы с Косяком. А так, поверишь, и он, и все, что было связано с ним, всегда казалось мне противным и мерзким. Вот ты, я уверена, не женился без любви.

— Это верно, долго я после тебя никого не мог полюбить. И то после того, как ты стала понемногу забываться, все равно искал ту, которая была бы похожа на тебя.

— Ну и как, нашел? — улыбнулась Надя.

— Представь себе, в какой-то степени. Я убежден, что, если бы тогда связал свою судьбу с тобой, оба мы были бы счастливы.

Надя, опустив голову, задумчиво молчала. Потом подошла к шкафу и достала оттуда шкатулку. В ней лежала когда-то купленная, но так и не подаренная ей роза и его последнее письмо к ней. Роман с интересом перечитал его.

— А знаешь, совсем неплохо написано. Теперь, наверное, и не нашел бы таких слов. Как видишь, мне ничего не оставалось, как только просить тебя быть моей сестрой.

— У меня такое чувство и сохранилось.

— Тогда, если говорить откровенно, я мог бы тебя увести со свадьбы.

— Все ждала твоего решения — и дома, и возле института, где ты меня встречал. Я всегда ценила твое бережное ко мне отношение, но когда ты вошел — чего уж теперь таить, — одно твое слово, и ушла бы за тобой хоть на край света. А потом получила твое письмо с пожеланием счастья и поняла, как ты ко всему отнесся. Мама все боялась, как бы не сбежала с тобой, стыдно, мол, перед людьми будет, и посылала каждый раз Косяка, чтобы встречал меня.

Роман подумал, но вслух не высказал, что могло случиться с ее Косяком во время той последней встречи.

— Я долгое время ничего не знала о тебе, а потом Федор сказал, что ты окончил в Минске партшколу, потом юридический институт. А почему ты не работаешь по специальности?

— Жизнь — штука сложная. Может быть, она бы и не была такой сложной — ведь и учение наше, и строй наш самые справедливые в мире, — если бы отдельные люди не обюрократились, не возомнили о себе бог весть что и не начали оскорблять и затирать честных людей. Я с этим сталкивался, замечал, особенно в деревне, когда приезжал к родителям и неоднократно слышал об этом от парней — товарищей по институту.

— Ну и как, ты навел порядок?

— Я решил, что больше пользы принесу будучи журналистом. А знание юриспруденции нашему брату журналисту только помогает в работе.

— А я в больнице работала и биологический факультет заочно закончила. Считаю себя больше врачом, чем учителем. Правда, иметь дело с болезнями, быть всегда среди больных — нелегко. Иногда кажется, что и сама всеми этими болезнями переболела, и меня это очень тревожит. Раньше я и чувствовала себя, и выглядела значительно лучше… — как-то задумчиво проговорила Надя.

— Ну что ты, такая симпатичная, у тебя вся жизнь еще впереди.

— Нет, Роман, на мою долю выпало самое для меня страшное — одиночество. Думала, выращу сына, избавлюсь от этой хандры, выйду из этого состояния, а оно заполонило меня еще больше. Наверное, и я была бы счастлива, не будь у меня такой впечатлительной, легко ранимой души.

— И не только такой, — как бы продолжил Роман, — а еще и доброй, отзывчивой, готовой на самопожертвование. Скажи, пожалуйста, — Роман попытался отвлечь Надю от грустных мыслей, — а как поживает красотка Лиля?

— Это хорошо, что ты о ней вспомнил. Мне так хотелось, чтобы ты увидел ее несколько лет назад. Изнуренная, какая-то вся, словно лимон, выжатая, только по-прежнему глазищи горят. Уехала куда-то в Казахстан, говорят, отца ее туда направили. Думается, что это тоже результат своеобразного одиночества. Какие теперь в наше время условия для создания счастливой семьи! Только проверьте, прежде чем связать судьбы, свои чувства. И когда убедитесь, что любите друг друга, вот тогда и будет счастье.

— Я смотрю, у тебя в квартире такие дорогие вещи…

— Когда мы вошли, я заметила, как ты все внимательно оглядел, и мне показалось, что я почти тебя поняла… Нет, дорогой мой, это только вещи, и со мной в последний путь они не пойдут.

— Отчего у тебя такое настроение, откуда эти нотки пессимизма?

— В этих полированных стенках каждый день свое отражение вижу. А когда ухожу, оно исчезает вместе со мной. Хоть бы след какой остался. Одно время было у меня увлечение: бегала, хрусталь искала. Думала, что в окружении красивых вещей и жизнь другой казаться будет. Потом поняла, что не в них дело, и решила в науку с головой окунуться. Осталось только диссертацию написать, защититься… Что это я все о себе да о себе, — словно спохватилась она. — Сейчас чаю попьем. Этот день я причислю к тем моим счастливым дням, которых, если не считать детства, было так мало.

— Какие же дни ты считаешь самыми счастливыми?

— Те, когда была с тобой. А потом все было не то.

— Почему же? Про себя я такого не могу сказать…

— Видишь ли, ты был совсем в ином положении. Мог выбирать, мог искать и найти свою любовь. Ведь сам сказал, что искал похожую на меня. А я и мечтать о таком не смела. Осталась одна с ребенком на руках. А мужчины в таких случаях как рассуждают? Если ты разошлась — одно, если же твой муж погиб или какое несчастье случилось — совсем другое. Разошлась, значит, кто-то из двоих виноват. А кто именно? Чтобы в этом разобраться, слишком много времени понадобится. А зачем, скажите на милость, солидному мужчине этим заниматься, если вокруг столько прекрасных девушек. Вот у Веры нареченный ее погиб, и женился на ней хороший человек. У меня спрашивают, каким был мой муж. Я и отвечаю, что это был неинтересный во всех отношениях, намного старше меня человек. Говорю правду, а сама чувствую, что воспринимают меня не иначе, как вертихвостку. Признаюсь тебе, директору школы, который сватался ко мне, я сказала, что мужем моим был ты и что я тебя очень любила, но ты встретил другую и бросил меня. Ради проверки сказала. Смотрю, а у него ревность к тебе появилась. Зачем, мол, я твою фотографию храню, и вообще ты можешь еще ко мне вернуться.

— По всему выходит, что тебя просто боятся брать в жены. Я давно понял, что твоим мужем может стать только человек, достойный тебя.

Время, как и когда-то, когда они были вместе, летело быстро. Они посидели еще немного на кухне, попили чаю, и Роман стал прощаться, сказал, что пойдет к себе, в гостиницу.

— Еще что выдумал, — в глазах у Нади недоумение, — разве у меня места мало?

— Может, тебе неудобно, утром соседи увидят, начнутся сплетни.

— Обо мне плохого не скажут. Никто, ни сын, ни соседи, ни в чем предосудительном меня не могут упрекнуть. В квартире моей никогда никаких приемов не устраивалось. Я сама скажу, что заезжал ко мне мой старый друг.

— Мне и самому как-то страшновато с тобой наедине оставаться, — улыбнулся Роман.

— Тогда другое дело, — приняла его шутку Надя, улыбнувшись в ответ. Она постелила ему на тахте, где обычно спал сын.

— Пусть наша любовь останется чистой и святой. Если со временем расскажем об этом, над нами, вероятно, посмеются, — с грустной задумчивостью проговорил Роман.

— Пусть смеются и плачут те, кого природа не наделила настоящими, возвышенными чувствами, — ответила Надя.

Утром Роман и Надя вместе вышли из подъезда.

Роману нужно было пойти на вокзал за билетом, были еще дела в районе, Надя торопилась в школу. Она посмотрела ему в глаза и сказала:

— А теперь позволь, я поцелую тебя на прощание. Какая у тебя счастливая жена…

* * *

Прошла еще одна весна. Уже не щелкали соловьи в затонах Сожа, не токовали тетерева на токовищах, не хрипели, не пробовали свой голос на тяге вальдшнепы. Затянул в небесной синеве над широким лугом свою задумчивую песню большой серый кулик-веретенник, свел ее до звона тонкой струны и тоже оборвал до следующей весны. Подавилась ржаным колоском кукушка и не отсчитывала кому-то отмеренных лет. Выл жаркий, тихий летний день. Листья деревьев покрылись защитной, блестящей пленкой, чтобы отражать горячие солнечные лучи, удерживать в себе влагу.

Роман стоял в тени под липой возле Надиного подъезда. С детства Роману была свойственна почти болезненная способность откликаться на зов чужой души. Это чувство и сейчас сжимало его сердце. Мучила, не давала покоя одна мысль: почему Надя не сообщила ему о своем тяжелом недуге. Ведь он бы приехал, примчался, прилетел…

Надины соседи ему только что сказали, что ее нет в живых, что квартира опечатана райисполкомом до возвращения сына из армии.

Роман решил купить цветов и пойти на кладбище, найти место, где похоронена его Надя.

Вот почему в прошлый его приезд она говорила о плохом самочувствии. И не нотки пессимизма, как тогда ему казалось, проскальзывали в ее разговорах. Это было отчаяние, предчувствие кончины. Она безусловно догадывалась, хотя врачи ей и не говорили, что болезнь неизлечима. Роман и подумать не мог, что видит ее последний раз.

Прошел год, и ее не стало.

Роман не спросил у соседей, приезжали ли сын и сестра. Возможно, что похоронили и без них, ведь сын служит в подводном флоте, сестра — за рубежом.

Роман вспомнил, с какой одержимостью говорила Надя о прошлом, стараясь отыскать в прожитой жизни что-то доброе, счастливое. И если, страдая от одиночества, догадываясь о возможных последствиях тяжелой болезни, все же думала о будущем, то только в связи с сыном — ей хотелось увидеть его счастливым, крепко стоящим на ногах мужчиной, мужем, отцом.

Как ничтожно мало было отпущено прожить этой красивой, умной, достойной счастья женщине.

Роман шел по старой улочке, по обе стороны ее стояли прячущиеся в зелени деревянные домики. Роман поглядывал на огороды и наконец остановился возле одного домика, открыл калитку, вошел.

В теньке на табуретке сидел, опираясь на палку, седой старик.

Роман поздоровался, спросил:

— Дедушка, не вы ли хозяин этого дома?

— Да, да, а чем интересуетесь? — в свою очередь быстро спросил старик.

— Извините, но в вашем огороде я увидел множество цветов. Может, продадите букет? Заплачу, сколько скажете.

— А вы, молодой человек, местный?

— Нет, я приезжий, издалека.

— А то я местным не продаю. Надо, чтобы молодежь сама выращивала цветы для украшения жизни. А зачем вам понадобились цветы? — Старик поднялся и повел Романа в огород.

— Ну, как вам сказать, очень нужны.

— Вам какие больше нравятся?

— Розы.

— Розы выращивали еще древние римляне. И каждый цветок соответствовал своему назначению. Одно дело, если вы идете на свадьбу, совсем иное — на свидание с девушкой.

— В таком случае, я признаюсь вам, дедушка. Хочу навестить могилу любимой женщины.

Старик внимательно посмотрел на Романа, открыл ящичек, прикрепленный к стенке сеней, и достал оттуда нож с острым загнутым кончиком.

— Вам нужны розы темного цвета. Они означают бессмертие сердца. Римляне оставляли их даже в гробу, — старик явно хотел показать Роману, какими познаниями он обладает.

— Чего не знаю, дедушка, того не знаю.

Старик нарезал букет темно-розовых цветов и протянул Роману.

— Сколько же я вам должен?

Старик снова посмотрел на Романа.

— Я ничего не возьму, что вы — грех брать за это деньги. Мне скоро самому добрые люди будут приносить на могилу цветы. Нет, нет.

— Пожалуйста, возьмите, — Роман протянул пятирублевую бумажку. — Цветы ведь выращены вашими руками.

— Человек трудится ради того, чтобы заработать на жизнь, а я выращиваю цветы, чтобы жизнь эту хоть немного украсить. И за это денег не беру. Нет, нет, сынок.

— Большое спасибо, дедушка, за ваше доброе дело, желаю вам прожить еще много-много лет, — сказал на прощание Роман, тронутый добротой и таким неожиданным участием старого человека.

Парило. Из-за горизонта лениво поднималась пухлая темная туча. Под легким ветром печально зашумели старые сосны на кладбище. Ветер еще не опустился к земле, и молоденькие деревца стояли неподвижно, словно солдаты в траурном карауле.

С противоположной стороны, откуда-то из-под солнца, невидимая воздушная река несла другую, светлую тучу. Она плыла навстречу темной, внизу простирался безлюдный остров зеленого леса. Под огромным небесным куполом Роман ощутил себя крошечным существом, но существом живым, мыслящим, ощутил себя землянином, прекрасно понимающим, что не только жизнь, а весь этот мир безграничен и вечен.

Земля, утомившись, дышала покоем. Грусть и печаль вновь заполнили душу Романа. Он прошел по кладбищу: памятники, кресты, ограды, а в них — цветы, рябины, плакучие ивы — то, что так любили люди, ушедшие из жизни. Роман свернул на тропинку, которая вела к ряду еще свежих могил, останавливался, читал надписи, эпитафии. И вот холмик, под которым лежит близкий сердцу, любимый человек. Где-то далеко прогремел гром, а над кладбищем только прошумели крупные, редкие капли дождя. Они падали на желтый песок, словно хотели спрятаться, укутывались в него и лежали серыми горошинками. Перед Романом была могила Нади. Положил на нее розы, почувствовал, как сжимается сердце, как перехватило горло, будто вдохнул полынной горечи.

Перед мысленным взором Романа возникали то картины далекой юности, то милый образ любимой девушки. Вот она явилась на мгновение откуда-то из дальней дали с опущенными черными ресницами на бледном лице и тут же растаяла, исчезла. Такой Роман и запомнит ее навсегда.

Дождь густел.

Авторизованный перевод с белорусского В.Б. Идельсона.

Content

ВЛАДИМИР ФЕДОСЕЕНКО
После смерча

І

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

ІХ

X

XI

XII

ХІІІ

XIV

XV

XVI